Мои первые воспоминания не так уж плохи. Мне помнится, как я смотрела в замочную скважину. Год 1958-й от рождества Христова. Я в коридоре, в котором семь дверей. Одна из них ведет в мир. Сегодня и каждый день она закрыта, пока кто-нибудь из моей родни её не откроет. Я жду и надеюсь.

Когда дверь открывается, я вижу Землю под лестницей в овальном, туманном окне и представляю, как покину это место навсегда.

Я родилась в Москве, в СССР, в 1956 году, внепланово. Мои родители, за четыре года до моего рождения, были вовлечены во взрывоопасные и непредсказуемые отношения. Один был похож на электрический провод: тонкий, интенсивный, сильно заряженный, с плохой изоляцией. А другая — тихая, гладкая, как медуза, набожная, но ядовитая. Всем было ясно, что они друг другу не подходят, кроме них самих. Они боролись за совместный призрак счастья, уничтожая в этой битве всех и вся. Я результат этой неистовой борьбы. Я их гибрид.

Однажды мой отец с балкона пятого этажа выбросил на тротуар холодильник. Никто не пострадал, нам повезло.

Моя мать, в один конфликтных дней, методично изрезала на мелкие кусочки шубу, привезенную из Чешской республики. Шуба принадлежала одной из поэтесс — подруг моего отца. Нам повезло опять. Никто не был убит.

Молчаливая выносливость, благославенный, удивительный дар, не относился к ниспосланным моим предкам достоинствам. Моя мать, какие бы действия она не предпринимала, и как бы ни кипела внутри, не срывалась на крик, но действовала. Она поджимала губы, стискивала зубы и в дело шли тарелки, ложки, стулья, колбаса. Мама не нападала, а защищалась. Она осталась сиротой в подростковом возрасте. Её мать, моя бабушка, обварилась кипятком и умерла мучительной смертью на глазах у мамы. Родственники приехали из деревни и забрали последние пожитки. Ей дали опекуна, который попытался её соблазнить и прописаться у неё в комнате. Защищаясь, она разбила окно табуреткой. Соседи вызвали милицию и опекуна забрали для выяснений. Суд оказался на стороне мамы, так как у опекуна уже была судимость. Иллюзий у мамы не осталось. Суровая действительность диктовала.

Я ничего не знала о маминой жизни. Для меня отыскать закатившуюся под диван колбасу и съесть — было пределом мечтаний. Закатившись под диван, докторская колбаса вкусно пахла и, казалось, светилась в темноте от собственного аромата. Но дотянуться до неё не удавалось. Один из моих воинствующих предков выбросил в окно швабру, ручку которой можно было использовать, как инструмент. Я активно участвовала в процессе эволюции и выживала, как могла.

Окно было дырой во вселенную, куда время от времени бросали всякую всячину. Однажды мой отец выбросил в окно свои стихи «Голубая кукла в кимоно». Восстановить он их не смог, они исчезли. Загадочность и неопределённость главенствовали в нашей семье. Никто никогда не знал, чем закончится очередная битва.

Висевшие в коридоре оленьи рога меня завораживали. Я рано поняла, что жизнь несправедлива. Вчера этот олень бродил в первозданном лесу, а сегодня кучка пьяных, незнакомых людей легкомысленно вешала свои поддельные бобровые пальто на его грандиозные рога. Оказавшись в нашем доме, эти незнакомые люди надолго исчезали из их собственных жизней. Их родственники обрывали наш телефон.

Возникая в дверном проёме, гости кричали: «А, вот и ты! Где твой отец?». Отца моего они использовали, как кредитную карточку. Долг накапливался, но никто никогда не производил просроченных платежей. Незавуалированное желание, как говорила мама, «проехаться за чужой счёт», вызывало в моем отце чувство стыда. Но навязчивым посторонним не было до этого дела. Их дружественное отношение и праздничное дыхание, приправленное частично переработанной «селедкой под шубой», водкой, квашеной капустой с луком, было подобно низко летающим перед бурей ласточкам. Через какое-то время эти веселые, полные шуток люди становились злыми ироничными параноиками с серьезными вестибулярными проблемами. Снова и снова они говорили одно и то же дерьмо, как поцарапанная пластинка. Некоторые, полностью потеряв способность ориентироваться, падали и засыпали, где придется.

В те времена в СССР было много разных, так называемых, «Домов». Дом колхозника, Дом Металлурга, Дом архитектора, Дом кино.

Дом литераторов, мне казалось, был очень загадочным и опасным местом. Отец говорил: «я еду в Дом литераторов», что означало: «Я исчезну на некоторое время». Моя мама садилась на диван и пристально вглядывалась в своё обручальное кольцо, как будто необходимая ей информация была выгравирована на его поверхности.

— Ты хочешь, чтобы я принес оттуда что-нибудь для дома? — предупредительно спрашивал отец мою маму.

Она спокойно, ядовито отвечала:

— Привези с собой эту толстую официантку с пузырчатой головой (имелись в виду фиктивные кудри), она могла бы помочь нам обслуживать пиитов.

Эти слова моментально приводили моего отца в скверное расположение духа. Для мамы все женщины около литературной среды были потенциальные соперницы и, как она их называла, шлюхи. Отца раздражали мамины комментарии. Его лицо становилось красным, как свекла, усы торчали воинственно, как острые пики из амбразур средневекового феодального поместья. Он кричал: «ты снова это начинаешь?». Она выглядела такой благочестивой в этот момент, будто бы предпочла скорее умереть, чем говорить о других людях что-то холодное и оскорбительное. Дверь за отцом захлопывалась, оставляя за собой беспокойную тишину.

В промежутках между посещением Дома литераторов, поэтическим трудом и размышлениями над смыслом жизни, отец разговаривал со мной весьма странным образом, постоянно цитируя стихи — свои и других поэтов. Делал он это мастерски. Я и сейчас, временами, слышу его декламацию. Некоторые состояния души уносят нас в другую атмосферу, где нет места сквернословию. Речь моего отца делалась возвышенной и чистой. Я всегда ждала этих моментов, умиротворяющих и интригующих. Казалось, именно тогда отец мой чувствовал, что жизнь стоит того, чтобы жить. В глазах его светилось золото надежды, а не потускневшее олово презрения к миру.

Стоило мне задать кому-то вопрос, как тут же возникло слово «занят». И чем вопрос казался проще, тем более «заняты» были окружающие. Я все время ждала, когда кто-нибудь освободится и утолит мой интерес. Чаще всего мне отвечали: «это неизвестно до сих пор», «нет доказательств — так или иначе», или же просто «не знает никто».

Неопределенность, куда больше, чем оленьи рога, влияла на мое отношение к миру. Рога, скорее, были доказательством того, что время каждого когда-то приходит к концу.

— Конец, — говорил мой отец, — приходит в наименее ожидаемый момент.

Я представляла, как толстый циркач с бородой появится на сцене и бодро объявит: “Finita la Comedia!”, выстрелит из пистолета в воздух, все станет бесполезным, и останется только устремиться в космос.

Лучший способ победить смерть — это умереть.

Двусмысленность была пугающей. Один явно говорил не то, что было на уме. Другой хотел сказать одно, но на словах получалось другое. Третий был неправильно понят и сказал: «идите все к чёрту», что могло означать как хорошее, так и плохое. Возникал бессмысленный непроизвольный знаменатель, в итоге приводивший к бессмысленности и пустоте.

Еще одним моим открытием стала энтропия. Я поняла, что гораздо больше вещей распадалось, чем возникало. Причина была мне неведома, но баланс просто обескураживал. Свидетельством тому являлись мои игрушки и книги. Куклы мои распадались быстрее, чем их можно было починить, книги разваливались на отдельные страницы, оставляя память о чудных иллюстрациях, на которых было множество фей, гномов, китов и драконов. Должно быть, именно в период распада этот мир кукол, фей и драконов овладевал моим сознанием, как и сознанием других, и возникали тогда новые сказания, легенды или мифы.

Отец порой захватывал меня с собой в дом литераторов, что утешало мою маму. Дом литераторов напоминал мне дикие джунгли из моих распадающихся книг. Стоило мне остаться там одной, я полностью теряла ориентацию, вплоть до того, что не могла определить — где запад, где восток. Отсутствие солнца и луны на корню истребляло попытки астронавигации. Неудивительно, что мой отец мог там мгновенно заблудиться и пропасть. Внутри дома правили паранормальные непредсказуемые силы. Отец пропадал в дыму «дубового зала», ресторана для советских поэтов и писателей, стены которого вдруг растворялись, унося своих пленников в другое измерение или соседнюю Галактику.

Домой отец мой мог вернуться в тот же день, мог задержаться и отсутствовать неделю, а изредка бывало — целый месяц. И шло магическое время ожидания.

Отец звонил в те дни отсутствия, чтобы узнать, можно ли ему позвонить. Телефонная связь вдруг становилась никудышной. Его голос окружали космические бури; казалось, что он общается с нами с Альфы Центавры или с облака Магеллана, хотя он клялся, что находится близко. В конце разговора он всегда хотел, чтобы я четко понимала, или, как он выражался, зарубила себе на носу, что он меня очень любит, и это никогда не изменится, даже после его или моей смерти. Глубоко внутри я знала, что он говорил правду. Наша связь была фундаментальной, нерушимой и никто, включая нас самих, не мог её разрушить. Я была его вечностью.

В 60-е годы среди советских литераторов были очень популярны короткие половые связи. Пьянство было неизбежно, как плохая погода. Распущенность вытекала из лабиринтов лимбической системы, подпитывалась алкоголем в качестве катализатора, и делалась скандальной и душераздирающей. Я видела, как страдали обманутые, соблазнённые и покинутые индивидумы обоих полов. Некоторые бросались из окон.

Самым важным предметом, обсуждаемым в пьяном виде, было искусство. Напившись, советские литераторы задавали друг другу один и тот же вопрос: «А кто из нас действительно велик?». «Велик ли Михалков?» «Велик ли Вознесенский?» «Рождественский?». «Твардовский?». И т. д. Имена неугодных властям поэтов старались не произносить. Но каждому хотелось быть великим!

Нередко, не добившись выяснения, переходили в рукопашный бой. Литераторы начинали друг с другом сражаться. Драка разгоралась и высыпала на улицу. Как следствие, «бойцов» сажали в КПЗ или отправляли в ближайший вытрезвитель.

Услуги, оказываемые в вытрезвителе, были прямолинейными и неизбежными. В аду вытрезвителя не было сомнений, что кто-нибудь выйдет оттуда нетрезвым. Или же мертвым, в зависимости от обстоятельств и генетических предпосылок.

Ледяные отрезвляющие души били круглые сутки. Интенсивное вытрезвительное обслуживание было частью волшебной советской экономики, ежедневно принося государству миллионы рублей.

Отрезвляли, как правило, пьяных. Спаивала людей другая отрасль советской экономики — производство и сбыт спиртного. Словно Инь и Янь, они были двумя неотъемлемыми частями одного и того же процесса.

Производство алкоголя и отрезвляющий процесс работали как перпетуум-мобиле, день и ночь. Бутылки портвейна, водки или нездоровой жидкости, называемой вином, опустошали карманы советских граждан в тот же день, когда им платили зарплату. Советские пьяницы, лишенные достоинства и индивидуальности, жили в коммунальных квартирах, где ни у кого, ни от кого не было секретов. Кухни были первой и последней инстанцией, где, в конце концов, месть соседа могла поместить оппонента в ад на всю жизнь, где он превращался в живого мертвеца, пока не приходило время стать бесповоротно мертвым. Стоило написать донос, и неугодный сосед отправлялся в тюрьму или лагерь.

Заключенные, призраки ада, питавшиеся «баландой» (кипяченой водой с капустой), были обитателями третьего пространства — невидимыми, наиболее продуктивными, трезвыми и дешёвыми. Они производили необходимые различные товары для СССР, а также детали вооружения и все для военной структуры. Голыми руками они копали радиоактивный уран и плутоний, освобождали щелочные переходные металлы — актиноиды и лантаноиды, хранящиеся в недрах Земли. Эти смертники производили щёлочи, кислоты, строили АЭС, заводы, железные дороги, собирали фонари, полные благородных газов, таких как неон, аргон и ксенон. Радиоактивность стала частью их сердец, мозга, кишечного тракта. Их тела светились в темноте. Могилы для себя, как мастера на все руки, они копали сами.

С другой стороны в нашей огромной стране были так называемые «свободные» люди. В подавляющем большинстве к ним относились представители эфемерных профессий — актеры, музыканты, художники, циркачи. К «свободным», не считая исключений, принадлежали литераторы. Чтобы помочь золотой советской экономике, они должны были создавать литературу, которая не только бы возвышала лик советского рабочего и коммуниста, но и была этому рабочему понятна и ясна. Литература строилась на указах «Бюро пропаганды». Не будь пропаганды, любое тоталитарное правительство прекратило бы свое существование через месяц. Беззастенчиво, выдаваемое за литературу пропагандистское чтиво, делало писавших под указку писателей и поэтов привилегированными, «избранными». Тех, кто под указку писать не хотел, просто не публиковали. Тех, кто писали только «в стол», отстаивая собственные принципы. И не строчили «красные агитки» под страхом смерти и тюрьмы.

Мой отец зарабатывал деньги магическим ремеслом, называемым «поэтический перевод» с подстрочников. Ему не так повезло, как Пастернаку, переводившему на русский язык Шекспира. Он переводил, как он выражался, бред сивой кобылы. Я представляла, как кобыла ржала и бредила во сне, а отец в это время сидел рядом с ней в хлеву и печатал на пишущей машинке иероглифы. Авторы, которых переводил мой отец, были поэты советских республик. Он переводил их с подстрочников и зарабатывал деньги, чтобы содержать семью. Писавшие на родных им языках — молдавском, туркменском, киргизском и других — поэты союзных республик нуждались сначала в подстрочном, а затем — в поэтическом переводе на русский. Чтобы их русским братьям — пролетариям было ясно с кем их объединяют. При подстрочном переводе киргизской или туркменской поэзии на русский язык поэмы превращались в нечто бессмысленное, нерифмованное, этакую «мумбу-юмбу». Издательство звонило моему отцу и просило в этой «мумбе-юмбе» разобраться. С удивительным упорством мой отец пытался превращать эту бессмыслицу в поэзию, пока отдельные слова вдруг магически не превращались в стихи, переставали, как он говорил, резать ему ухо. Я с ужасом и волнением вглядывалась в его ушные раковины и мочки, принимая выражение прямолинейно, опасаясь увидеть непоправимое. Так я узнала о существовании метафор.

Конечно, отца любили туркменские и киргизские «поэты», министры культуры или образования в своих республиках. Они щедро поставляли моему отцу алкоголь, так как понимали, что он выполняет очень сложное, важное и деликатное задание. Порой моя мама говорила, что мой отец пропал без вести в одной из азиатских республик. Мы действительно никогда не знали вернется ли он живым.

Рифмовать мой отец умел блестяще. Чем больше ерунды он переводил, тем больше поступало заказов. Министр черной металлургии одной из советских республик написал книгу стихов под названием «Цветы из моей шкатулки». Даже товарищ Брежнев, генеральный секретарь Коммунистической партии, написал книгу под скромным названием «Новая Земля», в которой объявил всему миру, что «экономика должна быть экономной». Книга эта, слава богу, была написана на русском языке. Перевод не требовался.

Итак, мой отец был советский литератор. Много разных дам кружилось вокруг литераторов и их притягательного Дома. Сравнение, конечно, не ахти, но мне вдруг вспомнились советские баллистические ракеты и космические спутники с обезьянами и собаками, кружившие вокруг Земли в конце 50-х, угрожая всему миру своим преимуществом в космосе. Определенные женщины в СССР также были подобны оружию и спутникам. Молодые и старые, они вращались вокруг литераторов, используя разноплановый стратегический арсенал, в надежде кого-нибудь зацепить.

Большинство из этих блудниц носили грубые домашние пальто с популярным в СССР искусственным мехом под бобра и чулки телесного цвета со швами, которые бежали по их выдающимся ляжкам вплоть до чёрной дыры, из которой было не так просто выбраться.

Было очень сексуально носить шелковистые кружевные нижние юбки вокруг пухлых бедер и глубоко расколотые свитера, где, будоража мужское сознание, колыхались желанные белые молочные груди, которые сводили литераторов с ума и увлекали их в волшебный мир спонтанного секса, прямо как игра в рулетку в казино, когда никогда не знаешь, что зацепишь.

Время от времени слабый пол выпускал на литераторов своих собак и обезьян, чтобы заманить работников пера в брачный капкан или, хотя бы, «поиметь дитя», чтобы получать ежемесячные алименты. Поймать «продуктивного» (избранного) литератора было сложной задачей. Большинство из них было уже оккупировано, или имело несколько тайных семей на стороне, в зависимости от их ранга. Были «народные поэты и писатели», были «Писатели Республики», были даже «Писатели Советского Союза» — особо желанная цель.

Существовали также «профессиональные союзы» всех разных творческих профессий, что позволяло неустанно присматривать за нестойкой богемой. Чтобы принадлежать к одному из Союзов, надо было либо рыть носом землю, либо целовать задницы. Чего мой отец не стал бы делать никогда. Но за него вступилась справедливость. В Союз писателей его рекомендовал сам Александр Твардовский, прочитавший стихи моего отца в дивизионной газете. В Союз писателей отец был принят в 29 лет.

Все в юности казалось неподвластным времени. Из черных и коричневых штанов литераторов торчали мощные лейблы «Сделано в СССР», сами эти литераторы разгуливали по нашей квартире, пока не падали под силой гравитации на стулья, на диваны и полы. Тарабарские разговоры об искусстве, музыке, философии, феминизме, квантовой механике, мистике и других «темах времени» со скоростью света прожигали дыры в диалектическом материализме и научном коммунизме. Нецензурная лексика сопровождала накалённую атмосферу запретных разговоров. В свете торшера частички табака плыли в воздухе через полированные мебельные джунгли, полные газелей, танцующих на лужайках персидских ковров на высоких каблуках-копытах под звонкую мелодию советской поп-музыки. «Жил да был чёрный кот за углом».

Добавляя к вечеринке возбуждающий запах французских духов, шлюхи — стукачки в сапогах-чулках без стеснения затевали опасные разговоры насчёт запрещённой антисоветской подрывной литературы, и возможности её достать. Казалось, что они бессмысленно вызубрили магические имена, которые произносились шёпотом: Гумилёв, Северянин, Шаламов, Платонов, Набоков, Бердяев, Соловьёв, Орвелл, Ницше, Шпенглер, Замятин.

Гипнотический запах духов, табака и алкоголя проникал в извилины мастеров литературного труда, вызывая мгновенное желание покорить сердце очередной стукачки в обтягивающих колготках с пустым игривым взглядом лошади, готовой в любое время по команде брать барьеры, или заводной куклы, повторяющей одно и то же, стоит только завести её ключиком. Желание овладеть такой куклой под звуки виниловой пластинки, что надрывалась песней из кинофильма «Старшая сестра», было необоримо.

Как в песне Окуджавы, которую я запомнила и пела, на вопрос: «почему?», ответ всегда был один: «что был солдат бумажный».

Время он времени меня ставили на стул, и мама давала задание: «Ну, Анка, пой!». По команде я затягивала очередную песню. Больше всего аплодировали и смеялись, когда я пела «И я была девушкой юной, сама не припомню когда», или «Любишь — не любишь, не надо, Я ведь ещё молода, Время настанет — полюбишь, но будет поздно тогда». Особенно гостей веселила ситуация, когда я забывала порядок слов и, добавляя свои собственные, произвольные, пыталась сохранить смысл моего собственного понимания жизни. Их неистовый хохот провоцировал соседей, которые вызывали милицию. Милиционеры приходили, и мама поила их чаем с печением или тортом. Уходя, они говорили: «Пожалуйста, граждане, потише». Когда милиция уходила, гости, для пущего эффекта выпучив глаза, наперебой говорили моему отцу что я скорее всего буду актрисой. Я видела, что идея, что я могу стать актрисой, была отцу не по душе. У него на мое будущее были другие планы.

Ванная была самым оживленным местом в наших апартаментах и всегда была занята. Я наблюдала, как слабый пол стирал свои замоченные в сладких мускатных винах блузки и умело поправлял свои волосы в стиле “Bobetta” (самые популярные прически 60-х годов), с виртуозной точностью закалывая их металлическими штырями, в то время как сильный пол обсуждал с моим отцом великий труд Карамзина «История государства российского».

Не принимая участия в общем праздновании, в конце коридора бдительно стояла моя мать. Трезвое состояние было несокрушимым источником её силы.

Каждое утро отчетливый токсический запах хлорки проникал в затхлый, еще серый от табака воздух, и будил меня. Окруженная богемным распадом, окурками, пустыми бутылками, потерянными шпильками, забытыми дамскими сумочками, я мечтала, что когда-нибудь я сама стану обладательницей шпилек, чулок со швами и сумочки, в которой будут храниться губная помада и сигареты. Сама того не зная я уже была пассивным курильщиком с момента, как стала дочерью своего отца.

Желание освободиться от хлорки, въедливого внимания матери, пьяных поэтов, лживых оптимистичных новостей и однообразно скучной советской пропаганды, ежедневно несущейся из радиоприемника, подспудно накапливалось и оформлялось в расплывчатую цель, все больше обретавшую конкретность. Я мечтала вырваться на волю, хотя прекрасно понимала, что до шестнадцати лет, когда выдают паспорт, это не удастся.

Влияние нашей мамы было беспредельно. Она неотступно следила за каждым нашим шагом, и, как мы с братом ни старались, угодить ей полностью было нельзя. В лучшем случае удавалось услышать: «Ну, скажем, ничего». Как ротный командир, желая добиться послушания, вселяет в зеленых новобранцев чувство вины, так и наша мама, без потуг на аналогию, умудрялась делать с нами нечто подобное, и, видит Бог, ей это удавалось. В арсенале её инструментов для воздействия чувство вины было основным рычагом контроля. Мы с братом были единственным «всем», чем она владела безраздельно. Наше послушание было смыслом её жизни и льстило её чувству собственного достоинства.

Недремлющее око нашей матери бдительно наблюдало за нами даже в её отсутствии. Её влияние на все наши помыслы и поступки сделалось нашим неотъемлемым бременем с рождения и до последних дней.

Я поняла довольно рано, что придется нести этот крест, даже когда её не станет.

Мой отец был эксцентрик. Его поведение и ход мыслей не вязались с принятыми нормами. Он катался на фигурных коньках, был акробатом, носил странную одежду — главное его требование к одежде было удобство — он часто шил её сам. Ко всему прочему, он был поэтом. Оригинальности ему было не занимать. Также, он что видел, то и говорил. Ход его мыслей шёл по прямой, минуя социальный лабиринт. Он был как бронепоезд без тормозов, неудержимый на ходу, чьи колеса мощно вращались, сметая всё на своём пути. Взрывные реплики, губительные шутки походили на обломки сломанной бритвы, невидимые, острые и болезненные. Он легко создавал социальную путаницу и страх повсюду; все чувствовали, что он готов ляпнуть в любой момент что-то невообразимое. Как следствие — он остался совершенно один. До конца своей жизни мой отец летал по своей собственной траектории, как птеродактиль в джунглях советского Мезозоя.

Вполне закономерно — жизнь моего брата оборвалась рано. Да и я сама, немало лет назад, лишь чудом не рассталась с этим миром.

Мой брат всегда, каким он видел идеал, стремился к совершенству. И находил для достижения его свои особо уникальные пути.

Однажды он подрезал острым ножом свои пальцы, чтобы сделать их миниатюрнее. Они должны были свободней бегать между черно-белых клавиш пианино, тем самым облегчая игру на инструменте его собстевенные джазовые композиции. По клавишам струилась кровь, а брат мой все играл, пока домашние не отвезли его к врачу.

Уже в сознательном, зрелом возрасте он собственноручно отрезал свой половой член, повинуясь беспрекословно командам злого голоса, который время от времени звучал у него в голове.

А еще через полгода он покончил жизнь самоубийством в сосновом парке на улице Кравченко, повесившись на бельевой веревке с паспортом в кармане и запиской: «Ухожу из жизни добровольно, так как она не оправдала моих надежд».

Мне до сих пор мерещится, что мы могли его спасти.

Со мной же ничего радикального и рокового не происходило. Правда, однажды я выпала в ластах из окна третьего этажа. Причиной было спиртное. Я выпала, но не разбилась до конца. Судьба подарила мне новый шанс, вторую жизнь.

Но возвратимся к первой моей жизни. Её начало состоялось в Октябре, одиннадцатого дня. Около пяти утра я неумолимо двигалась по тугому негибкому вагинальному каналу матери. Мой мозг, беспомощно хлюпавший при каждой схватке, принял овальную форму, когда я вдруг удосужилась застрять. При невозможности использовать руки или ноги, со ртом, полным белого липкого безвкусного вещества, я все боролась и боролась, не беря во внимание, что моя мать устала от этого процесса. Белая клейкая паста, изобретательно созданная природой, чтобы защитить меня от бессмысленного глотания околоплодных вод, все глубже и глубже проникала в мое горло. Акушерка наконец поняла, что схваток не было уже два часа.

В 6 часов утра её хриплый уверенный голос произнес: «Арест родов. Немедленно начните внутривенное вливание — Окситоцин 4 мг. Повторять каждые 4 часа, пока схватки не начнутся опять, пока не станут прогрессировать, и пока голова ребёнка не покажется в промежности».

Большое чудо, что в восемь часов пятнадцать минут на окситоциновом экспрессе я прибыла в этот мир. Первый мой вдох добровольно я категорически отказалась сделать. В 8:20 утра меня жестко отшлепала по моей синей заднице акушерка, крепко знавшая свое дело. «Никто не умирает, когда дежурю я», — сказала она убеждённо, свирепо скалясь златозубой улыбкой.

Действительно, я вдохнула воздух в мои спавшиеся легкие, и умудрилась выдохнуть без проблем к всеобщему удивлению. Меня не показывали моим родителям в течение 3 дней — обычная практика в России. Для блага моего, для блага моей матери, для блага государства.

Отец приехал в «стерильную атмосферу» родильного дома в пижамных штанах, тапочках и самодельной шубе из овечьей шкуры. Он только что проснулся. Медсестре он грозно сказал: «немедленно покажите мне мою дочь».

Неожиданное появление моего отца привело команду медсестёр в движение. Они стали лучше обо мне заботиться. Называли отца полным именем — Юрий Петрович каждый раз, когда он появлялся в палате. Одна из медсестер была особенно добра и предложила ему кофе с молоком.

Рутину он освоил очень быстро. Натягивал на рыжие свои усы стерильную маску, оставляя только щелочки для глаз — прожекторов, которые, с ярким сапфировым блеском, пристально, смотрели через стеклянное окно в мою кроватку.

Один глаз моего отца всегда подмигивал из-за тика, который он приобрел в результате взрыва мины, почти мгновенно убившей его первого фронтового друга Тростина. Шрапнель разворотила Тростину живот и кишки его стали выпадать. Несчастный пытался запихнуть их обратно. Доли секунды, ставшими веками, Тростин боролся со своими кишками на глазах моего отца, пока не упал на зеленую траву, и затих. Случилось это в начале немецкого вторжения и оставило в сердце отца глубокий рубец.

После того, как отец увидел меня в первый раз, он очень взволновался. От мысли, что я могла быть не его. Пытаясь найти ответ, он долго всматривался в моё сморщенное лицо. С тревогой он понял, что ответа пока нет. И испарился на пять дней.

О его местонахождении только гадали, когда он появился снова. Овечье пальто пропало без вести, руки его дрожали, но в мыслительном процессе была ясность. Из кармана его брюк, остатки пиршества, торчали огурец и сардина и, как вспоминала моя мать, они воняли.

Момент, однако, был бесспорно исторический. Отец твердо решил, что я его дочь, потому что у меня были огромные руки, точь-в-точь как у него. И тотчас в голове его родился план: если я чудесным образом выживу, со мной будут обращаться, как с солдатом в греческом городе Спарта в 650 году до рождества Христова. И я стану выносливой и непобедимой.

По свидетельствам очевидцев, выглядела я уродливо. Косая, от слабости глазных мышц, с овальной головой, покрытой, поверх моего мягкого пятна лысого черепа, желтыми пятнами защитной смазки. Из-за нелегких обстоятельств появления на свет, казалось, будто у меня неописуемый синдром, и что могу я стать умственно отсталой, а в жизни недотёпой. Кроме того, у меня была стойкая раздражающая привычка сосать свои и чужие пальцы, что в медицине на самом деле хороший знак. Один из необходимых рефлексов, по крайней мере, был налицо. Но это жутко напугало мою мать. Для нее это означало обретение кучи микробов, которые немедленно, куда больше, чем в геометрической прогрессии, начнут размножаться, и погубят сначала меня, а следом всех из моего окружения.

Обстоятельства моего рождения кто как хотел, так и толковал. Я провела длительное время в гипоксии в утробе, и последствия этого редко кто берет во внимание.

Кислородное голодание сделало меня медленной и молчаливой. Я пыталась сберечь кислород, проявляя явную апатию к окружающему миру.

Преодоление кислородного голодания мной еще не окончено. Едва родившись, я сразу начала стареть, продвигаясь с роковой необратимостью к моему завершительному этапу — смерти.

В наше время в генетике предпринимаются попытки объяснить смертность, которая кодируется в неизбежной потере теломеров (частичек хромосом): вначале теломеры выполняют защитную функцию — они удерживают свободные концы хромосом от слияния воедино, и защищают, таким образом, от бесконечных произвольных комбинаций, возможно — неправильных и непоправимых. Также теломеры мешают случайному слиянию с другими хромосомами наугад, без всяких правил (что может случиться — страшно подумать). Они напоминают бесконечные колбаски в «столичном салате», который советские граждане подают к столу каждый грёбаный праздник. В конце концов, теломеры убивают нас, отказываясь от собственного дальнейшего деления. Наша смертность предопределена и закодирована. До сих пор моё путешествие из ничего в ничто полно ухабов.

Мое рождение было поразительным событием для всей семьи, но не в хорошем смысле этого слова. Мало того что, я была ребёнком незапланированным, ещё я день и ночь орала. Виной тому была так называемая «колика». Необъясненный и поныне феномен. Диагноз ставился без каких-либо анализов и обследований. Колика была неизбежна. Кишки новорождённого коротки и не совершенны.

Противостоять моей колике, сдерживать мой вечный крик, вменилось в обязанность моему бедному брату. Фатально безнадежная попытка. Инфантильной колике 2,3 миллиона лет и до сегодняшнего дня она очень плохо изучена. Лекарств от колики нет. И брат мой, чтоб я как-то замолчала, стал бегать со мной на руках.

Во время пробежек вверх и вниз по улице Осипенко мой брат понял бесполезность этой акции, не могущей хоть что-то изменить. Он винил себя, что у матери депрессия, что она устала и печальна, больна, о чем она не уставала говорить. Мой брат энергией всех сил хотел её утешить, ей угодить, носясь со мной, как ненормальный. Но победить мою колику даже ради нашей матери было невозможно. Вскоре его силы истощились.

В конце концов, так как все мамино время было занято перепечатыванием на пишущей машинке стихов и переводов моего отца, а мой брат оказался ей не помощник, для меня срочно наняли няню. Но вскоре, к ужасу, моя мать заметила, что брат мой в эту няню влюбился. Потенциальная соперница в обладании душой моего брата нашей маме была не нужна, а также, со своим предупредительным мышлением, она справедливо испугалась рождения внуков, которых нужно будет прописывать на принадлежащую ей жилплощадь.

Опыт её собственных замужеств был тяжел. Она все еще злилась на отца моего брата, своего первого мужа, винила его за индиферентность. Он был музыкант, свободный духом алкоголик, который, как она говорила, не понимал простой разговорный язык. Он понимал только музыку, а мама музыкантом не была. Разногласия их были непримиримы, они разошлись.

Её второй промежуточный муж был, казалось, её идеалом. Он был инженером и не пил. Однако они тоже не сошлись, так как он пристально за ней наблюдал. Время от времени, он её спрашивал, поглаживая столовый нож за ужином, где она была и что делала. Детей у них не было. Развод был прост, без драм и алиментов.

Третий мамин муж, мой отец, был прекрасный собеседник и, к прочему, он был поэт. Мама поэтом не была, во всяком случае, номинально. Отец часто читал ей свои стихи, искал её одобрения. Критиком она была строгим, но справедливым. И, вообще, старалась быть человеком правильным, не пила вина и не курила сигареты. Мы, её дети, не унаследовали её силы. Мы унаследовали от прежних поколений внутреннюю тревогу, неуверенность и утрированное чувство хрупкости окружающего мира.

Мой мозг зафиксировал, что когда-то я была в детском саду. Понятие добра и зла одно из самых фундаментальных, которые определяют характер. Знание добра и зла дано свыше, заложено в нас. Это таинственный внутренний голос, который мы пытаемся заглушить изо всех сил.

Я чувствую, что я под наблюдением. Это моё первое столкновение с посторонним взрослым. Меня охватывает тревога. Я во власти охранницы в белом накрахмаленном халате и очках в роговой оправе. Я понимаю, что мыслить рационально я ещё не способна. Я чувствую, что взрослая относится ко мне недоброжелательно. Что-то во мне её настораживает. Она знает, что я сомневаюсь в её полномочиях и не желаю ей подчиняться. Она это видит и манипулирует мной так, чтобы я оказывалась в непривлекательных позициях, тогда она может меня наказывать за непослушание. Таким образом, я приобрету дурную славу — тогда меня и моих родителей будет проще контролировать, и шантажировать как что не так.

Меня переполняет чувство страха и глубокого одиночества. Я окружена десятками детских кроватей. Все спят, кроме меня. Я начинаю плакать. Незнакомку в очках это раздражает. Я перестаю плакать так же резко, как начала. Она морщит нос и поворачивается ко мне спиной. Нытиков никто не любит. Кажется, она опять поставит меня в угол.

В последнее время некоторые считают, что «Я» зародилось в загадочном органе, который нейробиологи называют Таламус. «Я» получает постоянную информацию из разных структур мозга: Globus palidus, Nucleus Serelius, Substantia Nigra, Reticular Formation и прочих других, ответственных за сознание и ощущение окружающего мира. В зависимости от поступающей информации возникает та или иная реакция. Говорят, что у зародыша передняя половина нервной трубки, которую называют тегментум, закладывается рано и имеет относительно неизменную структуру на протяжении всей жизни, с момента её возникновения. Возможно, эта структура символизирует душу. Она выдается каждому после зачатия, порция коллективного супа из нейротрансмиттеров, который варится веками. Архетипы и характеры часто предопределёны, но их вариации всевозможны и бесконечны. Мифы, написанные тысячи лет назад, до сих пор имеют смысл. Медуза Горгона, чья красота превращала мужчин в камень, Медея, которая убивала своих детей, Прометей, Икар, Афина Палада, Венера (Афродита) и так далее — все они реальные характеры, которые повторяются в бесконечных вариантах. Удивительно то, что они сами об этом не знают. Увидеть их в повседневной жизни очень трудно, потому что очевидность вариантов и социальная мимикрия помогают сохранять фасад.

Иногда я чувствую, что у меня есть чужие знания, чужой опыт, или чужие мысли из прошлых веков, или из будущего. Мой брат тоже жаловался на проникновение в его мозг посторонних мыслей. Он утверждал, что мысли были не его собственные, что они пришли к нему из космоса. Я с ним соглашалась. Из космоса приходит все.

Однажды он сказал, что одна сука, которую он видел вчера в автобусе, имела прозрачный мозг, и он видел тараканов в ее мозгу, и у них были антенны. Они получали информацию, которую только он мог интерпретировать. Это было что-то о подпольных плантациях баклажанов, которые производят «черную клетчатку» при гниении. Её перекачивали из цистерны в хлебный напиток под названием «квас». Мой брат думал, что этот квас перевозили по железным дорогам в цистернах приговоренные к смертной казни заключённые. После того, как они выполняли своё задание, приговор приводился в исполнение. Иногда их тела находили в подземных канализационных трубах, резервуарах, а также в метро.

Черная клетчатка прибывала в 5 часов утра на площадь трех вокзалов в Москве, и оттуда путешествовала по улицам столицы в мозг советских граждан. Выпив квасу, мы все становились придурками, не способными думать сами за себя. Чёрная клетчатка проникала в наши синаптические расщелины, конкурируя с нашими эндогенными нейротрансмиттерами и эндорфинами. Черная клетчатка меняла наш мысленный процесс. Похоже на идею фикс? Не так уж идея брата была фантастична, как казалось. Я перестала пить квас.

Мысли, эмоции и движения плотно взаимодействуют. Все ядра центральной нервной системы производят и регулируют таинственный суп-раствор нейротрансмиттеров и взаимодействуют друг с другом, регулируя наш характер. Вопрос тысячелетий, почему мы делаем это или то. Ситуация диктует, и наша реакция может быть большим сюрпризом для нас самих. Юрисдикция и психиатрия в зачаточном состоянии, говорил мой брат. Так называемые «Нормальные» могут делать ненормальные поступки, и наоборот. Что такое «Нормальность»?

В нашем доме жил шизофреник — кататоник. Большую часть времени он проводил в психиатрической больнице. Кататония гротескное и таинственное состояние, вызванное загадочным действием ней-ротрансмиторов в мозгах. Я много думаю о кататонии. Это пугает меня, так как мне кажется, что душа ката-тоника заперта в клетке, как будто заколдована. Его мысли, эмоции и движения заперты на замок. Никто о них ничего не знает. Чувство времени, пространства не существуют. Или, может, его душа сжата до размера булавочной головки, как чёрная дыра, откуда ничего не выходит?

Я иногда представляла, что душа кататоника может быть расплывчата, как чернила на промокашке, без чётких границ. А, может, их мысли и восприятия так противоречивы и одновременны, что нормальное существование, в кавычках, невозможно? Поэтому они находятся в одной и той же позиции годами. Импульсы стой-иди, плачь-смейся, кричи-молчи воспроизвести одновременно нельзя.

Абстрактное искусство и есть настоящий реализм. Абсурдизм, сюрреализм, символизм более реальны чем реализм, когда нет объяснений чувству, ощущению, предчувствию. Но они реально существуют! Кстати, объяснений нет нашему рождению, смерти, существованию. Почему сперматозоиды несутся, как оглашенные, в направлении яйца? Они пересекают огромные расстояния и далеко не все, а только один, закончит миссию. Легко сказать, что всё закодировано в генетической информации. Но кем? Могут ли, с одной стороны, невероятная точность, а с другой — полная случайность, существовать одновременно?

Как говорят, чем больше знаешь, тем больше понимаешь, что не знаешь ничего.

Теория великого взрыва, как начало всех начал, не отвечает на вопрос, а рождает новые и новые вопросы. Мы можем полететь на Луну, но мы понятия не имеем, откуда мы, откуда наша планета, откуда космическое пространство? Пока что известно, что только Земля окружена атмосферой, покрыта деревьями, которые производят кислород, которым мы дышим. А Вода! Волшебная вода! В утробе мы находимся в воде и употребляем кислород, растворённый в крови. Мы развиваемся от клетки до рыбы, до амфибии, до человека, большая часть тела которого — вода.

Согласна, был великий взрыв, а вследствие чего он мог произойти? Сумасшедшее дерьмо!

Темная и отрицательная миндалина Амигдала, часть лимбической системы, есть Дьявол, говорил мой брат. Паранойя, тревога и страх берут верх. Абстрактное мышление, творчество перестаёт существовать, душа исчезает под примитивным рефлекторным существованием. Энтропия, неопределённость, смерть становятся орудием тёмных сил. Те же самые силы становятся светом, спасением, генераторами искусства, бессмертия, непоколебимой верой в доброе начало. Эпиграф к «Мастеру и Маргарите», взятый Булгаковым из «Фауста» Гёте: «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает добро», цитировался моим братом очень часто.

Способность производить поддельные выражения лица высоко ценится всегда, и является одним из самых ценных достижений в прогрессивном обществе. Притворство поощряется. Когда люди создают фальшивые выражения лица, все чувствуют себя в безопасности. С глазами труднее, как говорится, они зеркало души.

Некоторые люди говорят руками. Все, что я могу сказать руками, это согнуть предплечье в локте, что значит — «отвали, моя черешня».

Ночные кошмары и ночные терроры также загадочные явления. Ночной террор возникает во время фазы «глубокого сна». Кошмар возникает во время РЕМа, мы просыпаемся, страх нас обволакивает, двинуться невозможно, мы как бы парализованы. Интересно, что наши глаза бегают во сне, хотя нет визуального стимулирования. Часто во сне мы видим целые эпизоды, незнакомых и знакомых людей и новые места. Многие дети имеют терроры, которые возникают во время глубокого сна, когда мышцы в активном состоянии. Они часто передвигаются во сне с открытыми глазами, все функции работают. Как говорят, свет есть, а дома никого нет. Если их разбудить, они обычно выглядят сконфуженными и ничего не помнят. С возрастом ночные терроры обычно исчезают. Только 1 % населения продолжают видеть их и путешествовать во сне, но это в обществе особенно не обсуждается. Эти ужасы ответственны за приведения и призраки. Это другая реальность, когда мы чувствуем «присутствие» во время ночного террора. Что-то или кто-то присутствует. Но кто? Мы называем эти феномены необъяснимыми, паранормальными.

Ретикулярная формация позволяет нам бодрствовать и быть в сознании. Мы проснулись, и где мы были? Почему мы спим, почему мечтаем, вспоминаем? Я не знаю, черт возьми, что я говорю!

Я опять вспоминаю себя в детском саду. Я слышу, что мои нервы ломаются с треском, как спагетти. Я испытываю опять чувство страха потерять свободу.

Все крепко спят. Я стараюсь не шуметь. Накрахмаленный халат сидит на стуле в углу. Читает газету.

… сломанные кусочки нервов продолжают свободно падать в огромный сосуд с громким шипением. Я в облаке сгущающейся печали и чувствую, что я одна с незнакомыми мне людьми. Я встаю с кровати и бегу по паркету так быстро, как я могу. Прочь, прочь, прочь, пока сильная рука не хватает меня за воротник моего платья на лестнице. Я в воздухе. Выхода нет, и я это знаю. Я чувствую в горле шар, сделанный из стали. Шар гладкий и очень твердый. Хрящевые кольца моей трахеи зажаты в кулаке надзирательницы. Я пытаюсь проглотить стальной шар, но не в состоянии это сделать, независимо от того, как сильно я не стараюсь. Я начинаю задыхаться. Я чувствую, как миллионы раскалённых иголок застревают у меня в ушах. Моя голова вдруг лопается, как воздушный шар.

Я вижу темно-красную туманную субстанцию, затем всплеск тепла, а затем окружение заметно становится холоднее. Я выскальзываю из инфракрасного спектра в удивительно белое сияющее блаженство. Я потеряла свой вес, наконец-то я свободна.

Наступает утро. Я постепенно обретаю массу, открываю глаза, вижу мою одежду на стуле. Пора вставать.

Говорят, мой брат психически болен. Говорят, его психика раздроблена. Фрагменты не связаны между собой. Одна часть его «Я» не знает иногда, что делает другая. Фрагменты — много разных людей, которые столпились под одной крышей. Части его «Я» блуждают между планетами и звездами в окружающем пространстве — времени, как кусочки картофеля и моркови в овощном супе. Он иногда смотрит на меня так, будто он не знает, кто я. Кроме того, он хочет умереть. Я не думаю, что это неправильно — хотеть умереть. Мы все будем мертвецами в никому не известный момент.

К сожалению, или скорее к счастью, кажется, что нет явной цели или причины нашего существования. Хаос и энтропия с одной стороны и странный конечный баланс бесконечных компенсаторных явлений с другой. Таинственная уникальная точность во взаимодействии молекул и ионов. Заряженных и нейтральных частиц. Материя имеет массу. Свет не имеет массы. Одно переходит в другое. Всё превращается в ничто. Точно, как в Библии. Да будет свет! Фотоны — безмассовые частицы света движутся со скоростью 300.000 км в секунду. Время при таких скоростях перестаёт существовать. В формуле энергии Эйнштейна время сокращается математически. Так называемая Тёмная Материя замедляет скорость принизывающего света-фотона в пространстве-времени, так что он приобретают массу, которая становится материей (Хиксбоссоны). Свет превращается в Материю, а Материя опять расщепляется на элементарные заряженные и нейтральные частицы, кварки, мезоны и т. д, возникают опять фотоны (свет). Как Тёмная Материя это делает? Сумасшедшее дерьмо!

Американские рабы работали до смерти и изобрели самую свободную музыку в мире, которая родилась в их кишках. Работая тяжело, они свободно и легкомысленно пели. Слова вроде бы простые, но в этом их гений. Чем больше легкомыслия, тем лучше. Это был их отдых. Их чувство юмора помогает мне до сих пор. Я не понимала ни слова из того, что они пели, но моя душа и мои внутренности пели вместе с ними. Абсолютная свобода существовала прямо здесь, в моей голове и кишках. Одновременно, я также поняла, что это не значит, что я могу говорить все, что хочу, в моей стране.

Впервые пластинку Фрэнка Заппы я услышала в квартире моей одноклассницы Шкоды, которая на годы приехала из Банкока в СССР. Её отец был журналист. Она жила на улице Вавилова. Мне было в то время 16 лет. Шкода перевела мне некоторые куплеты, если так можно выразиться. Я долго не могла опомниться от того, что где-то люди могли говорить всё, что им приходило в голову, и даже записывать это на пластинку.

Одноклассники донесли о моем визите к Шкоде директору школы Мыльникову, истинному коммунисту. Я до сих пор помню его лицо. Он плевался капельками слюны налево и направо, крича, что у меня нет гордости, что я общаюсь, как он выразился, с обитателями джунглей. Он сказал: “все начинается с прослушивания Западной музыки. Советский подросток не должен иметь ничего общего с буржуйской музыкой. Иностранцы, оказывается, ежедневно крали наши государственные секреты. Ты даже сама не заметишь, как расскажешь что-нибудь, что может быть полезным иностранным державам».

Как насчет чернокожих рабов, которые пели блюз, черт возьми? Это тоже капиталистическая музыка?

На следующий день меня привели обратно в детский сад, который занимал второй этаж старого монументального здания в Комсомольском переулке, в центре Москвы. Оно было построено задолго до революции. Блестящие, бесконечные паркетные полы были полны опасности, как глубокие неизвестные воды. «Негде спрятаться», подумала я.

Страх и тревога разделённости с моей семьёй возникают в улитке моей миндалины Амигдалы. Сознание того, что я отделенный человек и разделена от других тонким слоем кожи, обжигает мою грудь. Детский сад-это идеологический подготовительный курс к коммунистическому будущему. Промытые и выжатые мозги, необходимы для будущего существования. Лозунг «Вперёд к победе коммунизма» был не понятен. Все остальные, как-будто понимали скрытый смысл этой шарады. Все кроме меня. Где этот самый коммунизм и как до него добраться?

Воспитательница-охранник читает рассказ в окружении крошечных стульчиков, в которых сидят крошечные люди и слушают советскую сказку о маленьком Ленине (полное враньё) и о мальчике Павлике Морозове — герое, который помог НКВД арестовать своего собственного отца — «кулака» — трудолюбивого независимого ни от кого фермера, который отказался подчиниться правительству, не от злобы, а от рассудительности. Кто лучше его будет обрабатывать его собственную землю кроме него самого?

Стучать на своих родителей, братьев, сестер и друзей было благородным делом. Один из детей, мальчик с темными вьющимися волосами поднимает руку. «Мой отец», сказал он, «делает дома книги». Учительница-охранница подняла бровь: «После чтения зайди ко мне в кабинет».

Павлики существуют везде, среди членов семьи, среди друзей, среди посторонних, которых мы не знаем, но они знают нас.

Воспитатель-охранник встает и подходит к моему маленькому стулу. Для нее очевидно, что я не слушаю. Я оказываюсь в углу комнаты у окна. Я теперь сама по себе, я не часть её аудиенции. Большие деревья за окном не обращают внимания на рассказ про Павлика Морозова. Я продолжаю смотреть на деревья. «Я уже знаю, что существую».

Воспитательница пытается изменить уникальный порядок моей генетической информации, закодированный в ДНК — тысячилетиями взаимоотношений разных индивидуумов между собой перед моим возникновением. Я сосуд полный таинственной смеси, которую она пытается разбавить коммунистической пропагандой и идеалогией. Она хочет, чтобы я отреклась от своих предков, которые жили задолго до революции. Я часть длинной, нескончаемой цепи — вечности. Она не верит в вечность. Она верит в победу коммунизма.

Воспитатель-охранник старательно пытается сделать из меня картофельное пюре с подливкой или кашу, которые будут съедены ею и другими ответственными членами за обедом. Она кормит меня псевдолитературой день за днем, надеясь, что я проглочу эту коммунистичесую белиберду. Она уверена, что белиберда превратит меня в ходячую агитку и я стану превращать остальных в картофельное пюре с подливкой или в кашу. Она чувствует моё внутреннее сопротивление. Она заставляет меня громко повторять: «Я такая как все, я такая как все, я такая как все». Она удовлетворена и думает, что выиграла. Она не знает, что думаю я. «Думай, но не говори» — учит меня отец. Я смотрю в окно. Надзирательница кричит: «Смотри мне в глаза бестолочь!» Я вижу её глаза. Они, как броня — чёрные, металлические, непроницаемые.

«В следующий раз, когда она попытается меня ухватить меня за воротник, я её укушу», — думаю я и мысленно добавляю: «стерву!».

Мы начинаем петь «Широка страна моя родная». Я хочу петь песню американских шахтёров «Шестнадцать тонн», которую я слышала под столом с пластинки моего брата. Я пою мотив про себя. Всем кажется, что я пою со всеми вместе.

Дома я снова вижу небо своими глазами-щелями. Оно безмятежное, торжественное и голубое. Я испытываю необъяснимое чувство, что являюсь частью этого неба. «Я эфир, я воздух, я звездная пыль». На Солнце больно смотреть. Я закрываю глаза. Появляются тёмные пятна, потом яркие радужные кольца поглощают меня. Мне кажется, что я теряю сознание.

Абстрактное мышление — ключ к искусству. Я формирую эмоциональную память своего присутствия в космосе. Я подвержена беспокойству и тревоге которые работают одновременно как защитники, так и разрушители. Я в огнедышащем кратере эмоций. Я слышу голос моего отца: «Учись передавать свои эмоции словам! Попробуй! Ну! На что они похожи? Кем ты себя чувствуешь? Богиней? Героиней? Жертвой? Предательницей? Садись, буду читать тебе мифы и сказки. Может, станешь психологом?». Я пытаюсь сосредоточиться, но не могу. Кто такой психолог? Прямо катастрофа!

У меня был брат. Теперь его нет. Мне было 15, когда в феврале 1972 года он покончил жизнь самоубийством. Он сознавал, что он был болен. И копался в советских анналах психиатрии, чтобы помочь самому себе.

Мой бедный брат никогда не понимал комплекса матери, который тяготел над ним и надо мной. Мать пыталась выжить сама и не знала или не хотела знать масштабы разрушений, которые она производила. Психика моего брата и моя психика были в её полном распоряжении, и брат мой не нашел иного выхода, как через смерть, чтоб стать счастливым и свободным. Он считал свою жизнь полным провалом.

Диагноз ему поставили в 17 лет. Безумные идеи у него появлялись задолго до того. Конкретно к нему кто-то обращался из телевизора, из радио, из космоса. Он генерировал эти невероятные мысли сознательно, ни у кого не находя понимания. Друзей, поддержки, ни каких-либо надежд у него не было. Будто проклятие какое тяготело.

Возникавшие в нем важные идеи были порядка того, что необходимо в жизни что-то «исправить». Все было не так в окружающем его мире. Однажды, во время стажировки в маленькой деревне, он перестал пить воду. Она была «заражена». Вместо этого он покупал в магазине бутылки пастеризованного молока или кефира.

Он придумывал множество необычных диет, ища оптимальное количество белка и фосфора для своего мозга, и питался тем, чего никто другой не смог бы есть.

Без особых соматических жалоб он обращался к врачам клиники с просьбой проверить уровень редких металлов и микроэлементов в его крови. Естественно, что получал отказ.

Меланхоличные стены психиатрической больницы «Соловьёвки», здания из желтой штукатурки, отделяли людей безумных от людей «нормальных». Правила посещения были строгими, исполнялись жестко. Посетители, как и больные, все время находились под неустанным наблюдением. Никто не исключал что члены семьи тоже люди сумасшедшие или могут сойти с ума в любой момент.

Чтобы навестить кого-то в сумасшедшем доме требовалась смелость и твердость духа. Безумие в тогдашней нашей стране воспринималось как почти антисоветчина. Советские граждане не имели права сходить с ума так как они жили в одной из самых благословенных стран мира. Поэтому тем, кто безумен, пощады не было. Точно так, как не было пощады слабым «дегенератам» во времена Третьего Рейха. Они оскверняли первосортную нацию, не могли быть полноценными членами общества, и их отправляли в лагеря уничтожения.

Коммунисты, как и нацисты, любили представлять себя чрезвычайно здоровыми, плодовитыми, красивыми людьми. Понятие красоты диктовалось государством. Скульптура Мухиной являла пример первосортных экземпляров тел советских женщин и мужчин. Наплевать на всем известный факт, что 1 % населения во всем мире рождаются шизофрениками, несмотря на политический строй и остальные предпосылки.

Знания нужно уметь использовать в контексте индивидуальности больного. Главное, научить больного, как с его заболеванием функционировать в жизни. Советской психиатрии было не до того. Она прозябала в зачаточном состоянии и была хороша только для изоляции неугодных. Судьба брата была предопределена. Побороть свой собственный невроз, поняв своё собственное подсознание хотя бы частично, удел гениев. Об этом говорил Карл Густав Юнг в своей лекции в 1938 году, которая была потом напечатана под названием «Четыре архетипа», том 9, Часть I.

Несмотря на болезнь, мой бедный брат к моменту своей смерти успел закончить Тимирязевскую академию, стал инженером системы водоснабжения, хорошо играл на фортепьяно, а на факультете геологической инженерии заканчивал последний курс.

В 1971 году он опять прокручивал свою старую идею — «исправить», и она приобрела новый безвозвратный курс. В тот день он кастрировал себя обычным хлебным ножом, заточенным до остроты испанского кинжала.

По рассказу моей одноклассницы, которая жила в нашем доме, милиция приехала по звонку из местной поликлиники, чтобы отыскать отрезанную часть тела. В это время мой брат, без сознания, уже был в машине скорой помощи по дороге в больницу.

Моя мама подходила к нашему дому, возвращаясь из кинотеатра. Вокруг подъезда и на лестнице, ведущей в нашу квартиру, была толпа соседей. Ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, что объектом внимания толпы была именно наша квартира. Дверь в квартиру была взломана. В ней милиция, с привлечением понятых, вела обыск. Как оказалось, на предмет обнаружения части тела моего брата. Высокий офицер милиции подошел к моей маме и спросил, не она ли мать пострадавшего. Ещё откуда-то сбоку к маме двигался другой офицер. Он сильно потел, держа в руках мешок со льдом. На прозрачном льду лежало нечто, это был отрезанный пенис.

Пенис моего брата лежал неподвижно в мешке со льдом, а толпа вокруг моей матери сжималась все теснее. Матери удалось, наконец, протиснуться в квартиру. Лужа крови посреди комнаты уже потемнела. Кровавые следы вели на кухню, потом — к входной двери. И просматривались на лестничной площадке.

Толпа кипела разнотолками: почему, черт возьми, мой брат себя кастрировал? Но главный вопрос был в том: использовал ли он анестезию?

По-видимому, он был потрясен возникшим сразу столь обильным кровотечением. По следам было видно, что он пересек комнату, остановился на секунду на кухне, схватил полотенце, чтобы зажать хлеставшую кровь, и выбросил свой бывший член в помойку.

Такого сильного кровотечения он, конечно, не ожидал. Внезапно до него дошло, что теперь ему придется иметь дело с последствиями своего поступка, которые казались ему куда страшнее самого акта. Потеря крови вызвала головокружение и тошноту. С минуты на минуту могла вернуться мать — и это было самым страшным. Придавливая рану грязным кухонным полотенцем, он в панике на выбросе адреналина пробежал три квартала до ближайшей поликлиники. Ворвавшись туда, он потерял сознание. Персонал вызвал скорую помощь. Его отвезли в институт Склифосовского.

— Гражданка, мы нашли это в помойном ведре под раковиной, — продолжал офицер. — Хирурги в Институте Склифосовского ждут.

Мама смотрела, ничего не видя. Когда милиция начала спускаться по лестнице, она поспешила за ними и выскочила на улицу. Сирена заглушила просьбу моей матери — взять её с собой. Она пробежала пару метров за машиной, потом вернулась к подъезду и села на тротуар. Мысли её унеслись в 1941 год, когда мой брат умирал от дизентерии в поезде во время эвакуации из Москвы в Алма-Ату. Она шептала: «Мой мальчик всегда был очень болезненным ребенком».

Утешить друг друга мои родители не могли. Мама, казалось, не хотела, чтоб ее утешали. Она ненавидела всех, кто пытался ей помочь. Но как пережить это безумие она не имела понятия.

Я приехала из летнего лагеря через три дня после этой катастрофы. Лицо моей матери было опухшим, в глазах страх. Общаться со мною она не могла.

Отец прилетел из Азии на самолёте в тот же вечер и тут же ушел в запой. Он заснул непосредственно в ванной, заткнув верхний сток головой. Нижний сток был закрыт пробкой. В течение нескольких часов вода бежала через край. Наконец, он проснулся и выпрыгнул из ванны, будто в ней был аллигатор или бомба. Я слышала как он сквернословя пробежал через гостиную.

Утром деревянные полы нашей квартиры стали похожи на дюны пустыни Кара-Кум. Деревянные доски вздулись, образовав волны. С треском они падали на чёрную смолистую поверхность бетонного основания, когда я на них наступала. Журнальный столик поднялся в воздух. Я попыталась добраться до ванной и упала, защемив моё правое ухо между досок паркета. На карачках я добралась до ванны. Дома не было никого.

Когда мои родители вернулись, я спросила, где мой брат. Они мельком глянули друг на друга, и мой отец сказал, что произошел несчастный случай, и что у брата моего была травма нижней части живота. В воздухе чувствовалось, что происходит что-то непостижимое. То, что мой брат жив, и что теперь он «в безопасности» в больнице, не звучало обнадеживающе.

Выписали брата из Склифосовского через две недели в пятницу. Никаких вопросов мы ему не задавали. Говорили о погоде, о возможности уехать жить в деревню. Мой брат в разговорах участия не принимал.

Он заметно похудел, был бледен, и, повернувшись лицом к стене, подолгу лежал на софе. Первую ночь после выписки он спал. Я вглядывалась в тёмноту и прислушивалась к его дыханию.

В понедельник утром он ушёл на работу, но подозрительно долго не возвращался. Оказалось, что сослуживцы на работе от него шарахались, бросали косые взгляды, старались его избегать, или попросту игнорировали. Остаток дня он провёл в библиотеке. Во вторник он остался дома.

Когда, я вернулась из школы, дома уже были санитары, которые забирали моего брата в психиатрическую больницу. Он попытался убежать через балкон, но его быстро скрутили и усадили в кресло. Моя мать пыталась его успокоить, советовала ему не противиться эскорту в нужную инстанцию, которая, по её словам, может помочь. Я слышала, как мой отец вызывал по телефону такси, чтобы ехать следом за моим братом, куда бы его не повезли. К сожалению такси, как и любой другой транспорт, не ходили в тот кошмарный мир, в котором пребывал мой брат.

Наш дом хранил следы борьбы. Как следователь, я осматривала каждый сантиметр нашей квартиры, чтобы получить ответ на вопрос, который мучил всех нас. Что будет с моим братом?

Торшер валялся на полу. Обеденный стол, во время борьбы сдвинутый с места, криво стоял посреди комнаты. С него медленно сползала скатерть, оголяя полированную поверхность, которую моя мама лелеяла и холила годами. Чайная ложка и нож валялись на ковре в крошках макового рулета. Не зная, что делать, я подняла ложку и выбросила её из открытого окна. Ложка упала в сад. Я прислушалась. За окном было тихо. «Осень», — подумала я. Через месяц мне исполнится пятнадцать. Моя жизнь только начиналась, а жизнь моего брата неумолимо шла к концу. Тяжёлое предчувствие обволокло и сковало моё худое угловатое тело. Явно должно было случиться что-то непоправимое. Мне показалось, что в коридоре кто-то вздохнул. Я обернулась и увидела тень, которая как густое чёрное облако висела в дверном проёме коридора. Я подняла с пола кухонный нож и с размаху воткнула его в поверхность стола. Изо всех сил я надавила на ручку, оставляя на полировке глубокую кривую отвратительную царапину на века.

Крематорий на Донской улице в Москве был полон людей. В России во время похорон к процессии может присоединиться любой желающий. Прохожие, посторонние люди, родственники родственников, даже дети из соседних дворов заходили, чтобы посмотреть на мёртвое тело и, глядя на других, учиться горевать. Как говорится — горе всех сближает. Но членов моей семьи оно, казалось, полностью разъединило. Каждый из нас горевал, как мог.

Моя семья стояла возле мраморного постамента, на котором покоился гроб. Лицо брата было умиротворённым, впавшие глаза были крепко закрыты, волосы сильно напомажены, как будто он собрался на выпускной вечер. «Отмучился», — подумала я. Его тело было твёрдым, как камень, и свободно плавало в огромном черном костюме. Я посмотрела на его шею, опасаясь увидеть синяки от веревки. Но не увидела. Воротник рубашки был слегка приподнят и прихвачен галстуком, маскируя следы его последнего деяния против самого себя. Цвет рубашки был подходящий, не белый, а кремовый. Я подумала — это чтобы избежать контраста между цветом его мёртвого лица и сатиновой простыней, которая покрывала его тело с бессмысленно аккуратно сложенными руками. В следующее мгновение большая тяжелая входная дверь открылась и вошла делегация с работы моего брата с большим зеленым венком и черной лентой поперёк, чтобы выразить свои соболезнования. Вдруг, как гром среди ясного неба, моя мать оттеснила толпу, окружавшую ее. Она подошла к делегации, вырвала из рук посыльного зеленый венок и, широко раскачивая им над головой, с нечеловеческой силой стала хлестать «скорбящую» делегацию бывших коллег моего брата направо и налево. Некоторые из них пытались прикрыть свои лица от ударов, а некоторые защищали свои промежности от её пинков. Зеленые листья венка разлетались в воздухе в полной тишине на глазах изумленной толпы. Когда очередь дошла до коротышки в кепке, который забыл её снять и стоял, зевая, немного в стороне от остальных, моя мать громко, со звуком «тьфу», плюнула в его широко открытые от испуга глаза. Затем, в полной тишине, она нанесла ему несколько свирепых ударов по носу своим маленьким, но сильным кулаком.

Сотрудник не защищался. Его подбородок опускался всё ниже и ниже. В итоге он упал перед мамой на колени, повторяя: «Пожалуйста, пожалуйста, перестаньте!». Она бросила венок на пол и вытерла об него ноги, затем подняла его и пошла к выходу.

Только тут все как будто проснулась от кошмара. Мой отец пошёл вслед за моей матерью, извиняясь перед ошеломленной толпой бывших коллег моего брата. Некоторые из них, пользуясь моментом, уже начали выбегать из дверей. Моя мать вышла на ступеньки и вышвырнула зеленый венок с черной лентой из дверей крематория в застывший морозный февральский воздух. Наблюдая за траекторией его полёта, я заметила, что чёрная лента свисала с него, как с матроской шапочки в которой мой брат, улыбаясь, позировал для фотографии, снятой много лет назад.

Я не сомневалась, что моя мать спятила. Я продолжала стоять у левого плеча моего брата, не желая оставить его одного. Индифферентный, недвижимый, он продолжал лежать, покрытый простынёй. В очередной семейной драме он больше не участвовал.

Отец подвёл мать к гробу. Оставшиеся тесно окружили брата. Служители крематория спешили. Казалось, они хотели как можно скорее избавиться от сумасшедших родственников покойного. Крышку гроба медленно опустили, скрывая брата от нас навсегда. Глаза моей матери были сухи. Она держалась обеими руками за суконные борта пальто моего отца. У неё подкашивались ноги.

Мраморный пьедестал вместе с гробом стал медленно опускаться в преисподнюю. Черные бархатные шторы захлопнулись. Я представила, как языки синего газового пламени в печи вот-вот начнут облизывать тело моего мёртвого брата.

Мне пришло в голову, что символика этого ритуала была совсем неправильная. Пьедестал с гробом, я думала, должен был улететь на небо, оставив нас, трусов и ублюдков, продолжать наше глупое, пустое существование на Земле.

Похоронная толпа начала растворяться. Отец моего брата подошёл к моему отцу. Молча, они начали курить. Я наблюдала, как две сигареты тлели в падающих на Москву апокалиптических сумерках.

Однажды моя однокласссница Шкода пригласила меня в гости. Так я впервые услышла песню Франка Заппы «Билли, покровитель потаскух», которую пел Каптон Бихвард с пластинки «Горячие крысы». Франк выдумал целое направление, которое назвали «космичеческий рок» — слияние джаза и рока. Заппа также играл иногда с оркестрами классическую музыку. Здесь в СССР ему бы поставили диагноз «вялотекущая шизофрения» и упекли бы в Днепропетровскую Спец психбольницу. Его бы лечили годы сульфазином и галоперидолом. Даже в Америке он находился под наблюдением. Для нас подростков он был героем.

У Шкоды было много маленьких сестер, которые ели липкий рис и крошечные острые перцы. Заппа, маленькие сестры и перцы застряли у меня в голове — это был мой первый самостоятельный вербальный контакт с человеком из другой страны. Её отец был радио-журналист, но кем бы он ни был, ему было запрещено возвращаться на родину в Тайланд его собственным правительством. Никто не знал, что, черт возьми, он такое натворил, или что он собирался натворить. Может быть, он был шпион? Он носил широкие брюки, мягкие тапочки, имел длинную талию и был черезвычайно спокоен. Возможно, он знал, что наёмный тайский или советский профессиональный убийца может его зарезать или отравить в любой момент, поэтому не было особых причин волноваться, так как всё было уже предопределено. Он спокойно посасывал ментоловые леденцы и пил виски, мерно прохаживаясь по гостиной туда-сюда. Я чувствовала напряжение в воздухе, но не в его теле. «Вот так я должна буду вести себя, когда буду в опасности», — думала я.

В тот день говорили о Бангкоке и детстве Шкоды. Она была самой старшей и не заметила своего соб-стевенного детства. Оно прошло безвозвратно, пролетело мимо. Она росла, ухаживая за своими младшими сёстрами, пока мать кормила грудью остальных сестёр, опять беременела, опять рожала. Потом мать выдохлась и умерла.

Сёстры слушались Шкоду беспрекословно. Они молча ковыряли свои широкие ноздри маленкими пальцами, они не помнили Бангкока и своей матери. Разговоры о Тайланде их завораживали и беспокоили. Для них страна, где они родились, была таинственным запретным мистическим местом, которое они, может быть, посетят, когда вырастут. Они продолжали смотреть на меня терпеливо, но с недоверием. В целом, они были довольно дружелюбны. Потом Шкода выслала их из комнаты, и мы произвели взаимовыгодную сделку. Я купила у нее свою первую виниловую пластинку “Beatles” “Let It Be”. Шкода взяла деньги и отдала вдобавок свой психоделический шарф с пацифистким символом бесплатно. «На память» — сказала она. Я сняла свой советский шарф и дала его Шкоде.

— Держи язык за зубами, — сказала я. — Русская пословица.

Когда я вышла из подъезда её дома, я непроизвольно огляделась, но никого не увидела. Я дошла до автобусной остановки. «Что, если меня кто-нибудь видел?» Шарф свободно падал с моей тонкой шеи под силой тяжести. Пацифисткий символ болтался где-то у колен. Разноцветные разводы шарфа рябили в глазах. Я держала пластинку “Beatles”, завёрнутую в газету «Правда», под мышкой. «Зачем я купила пластинку?» — думала я. У меня не было даже вертушки. Я была гордой обладательницей советского магнитофона «Комета», который весил десять киллограм и плохо звучал. Прозрачные большие пластмассовые бобины издавали тук-тук-тук звук, когда быстро крутились по окончании плёнки. У них была конфигурация символа западно-германской автомобильной фабрики “Mercedes Benz”. Символ напоминал всему миру об инженерной изобретательности свободного предпринимательства. Комитет госбесопасности использовал автомобили капиталистической фирмы «Мерседес» и «BMW» во время гонок, арестов и шпионской деятельности за рубежом и внутри старны. «Должно быть, капиталисты производят надёжные машины», — думала я.

В то время, как я думала о бобинах, «Мерседесах» и КГБ, я вдруг увидела чёрную легковую машину, медленно ползущую по улице. Это был «Мерседес»! Машина затормозила около меня у остановки. За рулём сидел человек в шляпе. Окно пассажирского сиденья машины было открыто, хотя было холодно. Остальные окна были тёмные, непроницаемые. На пассажирском сиденье лежал фотоаппарат. Водитель сказал, что он может подбросить меня поближе к дому. Я насторожилась.

— Нет, — сказала я, — спасибо.

Тогда он вдруг спросил:

— Ты подруга Шкоды?

Я уклонилась от ответа. Тогда он сказал, что он друг семьи Шкоды и что он немеревается посетить их прямо сейчас.

— Отец её дома? — внезапно спросил он.

Я опять не ответила. Человек в шляпе казался приветливым, но тот факт, что он сидел за рулём чёрного Мерседеса и задавал мне вопросы об отце Шкоды, было странным и подозрительным.

Кто ездит на «Мерседесе» в Стране Советов? Я отступила от машины подальше.

— Что это у тебя под мышкой? — спросил человек в шляпе.

«Беги!» — скомандовал мне внутренний голос. Вместо ответа я развернулась и побежала на другую сторону дороги через сквер, который разделял улицу на два противоположенных направления. Я пробежала примерно шестьдесят метров и обернулась. Машина продолжала стоять у остановки на противоположенной стороне улицы. Не оглядываясь, я устремилась в глубину дворов между жилыми домами пока не прибежала домой.

У нас в гостях была моя тётка Нина Мак-Маевская, двоюродная сетра моего отца. Она была женой одного из функционеров Мосфильма. Мой отец оживлённо дискутировал о символике и значении книги Габриеля Гарсии Маркеса «Сто лет одиночества».

Я подскочила к телефону. Подняв трубку, я собралась позвонить Шкоде, но не позвонила. «Её телефон скорей всего прослушивается!» С ужасом я припомнила разговор с человеком в шляпе, мне вдруг стало ясно, что отец Шкоды был в опасности. Адреналин нёсся по моим артериям, приказывая мне дейсто-вавть немедленно. Я оставила пластинку на сундуке и как ошпаренная выбежала из квартиры. Я побежала назад к Шкоде. Я слышала, как тетка Нина кричала:

— Куда ты? Чаю? А что это в газете?

Подбегая к дому Шкоды, я увидела издалека машину скорой помощи у подъезда, которая разворачивалась, прежде чем унестись в неизвестнось. «Мерседес» был всё ещё запаркован около газона. В нём никого не было. Я остановилась. Человек в шляпе должен быть где-то поблизости. Я оглянулась. Он стоял прямо за моей спиной. Его глаза были холодные, колючие, недоброжелательные.

— Ну что? — спросил он.

Я стала пятиться. Он попытался меня схватить, но я увернулась. Я стала метаться из стороны в сторону, чтобы он меня не поймал. Отступая, я увидела, как Шкодина сестра вышла из подъезда, потом Шкода с какой-то женщиной. Они заметили, что человек в шляпе пытался меня поймать. Они остановились и тем самым отвлекли его внимание. В это время я уже была на другой стороне улицы.

Когда я вернулась домой, тётка спросила, куда я бегала? Отец тоже вопросительно смотрел на меня.

— Я забыла кошелёк на лавочке, — выпалила я.

На следующий день Шкода не пришла в школу. Говорили, что у её отца был сердечный приступ. Он умер через два дня в больнице.

Прошло почти две недели, прежде чем Шкода наконец появилась в школе. Шёл апрель. В садах Москвы зацветала сирень. Директор школы известил Шкоду, что она исключена за неуспеваемость. С тех пор я её больше не видела.

Между тем в советской школе дебаты насчёт западной музыки становились всё горячее и горячее. Мой друг Володя Марков открыто признался перед всеми, что его любимая песня была «Get Back» и что «Шкода Топсотх» была крутая и он до сих пор в неё влюблён. Во втроник он пришёл в школу с чёрной повязкой на рукве школьного пиджака. Его друг и сосед по пятиэтажке Миша Колесов покончил с собой. Его исключили из школы за преклонение перед Западом и за то, что он слушал “Rolling Stones” и “T-Rex”, которые считалась «анти-общественной музыкой». Директор нашей школы Иннокентий Петрович Мыльников по кличке Мыло назвал джаз на одном из комсомольских собраний обезьяньей музыкой. Некоторые из нас вслух возмутились. Шёпот пробежал по рядам. Учитель географии, член партии и алкоголик Андрей Степанович Черных зашикал, буравя всех своими остекленевшими преданными коммунизму глазами. Я ему искренне сочувствовала. Он учил нас экономической географии капиталистического мира, никогда не посетив ни одной из стран, о которых он говорил.

В школьной «Общественной газете» появилась карикатура. На переднем плане был нарисован длинный худой небритый подросток в узких клетчатых брюках, в руке он держит гранёный стакан, на котором было написано «Водка». Сзади него виднелся проигрыватель, из которого вылетали маленькие обезьянки и кружились вокруг его головы, как спутники вокруг Сатурна. Видно было, что он вот-вот упадёт от головокружения в большую яму, на дне которой валялись пустые бутылки. Внизу чёрным курсивом было написано: «Позор стилягам».

Сам Мыльников любил вальсы Штрауса. На школьных вечерах он приглашал старшеклассниц на вальс, чтобы задать тон. По окончании танца, он гордо удалялся восвояси. Девочки-комсомолки в школьных формах были его слабым местом, ахилесовой пятой. Иногда он приглашал одну из них к себе в кабинет на дополнительные занятия. Он прижимался к их алебастровым шеям своими липкими губами и, щупая их упругие развивающиеся груди, нашёптывал “Письмо Татьяны к Онегину “в их маленькие ушки. Избранные получали пятёрки по литературе, не имея понятия, кто такой был Пушкин или Лермонтов. По их словам, они презирали Мыло, но, однако, продолжали курс дополнительных занятий и держали языки за зубами. Меня Мыло на дополнительные занятия не приглашал. Скорей всего причиной был тот факт, что мне «не хватало женственности». Вместо туфель я носила грубые спортивные ботинки на шнурках и полосатые гольфы. Мои волосы были коротко подстрижены под ёжика. Напомаженные, они торчали как баллистические ракеты, направленные против взрослых, в частности Мыльникова и клики его подхалимов.

В это время в школьной радиорубке шла непрекра-щающаяся борьба за музыкальное доминирование.

Происходили драки и перебранки между любителями рок-н-ролла и любителями советской эстрады, кто, ясное дело, были подхалимами. Местные интеллектуалы Бауманского района бились с комсомольскими лидерами, чтобы во время длинной перемены иметь возможность завести рок-оперу «Йезус Христос супер звезда» вместо «На встречу утренней заре по Ангаре». Однажды это произошло. Из репродуктора полилась ария Марии Магдалины.

Ученица Марина Левина была исключена из школы за антисоветские настроения. Она вышла из мужского туалета с длинной сигаретой «Кент» в зубах и продолжила свой путь в класс, пока её не остановили. Её скрутили на лестнице. Содержимое её портфеля вытрясли, откуда выпала пластинка «Иезус Христос Супер Звезда», которую в радиорубке переписали на магнотофон. Левину выпроводили из школы под руки. Портфель выставили на улицу. Была перемена. Школьники столпились у главного входа, молча провожая Левину глазами. Она подняла свой портфель и неторопливо пошла по асфальтированной аллее в сторону Садового кольца. Я и Марков пошли вслед за ней на расстоянии. В конце улицы мы её догнали. Левина посмотрела на нас и спросила: «Хотите послушать «Йесус Христос Супер Звезда?» Что за глупый вопрос! Втроём мы продолжили путь к её дому.

Распространились слухи, что исключённого из школы Колесова жестоко избил отец, что стало причиной смерти нашего одноклассника. Миша Колесов был первой любовью Левиной. По её словам, он повесился на поясе своего отца, которым он был избит. В гробу лицо Колесова хранило рубцы он ударов пряжкой. Открытый гроб стоял на обеденном столе в гостиной квартиры Колесова. Сервант и зеркала бьли завешены простынями и скатертью, как положено по ритуалу. Колесов был одет в школьную форму и в белую накрахмаленную рубашку с жабо. Крышка гроба стояла на лестничной клетке при входе в квартиру.

Классному руководителю дано было строгое указание — директива: предупредить всех, чтобы никто из класса не появлялся на похоронах под угрозой исключения из школы. Боялись подростковых волнений. Несмотря на предупреждение, мы явились на похороны без приглашения. Для меня, Володи Маркова и Марины Левиной было делом солидарности присутствовать на похоронах погибшего друга. Мы чувствовали необоримую, жгущую наши сердца потребность противостоять родительскому беспощадному тоталитарному абсурду.

Мы скинулись и купили биологический эксперимент — чёрные гладиолусы. Мать Колесова подвела нас к гробу. Один за другим мы положили черные гладиолусы Колесову в гроб. Распухшее лицо его матери казалось сизым при дневном свете, глаза провалились и поблекли от страха и безнадёжности. Отец Колесова был в доску пьян. Он сидел на табуретке на кухне, держась руками за голову и выл, мерно раскачиваясь, как в трансе. Он был в трусах, в рубашке с галстуком, чёрном пиджаке и в чёрных носках с дырой на левой пятке. Головы своей он даже не повернул. Мать Колесова обняла Маркова и Левину за плечи и подвела их к гробу.

— Спасибо, что пришли, — тихо сказала она.

Меня она поманила кивком головы просоединиться к ним. Мы молча стояли и думали, как жестока и бесполезна была Мишина смерть.

После похорон наш одноклассник Рудин пришел в школу в белой футболке под серым школьным пиджаком, на которой чёрным фломастером было написано «Руки прочь от наших душ!». Он также попытался отрастить волосы, которые его мать подстригала ночью, когда он спал. На следующий день его тоже исключили за «поклонение Западу». Его судьба, в отличие от Колосова, была иной. Рудин присоединился к группе музыкантов, которые репетировали в «Красном уголке“ ЖЭКа. Он написал песню, которую он пел по — английски “Get lost blood sucking monsters”. Он писал песни и на русском, несущие скрытый смысл, по не звучавшие категорически антисоветскими.

В то время несколько студентов из параллельных классов также были исключены за «поклонение Западу». Они наотрез отказались стричься. Их перестали пускать в школу.

Мой друг Лёша Ребров записал для меня кассету Rolling Stones “Let It Bleed “и Beatles “Sergeant Pepper”. Он пришёл ко мне, когда никого не было дома.

— Музыка, — сказал он, дав мне в руки бобины и озираясь. Я пригласила его послушать музыку вместе. Минут через пятнадцать мы сами не заметили, как включили музыку так громко, как только позволяла чертова машина. Наша соседка тут же позвонила и приказала «заткнуть шараманку», пригрозив милицией. Мы искренне думали, что наша жизнь зависит от Ленона, Джаггера, Боллана, Джаннис Джоплинг, Хендрикса. Мы чувствовали себя отчасти членами антикоммунистического сопротивления.

— Настало время уходить в подполье, — категорично заявил Ребров, когда музыка кончилась. — Нужно начать распространять свободную западную музыку. Нужны пластинки и кассеты.

Холодок пробежал у меня по спине от слова “рас-пространять“.

После моего посещения Шкоды, я уже не была прежней. Я побывала на другой стороне земного шара. Думаю, я поняла смысл слова Свобода, которое означало теперь для меня — читать, слушать все, что я хотела и пересекать пространство в любом направлении. «Диктаторы не хотят, чтобы мы были свободны. Им нужны деньги, власть и немые рабы, чтобы работали как волы и вопросов не задавали», — думала я.

В стране рабочих и крестьян у вождя коммунистической партии Брежнева была коллекция иностранных гоночных машин и бассейн олимпийского размера. Помните, что «Экономика должна быть экономной!»

Я поняла, чтобы выжить, поговорка «Никогда никому ничего не говори» должна стать образом жизни. Я была одна, когда я встретилась случайно со Степаном (о нем рассказ позже). Теперь нас стало больше. К нам присоединились Ребров, Марков и Левина. «Наша встреча была, устроенна Вселенной», — думала я. Пока наши сверстники смотрели КВН по телевизору, мы читали самиздат.

Я вспомнила, как я стояла на улице у автобусной остановки и что я думала на следующий день после посещения Шкодиной квартиры.

«Они» могут убить меня или посадить в тюрьму, но никто не может контролировать то, что происходит у меня в голове. Они не могут приказать мне, что думать!

С большинством из друзей моей юности мы впервые встретились в летнем пионерском лагере под сухим казенным названием «Литературный фонд СССР» в шестидесяти километрах от Москвы недалеко от аэропорта Внуково. Лагерь управлялся Литфондом Союза писателей. На лето литераторы могли избавиться от некоторых обязанностей, не беспокоиться о еде, о доме и о детях. Большинство этих поэтов и писателей были бездарны, но имели удостоверение литератора и вели себя, как подобает гениям.

Для тех же, у кого был настоящий талант, жизнь была достаточно дерьмовой. Время показало, что настоящее искусство, подпольное существование, нехватка денег, алкоголь, психические заболевания, непрекращаю-щиеся репрессии — плохо сочетались с воспитанием детей.

Голодные, тощие, грязные дети работников искусств находились без присмотра, обожали провокации по отношениж друг к другу и к их менторам. Также они были удивительно изобретательными в своем озорстве. Конечно у них были потребности — еда и питание, но больше всего они нуждались во внимании, руководстве и помощи в повседневной борьбе со своими эмоциями и сомнениями. Подмоги не было, душевная поддержка была скудной. Позже, когда они подрастали, они все больше и больше приходили к осознанию того, что их родители были заняты чем-то гораздо большим, чем они сами — они производили искусство. И для разрядки им требовалось выпить. Опохмелившись, они не были готовы уделять внимание своим детям и тем более брать их с собой в отпуск.

Исключением был мой отец. Он хотел брать меня с собой везде, но после нашего путешествия под Дубос-сары в Молдавию, где он работал в доме творчества и делал стихотворный перевод для министра культуры Молдавии поэта Петра Дориенко, он понял, что это опасная затея. Мы с ним чуть не перевернулись в лодке посередине Днестра и не утонули, возвращаясь из деревенского винного магазина. Отцу была нужна разрядка.

Когда у нас не было денег, мы ловили раков в Днестре и варили их на электрической плитке на балконе. В то лето Днестр обмельчал у берегов, река как бы осунулась, и рачьи норы стали доступны. Раки обычно находились в глубине норы. Я орудовала правой рукой, осторожно ползла по потолку норы, чтобы ухватить рака за спину сверху, таким образом избегая клещи. Отец был в восторге от моей предприимчивости. Время от времени он посылал маме телеграммы — «Вышли денег. Точка. Юрий». В холле было пианино на котором дети писателей играли буги-вуги. Жизнь была прекрасна!

Меня очень раздосадовало, когда вдруг пришлось покинуть молдавский дом творчества. Отца арестовали и посадили на пятнадцать суток в Замок Котовского за матершину. Министр культуры Молдавии Дориенко посадил меня на самолёт и оправил из Кишинёва в Москву. Мне было тогда девять лет. Когда я прилетела в Москву, меня никто не встретил. Может, мама забыла, а может Дориенко забыл её известить. Кто знает? В конце концов, администарция аэропорта позвонила нам домой. Мама приехала через два часа и забрала меня. Путешествия с отцом всегда были полны неожиданностей.

Иногда, когда они становились подростками, дети родителей свободных профессий превращались в диких, безрассудных, нечувствительных к нуждам других чудовищ. Они были хорошо информированы, циничны. Некоторые уже умудрились стать наркоманами и алкоголиками. Почти всегда находились под воздействием седуксена, димедрола или кодеина, которые они беспардонно крали у своих больных родственников или где-либо у посторонних. Подсознательно они пытались понять причины своих неврозов, фобий, психических заболеваний. Они пытались забыть социальные поражения и понять собственные мотивации, погружаясь безвозвратно в хаос химической зависимости. Их родственники, которые были приговорены врачами к смерти и умирали дома, ничего не подозревали. Когда их лекарства испарялись, им прописывали их снова, и они, отрешённые, уплывали в царство грёз, время от времени терпеливо всматриваясь в пространство в ожидании своего последнего поезда.

В среде знатаков-подростков, алкоголь считался «тупым и тяжёлым кайфом» и пользовался меньшим уважением среди «хиппи». Хипповая ментальность, украденная с Запада, возникла в конце шестидесятых и превратилось во фронда советскому строю.

Употребление наркотиков считалось частью антисоветского протеста. Домашние опиоиды готовились в кастрюлях. Выжатые маковые головки и стебли часами варились на маленьком огне. Густая тёмно-коричневая остывшая вязкая жидкость под названием кукнар разливалась по чашкам и медленно выпивалась. “Не двигай головой, иначе тебя стошнит “ — повторяли соратники-наркоманы друг другу сокровенное знание, которое передавалось и повторялось всеми, как мантра.

На лужайках вокзалов и жилых комплексов росли маковые клумбы, маки по ночам срезались и быстро доставлялись на кухни квартир, в случае, если не было родителей. Ярко-красные, они были частью советской идеологии, представляющей знаменитый цвет крови, пролитой массами за «свободу» пролетариата.

За пределами Москвы можно было без труда отыскать маковые поля. Подростки ехали на местных поездах-электричках в разных направлениях, в надежде добраться до желанных маковых полей как можно скорее.

Ложки с белой жидкостью — маковым молоком, поджаривались на свече или на газовых плитах и керосинках в деревнях на дачах. Чистая вода была часто редкостью. Вода бралась из дождевой лужи с целью приготовить магический раствор и пустить его по вене. Конец иглы шприца, обернутый небольшим ватным шариком, использовался в качестве фильтра для предотвращения попадания крупных частиц в шприц. Потом подростки «вмазывались». Их часто трясло, а в худшем случае наступала смерть от передозировки. Некоторые умирали недели спустя — бактерии были причиной септического эндокардита, инфекции позвоночных дисков, остеомиелита, который глодал их позвонки иногда месяцами, и мог стать причиной заражения крови.

Гашиш или марихуана, под названием «дрянь» или «трава» были так же доступны. Завезённые с Кавказских гор или из Азии, забитые в косяки-гильзы папирос «Беломор-Канал», разбавленные другими неизвестными субстанциями для большего веса, они циркулировал среди подростков и студентов высших учебных заведений. Следовавшая за ними аура — запах скунса — немедленно выдавал курильщиков запретного зелья, чего нельзя было сказать о тех, кто обжирался таблетками. Химическое безумие естественно вписывалось в их подростковую несуразность, желание быть оригинальными и не такими как все. Их чрезмерно маленькие или большие зрачки ни у кого не вызывали подозрений.

Мой друг детства семнадцатилетний Степан пил алкоголь для смелости.

— В СССР нет свободы слова, — говаривал он.

В то время он писал свой рассказ, который начинался так: «Сука знает, чьё сердце съела». Он начал издавать свой собственный журнал под названием «Пагуба». Первый номер был написан от руки. Страницы были скреплены самодельным способом — шёлковой лентой пропущенной сквозь отверстия проко-лытые в страницах. На титульном листе красовалась иллюстрация к «Мастеру и Маргарите»: Берлиоз и Бездомный на Патриарших прудах разговаривают с иностранным профессором, который говорит: «Ну, уж это положительно интересно! Что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет!»

В середине были картинки нарисованные другом Степана по кличке Буба-Символист (Серёжка Буба-нов) гуашью и разглаженные утюгом. Несколько стихотворений Степана также были включены в первый исторический выпуск.

Было страшно подумать, что могло бы произойти, если бы журнал нашли блюстители советской цензуры.

Мой шарф был невероятно длинный и психоделический. Мой друг детства, сын старого приятеля моего отца, также поэта, который написал песню «Нам бы, нам бы, нам бы, нам бы всем на дно» для кинофильма «Человек-амфибия», стоял перед станцией метро, держа в руке конец моего психоделического шарфа, который он ухватил, когда я проходила мимо. Он сказал: «Я тебя знаю». Темные проницательные глаза смотрели прямо на меня. Сквозь тусклый, холодный осенний московский воздух я увидела, что он жует жвачку.

— Анна, старуха! Где ты пропадала всё это время?

Не дожидаясь ответа, он продолжал:

— Нужно немедленно отпраздновать это неожиданное и причудливое событие. Ты куда идёшь?

Я хотела сказать: «в школу», но передумала и сказала: «с тобой». Он засмеялся. Мы отошли в сторонку, он закурил сигарету.

Москва только начала освещаться восходящим солнцем. Тёмные тучи постепенно растворились, оголяя знаменитый силуэт — средневековые башни с яркими, рубиновыми звездами.

— Жевательной резинки? — спросил он. — Сигарету?

— Да, да, — отвечала я.

Конечно, я хотела жевать жвачку и курить сигарету! У меня однажды была обычная мятная жвачка, но его жвачка пахла клубникой. Сумасшедшее дерьмо!

Он высунул язык с розовым липким шариком, окруженным облаком пара.

— Аромат почти исчез, — сказал он. — Похоже на нас. Мы все давно потеряли свой аромат, но все равно продолжаем наше существование в желудке большого красного людоеда, — он огляделся. — Большой красный людоед! — Он поднял руки над моей головой. — Поняла?

Асфальт под ногами был серым с бусинами свежей зелёной мокроты. Советские граждане плевались часто от всеобщего недовольства и фрустрации, потому что невозможно было достать туалетную бумагу, колготки или Хельгу. Борьба за мировую революцию шла полным ходом. Пятилетки выполнялись и перевыполнялись по радио каждый день, но многие пищевые продукты и продукты обихода оставались недоступными. Степан сказал:

— Я не к тому говорю, что нужны продукты, хотя неплохо было бы купить колбасы. Я говорю, зачем врать?

Он продолжал:

— У меня есть друг, у него родители большие партийные функционеры. Они получают паёк, а мы все шушера. Поняла?

Я не только слышала про пайки, но я их видела. Икра, сервелат, апельсиновый сок в банке для партийных. А я думала — партийные должны заботиться о народе. Но «партийные» заботились только о партийных. Короче, мафия.

Туберкулез был обычным явлением в СССР, но никто об этом не знал. В какой-то момент у моего отца был туберкулез, у отца Степана тоже был туберкулёз. Они выжили, а мать Степана умерла в сорок с лишним лет он рака лёгкого. По-моему, она даже никогда не курила. У меня до сих пор положительная реакция Манту. Меня и Степана также объединяло то, что мы оба были в близком контакте с туберкулёзом.

Степан подмигнул мне и продолжал смотреть мне прямо в глаза, определенно ожидая знака солидарности. Я подмигнула в ответ. Он вытащил из своего большого кармана новую жвачку.

— Ну, чёрт возьми, рассказывай, что ты делала все эти годы?

Он разворачивал жвачку. Я сказала, что я потратила все эти годы на поиски свободы от моей мамы и на то, чтобы узнать моё собственное предназначение, короче, узнать — зачем Я? Он ответил, что он тоже не уверен в своей миссии, и что он тоже погряз в поисках свободы от всех и вся. Он раскусил жвачку пополам.

— Открой рот, — приказал он мне и быстро засунул мне в рот одну половину, а вторую — в свой.

— Видишь ли, — спокойно сказал он, — на самом деле нет нужды никому подчиняться. Всё зависит только от нас. Ты можешь думать, что хочешь. И ещё, — продолжил он, — никому не говори, что я создал тайный журнал. Называется ПАГУБА.

Я очумела. Он увидел, как мои брови поднялись. Степан приложил палец к губам.

— Поняла?

Ещё бы не понять! Мне стало сразу ясно, что его журнал был антисоветским. Я оглянулась. Степан сказал:

— Клянись, что ты могила.

Я поклялась. Предположительно, это было в моей власти воспринимать вещи внутри моей головы так, как я их видела или чувствовала. Но другое дело их выражать свободно. Или говорить об этом. Свобода слова была одним из самых важным пунктом конституции в Америке, но не в СССР. Здесь можно было свободно выражать только коммунистические мысли. Мне захотелось увидеть его журнал как можно скорее.

Взрывной запах клубники осенью превратил мои мысли в искры. Я подумала: «Свобода пахнет клубникой». Сумасшедшее дерьмо!

Я начала яростно жевать жвачку, точно так, как Степан. Теперь мы жевали вместе. Наша солидарность казалась нерушимой. Мы были молоды и бессмертны.

Степан появился из миллиона москвичей и приезжих. Мой давний друг детства вдруг хватает мой шарф, предлагает жевать клубничную жвачку и хочет показать мне его антисоветский журнал! К тому же мне всегда казалось, что жевание жвачки было антисоветской деятельностью. Клубничный аромат стелился, как бикфордов шнур, протянутый сквозь толпу, где в десяти метрах, скорее всего, нас ожидал колоссальный взрыв или арест.

Подавляющее чувство тоски по потерянному времени и надежда на возрождение почти потерянной дружбы поглотили меня в этот странный момент. Встреча была предназначена для нас обоих, думала я. Степан заявил, что на работу в Академию Наук он больше не пойдёт. Он поступил работать дворником после восьмого класса. Я этой осенью перешла в девятый. В школу в этот день я не пошла.

От Степана несло крамолой, клубничной жвачкой и алкоголем. Я думаю, что мой шарф был соединительным звеном. Мое сердце колотилось и одновременно падало в тартарары, в ад, или в неизвестную тьму без возврата. Я почувствовала, что от нашего подпольного знакомства пахнуло керосином. Я поняла, что директор моей школы Мыльников был прав насчет взрывной силы свободной прессы, искусства и нецензурной информации. Это раскрепощает и одновременно может быть смертельно.

Отца не было дома. Он уехал в дом Литераторов. Было неизвестно, когда он вернётся. Я пошла к нему в кабинет и стала читать его стихи, написанные на пишущей машинке. Это были его «Двенаддцать дощечек», которые позже превратились в «Одиннадцать». Эта поэма была главной целью его жизни. Он беспристанно правил уже написаннуе стихи и даже правил те, что уже были напечатаны, расставляя пометки в книгах. Казалось, что он никогда не будет удовлетворён своей работой. По левую сторону от машинки лежала рукопись. Это была проза. Я стала её читать.

“Массовая истерия об измене, шпионаже и саботаже, созданная партийными идеологами давала ключи к изобретению «врагов народа» — титул, который мог превратить миллины в бесплатную рабочую силу, в рабов.

Аресты производились группами и в ночное время. Контакт между свежими осуждёнными и их семьями прерывался в тот же момент, когда их высылали из родного города неизвестно куда.

В товарных поездах не было туалетов, ванных комнат и душевых кабин, ни кроватей, ни стульев. В собственном дерьме и моче по щиколтки, а иногда и до колен, морально побежденные «враги народа» подписывали свои собственные смертные приговоры, чтобы прекратить свои страдания. В душе обвиняемых и всеми покинутых заключённых царил страх».

Я была в ужасе. О ком это он пишет? Сначала я подумала это было о нацистах, но потом выражение «враги народа» изменили мое первое впечатление. Мой дед был врагом народа до 1956 года. Приглядевшись, я увидела назавание гордов, которые вне всяких сомнений находились в нашей стране. Мой отец писал антисоветчину! Он видимо случайно оставил доказательство прямо на столе, забыл спрятать крамолу перед тем, как поехать в Дом литераторов. Мамы не было дома. Я сразу представила, как в любой момент, они могут прийти!

Вдруг раздался звонок. Я перестала дышать. Что если они отопрут дверь поддельным ключом? Я вспомнила, как один из моих одноклссников, с которым я сидела за одной партой, Вася Марёнов рассказывал мне во время перемены, что «они» бесцеремонно пришли и сделали обыск. «Они» открыли дверь ключом, отпихнули его мать, подбросили анисоветские материалы в их квартиру и тут же их нашли. Это дало им власть над его отцом. Они могли шантажировать его отца и диктовать ему, что делать. Он стал их собственностью, как выразился Марёнов. Его отец работал физиком в Дубне, его специльностью была плазма. Я сказала Марёнову, чтобы он заткнулся и никому не смел ничего подобного рассказывать. Он ответил:

— Я знаю, но ты это другое дело.

Я спросила — почему он думает, что я это другое дело?

— У тебя отец поэт. Поэты все тоже под колпаком.

В момент звонка я была уверена, что на лестичной клетеке находились сотрудники КГБ. Я слышала шарканье ботинок на лестнице, и моё сердце колотилось всё быстрее и быстрее. Я сгребла рукописи и прокралась тихо на кухню, чтобы спрятать крамолу в ящике с ложками и вилками, предварительно завернув её в жёсткую коричневую бумагу для упаковки, которую моя мама собирала «на всякий скучай». Я должна была спасти отца он тюрьмы. Тридцать лет назад они убили его отца, моего деда, теперь настала очередь отца. Я приготовилась к обыску.

Звонок раздался снова. Он был гораздо длиннее, чем первый. Потом я услышала голос, эта была соседка с третьего этажа тётя Соня.

— Сонька — Золотая ручка, — называла её мама.

Она любила выпить и часто после смерти мужа искала компании моего отца. Она привыкла выпивать с мужем вечерами, но теперь осталась одна. Теперь она была вдовой Алексея Осиповича, бывшего архитектора и пенсионера, с которым мой отец иногда вступал в дебаты на темы полного произвола и неспособности государтсва сохранить памятники старины, в силу чего появился знаменитый Калининский проспект. Алексей Осипович, в конце концов, умер от инсульта, а Калинский проспект продолжал существовать, как ни в чём не бывало. Тётя Соня горевала, как могла, всё больше и больше погружаясь в бутылку. Сегодня она явно была, что называется, выпимши, и видимо хотела с кем-нибудь разделить своё одиночество. Её разговоры всегда заканчивались слезами, так как вернуть Алексея Осиповича из могилы было невозможно. Я услышала, как она позвала меня не очень громко по имени. Я не ответила. Она потопталась на лестничной площадке и зашаркала прочь. Я слышала её удаляющиеся шаги. Я тихо закрыла дверь на кухню, развернула бумагу и продолжила читать дальше. Теперь у меня была возможность быстро спрятать рукопись, если что. Строки, написанные рукой отца, бежали у меня перед глазами к размытым далёким горизонтам и неведомым местам назанчения, переполненными заключёнными. Я продолжала читать.

«Все, что было нужно, это жестокие надзиратели и полная безнаказанность их действий. Надзиратели жаждали быстрого продвижения по службе любой ценой. Ежедневно они получали возможность себя показать. Жестокость поощрялась».

Мороз бежал у меня по коже. Разговоры о моём арестованном и растреляном деде обрели конкретность. Баба Шура, мать отца, моя бабушка, сопровождала деда, когда его вызвали в местное отделение НКВД после выставки художника Гуркина в Новосибирске. Дед был уверен, что всё будет в порядке, так как не чувствовал за собой никакой вины. Она прождала его на лавочке весь день. Наконец, она вошла в здание и обратилась в окошечко, где сидел человек в форме. Она не успела открыть рот, как офицер посмотрел на неё вопросительно:

— В чём дело?

Она назвала дедову фамилию и имя. Он посмотрел в реестер:

— Никто под таким именем не зарегистрирован. Ищите мужа в другом месте. Может он сбежал от вас или его похитили?

Он громко рассмеялся.

— Богатый был? Плохо следили за своим, гражданочка!

Очумевшая, бабушка вышла на улицу, где она разрыдалась, не зная, что делать дальше. Люди сновали по тротуару взад вперёд, не обращая на неё внимания. Ей хотелось броситься одному из них и закричать: «Помогите! Помогите! Мой муж пропал!» Неожиданно пожилой мужчина подошёл к ней и спросил, нужна ли ей помощь. Сама не зная почему, она огляделась и сказала: «Нет, пожалуйста, проходите!» Он посмотрел на вывеску на здании, потом на неё. Он крепко сжал её руку и пошёл прочь.

История дематрилизации моего деда, наконец, превратилась в реальное событие, как никогда до этого. В голове у меня звучало письмо из Верховного Суда СССР, которое отец часто читал вслух: «Реабилитирован посмертно, за отсутствием состава преступления». Письмо пришло в 1956 году и было продуктом разоблачения культа личности Сталина.

ФАКТ: Мои родители попытались найти информацию о деде после развала СССР. Они хотели знать, в каком преступлении он был обвинён, кто подписал смертный приговор и где он был растрелян? Наверняка, кто-то знал, где была братская могила заключённых? Но, к сожалению, найти эту информацию оказалось было невозможно.

В будущем, в семидесятые годы, один из моих друзей был осужден за «западные идеи», за преклонение перед западной музыкой и длинные волосы. Он был сыном советского пограничника. Когда его в 1982 г выпустили из тюрьмы на некототое время, чтобы потом опять посадить, я прописала его в своей московской квартире. Он не был москвичом и в противном случае никогда не смог бы жить в Москве. Москва давала ему возможность официально подать заявление на выезд из СССР, поскольку все нужные для этого инстанции находились в столице.

Первое приглашение покинуть СССР мы получили от Дэвида Саттера — корреспондента лондонской газеты Financial Times, который жил в СССР в течение шести лет. Он брал интервью у «необычных граждан», большинство из которых сидело или находилось в психушке. Он писал книгу о советских диссидентах и их судьбах, положение которых могло бы заметно ухудшиться после того, как они соглашались встретиться с Дэвидом. Он написал книгу под названием «Век безумия, распад и падение Советского Союза», которая была опубликована в 2001 году издательством Йельского университета. Эта книга о советских тоталитарных методах, массовом промывании мозгов миллионам людей, создании рабов, содержании их в экстремальных социальных условиях, в изоляции, в лагерях, создании новых психиатрических больниц тюремного типа, о диагнозах, уготовленных тем, кто были не согласен с режимом. Если вы не согласны с политическим режимом, должно быть, что-то серьезно не в порядке с вашей психикой. Это же было темой журнала друга моего детства Степана под названием «Пагуба». Так, в 1973 году мой семнадцатилетний друг уже поднимал вопросы о советских концентрационных лагерях, политических заключенных и машине истребления несогласных. Я не могла дождаться увидеть его журнал. Я знала, что это может закончиться для нас довольно мрачно.

У моего друга детства были тысячи веснушек, рассыпанных по всему лицу и рукам. Он выглядел так, словно интенсивно загорал через гигантское сито. Я попыталась подсчитать, сколько веснушек было у него на носу. Мне всегда нравились цифры. Наикратчайшее описание философии возникновения мира и странных физических законов, которые позволили человечеству приземлиться на Луну. Например, постоянная Планка: h= 6.6260755 х 10–34 джоулей в секунду, это Герц. Количество энергии в единицу времени колеблющейся материи во Вселенной. О чем, черт возьми, мы тут говорим? Вы говорите мне, что это не сумасшедшее дерьмо?

Помните, Библия говорит, что «сначала было слово и слово было у Бога», — осцилирующая звуковая волна. Мы слышим благодаря атмосфере полной микросопи-ческих частиц, колебания которых передаётся барабанной перепонке. Как вы думаете, слово было сначала? Может быть, сначала была музыка? Для нас, советских подростков, музыка была первой и последней инстанцией. Это была наша внутренняя свобода.

Как вы знаете, за пределами земной атмосферы мы не можем слышать произносимое слово или другие звуки — нет средств для их передачи. Нет частиц, которые можно колебать. Короче — пустота. Страшная мысль, хм? Я была рада, что все мы не бултыхались в открытом космосе. Там мы не могли бы слушать музыку!

«Излучение черного тела» Планка, который доказал, что энергия транспортируется квантами (карманами энергии), разбудило Эйнштейна, вернее его первую жену Мелеву. “Черное тело “получает и отдает кванты энергии окружающей среде, и окружающая среда может создать в ответ таинственную материю из ничего. Мы возникли из пепла и превратимся в пепел. Аминь.

Итак, как вы знаете, я не пошла в школу. На ходу мы продолжали говорить со Степаном о русской революции. Я узнала об истории русской революции 1917 года больше, чем когда-либо за последние восемь лет советской школы. События были описаны наиболее близко к реальности Джоном Ридом, иностранцем, американским журналистом, который был членом Коммунистической партии в то время и жил в Санкт-Петербурге в 1917 году. Он написал книгу под названием «10 дней, которые потрясли мир». Эта книга была у моего отца. Она была издана в СССР давно, в 1924 году, как «ошибка», так как изображала реальные события. В СССР она больше никогда не переиздавалась. В тот момент все стало обретать всё больше и больше смысла. Наше всеобщее ощущение того, что мы находимся в плену у быдла и одурачены своим собственным правительством, казалось правдой. Это было началом моего умопомрачительного опыта в поисках моего собственного я, моей семьи, моей страны — места на Земле, где я родилась — СССР, которого, кстати, больше не существует.

Мы продолжали идти, и Степан кричал сквозь ветер:

— Что ты думаешь обо всём этом? Истина в том, что мы не можем правдиво общаться друг с другом. Мы можем общаться честно только с произведениями искусства, которые с нами разговаривают. Чаще всего, мы даже не в состоянии общаться с нашими друзьями или собственными членами семьи.

О, знала ли я это!

Степан спросил меня, что я думаю об итальянском неореализме, особенно о Феллини, Бертолуччи. К тому времени я видела только “Ночи Кабирии “Феллини. Большие невинные глаза Джульетты Мазины меня покорили. Я еще не знала, что о нём думать. Я посмотрела на Степана и пожала плечами, дескать, я не знаю. Степан сказал, что этот фильм шедевр. Потом он заговорил про советскую грузинскую школу кино и спросил, видела ли я фильмы грузинского кинорежиссера Отара Иоселиани? Я сказала, что видела фильм под названием «Жил певчий дрозд» 1970, он произвёл на меня очень сильное впечатление. Это был игровой фильм, который выглядел как документальный, как будто был случайно заснят кусочек жизни человеческой — не идей, не объяснений, никаких ожиданий. Неуправляемое и таинственное стечение обстоятельств и потом неожиданная смерть, которую герой не заметил. Повзрослев, я видела «Пловец» и «Пастораль». Уникальные, самобытные фильмы. Они сильно отличались от советских фильмов основного потока — не было ни пропоганды, ни фальшивых персонажей, ни фальшивой истории. Речь шла о мире и людях в нём. Оба этих фильма я больше никогда не видела. До меня дошли слухи, что бобины с фильмами были изъяты КГБ. По словам моей тётки Мак-Маевской, они исчезли с полок «Мосфильма» (советской фабрики советских снов), как будто их никогда и не было.

К СВЕДЕНИЮ:

Кинорежиссер Отар Иоселиани живёт во Франции. Он был удостоен премии «Серебряный медведь» на Берлинском кинофестивале за фильм 2002 года «В понедельник утром». Сам Феллини восхищался грузинской школой киноискусства. Однажды Феллини сказал: «грузинское кино — это странное явление, особенное, философски легкое, утонченное и в то же время по-детски чистое и невинное. В нём есть всё, что может заставить меня плакать, и я должен сказать, что заставить меня плакать не так просто».

Степан продолжал орать сквозь ветер:

— Ты читала Хармса, Кафку или «Странника» Камю? И так далее, и так далее…

Я знала имена, но эти авторы «не приветствовались» в СССР, как и Орвелл. Его книга — «1984» — была помечена как «опасная литература, подрывающая устои государства». В этом цензоры были абсолютно правы! Некоторые из этих книг подрывали не только СССР, но и весь процесс мышления о жизни и свободе. Жизнь бессмысленна и таинственна. Платон учил рационализму, но мы все занем, что есть что-то, чего мы объяснить рационализмом не в состоянии. Ницше учил, что ничего после смерти не существует. Но это неизвестно никому. Где же Ты, глобальная непостижимая Правда?!

Я шла и чувствовала, что многое упустила. В мире творилось что-то грандиозное! Степан остановился и схватил мою школьную сумку. Я подумала, что он пытается быть джентльменом и хочет мою сумку понести. На секунду я почувствовала себя польщенной.

Вместо этого он бросил мою сумку на дорогу под проезжающее такси.

— Ты свободна, — спокойно сказал он. Потом он распахнул пальто. На его животе я увидела пластинку. Это был альбом группы "Doors”!

Ослеплённая и оглушённая информацией, я продолжала следовать за Степаном, пока он продолжал кричать в тот холодный осенний московский ветер. Я подумала, что из него самого может получиться неплохая рок-звезда. Мы продолжали идти и кричать. Это было здорово, так как мы не должны были волноваться, что кто-то нас услышит.

Мы продолжали наш разговор. Возникали новые вопросы, необычные. Маниакальность Степана была заразительна. Мне стало ясно, что я знаю, что не знаю ничего. Я любила читать, но то, что я прочитала за мою короткую жизнь, было миллионной долей всего написанного в мире. На секунду я почувствовала себя бессмертной, поскольку мне тогда казалось, что я нахожусь на другом конце галактики. Было ясно, что моей жизни не хватит, чтобы всё прочитать. «Придётся читать после смерти», — думала я. Я набрала в легкие побольше холодного воздуха и с гордостью закричала:

— Я читала Доктор Живаго.

— Как ты его достала, — крикнул в ответ Степан.

— У моего отца был журнал «Москва», где главы из романа были напечатаны в 1963 году. Отец сохранил номер. Он знал, что они никогда не опубликуют роман. Я вспомнила, как отец сказал, что “они сделают вид будто книги вовсе не существовало».

Степан добавил к моим мыслям вслух:

— В этой стране люди, события и книги исчезают каждый день!

Степан был весьма саркастичен насчёт сюрреалистического мира магических дематериализаций.

— Такая же судьба, — говорил он, — ожидала факты.

Нам были доступны только советские новости. Они вещались советским агенством ТАСС. Всё остальное глушилось специальными установками, производящими шум и способными блокировать радиоволны.

Расхождение между тем, что показывают по телевизору, вещают по радио, пишут в учебниках, газетах, и тем, что происходило на самом деле, было разительно. Я всё еще пережёвывала параноидальное помешательство моего бедного брата на черной клетчатке.

Степан сделал мне комплимент. У меня было, как сказал он «немного собственных мозгов». Он поднял вверх оба больших пальца, когда шёл против ветра.

— Немного — лучше, чем ничего, — обрадовал меня он.

Впервые в моей жизни «посторонний» подтвердил, что реальность, в которой я жила, была не только абсурдной, но и опасной. Непрекращающаяся советская ежедневная пропаганда звучала точь-в-точь как книга Орвелла «1984». Удивительно, как англичанин Орвелл до этого додумался. Его бессмертные изобретения такие как «Старший брат» и «Комната 101» известны всему миру.

Я рассказала Степану об алтайском художнике Григории Чорусе-Гуркине, по национальности он был ойротом. В настояще время Гуркин известен за рубежом. Он учился у Ивана Шишкина и Александра Кисилёва в Санкт-Петербурге. Его имя есть в Викапедии. Гуркин принадлежал к небольшому племени людей, живуших на русско-монгольской границе и был членом Кара-курумской Думы (ойротского парламента), которая хотела отделиться от СССР и стать суверенной нацией. В 1937 году этот редкий художник-ойрот — национальное достояние народа, был арестован, замучен и убит. Как вы уже знаете, моего деда тоже арестовали в 1937 году, через шесть месяцев после ареста Гуркина, и казнили, хотя он был партийный. Он, видимо, погладил кое-кого против шерсти, потому что издал брошюру об искусстве Гуркина и организовал выставку его работ в Новосибирске в 1935 году.

Картина Гуркина 1912 года «Телецкое озеро», написанная маслом, до сих пор висит в моей спальне. Ей больше ста лет.

Я и Степан собирались навестить его друга Серёжку Бубанова, художника-символиста, прозванного Степаном Буба — Символист. Степан с гордостью рассказывал:

— Чувак проводит шесть месяцев в году в психушке с реальными людьми. Он подобен юродивому — душевнобольному, говорящему правду.

Термин «юродивый» восходит к древнерусскому языку. Даже средневековая Россия, возможно, имела более гуманноое отношение к душевнобольным. Этим душевнобольным бродягам-бардам в старой России разрешалось высказывать свое мнение, их кормили и предлагали место переночевать.

Какое-то время я не задавала никаких вопросов — не хотела выглядеть глупо. «Друг Степана» — это звучало многообещающе.

Мы повернули налево и вошли в большое коричневое здание, которое было построено, как говорил Степан, в «Советско-Имперском» архитектурном стиле. Оно был построено в конце 40-х годов немецкими военнопленными. Тотально-монументальный угрожающий стиль. Здание обладало массивным гранитным фундаментом, широкими лестницами и большими окнами, из которых многие советские граждане «бросались», как говорил Степан, пытаясь избежать пыток и пожизненного заключения. Оказалось, что дед Степана застрелился. Он тоже был поэт.

— Иногда, — продолжал Степан, — неугодным помогали сдохнуть, чтобы они не мешали коммунистическому строительству. Их выбрасывали в лестничные пролеты мускулистые офицеры КГБ в облегающих кожаных куртках и блестящих начищенных гуталином сапогах (бросалось в глаза явное сходство с гестапо). Это служило предостережением всем остальным. «Не будешь поддакивать, контра, выкинем из окна или в лестничный пролёт. Выбирай!».

В лифте Степан придвинулся ко мне вплотную и заглянул мне в глаза:

— Что бы ты ни увидела или услышала, рот на замок. Поняла?

— Да, — сказала я и повторила движение моей мамы — «чик-трак».

Сюрреализма, оккультизма, мистицизма, абсурдизма и так далее в СССР в то время не существовало. Существовал только соцреализм. Искусство, философия и наука в СССР были не такими, как везде. Пробелы в истории, искусстве, науке и т. д. были заполнены диалектическим материализмом и научным коммунизмом. История после 1917 года была фальсифицирована в целях пропоганды. Для населения молчание, казалось, было самым безопасным путем существования. Коммунистический Китай и Северная Корея находились на одной стороне Земной гемисферы и были так же невежественны, как мы в СССР, за исключением единиц. Многовековой человеческий опыт в этой части света не значил ни шиша. У СССР был свой взгляд на мировую философию, искусство и науку.

Дверь нам открыл сам Символист. Он был высоким тощим существом с большими голубыми глазами и сухими, прямыми как трава грязными светлыми волосами. Он был одет в габаритные черные атласные штаны под названием «тренировочные». Обут он был в старые, разорванные тапочки. Радужная лента была повязана вокруг его большой головы. Символист ткнул в меня указательным пальцем, на котором было большое кольцо с черепом, и спросил:

— Кто она такая, черт возьми?

— Расслабься, — терпеливо сказал Степан, — она из моего детства.

Символист пожал плечами, как бы говоря, что с этим ничего не поделаешь.

Когда мы уселись на диван, Символист подмигнул мне и одновременно протянул дымящийся косяк, который некоторое время он держал за спиной. Похоже, Символист хотел как можно скорее вовлечь меня в незаконную деятельность, что означало для него также антигосударственный протест.

— Азиатская, — гордо сказал он, держа дым в груди так долго, как только мог. — На, попробуй.

Затем он добавил:

— Я потратил на это целое состояние — «дрянь» успокаивает мои нервы, понимаешь?

Он сделал неуверенное, но в то же время полное надежды лицо. Я быстро вернула ему косяк, стараясь не кашлять, но все равно закашлялась. Не понимаю, как можно курить «дрянь» и не кашлять?

— Спасибо, хватит. Я выкурила целый косяк сегодня утром, — сказала я непонянто зачем.

Символист улыбнулся, подмигнул Степану и сказал::

— Держу пари, что так оно и было!

Он забрал косяк обратно, затянулся и отдал Степану.

Они оба продолжали держать воздух в груди. Временами казалось, что их грудь вот-вот взорвется и мне придется собирать осколки в корзину для белья и вызывать скорую помощь. Наконец выдохнув, Символист спросил меня:

— Ты видишь, что на мне одето?

Потом продолжил гундосым от попыток сдержать кашель голосом:

— Нокаутный продукт советской моды — одежда, которая скрывает все тело сразу без каких-либо проблем. Она покрывает меня всего, как мешок. Делает меня без-фигурным, как кусок дерьма! Это помогает мне не отвлекаться от «праведной и энергичной» комсомольской деятельности, в то время как гормоны, мощные реки моей юности, день и ночь со всех сторон обмывают мои мозги, что заставляет меня забывать о классовой борьбе.

Оба курильщика расхохотались. Мне вдруг тоже почему-то стало смешно. Мы теперь взахлёб хохотали все втроём.

— Другими словами, ни грудей, ни пенисов, ни задниц, — продолжал он, подбодрённый нашим смехом. — Я думаю, что мы единственная нация на планете Земля, кроме Камбоджи, Китая, Кореи и пары других идиотских старан, которые годами были подвергнуты коммунистической пропаганде и истерии. В Камбодже никаго значения не имеет, как ты выглядишь.

— Например, — продолжал Символист, — в Камбодже разводят людей, как собак, время от времени разрешая им совокупляться в трудовом концентрационном лагере. Охранники выбирают подходящий способ для их интимной близости и наблюдают. Бедные не имеют представления с кем, как и когда они будут совокупляться! Коммунистическая партия Камбоджи найдет вам временного партнера для быстрого совокупления, чтобы произвести побольше бойцов-коммунистов для страны! Ты представляешь?

Круглые голубые глаза Символиста вылезли из орбит, как-будто он был в полном изумлении от чудовищной безнравственности и жестокости палачей-мучителей Камбоджи, которые превратили интимные отношения в пытку и в средство для умножения населения. Он прошептал:

— Наше правительство их уважает и называет “патриотами Камбоджи. Поняла?

В то время в СССР купить одежду, которая стоила разумную цену и подходила вам по размеру, было просто невозможно. Существовал черный рынок. Цены на нём были фантастические. Импортные американские джинсы Levys Straus стоили 150 рублей, два месяца минимальной зарплаты в СССР в семидесятые годы. Символист посмотрел на меня и спросил:

— Кто может позволить себе такую дорогую одежду?

И сам же ответил:

— Разве что внук Серго Орджоникидзе или Николая Подгорного, наших дорогих партийных деятелей! Всё для блага народа!

Довольно быстро я выяснила, что всего неделю назад мой новый друг был выписан из «Соловьевки» — известного государственного психиатрического учреждения в старой части Москвы, где примерно год назад находился мой брат. Больница была недалеко от старого крематория на Донской улице. Странно было и то, что после отбытия срока в «Соловьевке» и трагической смерти, моего душевнобольного брата кремировали именно в этом крематории. Я вспомнила его госпитализацию. У меня в голове пронеслись дни посещения. Мой брат выглядел так, как будто он действительно был психически болен. Он был одет в мутные синие атласные пижамные штаны, ходил босиком и постоянно оглядывался. Он отказался надеть больничные тапочки. Он боялся грибка на ногтях и ходил босиком. За непослушание ему вкололи сульфазин в четыре точки и он хромал. Кроме того он подвергался инсулиновым шокам, после которых он был вялым и апатичным. С нами он особенно не разговаривал, просто сидел и смотрел в пол. Моя мама принесла для него тапочки из дома, но персонал психушки наотрез отказался их принять. Брат совсем перестал шутить, стал замкнутым и подозрительным.

Я представила Символиста в психушке. Я спросила его:

— Как ты там выживаешь?

Символист пожал плечами:

— Главное не падать духом. Будем надеяться, что я доживу то восемнадцати, стану совершеннолетним и, может, к тому времени знаменитым художником. Тогда все они пойдут к чёрту! Знаменитого художника не так просто упрятать. В данный момент меня могут упечь в любое время, особенно мои родственники. У них беспредельные полномочия. Они, конечно же, испль-зуют это преимущество в хвост и в гриву.

Потом он заржал как лошадь и стал прыгать на диване, подлетая почти что к потолку.

Выяснилось, что родителей Символиста не было дома, им пришлось уехать на похороны его бабушки в Подольск, небольшой городок в Подмосковье. Я сказала Символисту, что мне жаль, что его бабушка умерла. Он сказал, что я не знаю характера его бабушки.

— В любом случае, — сказал он, — она была сукой.

Он повторил:

— Полномасштабная советская стукачка, которая скурвилась во время её тяжёлого переходного возраста.

Он заметил мой дискомфорт и пояснил. Оказалось, что она была «осведомитель».

— Она была уборщицей, и власти даже не платили ей за дополнительную информацию — она была добровольцем! Он сгноила деда, он хотел с ней развестись, а вместо этого оказался в тюряге за то, что якобы украл у неё кольцо с рубином, которое сам ей подарил. Она подложила кольцо в его карман и вызвала милицию. В тюряге ему навесили дополнительный срок за драку. Когда она его посещала, она связалась с охранником, который спровоцировал деда. Он умер в тюрьме от менингита. Представляешь?

Он продолжал в отчаянии:

— Кто знает, сколько жизней и людей она загубила и сколько этих добровольцев вокруг нас?

Его глаза снова выскочили из орбит, как будто это было действительно немыслимо, что кто-то добровольно согласился на такое грязное дело, и что это была его собственная бабушка. Он огляделся, как будто было возможно, что её дух находился здесь с нами.

— Это она решила, что я сумасшедший. Я, должно быть, сошел с ума, если рисую картины, которые она не понимает.

Затем он повернулся ко мне и спросил:

— У тебя уже есть грудь? Я хочу нарисовать твоё тело.

В этот же самый момент я узнала, что Символист считался художественным оформителем журнала “Пагуба “и оба подростка были главными редакторами, дизайнерами, писателями и читателями. Я буду первой, кто увидит их первое издание. Это была огромная ответственность. Символист откупырил бутылку и спросил:

— Портвейна?

Я согласилась на стакан советского портвейна — темной вонючей жидкости, предложенной Символистом, которую он достал из под кровати. Он стал разливать портвейн в три грязных стакана с изяществом, которого с первого взгляда я не заметила.

Насколько я сейчас помню, один из рассказов, написанных Степаном, начинался так:

«Сука знает, чье сердце съела. Глаза её были похожи на оливки — блестящие и темные. Её рот был как кратер мертвого вулкана, похожего на большую трещину. Она не могла ни улыбаться, ни плакать, ни удивляться. Каждую ночь она вылезала из своего логова — подвала пятиэтажки на Нагорной улице, и рыскала по ночной Москве в поиске жертв. Она нападала на одиноких советских граждан и питалась их сердцами и головами. Бесчувственные тела оставались недвижимы и кровоточили. Пока она их ела, она издавала отвратительный чмокающий звук удовлетворения».

Степан очень хорошо воспроизводил его своим чмокающим ртом.

«Покончив с поеданием сердец и голов, она оставляла бездушные и обезглавленные тела на автобусных остановках, станциях метро, вокзалах, на скамейках городских парков. Безголовые и бессердечные граждане возвращались поутру на работу и потом домой к их семьям, родственникам и друзьям, не замечавших в них каких либо перемен. Тела с энтузиазмом продолжали свое безголовое, бессердечное, унылое существование в советских учереждениях».

Я вспомнила, как маму остановила наша пожилая соседка Юдина. Я стояла и слушала их разговор. Юдина поделилась с мамой, что она понятия не имела, что её муж в своё время был врачом-вредителем.

— Его тогда забрали, — сказала Юдина — он всё отрицал.

Моя мама спросила, почему она поверила властям, а не мужу. Соседка ответила:

— Не могут же осудить невиновного!

Мама промолчала. Многие советские люди искренне верили во время чисток, что их родственники были врагами народа и иностранными шпионами. Они испытывали справедливый гнев против членов своей собственной семьи, как будто те подвели их под монастырь, подвергли опасности быть арестованными ни за что. Большинство искренне верило в их виновность. В романе ‘‘Мастер и Маргарита“ Булгаков описал обыск в коммунальной квартире, когда жена обвиняемого вдруг воскликнула:

— Покайся, Иваныч, тебе скидка выйдет!

Все были уверены, что никаких ошибок или безпричинних арестов быть не могло. Все были, как будто загипнотизированы или заколдованы.

Я подумала, история Степана не была ординарной. Абсурдность обвинений никогда не вызывала сомнений у большинства советских людей, которых Степан называл «особой породой». Они не вступались за своих родственников, не искали правды, поскольку были напуганы до смерти. Никто не знал, кто как отреагирует, когда раздастся страшный звонок в дверь.

Другая фантастическая история называлась «Магия Любви» и должна была превратиться в «первую советскую панк-рок оперу». Сюжет был таков:

Тайно, советская фабрика при научно-исследовательском институте «ГосЛенПром» производила относительно «свежие» на вид тела «Лениных» для мавзолея, так как старые со временем разлагались и нуждались в обновлении.

Знаменитый лозунг — «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить» — подтолкнул советские власти к поиску для решния этой нелёкгой задачи. Труп был очень важным идеологическим оружием. Ленин должен был выглядеть как можно свежее. Засекреченная лаборатория была поглощена разработкой и производством тел. Для тех, кто не знает, Ленин был основателем и изобретателем страны под названием СССР.

Коммунист-ученый по фамилии Поподько, который бессовестно и гласно отрицал существование генетики, работал над секретным проэктом. Он вовсю трудился над тем, чтобы вырастить людей, похожих на Ленина в пробирках из остатков его спермы, спасенной из нижнего белья Инессы Арманд, француженки по рождению, коммунистки, любовницы Ленина, которая была замужем и имела пятерых детей. В те времена было модно бороться за права пролетариев. Инесса стала любовницей Ленина, невзирая на то, что он был женат на другой женщине по имени Надежда Крупская. Поподько тайно использовал известные в то время всему миру законы генетики и другие научные и не научные изыскания о клонировании. К государственной награде Поподько представить было невозможно, поскольку официально, как вы знаете, генетики не существовало. Бедняга трудилася втихаря и, наконец, превзошёл самого себя — первый Ленин-клон вылупился из пробирки. Поподько мрачно напился в полном одиночестве, так как даже официального банкета ему не полагалось. Он даже не мог похва-стаься своей собственной жене под страхом смерти. Его не шутя предупредили незнакомые люди в синих синтетических костюмах:

— Будешь болтать — полоснём бритвой по горлу.

— Даже шпионы получают награды, — думал испуганный, одновременно разочарованный и озлобленный Поподько, закусив невыездные удила советского почтового ящика.

Ходили слухи, что по свидетельству некоторых очевидцев, Елена Калантай, первая советская женщина-дипломат, также была любовницей Ленина в какой-то момент истории и возможно, имела от него сына. Я помню, как подруга моей мамы Тата Мосеева крестилась, когда рассказывала, что человек, похожий на Ленина, жил с ней в одном доме под номером 9 дробь 11 по Потаповскому переулку.

Быть сыном Ленина было нелегко и опасно. Дети Ленина могли стать политически влиятельными конкурентами Сталина. Сталин этого никогда не приветствовал. Советсакя история твёрдо постановила, что у Ленина никогда не было детей.

На самом деле трудно было сказать, кто был чьим ребенком. В беспорядочной революционной суматохе люди мешались странным непредсказуемым образом.

Жена Ленина Крупская была, возможно, бесплодна. Возможно, у нее была поликистозная болезнь яичников. Очевидно, Ленину также нравилось, как Инесса играет на пианино «Аппасианату» Бетховена. Его привлекала именно эта ее способность, которая не имела ничего общего ни с революцией, ни с классовой борьбой, ни с коммунизмом. Крупская, по-видимому, была хорошим учителем, но, похоже, что это его не особенно возбуждало.

Предприимчивая аморальная родственница Инессы продала её грязное белье советским властям сразу после Второй мировой войны за 30 тысяч немецких марок, чтобы произвести свежих «Лениных» для мавзолея. Поползли слухи, что Ленин стал выглядеть моложе и все молодеет.

ОТСТУПЛЕНИЕ

Когда я стала взрослой, я поняла, что мои подростковые друзья были во многом правы.

Не секрет, что советские идеологи противоречили сами себе без всякого стыда. В стране без религии, другими словами, в стране атеизма расцвел их собственный огромный ритуальный культ празднования трупа, красных знамен, серпа, молота, непрекращающихся партийных ритуалов и алкогольных трансов. Они даже использовали название «мавзолей» для ленинского саркофага, в честь старого греческого царя Мавзолея. Почему мавзолей не был назван лени-лей, пока не известно. Советские язычники вывешивали портреты членов правительства, так называемого «Политбюро», словно это иконы. Они были развешаны по всем вертикальным стенам в СССР. Советская параферналия производилась в миллионах тонн. Теперь советская параферналия продается как сувениры по всему миру. Любой желающий может сделать заказ по каталогу и подарить серп, молот или советский плакат “Не болтай“ другу или родственнику.

Так же как Энди Уорхолл, который использовал наклейку “Cambel soup” для идентификации духа Америки, поп-артист Сергей Бугаев использовал советские флаги, значки и плакаты, как символы советского режима и распадающейся советской империи, чтобы создать новое российское искусство. Когда-то в восьмидесятые, он был членом советской панк-группы «Звуки Му» с Петром Мамоновым. Я не помню, кто был третий человек в их группе. Они дали один из своих первых концертов в аудитории кинотеатра “Мир “на Цветном бульваре в центре Москвы. На этом концерте в зале присутствовали некоторые члены советской поп-группы «Аквариум». Там был гражданин Сергей Курехин — советский авангардный джазовый музыкант и изобретатель поздней «Поп-механики» — странной смеси какафонии, произведённой детскими клизмами в сочетании с итальянской оперы и гусями. Может, там был лидер Аквариума Борис Гребенщиков, который стал называть себя для простоты БГ. Я видела БГ однажды в коммунальной квартире в Ленинграде в конце 70-х. Он уже интересовался буддизмом и иногда пил советский портвейн, как и все остальные. Мы сидели на полу в шестиугольной кухне, он играл на гитаре буддистские мелодии. Его так называемый «Мочалкин Блюз» и «Старик Козлодоев» возникли позже. В тот момент я была большим поклонником панк-рока, а БГ был большим поклонником советского барда Окуджавы. Таинственные метаморфозы.

Непосредственно перед моим отъездом в США, странная парочка посетила меня на Чистопрудном бульваре 13, в квартире ЗА. Бывший панк-рокер и член панк-банды «Звуки Му» Сергей Бугаев и стукач КГБ «журналист» Потап. Потап принёс портвейн, в надежде расклоть меня на информацию об Алехандре Шатравке, советском диссиденте, и допытаться, где Шатравка находится в данный момент. Я сразу поняла, кто такой был Потап. Бугаев, видимо, ничего не подозревал. Потап, кстати, держал свой глаз на всех лояльных и нелояльных музыкантах. Он спрашивал меня о Курёхине. За два года до этого Курёхин сыграл на моем пианино знаменитый в то время хит БГ «Мочалкин блюз», потом рэгтайм Скотта Джоплина и некоторые из его собственных джазовых композиций в стиле avante-guard так быстро, что его пальцы закровоточили. Это напомнило мне историю о брате. Я ничего о Курёхине не знала, кроме того, что мне пришлось использовать лимонный сок длё чистки белых клавиш после того, как он сыграл несколько композиций на моём пианино. К этому времени он уже выпустил пластинку в Англии.

Потап замялся и спросил, есть ли у меня самиздатная кассета с музыкой Курехина. Я почувствовала опять, как холодок пробежал по моей шее.

— Не знаешь, где можно достать или купить его кассету? Мне очень нравиться его музыка, — спрашивал он, но его глаза говорили совершенно другое. Я пообещала, что если я наткнусь на кассету, я ему обязательно позвоню.

Я снова увидела Курёхина в квартире другого моего знакомого московского фотографа в Беляево в Москве. Потом еще раз в Ленинграде в начале 80-х я столкнулась с ним на Гранитной набережной в квартире студента биологии, отличавшегося тёмным, эксцентричным чувством юмора. Мы были в так называемой «хрущобе», 5-этажном блочном домишке, построенным на скорую руку по указке Никиты Хрущёва, генсека СССР с 1953 по 1959 год, чтобы разрешить жилищный кризис. С нами был Владимир Балычев-ский с Невской Дубровки, друг Курёхина, саксофонист. Были и другие люди, которых я не знала, они могли быть просто прохожими с ближайших улиц.

Курёхин рассказывал о своем «интересе» к таинственными процессами в биологии, о которых рассказал ему его друг студент-биолог. Он использовал плохо понятные всем, загадочные термины «оогонии» или «сперматогонии». Все почему-то смеялись. Курёхина было трудно чем-либо удивить. Он не пил много алкоголя, в отличие от остальных. Его талант был хорошо известен всем. Джазовый музыкант Чиккорея специально приехал в СССР и искал встречи с Курёхиным, чем последний совсем не был удивлён.

Тем временем безумный панк-рок-оперный сюжет продолжал развиваться. После того, как “ленины “достигали пятидесяти трех летнего возраста, их убивали и укладывали в саркофаг. Каждый год клон за клоном один за другим «ленины» росли. Потом им делали летальную инъекцию, чтобы превратить их в знакомый каждому ребенку в СССР кадавр. Вдруг «наверху» поняли, что, оказывается, произвели слишком много «Лениных» — по привычке перевыполнили план.

Вначале загниваюший труп вождя революции меняли в мавзолее ежемесячно, потом каждую неделю и, наконец, ежедневно. Старые тела перерабатывали в начинку для пирогов и отправляли в “Общепит“. Пироги эти продавались в общественных столовых и киосках, съедались и становились частью советских граждан. Сами «Ленины» не знали своей судьбы. Это была государственная тайна. Им также промыли мозги, что все они должны выполнить очень важную миссию в течение своей короткой одинокой жизни, а какую именно было неизвестно.

Поскольку продовольствие в СССР также было дефицитным, аппетитные пироги были очень желанным деликатесом.

По телевизору вещалось, что у нас было достаточно еды. Кроме того, это выглядело так, как будто у нас была одежда, туалетная бумага и так далее. На самом деле всё было «дефицитом», кроме «Лениных».

Тогда мне было интересно, как это логически возможно, что все «5-летние планы» были успешно выполнены и перевыполнены за 4 года, а иногда даже и за три, но жизни это не улучшало. В магазинах не было ни хрена. У нас был постоянный дефицит колготок, докторской колбасы, ветчины, бюстгалтеров и зимних тёплых сапог. Даже валенки стали огромным дефицитом. Дешёвые, невероятно тёплые и лёгкие, они были очень популярны. Галоши к ним можно было купить без проблем. Наша соседка, выпучив свои бессмысленные глаза, прибежала к моей маме, повторяя снова и снова «Валенки! Валенки! Дают максимум две пары в руки». Где, черт возьми, были валенки и почему их не хватало? Никто не мог ответить на этот вопрос. Часто я жила летом в деревне и знала, что в овцах недостатка не было. Зато «Лениных» было больше, чем достаточно.

Рок-опера продолжалась. Молодой и любопытный панк-рокер по кличке Перун (названный в честь реального человека, советского «гуру-алкоголика»), со своей красивой невестой по кличке Клава, в круглых фиолетовых очках, с длинными светлыми волосами, в яркой длинной юбке, которая тоже была реальным персонажем с московских улиц 1973 года, должны были выступать в ГосЛенПроме на концерте для «Лениных», которых было навалом и которых надо было развлекать, чтобы они, не дай бог, не сделали революции. Многие в Москве знали реальных Перуна и Клаву, которые ежедневно зависали у ликеро-водочного магазина «Русские вина» на улице Горького (ныне Тверская). Клаву можно было также увидеть в длинной цветастой юбке с разводами, в бусах до колен у станции метро «Пушкинская», или на «квадрате», небольшом городском сквере напротив здания Моссовета. Но сегодня был другой день. Можно сказать — исторический. Перун и Клава оказались на сцене Гос-Лен-Прома. Их роли играли московские музыканты. Володя Козлов был Перун, а Марина Суворова была Клавой. Музыкальное сопровождение — банда под назаванием «Электрические молокососы». Пьяный полуголый Поподько тоже явился на концерт. Он попытался влезть на сцену, но его остановили, накинув на него сети из шёлковых верёвок, пытались его связать, он брыкался и орал как грозный Посейдон, что ни у кого нет никахих полномочий. Наконец, его крепко связали и отвезли с сиреной в больницу имени Ганнушкина.

Короче, конец оперы приближался быстро и неумолимо. Панк-рокер Перун с золотым сверкающим «Стратокастером», который он держал как автомат, должен был прыгать с высокого задника на сцену, одновременно играя «запил» в стиле Хендрикса. Приземлившись на сцену, по которой медленно стелился густой фиолетовый туман, он должен был «открыть огонь» из своего «Стратекастера» по зрителям разнозветными струями воды. Одновременно должна была взорваться бомба с конфетти, добавляя сумятицу и растущий гомон в зрительном зале. Конфетти взлетело в воздух и обсыпало панк-рокера с ног до головы серебристым дождём. Начался визг и топот, который постепенно перешёл в начало песни — центрального хита под названием «Знаменитый Мертвец». После исполнения этого хита Володя Козлов должен был стать очень известной советской рок-звездой. Он должен был визжать, как резанный: «Мертвец, мертвец, ты наш отец!» и одновременно дубасить кулаком по струнам. Свет прожектора неожиданно должен был ударить в зрительный зал, где на стенах чернела тень он колючей проволоки, а над сценой висело красное полотнище с надписью ГосЛенПром. Зал должен был быть переполнен «Лениными», которые бушуют и кричат. Они требуют свободы и ключи от дверей на улицу. Они хотят вырваться на волю. Они хотят вести нормальную человеческую жизнь — заниматься сексом, иметь детей, есть, пить, курить и слушать рок-н-ролл.

В конце концов двери зала с треском отворились и центральные улицы Москвы заполнились «лени-нами». Они оказались в ГУМе, в ЦУМе, в ресторане Метрополь. Начался совершеннейший бедлам. «Ленины» пели и танцевали на улицах современный джаз, как в Вестсайдской истории. Одетые в джинсы и кеды, они все понеслись к Кремлю. Они попытались прорваться в Кремль. Остановить их становилось всё труднее и труднее. Никто не осмеливался их арестовывать. Наконец ворота в Кремль распахнулись, и сверкающая колесница выкатилась прямо к Лобному месту. Панк-рокер и его невеста спрыгнули с колесницы и вскочили на Лобное место, как на сцену. В трансе панк-рокер должен был качаться из стороны в сторону, размахивая направо и налево «Стратекасте-ром», как топором. Он должен будет заголосить на две октавы выше и разбить свой «Стратекастер» о Лобное место. Под гром оваций голова из папье-маше должна покатиться по ступенькам лобного места под барабанную дробь. Прожектор с колокольни Храма Василия Блаженного должен осветить голову, прыгающую со ступенек лобного места — голову Сталина.

Концерт должен был положить конец существованию СССР. Весь коммунистический хлам должен был исчезнуть, как будто не существовал. Последняя песня оперы должна была быть исполнена Клавой, которая должна выглядеть и петь как Джанис Джоплинг. Она должна стоять в центре Лобного места в свете прожекторов и верещать, покачиваясь в ритме мелодии, пока «Ленины» плясали вокруг неё и посылали ей воздушные поцелуи. Перун должен взять её за руку, и они оба должны были прыгнуть в толпу, которая понесёт их по улицам Москвы.

Несмотря на все оголтелые несуразности, «Магия любви» была пророческой рок-оперой, хотя никогда не была поставлена. В 1992 году, девятнадцать лет спустя, СССР прекратил своё существование. В начале грандиозных перемен и исторического развала советской империи, группа странных, никем неопознанных граждан намеревалась поставить памятник Перуну и Клаве у магазина «Российские Вина». Но из этой затеи ничего не вышло. Их демонстрации и их плакаты всякий раз поливали из шланга дворники с Тверской. Потом всем всё надоело, и Путин пришёл к власти в тот момент, когда Россию собрались распродать по частям мировым капиталистам, включая будушего президента США Била Клинтона. Русские олигархи испугались, что миллионы уплывут в неизвестых направлениях и изменили курс истории навсегда.

Ровно через шесть месяцев меня допрашивали в милиции о замысле рок-оперы «Магия любви» и о журнале «Пагуба», о его редакторской бригаде. Особенно их интересовали методы распространения. Меня обыскали, но ничего не нашли.

Как последователь своего отца, я была тверда как скала. «Никогда никому ничего не говори», — стучало у меня в висках. «Чем меньше говорить, тем лучше». Я нутром чувствовала, что чем меньше я болтаю — тем лучше для меня и для всех остальных. Чем меньше информации, тем меньше материала для обвинения. Чем меньше людей вовлечено, тем меньше свидетелей и показаний. Я хранила гордое молчание. Когда они спрашивали моё имя, я сказала, что я не помню. Они сначала засмеялись, но потом поняли, что я не шутила. Один из них пригрозил мне сумасшедшим домом и ударами кулаком по почкам. Я продолжала молчать. Я твёрдо сказала себе, что лучше умру, чем окажусь в тюрьме. Я не хотела работать, как животное, и потом умереть от скоротечной чахотки на Онеге. Я попросилась в туалет. Следователь повёл меня по коридору мимо выхода. Я прикинулась покладистой, послушной и спокойной. Когда он задержался сзади меня переговорить с другим офицером, я прыгнула как кенгуру к входной двери и выбежала из участка, припустившись вниз по улице. Я бежала зигзагами через внутренние дворы и проходные подъезды. Я бежала, передыхала, потом опять бежала. Это был мой последний шанс удрать, и я не собиралась его упустить. Меня ещё не сфотографировали, имени моего они не знали, и паспорта у меня с собой не было. Свобода!

Степан говорил о благотворном молчании: «оно помогает всем». В принципе, говорил он, мы должны делать вид, что мы очень разочарованы собой из-за своей проклятой памяти. Отвечать надо просто: извините, не помню, извините, не знаю, или извините, но я не знаком ни с тем, ни с другим, ни с тртьим, и так далее. Они могут начать нас бить, но тогда, я надеюсь, мы потеряем сознание, и не будем чувствовать боли. Безо всяких сомненений, молчание — это то, что в конце концов спасёт нас. Помните: ни при каких обстоятельствах не говорите, не сообщайте никакой информации, даже поддельной. Меньше людей будет арестовано, и меньше информации будет доступно о нас и о других. В заключение он сказал:

— Действуйте так, как будто вы уже мертвы, тогда вам нечего будет бояться.

Заметка о Славе Репникове.

В 70-е годы труднее всего было держать рот на замке, потому что трудно было поверить, насколько абсурдными были некоторые обвинения. Даже в 60-е и 70-е годы люди садились в тюрьму за прослушивание аме-риканскиих джазовых пластинок. Одним из них был Слава Репников, с которым я случайно познакомилась в 1980 году. Суд над ним был раздут до полного абсурда. Обвинение было несуразно и несоразмерно. Как любитель джазовой музыки он считался «теплым материалом» для ЦРУ, потенциальным шпионом. Не было никаких достоверных доказательств, что он когда-либо давал какую-либо «ценную информацию» или знал информацию, которая могла бы повредить государству. У него не было доступа к какой-либо ценной информации, он тогда не работал. Он понёс наказание — 8 лет тюрьмы плюс 7 лет высылки за шпионаж, в котором он не участвовал. Он выжил и, в конце концов, покинул СССР перед Олимпийскими играми 1980 года, так как он начал протестовать и СССР решил, что сейчас не время его арестовывать, поскольку Amnesty International в то время интересовалась судьбой советских диссидентов. Олимпийские игры в Москве были под угрозой. Во главе с США 65 стран всё-таки бойкотировали советские Олимпийские игры в 1980 году по причине начала Афганской войны. Времена менялись в связи с падением экономики и усилением давления западных стран.

Люди, не подходившие под описание «нормального советского гражданина», ежедневно подвергались психотерапии и принудительному лечению инсулиновыми шоками, транквилизаторами, нейролептиками и горячими серными инъекциями Сульфазина в «четыре точки». Конечно, это было лучше, чем пытки, как когда люди подписывали себе смертные приговоры в 1930-е годы. Их безжалостно пытали, и они мечтали о смерти. Иногда под сиденьем стула оказывалась клетка с голодными крысами, ожидавшими своей еды. Когда пытаюший вас ублюдок снимет с вас нижнее белье и откроет клетку под вами, и будет наблюдать, как крысы заберутся в вашу задницу, тогда инь-екции Сульфазина покажутся райским методом.

Не было никаких достоверных доказательств, что он когда-либо давал какую-либо «ценную информацию» или знал информацию, которая могла бы повредить государству. У него не было доступа к какой-либо ценной информации, он тогда не работал. Он понёс наказание — 8 лет тюрьмы плюс 7 лет высылки за шпионаж, в котором он не участвовал. Он выжил и, в конце концов, покинул СССР перед Олимпийскими играми 1980 года, так как он начал протестовать и СССР решил, что сейчас не время его арестовывать, поскольку Amnesty International в то время интересовалась судьбой советских диссидентов. Олимпийские игры в Москве были под угрозой. Во главе с США 65 стран всё-таки бойкотировали советские Олимпийские игры в 1980 году по причине начала Афганской войны. Времена менялись в связи с падением экономики и усилением давления западных стран.

Люди, не подходившие под описание «нормального советского гражданина», ежедневно подвергались психотерапии и принудительному лечению инсулиновыми шоками, транквилизаторами, нейролептиками и горячими серными инъекциями Сульфазина в «четыре точки». Конечно, это было лучше, чем пытки, как когда люди подписывали себе смертные приговоры в 1930-е годы. Их безжалостно пытали, и они мечтали о смерти. Иногда под сиденьем стула оказывалась клетка с голодными крысами, ожидавшими своей еды. Когда пытаюший вас ублюдок снимет с вас нижнее белье и откроет клетку под вами, и будет наблюдать, как крысы заберутся в вашу задницу, тогда инь-екции Сульфазина покажутся райским методом.

История Красного террора еще не была полностью рассказана. Отец моей подруги детства однажды сказал примерно следующее: «Мы все были похожи на кроликов, признающих право удава проглотить нас».

Американский писатель Курт Воннегуд также говорил о том, как люди вдруг превращаются в кроликов. Мне посчастливилось встретиться с ним на занятиях литературного класса, проходившего в Свободном Университете Денвера, штата Колорадо, на Федеральном бульваре в 1994 году. Он читал лекцию о писательском труде в целом. После лекции я попросила его прочитать мой рассказ. По прочтении, он сказал мне:

— Наслаждайтесь приёмом, который вы выбрали. Он помог вашей истории. Звучит правдиво.

Он имел в виду, что я писала подростковым языком, который помог моей истории о подростках. Я спросила его, могу ли я использовать его в дальнейшем? Он ответил:

— Конечно! Почему нет?

Его книга «Завтрак для чемпионов» вытащила меня из длительной депрессии в 1979 году. Вдруг мне все окружающее показалось смешным.

Если говорить честно, мне повезло, что это были 70-е, а не 1930-е годы! В 30-е годы я оказалась бы в товарном поезде на пути к грандиозному болоту.

Никаких журнальных номеров «Пагубы» КГБ так и не нашел. Я подозреваю, что их, возможно, сожгли родители Степана. К сожалению, это не помогло моим друзьям. Оба подростка были арестованы позже по обвинению в хранении наркотиков. Степан попал в тюрьму, а символист был госпитализирован опять. Сначала он находился в «Соловьевке», а затем был переведён на долгосрочное государственное психиатрическое лечение в известные всем «Белые столбы» за пределами Москвы.

Однажды я поехала его навестить, но меня не пустили. «Только члены семьи», — сказали они мне и посмотрели на меня, так как будто я украла у них рубль. «Если бы у меня была пара рулонов туалетной бумаги», — думала я, — или билеты в Московский цирк, или, на худой конец, вобла (сухая рыба), меня бы пустили».

Взяточничество творило в СССР чудеса.

Помните, как Символист хотел нарисовать мои груди, когда мне было шестнадцать? Но с грудями мне не очень повезло, так как я в свои 16 лет едва ли была на стадии «Таннера 3» по шкале половой зрелости. Было решено, что в следующий раз я попрошу кого-нибудь из моих более развитых подруг ему попозировать. Символист собирался увековечить их тела и, возможно, сделать их знаменитыми, если он сам станет знаменит. Состояться этому не было суждено. Знаменитым он так и не стал. Он умер в психушке от перидозировки психотропных средств. У него несколько дней болела голова и шея, поднялась высокая температура, потом начался бред, но ему всё равно не верили, думали — он притворяется.

Но в 1973 году Символист был еще очень даже жив, а его старшая сестра владела «вертушкой». Правда, она сказала ему, что если он только подумает о том, чтобы использовать «вертушку» в её отсутствие — она убьет его и сделает это так мастерски, что никому никогда не придет в голову, что она убийца. Это звучало довольно убедительно, но не помешало Символисту всё равно использовать проигрыватель по назначению. «Вертушка» была, что называется, «фирменная», она была сделана настоящей фирмой «Грюндик». Советское электронное производство находилось в утробе. «Сестрица» работала в течение трёх лет на Главпочтам-пте и, наконец, собрала достаточно денег, чтобы купить проигрыватель. Кроме того, найти его на черном рынке было настоящим испытанием, так как советские магазины не продавали никакой «фирменной» аппаратуры. Аппаратуру привозили из-за границы и продавали на черном рынке или частным образом от человека к человеку. Советские вертушки в то время производили ужасный звук и легко ломались. Для советской публики выпускались пластинки 33 оборота, 78 оборотов и сорокопятки голубого цвета: Том Джонс, Дин Рид, Пол Робсон, Битлз или советские популярные песни вроде этой:

«Вчера ты мне сказала что, позвонишь сегодня».

Нам повезло, что у нас была голубая сорокопятка «Битлз» и Саймон и Гарфункель. Песни были вырваны из оригинальных альбомов и отобраны по соображениям безопасности для советских ушей и мозгов цензурой «Старшего Брата», говорил Степан.

В тот памятный день 1973 года в квартире Символиста мы впервые услышали “The Doors” на проигрывателе сестры символиста. Запретный плод всегда сладок. Вы только можете себе представить, насколько сладким он был для нас. Я бы не солгала, если бы сказала, что мы были на седьмом небе. Нарушив обещание, данное сестре, Символист поставил себя в опасное пложение, тем самым он заработал наше безграничное уважение. Он сразу почувствовал это и посматривал на нас свысока, как на своих детей.

Степан всегда помогал с переводом, как мог. У него был учитель английского языка, нанятый его матерью, и он старательно перевёл для нас много песен. Он сказал, что мы должны быть «всадниками шторма». Время от времени он шептал мне в ухо: «Привет! Я тебя люблю. Как тебя зовут?»

Бутылка советского портвейна под названием «777», которую некоторые из бывших советских граждан знают просто как «Счастливый номер», имела большие черные цифры на своей этикетке и оставила незабываемые воспоминания. Подобно реактивным моделям самолётов «Ту», советские дешевые портвейны имели все более высокие цифры с течением лет. Каждый раз, когда новая «модель» сходила с конвейера, все хотели ее попробовать. До этого был, как вы помните № 33, и т. д.

На полках семейных шкафов Символиста не было чистых стаканов. Меня попросили, как женщину и партнёра по преступлению в команде «нон-комформистов», вымыть три стакана. Раковина выглядела ужасно. Пустые банки пахли рыбой. Степан остановил меня, сказав, что мы должны пить из грязных стаканов, как настоящие «панки».

— Тебе не нужно ничего мыть, девочка, — сказал он мне, улыбаясь. — Равенство мужчин и женщин — это первый шаг к демократии.

Мне понравилось его заявление. Я с готовностью согласилась не мыть стаканов.

Символист тонко нарезал «отдельную» колбасу, чёрный хлеб и даже посыпал закуску петрушкой. Он сказал, что колбаса не так стара, как выглядет, возможно она приобрела зеленоватый оттенок от петрушки. Он также сказал, что портвейн достаточно ядовит и убьет всё что нужно, включая самые жуткие бактерии. И, возможно, нас, если мы проявим слабость.

Заметив мое недоверие, он сказал, поднося бутылку к свету:

— Посмотри! Фиолетовый!

Затем он снова выкатил свои глаза из орбит:

— Чума!

Затем он разлил портвейн по трем стаканам.

В следующее мгновение мы слушали музыку так громко, как только позволяла ручка проигрывателя. Бессмертную «Фиолетовую дымку» Джимми Хендрикса. Тогда я думала, что Хендрикс, без всякого сомнения, гений. Я не могла полностью объяснить, почему. В то время он был еще жив. Англия первая признала его гений, без лишних разговоров.

В этот момент Степан сказал, что у Символиста есть живопись, которую я должна увидеть. Хотите — верьте, хотите — нет, но она принадлежала Галке, сестре Символиста, она её прятала, как антисоветскую.

— Она взяла картину, чтобы продать каким-то иностранцам, — сказал Символист. — Ну, я подумал, почему бы нет?

Мать Символиста, по рассказам Степана, вызвала скорую помощь, когда увидела картину сына. Его сестра была дома. Когда она поняла, что за её братом едет скорая помощь, она выбросила картину из окна в кусты. Картина упала с седьмого этажа, пережив удар об асфальтированную дорожку под окнами благодаря солидной резной раме. Когда картина упала, рама сломалась, и осколки стекла полетели в компанию советских работяг, игравших на дворовом столике в домино. Они были так пьяны, что не заметили, как их поразил шедевр Символиста. Галка быстро сбежала вниз по лестнице, перепрыгивая через три-четыре ступеньки в своих суконных тапочках, боясь, что кто-нибудь из рабочих поднимет ее и понесёт в милицейский участок. Картина была успешно сохранена ею, а позже была таки продана иностранцу во время переворота 1992 года. Она всегда верила, что ее брат может стать советским панк-артистом, поскольку он был достаточно сумасшедшим для этого жанра, а также имел антигосудрственные настроения. Цена, за которую она продала картину, никому неизвестна. Символист был уже мертв, когда картину купил американский бизнесмен из Оклахомы. Сестра Символиста уехала в 1994 году в Турцию в качестве туриста и пропала. Название картины было «Правда».

ОТСТУПЛЕНИЕ.

Однажды Символист спросил меня, если бы у меня была возможность выехать из СССР, что бы я сделала?

Тогда в СССР не было иммиграционных законов, кроме как для евреев. Они могли подать законное заявление на выезд на родину, что называлась репатриация, и получить визу в Израиль. Это не означало, что каждого из них выпустят, но, по крайней мере, был шанс попытаться покинуть СССР. Некоторым везло.

Что касается остального народа — никто даже не мог думать, чтобы эмигрировать. Только два объяснения существовали для этого неприемлемого желания. Или вы психически больны или являетесь врагом государства. Как вообще можно желать покинуть такую великую страну, очевидное царство братства!

Для тотального контроля миграции населения и прекращения передвижения людей с места на место была придумана «прописка» — штамп в паспорте с постоянным адресом. Милиция имеет право арестовать вас, если у вас нет паспорта (как “Auswice” в Германии во время нацизма) и может держать вас в тюрьме до тех пор, пока не установит, кто вы такой. Следующий вопрос обычно звучал так: “Какого хрена вы оказались в Таллине или в Кишиневе, если вы прописаны в Москве или в Подольске?

Знаменитое пролетарское выражение «кто не работает — тот не ест» также использовалось для контроля миграции населения. Место работы помогало контролировать передвижение. Так, если вы не предъявите справку от работодателя, что вы трудоустроены в настоящее время, вы также можете оказаться в тюрьме или в психушке. По Советскому трудовому законодательству, если вы не работаете более шести месяцев, вы преступник. Неважно, что рабы в советских лагерях работали чертовски тяжело, но все равно они не ели. Как ни крути, какая же это справедливость? В какой-то момент моего друга, диссидента Александра Шатравку, начали кормить маслом и молоком в течение целого месяца, прежде чем его выпустили из тюрьмы, чтобы он не выглядел таким изможденным перед иностранными журналистами.

После того, как Степан выпил залпом стакан фиоле-того портвейна, он прочел «Гамлета» в переводе русско-советского поэта Бориса Пастернака, известного в Америке своей книгой, а затем фильмом» «Доктор Живаго».

«Проглило что-то в датском королевстве!» Это было определенно своевременно. Затем он продекламировал дореволюционный перевод Рембо на русский язык. Тогда я еще не знала, кто такой Рембо. Степан сказал мне, что он французский поэт-символист, и строки, которые он читал, были из его стихотворения «Бродяги». Я недавно перечитала её, переведенную на английский язык Луизой Варезе с французского. Это звучит примерно так:

«Жалкий братец! Какими ужасными ночами я обязан тебе! Я не был пылким. Я играл твоей немощью. По моей вине мы все теперь должны вернуться в изгнание и в рабство».

Затем Буба-Символист с фиолетовым от портвейна усами продекламировал раннее футуристическое стихотворение русско-советского «поэта революции» Владимира Маяковского, которое мне понравилось. Стихи Маяковского резко отличались от всех других. Маяковский не боялся употреблять грубый русский сленг, на котором люди действительно говорили большую часть времени. Он воспринял революцию, как новое начало в искусстве, а не в политике. Для него важнее было то, что революция была не только обещанием социальной справедливости, но и возможностью для рождения новых форм и жанров в искустве. Он был настоящим новатором в поэзии. Кажущаяся вульгарность нисколько не унизила его поэзии, а даже наоборот — добавила стихам вес и оригинальность.

Символист прочитал:

— Я тут же смазал карту будня, плеснувши краску из стакана.

Я показал на блюде студня косые скулы океана.

Потом они спорили о Сартре, о котором я слышала, но понятия не имела, как интерпретировать сюрреализм или абсурдизм. Сюрреалистический мир СССР смешивался с эфемерной реальностью и был взаимозаменяем в повседневной жизни. Абсурд всегда присутствовал в русской и советской культуре. Гоголь, Хармс, Шемякин, Булгаков. Это когда реальное становится нереальным, а нереальное вдруг становится реальностью.

Большую часть времени я держала рот на замке — слушала этих двух семнадцатилетних подпольных интеллектуалов.

— Теперь твоя очередь, — они оба вдруг посмотрели на меня.

Я должна была что-то делать. Выхода не было! Я встала на стул в кухне и начала декламировать эскимосскую народную сказку о надежде.

«Я поистине самый лучший охотник на оленей — там, на равнине, где лежат валуны. Каждый день я прихожу сюда, и стреляю своими стрелами, туда на равнину, где лежат валуны. Руки у меня слабые, как лапки пуночки, но я все равно прихожу и стреляю своими стрелами туда на равнину, где лежат валуны. Потому что однажды один из этих валунов превратится в оленя, и тогда я стану поистине великим охотником — там, на равнине, где лежат валуны».

Они выглядели озадаченными. Степан сказал:

— Ну, ладно, хоре. Давай, старуха читай свои стихи, я знаю, что ты пишешь.

Я отважилась и прочитала два коротких стихотворения. Одно называлось «В утробе»:

Другое было без названия:

Когда они кончили хлопать, я им сказала, что в ночи никто никогда не узнает, что мы погрязли в свободомыслии, если мы будем держать наши языки за зубами. Мы сохраним нашу тайну перед лицом нового дня и даже перед лицом смерти. Мы будем использовать все мистические и сверхъестественные силы, открытые нам нашим коллективным стремлением к самовыражению, чтобы поддержать все одинокие и побеждённые души. Завтра мы покажемся всем такими же, как всегда, но мы уже будем не те, что были, мы трансформируемся из подросткого состояния во взрослое.

— Клянитесь, сволочи, что будете молчать!

Они поклялись. Потом я подняла свой бокал и сказала:

— «Во глубине сибирских руд храните гордое молчанье!»

Степан и Символист переглянулись и потом три раза подряд прошептали в унисон:

— Гип-гип ура!

В этот самый момент, к моему собственному удивлению, меня вырвало, но я умудрилась поймать свою собственную рвоту в целофановый пакет, который быстро схватила со стола. Я увидела, как глаза Символиста вылезли из орбит. Он смотрел на меня с нескрываемым восхищением и сказал:

— Ну, ты даёшь!

В конце концов, я заслужила достаточно доверия от своих новых родственных душ. Наконец Символист показал мне свою картину, названную «Правда». Он вытащил картину из-под дивана сестры. Картина была пыльной, приблизительно 60 X 30 см. Фон был яркого фиолетого цвета, покрытый линиями из цифр 7 написанных черной гуашью тонкой кистью, линия за линией в горизонтальном узоре колючей проволоки. В левом пустом углу было черное пространство с ярко-жёлтым серпом и молотом. За колючей проволокой зеленое деформированное лицо, из носа котрого текла красная гуашь — кровь. Рот был закрыт полоской с напечатанным и вырезанным из газеты словом «Правда».

— Статья № 190.1, «антисоветская пропаганда и клевета», что является страшным преступлением в СССР, хуже чем убийство, — прокомментировал Символист.

Мой новый знакомый легко мог получить 10–20 лет лагеря без возможности условно-досрочного освобождения. Или, в его случае, пожизненного заключения в психиатрической больнице тюремного типа. Примерами были «Черняховская» спецбольница, или «Днепропетровская» спецбольница, где диссиденты были заперты в течение многих лет без какой-либо причины и лишены основных прав человека на общение и право на апелляцию. Будучи психически больными, они подвергались экспериментам с новыми препаратами, вводимыми как «депо», применяемыми в качестве лекарства от «антисоветизма». Они подвергались физическому и психологическому насилию со стороны так называемых «медицинских работников», которые имели беспредельную власть над своими пациентами и не несли ни за что никакой ответственности.

Первая делегация международных психиатров, посетившая Советский Союз в семидесятые годы, сделала запрос посетить Днепропетровскую Спецбольницу. Советы подписали соглашение в Хельсинки по защите прав человека в мире, чтобы получить международное признание и престиж. Их визит в Днепропетровскую спецболницу был непредвиденной случайностью. СССР недооценивал знания международных специалистов по правам человека. Сначала советские власти впустили их и показали несколько образцовых психиатрических учреждений, которые были «специально подготовлены». Также как американские дома для престарелых во время посещения государственными комиссиями. Совершенно неожиданно делегация потребовала показать им именно Днепропетровскую больницу. Советские власти не могли отклонить их просьбу. Это могло выглядеть не хорошо на международной арене. Быстро, как только могли, власти попытались что-то сделать, чтобы улучшить впечатление. Но, как гласит русская пословица — «поспешишь — людей насмешишь».

Члены делегации, врачи — психиатры, подтвердили, что многие пациенты вовсе не были душевнобольными.

Итак, картина Символиста под названием «Правда» стала для меня реальностью. Символист заметил моё удивление и спросил:

— Сильно?

Я согласилась, что идея картины была «сильной». “Но последствия этого вида искусства могли бы быть еще более сильными, думала я. Он заявил, что сделает это в стиле плаката, как это делал Маяковский со своими «окнами роста». Затем он спросил, не напишу ли я под этой картиной короткое стихотворение. В этот момент вмешался Степан, так как понял, что я не ожидала, такой открытой и гротескной «антисоветчины». Я была, откровенно говоря, очарована происходящим и одновременно напугана. Он взял меня за руку и сказал:

— Нам пора.

Когда мы уходили, они обменялись пластинками. Степан взял у Символиста пластинку “Led Zeppelin”, спрятал её под пальто. Прежде чем исчезнуть в ночи, он хлопнул Символиста по плечу:

— «Рукописи не горят». Пока, приятель!

Мы вышли из здания. Это был первый и последний раз, когда я видела Символиста.

Я уже собралась идти домой, но Степан сказал:

— Давай навестим еще одного моего знакомого под кличкой Оккультист.

Мне было сделано предложение, от которого я не могла отказаться. Мои горизонты продолжали быстро расширяться. Казалось, что я достигла 3-й космической скорости. Я был уверена, что к этому времени я уже была вне досягаемости любых гравитационных сил. Я была на пути к достижению скорости света. По законам физики, как мы знаем их сейчас, я должна была перейти в безмассовое состояние, стать фотоном, чтобы достичь скорости света, что логически было бы равносильно смерти, но меня это не волновало. Ясно, что тогда я не видела дороги назад из захватывающего меня «подземного царства», в которое я только что вошла на свой страх и риск.

Пока мы шли, Степан рассказал мне историю о советском современном искусстве 1960-х годов, представленном московскими консептуалистами-постмодернистами, которые рассматривались как оппозиция государственному шовинизму и тоталитаризму. Выставка была на Сретенском бульваре — мы тогда были детьми. Затем он рассказал мне о новой иконописи. Михаил Шемякин был одним из таких художников — он эмигрировал во Францию, затем в США. И еще Степан рассказал о ленинградской выставке художников-рабочих в 1964 году, за что директор Эрмитажа был отстранен от занимаемой должности.

По дороге мы остановились у общественного туалета и разошлись в разные двери. Советские женщины — гражданки мочились и испражнялись плечом к плечу. Ни перегородок, ни дверей. Они продолжали безостановочно говорить о купленных товарах и ценах на них. Оказывается, в Гуме продавали колготки. И бюстгалтеры, глубоко вырезанные, с поддержкой, которые назывались «Анжелика». В ЦУМе давали кроссовки и замшевые зимние сапоги. К сожалению, по последним сводкам испражняющихся, расхожие размеры уже были распроданы. Мухи и вонища были невыносимым. Туалетной бумаги не было.

— Вытирайте свои задницы, как хотите! Чёрт знает, что такое! — думала я, покидая отхожее место.

Мы встретились на улице. Степан сказал, что неплохо было бы перекусить. Я согласилась, что надо что-то съесть и как можно скорее.

— Булочная на углу, — сказала я, — у меня есть двадцать копеек.

— Через десять минут, мы будем у Оккультиста. У него обычно полный холодильник жратвы.

Мы двигались в сторону метро «Пушкинская». Повернувшись спиной к ветру, Степан спросил:

— Ты слышала про бульдозерную выставку? В 1974 году лианозовская группа абстракционистов открыла выставку. Она была разрушена водометами и снесена бульдозерами. Эта выставка стала известна как «Бульдозерная». Поняла?

Мы шли на встречу с Оккультистом, которого звали Гриша. Оккультные науки в советской действительности не существовали. Оккультист был одним из тех странных советских подземных существ, с которым я познакомилась через 20 минут после того, как мы покинули Символиста. Ни больше, нименыпе, его интересовали сверхъестественные феномены! Подростки обычно являются большими поклонниками такого рода феноменов.

Тепло и рыбный запах квартиры Символиста, окружавшие нас несколько минут назад, постепенно начали испаряться. Нас обдувал мощный московский ветер со снегом. Смеркалось.

Оккультист жил на станции метро под названием “Проспект Мира". Как вы уже заметили, все в СССР было связано с миром. В самой агрессивной тоталитарной сверхдержаве слово “Мир “было самым распространенным политическим клише, используемым правительством направо и налево, чтобы скрыть свои экспансивные планы. Аппетиты росли. Мировое господство было главной целью существования в СССР. Через несколько минут мы оказались в здании рядом с метро. Это был магазин под названием «Фрукты — Вино». Степан вытащил из сумки шапку с ушами. Надел её и стал выглядеть старше. С уверенностью подростка он вошёл в магазине и направился прямо к кассе. Ему пробили чек на 3.62. Он подошёл к прилавку. Толстая краснощёкая продавщица взглянула на Степана. Он громко сказал:

— Бутылку водки.

Продавщица замешкалась, но потом решила со Степаном не связываться. Степан выглядел, прямо скажем, неординарно. На нём была ушанка, длинное пальто и бардовые замшевые брюки, которые заканчивались шёлковой бахрамой от занавески. На ногах его были чёрные советские кеды со звёздами на щиколотках. Она лениво протянула ему бутылку. Это был 500-миллилитровый темно-зеленый сосуд с белой этикеткой, на которой зелёными буквами было написано «Водка».

— Строгий напиток, ничего лишнего. — Степан запихнул бутылку во внутренний карман пальто.

— Дешево и сердито, — заключил он.

Когда мы вышли из магазина, у меня было ощущение, что мы собираемся пройти через опыт близкий к тому, что испытали американские индейцы, когда они впервые попробовали виски во время «белого паломничества». Они описали его как питье огненной воды. Я до этого не пила водку никогда. Меня пугало, что напиток был прозрачен. В то же время мне было любопытно.

Роль, которую водка играла в СССР, была схожа с той, какую виски сыграли для американских индейцев. Виски уничтожили многочисленные племена. Для многих выпивка становилась образом жизни. Люди пили в самых неожиданных местах. Публично и уединенно на стройках, в подъездах, арках, свалках, за углом. Они гушили спиртное в невероятных количествах, ежедневно, без еды, из горла или стаканов, украденных у автоматов с газированной водой.

Казалось, что люди пили из чувства ужасного презрения к самим себе и к другим, и это было все, что осталось для их потеряных душ. Они глотали огненную воду без закуски и сожаления. Дешёвая теплая водка была единственным развлечением для многих советских граждан в те времена. Иногда использовался чёрный хлеб или солёный огурец, чтобы смягчить токсический вкус. Эта функция называлась «занюхать». Соленый огурец или кусок ржаного хлеба передавался по кругу следующему выпивающему, обычно в компании «на троих», хлеб не ели, а только нюхали. Рассол от огурцов или кислой капусты выпивали утром, перед тем как пойти на работу, производить миллионы тонн по плану.

Степан сказал:

— Это зелье однажды уничтожит СССР.

Его пророчество сбылось. Во время встречи на высшем уровне в Исландии в Рейкявике, Рейган без стеснения продиктовал свои условия лидеру СССР Горбачёву, у которого не было другого выхода, как только их принять. Я до сих пор не знаю, что профессора советской экономики думали? Страна явно годами игнорировала важные экономические законы. Невежественные и пьяные лидеры-стяжатели уверенно вели страну к её концу. «Жареная курица», жёстко и без промаха клюнула СССР в её огромную, красную задницу.

На улицы Москвы опускались сумерки. В холодном воздухе вот-вот должны были зажечься огни в окнах и уличные фонари. Мы остановились на перекрестке, чтобы перейти улицу. Степан схватил меня за руку и уверенно повел.

Когда мы вошли в дверь квартиры Оккультиста, мы оказались в большом коридоре с красивой полированной и недавно вытертой от пыли мебелью. Квартира явно принадлежала «зажиточным» гражданам СССР. Отец Оккультиста находился за границей и работал в качестве торгового представителя.

— И ещё кое-кого, — сказал, ухмыляясь, Степан.

Пожилая женщина, няня Оккультиста, была готова покинуть квартиру до завтра. Она погрозила указательным пальцем перед лицом Степана и сказала:

— Не создавай проблем. Ты знаешь, что его отца и матери нет в стране. Помилуй их господь!

Потом она заглянула в сумку Степана. Она была пуста. Бутылка водки была спрятана в глубоком внутреннем кармане его пальто. Она вздохнула удовлетворенно и, улыбнувшись, сказала:

— Выпейте чаю. Шоколадные конфеты на столе, и у нас есть свежая клубника и мороженое.

Она была уже на лестничной клетке, когда сказала:

— Не безобразничать, — и посмотрела на меня, как будто я была причиной всех предыдущих безобразий, сотворённых Степаном и Оккультистом.

В этот момент Степан шепнул мне в ухо:

— Строга, но справедлива. Как в лучших домах.

Вдруг в коридоре появился Оккультист. Степан представил его как «Акулу русской философии». Я подумала, что он должен быть Аккультистом (от слова акула), но ничего не сказала. Му пожали друг другу руки. Степан продолжал:

— Самородок, как Ломоносов. Самостоятельно изучал Адама Смита, Плеханова, Шпенглера.

— Ладно, затыкай! — коротко отрезал Оккультист. — Что новенького?

Потом он вдруг с ходу подошёл ло мне и поцеловал меня прямо в губы. Это было неожиданно и, прямо сказать, ошеломляюще. Я оторопела. Я не знала, что мне делать с моим собственным языком или его языком. Так же быстро, неожиданно он остранился и спросил:

— Что не нравится?

Я ответила:

— Ты напустил слишком много слюней!

Оккультист расхохотался.

— Не слюни это, балда, а эмоции! Тебе не кажется, что мы давно знакомы? Мы встретились тысячу лет назад. Не помнишь?

— Мата Хари в теле мужчины, — сказал Степан, указывая на Оккультиста, — из него культивируют советского шпиона-дипломата.

В следующую секунду Оккультист вдруг оказался в конце коридора. Как-будто перместился в пространстве. Он наклонил голову в сторону двери в гостиную:

— Добро пожаловать дорогие гости!

Степан вынул из внутреннего кармана бутылку водки:

— Это может помочь почувствовать себя более уверено, — он пристально посмотрел на меня и без предисловий поставил мне ультиматум. — Выбирай — я или он?

Я не знала что сказать, они мне нравились оба. Вот задача!

Следующие несколько дней мы провели в квартире Оккультиста, теряя счёт времени, но не мысли. Степан заставил меня позвонить родителям. Он боялся, что они позвонят в милицию, если я не появлюсь. Я сказала им, что я на даче, хотя была поздняя осень, и было холодно. Мама спросила:

— Где дача?

Я сказала:

— Под Подольском. Адреса я не знаю.

Мама ахнула. Я успокоила её, пообещав приехать завтра.

Степан и Оккултист спорили постоянно, а я слушала не отрываясь. Другие люди, друзья Оккултиста, приходили и уходили, исчезали в ночи. Оказалось, что Оккультист был первокурсником — студентом философского факультета МГУ. Он получал плохие оценки, потому что отказался с самого начала изучать диалектический материализм — государственную науку, на основании того, что это была фальшивая наука, как сказал он. Я бы не удивилась, если бы одним из его профессоров была будущая первая леди СССР госпожа-гражданка Раиса Горбачева. Родители Оккултиста отсутствовали уже 6 месяцев и не знали, что Окультист может быть исключён из МГУ после первого семестра.

В его квартире я увидела книги Яна Потоцкого, мадам Блаватской, Владимира Соловьева, Бердяева, Шпенглера, Кьеркегора, Канта, Ницше, Шопенгауэра, Яспера и множество других. Его родители, очевидно, были тесно связаны с КГБ и изучали книги для шпионской деятельности и для общения с интеллектуалами.

Оккультист, как говорится, хорошо одевался и выглядел. На нём был красивый тёмно-зелёный свнтер с коричневой полоской, прекрасно сочетавшийся с его темными кудрявыми волосами, зелеными глазами и белозубой улыбкой. Он не был похож на философа. Он был похож на Дон Жуана или Сатану.

Когда Степан познакомил меня с Оккультистом, он представил меня так же, как он представил меня Символисту: «Анна, она из моего детства».

— Надеюсь, не Каренина? — прищурился Оккультист, мягко пожимая мне руку. А потом:

— Какая шлюха. У неё был заботливый пожилой муж, у которого были деньги и за которого она согласилась выйти замуж, чтобы спасти свою семью от банкротства.

Потом добавил:

— Ей было совершенно наплевать на своего маленького сына!

Я попыталась поспорить, говоря о стремительном падении Карениной в омут страсти, о колдовстве рокового влечения или, возможно, безумной любви.

— Это был совершенно неожиданный опыт для неё, — говорила я взахлёб, — Вихрь страсти сбил ее с ног и понёс как спичку в бездонный океан.

Окультист сказал, что его больше интересуют феномен предчувствия и знаменитый стиль Толстого, так называемый «свободный поток сознания», чем история замужней бабы, которая вышла замуж за деньги, а потом решила потрахаться на стороне, что плохо для неё закончилось. Его занимала необъяснимое психологическое состояние Карениной перед смертью, ее способность предвидеть собственное будущее. Роковое предзнаменование, что было ниспослано ей благодаря её желанию прекратить свои муки отверженной любовницы, которая пожертвовала всем: сыном, комфортом, положением в обществе, уважением её родственников, чтобы погрузиться в неизъяснимое блаженство и потом оказаться в преисподней, пока все остальные наслаждались муками её падения. Её фиаско давало пищу для удовлетворения утончённой кровожадности окружающих. Оккультист продолжал:

— Случайная смерть железнодорожника, во время её поездки в Москву, стала предзнаменованием будущего. Это был знак. Почему её сны стали такими зловещими? С ней общались напрямую потусторонние силы. Как под заклятием, она шла навстречу своей смерти, ведомая неукротимой энергией кармы прямо под поезд.

Тут я с ним соглсилась:

— Такие же сверхестественнуе силы действовали на моего родного брата, — думала я, — когда он сел на троллейбус и поехал в городской парк вешаться на дереве.

В тот момент я твёрдо решила когда-нибудь написать стихотворение о Карениной. Впоследствии я его написала. Благодаря Оккультисту. Он меня эмоционально взбудоражил. Оно называлось Каренина и начиналось так:

Окультиста также интересовали интриги, психологические мышеловки и способность людей манипулировать ситуациями. Как будущему шпиону этот навык ему бы очень пригодился. Не все видят эти манипуляции, те, кто видят, могут присоединиться к игре и начать манипулировать теми, кто думают, что они манипулируют и так погрязли в своих собственных манипуляциях, что не заметили, как они уже давно сами руководимы неизвестно кем.

— Поэтому, — сказала я Окультисту, — не манипулируй, а то сам окажешься манипулируемым!

Он посмотрл на меня с притворным ехидством:

— В тебе что-то есть, зараза! Степан, ну-ка познакомь меня с ней ещё раз!

Он поднял стопку водки в воздух:

— За встречу!

Степан пришел мне на помощь:

— Оставь её в покое!

Он подмигнул мне. Я подмигнула ему в ответ и ещё больше запуталась, не столько от алкоголя, сколько от самой жизни. Я чувствовала, будто как в старой русской сказке я была в болоте, которое с каждым шагом становилось всё более непроходимым и таинственным. Нас окружал дремучий лес. Мне показалось, что я мельком увидела за окном между занавесок избушку на курьих ножках, где нас ожидали баба Яга и Кощей Бессмертный.

Тогда опасность не представлялась нам реальной. Теперь я ясно вижу, что мы были как циркачи под куполом: балансировали на трапеции без поддержки. Мы считали себя бессмертными и непобедимыми. Я вспомнила, как в детстве мы играли в жмурки в подъездах старых домов на широких лестницах. Одному игроку завязывали глаза. Он или она пытается поймать других, в том числе меня. Я бесшумно перелезаю через перила и повисаю на вытянутых руках на металлических перкладинах, в то время, как ничего не видящий из-за повязки на глазах, неумолимо приближается и пытается нащупать меня, повисшую на перилах. Я перемещаю руки, чтобы он меня не обнаружил. Я продолжаю повисать то на одной, то на другой руке, тихо балансируя в воздухе, стараюсь остаться незамеченной. Ослепленный проводит рукой по полу. Теперь мне приходится действовать — прыгнуть на нижний этаж в неизвестность и попытаться не умереть и не покалечиться. Безопасно приземлиться после прыжка — это специальный навык. Отец учил меня пружинить при приземлении. Я вспоминаю, как мне удаётся прокрасться мимо ослеплённого повязкой охотника. Все затаили дыхание. Я крадусь, втягивая в себя живот, и крепко стискиваю зубы, чтобы не расхохотаться. Я проскальзываю мимо ничего не подозревающего ослеплённого — теперь меня никто не сможет поймать. Я победила! Но только до следующего раза.

Бутылка водки всё ещё стояла на столе, накрытом кружевной скатертью. Оккультист разлил её в маленькие хрустальные рюмки:

— Осторожно, — сказал Оккультист, — это наследство от моей прабабушки. Она была балериной — ученицей Нижинского в театре Дягилева до революции. Она была знакома с Распутиным.

Он посмотрел на меня:

— Знаешь Распутина?

— Лично я его не знаю — сказала я.

Он улыбнулся:

— Слава Богу! — вскричал он. — Давайте выпьем за Распутина, мать его так!

Хрусталь был изящен и имел исторический вид. Степан сказал:

— Если мы настоящие панки, мы не должны использовать хрусталь. Это не в характере! Доставай гранёные стаканы, бандит! У тебя есть, чем занюхать?

Холодильник Оккультиста был полон дорогой и редкой снедью. Маринованная рыба, севрюга горячего копчения, лосось и так далее.

— В холодильнике Оккультиста есть ещё кое — что, — сказал Степан, — смотри!

Он вытащил банку черной белужьей икры.

— Это совершенно анти-панк, — сказал Степан, глядя на банку. — Это профанация! Твои родственники за черную икру целуют коммунистам задницы!

Он пристально вгляделся в глубину пещеры, в холодильник.

— Мать моя женщина!

Повернувшись к нам, Степан вытращил глаза точно так же, как Буба-Символист.

— Французское «Шампанское»! — здесь Оккультист завизжал от восторга. — Насрать на родственников! Стёпа, открывай бутылку!

Оккультист велел Степану выстрелить пробкой в потолок. Но из этого ничего не вышло. Шампанское было холодное. Лишь струйка дыма растворилась в воздухе, покидая бутылку, как джин в сказке «Волшебная лампа Алладина». Важным фактом было то, что эзотерические и оккультные силы по мнению Оккултиста действительно существуют, и что старые хрустальные рюмки хранили тайну отношений его бабушки и Распутина. Пить из них, могло бы стать частью странного спиритического эксперимента, так как они принадлежали поколениям до нас. Неожиданно Оккультист схватил банку черной икры из рук Степана и выбросил ее в открытое окно. Степан зааплодировал. Смесь водки и «Шампанского» начала действовать на нас, как говорят, исподтишка, как настоящее колдовское зелье.

Мы заговорили о Распутине. Я сказала, что мало знаю о Распутине, кроме того, что он был фаворит царя Николая Второго, поскольку он лечил царевича Алексея он гемофилии. Оккультист сказал, что Распутин был также фаворит царицы. Причин для этого было много. У него была книга воспоминаний о Распутине, написанная ювелиром Николая Второго, который Распутина хорошо знал. Оккультист снова улыбнулся своей большой белозубой хитрой улыбкой:

— Меня назвали в честь Распутина. Я его потомок, я это чувствую.

Я продолжала с удовольствием смотреть на чудесные зубы Оккультиста, пока он говорил:

— Мой дед, возможно, был одним из многих детей любовниц Распутина. Это делает меня его правнуком. Моя прабабушка балерина была его любовницей.

Он продолжал:

— Одна из дочерей Распутина — Марфа, была убита в поезде её собственным мужем, организатором очередного заговора против Распутина. Он женился на ней, чтобы сблизиться с Распутиным, чтобы убить его, но это не сработало. Для этого потребуется еще несколько попыток. Но — бедная Марфа!

Оккультист опять поднял румку:

— За невинно пострадавшую жертву Марфу! Она понятия не имела, что вышла замуж за заговорщика против её собственного отца и что она скоро умрёт сама от руки её собственного мужа. Вот это да!

Казалось нереальным, как много знал оккультист. Именно он познакомил меня с Иваном Бакунини-ным — отцом анархизма. Он дал мне почитать «Странника» Альберта Камю. Он играл на пианино русского композитора Скрябина. Он не любил мадам Блаватскую, я не помню точно почему. Что-то вроде того, что в «Тайной Доктрине» нет ни тайны, ни доктрины.

Он мягко и страстно говорил мне об экзистенциализме и абсурдности повседневной жизни. Я снова почувствовала, как парю над землей. Оккультист стимулировал наше любопытство и наши подростковые мозги. Он учередил «Симпозиум». Мы могли говорить о страных вещях и необъяснимых явлениях свободно, не перебивая друг друга, а терпеливо выслушивать точку зрения другого. Он был сыном советского шпиона и офицера КГБ. Сумашедшее дерьмо!

К концу третьего вечера, проведённого с Оккультистом, я постоянно проверяла в зеркале свои лоб, в надежде увидеть там третий глаз. Я так его и не нашла. На третий день я спустилась вниз во двор и нашла под окном на мокром газоне банку чёрной икры, которую Оккультист выбросил. У нас не осталось еды. Мы ели икру прямо из банки. Потом мы собрали и сдали бутылки. Скинувшись, мы добавили рубль двадцать, и купили две бутылки «Рислинга».

Оккультист позвонил своей подруге Ольге Чернышёвой, которая тоже училась в МГУ на историческом факультете и была внучкой члена правительства. Она страдала от «синдрома заброшенности» и жаждала постоянного внимания. Никто не мог помочь ей из-за отсутствия опыта в этом вопросе. Как только она приехала, Оккультист пожалел, что пригласил её. Они начали ругаться из-за того, что он не пригласил её раньше, и что мы, уроды, сожрали всю рыбу и икру. На ней была короткая замшевая юбка с пуговицами спереди и красные колготки, которые она пыталась снять, чтобы соблазнить Степана и заставить Оккультиста ревновать — в отместку за съеденную икру. В конце концов она, тихо сопя, непринуждённо заснула на полу в ванной. Нам пришлось перетащить её в спальню родителей. Мы надеялись, что когда она проспится, она про икру и рыбу забудет.

Я думала про своих родителей. А не знала, почему я не могу обсуждать с ними те вопросы, которые я обсуждаю с Оккультистом и Степаном. В то время у меня не хватало мужества вылить на их головы причины моего беспокойства. Что я могла сказать? Вы знаете, я хочу знать, кто я? Притворщик? Конформист, пытающийся быть не конформистом? Есть ли у меня вообще какой-нибудь талант? Кто мои друзья и почему мне нравятся сумасшедшие люди? Все эти драматические вопросы съедали меня заживо, но больше всего на свете мне хотелось вечной любви, как всем подросткам на планете. Всем известно, что первая любовь остаётся с нами навечно.

Между тем, Оккультист говорил о периодической системе элементов и о том, как меняется качество элементов с увеличением атомного веса и как изменяется материя и становится новой. Материя — одни и те же в элементы в разных комбинациях и количествах.

Я спросила Оккультиста, был ли он сам за границей и почему мы не можем свободно путешествовать?

— Ребёнком в Англии, — ответил он, — ничего, к сожалению, не помню, кроме чудовищного изобилия в магазинах. Поэтому нашему народу не дают путешествовать. Как объяснить им изобилие капитализма?

В то время у меня были очень смешанные чувства по отношению к месту моего рождения. Я чувствовала себя чужой, не чувствовала себя в безопасности. Я хотела как можно скорее вырваться из СССР. Пока я держала рот на замке. Жажда свободы и свободного передвижения по миру продолжали во мне расти.

После смерти брата мои родители тихо продолжали своё существовние. Их дух был сломлен от того, что они не смогли ему помочь. Их мучило чувство вины за их слепоту — они не увидели начало конца и не смогли предотвратить катастрофу. Бедные мои! То же чувство вины гложет и меня по сей день. «Если бы, да кабы во рту росли грибы», — говаривала мама. Так оно и есть.

Я всегда испытывала и испытываю до сих пор сентиментальные чувства к Москве. В Москве жил один из самых талантливых русских писателей, врач по образованию, Михаил Булгаков — автор шедевра “Мастер и Маргарита". Когда я неизвестно почему погрузилась в клиническую депрессию, Оккультист дал мне эту книгу прочитать. Мне сильно повезло, что этот шедевр оказался в моих руках. Он помог мне выбраться с тёмной стороны Луны, как и Воннегут.

Конец Оккультиста был, в какой-то мере, ожидаем всеми нами. В один день это случилось. Степан позвонил ему. Мама Оккультиста сказала:

— Не звони сюда, его больше нет.

От других моих друзей мы узнали, что в одно мгновение он был помещён в круги советского психиатрического ада с диагнозом вялотекущая шизофрения. Его родители думали, что ему нужна помощь. В 1974 году он совершил самоубийство, когда был под присмотром шарлатана по фамилии Столбун вместе с другими «сумасшедшими детьми» партийных и государственных деятелей, которых он держал под контролем. Оккультист повесился на шнурке. Когда-то он сказал, что «смерть — это не самое худшее, что может случиться с индивидуумом». Это правда.

В центре Москвы есть станция метро «Кропоткинская». Здесь начинается Гоголевский бульвар и продолжается до самого Арбата. Поблизости расположен Мансуровский переулок, островок вдохновения. Здесь писатель Булгаков поселил своего Мастера, и именно сюда приходила Маргарита и клялась Мастеру в вечной любви.

Деревянный одноэтажный дом с подвалом всё еще там, на месте и куст сирени. По весне он продолжает цвести. Когда он цветёт, сверхъестественная сила заставляет меня чувствовать, что Булгаков жив и находится рядом. Ведь всё возможно — любовь, поэзия, путешествия во времени, бессмертие, искусство, магия, взгляд в будущее или прошлое. Впервые в жизни я испытала это странное чувство близости к огромному писателю именно здесь, в Мансуровском переулке. Булгаков умер в «опале» в 1940 году в Москве. Уже к 1929 году все его пьесы были запрещены. Его пьеса «Мольер», рассказывающая о жизни писателя в условиях цензуры, была запрещена после семи показов. У меня было и есть огромное восхищение перед ним, потому что он нашел способ быть свободным внутри своих книг. Он сообщает всем нам из своих книг о бессмертии искусства — универсальной истине. Мы знаем, что он говорит с нами независимо от того, где мы находимся и в какое время живем, возможно, через коллективное подсознание, как пророчил мой другой кумир — Карл Густав Юнг, создатель психологической базы для всей современной литературы.

Булгаков дал мне ощущение, что абсурдность советского образа жизни есть абсурдность жизни любой, и, независимо ни от чего, жизнью надо наслаждаться. Наслаждаться даже собственным одиночеством. Ощущать каждый миг, как преддверие чуда. Нет сомнения — чудеса существуют! Например — СССР исчез с лица Земли, как будто никогда не существовал. Однажды, когда я стояла возле Мансуровского переулка после смерти Оккультиста, я вдруг увидела его опять живым. Он шёл по улице и улыбался своей белозубой улыбкой. Когда он проходил мимо, он отчетливо произнес моё имя. Было немножко странно, что Оккультист все еще выглядел молодым. Он был одет в тот же зелёный свитер с коричневой плоской, в котором я увидела его впервые. Я проводила его глазами, пока он не исчез за углом. Перед тем, как исчезнуть, он помахал мне рукой. Я помахала в ответ.

Собственная жизнь Булгакова уже не принадлежала ему, благодаря божественному таланту, которым он обладал. Было нелегко уничтожить его шедевр, так как он действительно был защищен СВЕРХУ.

Я не думаю, что Оккультист мертв. Я до сих пор иногда слышу его голос. Он говорит мне:

— Вполне возможно, что мы несем груз нашего предыдущего существования. Мы обременены поступками наших родственников из их прошлых жизней.

Однажды Оккультист сказал:

— Коллективное подсознание — это замок без ключа. Я хотел бы найти ключ.

Степан, Символист и Оккультист не вписывались в советский менталитет. До сих пор я часто думаю о людях, с которыми я повстречалась когда-то давно в СССР. Они были самородками — тяжёлыми и дорогими.

Сначала он притворялся ими, потом стал одним из них.

Я познакомилась с Дёмой, когда он только закончил Московское кукольное училище. Он работал с актрисой из театра марионеток Бэллой Давидович. Однажды он сделал куклу под названием «Мой брат». После того, как я увидела куклу, я подумала, что однажды он станет художником. Я была большим поклонником его натюрмортов. Он рисовал гуашью. Его руки и пальцы всегда были вымазаны в краске. Он дружил с художником Абрамом Шерлингом и его дочерью Майей, которая сама стала художницей и теперь живет в Нью-Йорке. У Абрама была мастерская в центре Москвы на улице Макаренко под названием «Подвал», который, как ни странно, действительно находился в подвале. Там я увидела одну из выставок Дёмы.

Летом Дёма позвонил мне и сказал, что у него проблема. Ему нужно было попасть в свою квартиру, так как ему нужно было переодеться, чтобы идти в консерваторию на концерт. Его сосед умер. По ритуалу соседская семья выставила крышку гроба в промежуток между Дёминой квартирой и квартирой усопшего. Дёма не чувствовал себя комфортабельно на таком близком расстоянии от гробовой крышки. Он хотел, чтобы я была рядом на случай, если что-то случится. Дёма был вовлечён в спиритический сеанс несколько месяцев назад. Сверхъестественные силы, метафизика и спиритизм тревожили его восприимчивую душу. Похоже, что он был немного напуган историями о мертвых душах. Он позвонил мне из автомата, я спустилась вниз по лестнице (я жила через дорогу) и просоединилась к нему. Он попросил психологической поддержки пока он будет поваричивать ключ в замочной скважине на лестничной клетке. У него была бутылка красного вина, которую мы для смелости выпили в лифте. После того, как мы выпили немного вина, мы начили громко смеяться, неизвестно почему, так что сосед открыл дверь и зашипел на нас так громко, что Дёма чуть не уронил с лестницы бутылку с остатками вина. Шипящий голос продолжал:

— Проклятые бездельники! Никакого уважения к мертвым! На вас нужен Сталин!

Хлоп! Дверь так сильно ударила о проём, что крышка гроба соскользнула и поехала прямо на Дёму. Дёма с ужасом оттолкнул её, и она, обладая начальным ускорением, заданным ей Дёмой, с грохотом свалилась на кафельный пол лестничной площадки прямо на коврик перед его квартирой. Мы подняли её и попытлись поставить в то положение, в каком она была, но магическим образом она съехала опять, грохнулась о лестничную площадку и понеслась по лестнице на нижний этаж. Там она с размаху ударила в дверь кавртиры, из которой вышел бородатый человек, державший в руке шланг он пылесоса. Он пригрозил нам шлангом и назвал Дёму «сукиным сыном». Он громко выкрикнул, что жизнь Дёмы является полным провалом и что он, ни много, ни мало, должен быть четвертован. Дёма слегка смутился от жестокости соседа и огрызнулся:

— Заткнись, дурак!

Бородатый разозлился еще больше и назвал меня паскудой. Затем он потряс в воздухе пухлым кулаком с татуировкой и пообещал позвонить в милицию и поместить нас туда, где Макар телят не пас. В это время Дёма ключом открыл свою дверь.

Мы вошли без помех в Дёмину квартиру, сразу же упали на паркетный пол в коридоре и расхохотались. Дёма заметил, что он раньше не понимал выражения «дуба врезать». Только сегодня впервые до него дошёл смысл великого выражения. Внезапно Дёма вспомнил, что до вечера в консерватории осталось всего около часа. Он не запаниковал, но сосредоточился на задаче. Он быстро выстирал свою белую рубашку под краном в ванной комнате и повесил её на верёвку над газовой плитой на кухне, чтобы высушить. В ожидании, мы разговорились о композиторе Мусоргском, написавшем «Картинки с выставки». Название было использовано по неизвестным нам причинам западной группой «Эмерсон, Лейк и Палмер». Мы также подумали, что Мусоргскому это бы не понаравилось. К этому времени средняя часть рукавов Дёмы уже исчезла в огне. Уцелели только манжеты на длинных нитях, воротник резко пожелтел, запахло полёным. Остатки рубашки выглядели как карта малых Антильских островов, и все ещё висели на верёвке. Дёма тихонько застонал, но было поздно. Вдруг его осенило. Гениальная идея состояла в том, чтобы использовать воротник и манжеты под свитером, как будто под свитером была одета целая рубашка, что могло выглядеть модным. Затем он налил на свою шею и в подмышки популярный в то время французский одеколон Драккар. Запах рапростарнился по всей квартире, и я почувствовала, что у меня вот-вот начнётся приступ аллергии и, может быть, я даже умру от удушья. Я выскочила из квартиры и побежала по лестице бегом, чтобы избежать аллергии. Дёма крикнул мне вслед, что он меня нагонит в лифте. Я бежала через три супеньки, но Дёма каким-то образом меня опередил.

На улице я держалась он него на расстоянии. Он занял у меня два рубля и взял такси. Когда я пересекала бульвар, я встретила Павла Федоровича Козлова, моего будущего близкого друга. Он сидел один на массивной скамейке у Чистых прудов и из «горла» пил белое виноградное вино. Я остановилась и предложила ему закусить рогаликом, который только что купила в булочной. Он сказал, что это с моей стороны очень великодушно, но несерьезно, и что рогалик ни в коем случае его не спасёт. Потом он сказал:

— На случай, если тебе интересно, меня зовут Паша. И что я могу «присоединиться к нему, если захочу».

— Я — артист балета в стране рабочих и крестьян, — грустно продолжил он. — А кто ты?

Я призадумалась. Это был действительно вопрос! Я сказала, что я по сути дела никто. Просто живу напротив этой лавочки в доме под номером 13.

— Это замечательно! — сказал мой новый знакомый, — у тебя есть велосипед?

Велосипеда у меня не было, но мы могли занять его у соседей. Сорвавшись со скамейки, мы бросились добывать велосипеды. Вдова генерала Мария Никитична из дома 12 дала два велосипеда нам взаймы. Это была знакомая моей мамы. Она сказала, что достаточно стара ездить на велосипеде, а муж её давно умер.

— Приходите и берите, когда надо, они мне не очень-то нужны — заключила она.

Мы с радостью взгромаздились на велосипеды и понеслись по вечерней Москве. Мы ездили по центру около двух часов, хохоча от удовольствия. Крутили педали без остановки, пролетая по Мясницкой, Лубянке, Кузнецкому мосту, Тверской, а потом опять по бульварному кольцу, пока не примчались назад на Чистые пруды. Каждый праздник, к сожалению, приходит к концу.

У всех в жизни бывали странные встречи. Одним из моих знакомых был Самуил Казанский. В то время он пел в церковном хоре собора в Хохловском переулке в Москве. У него был бас и тревожные темно-карие глаза. Все знают, что голос бас чрезвычайно редок.

Сэм был мастером отпускать пошлые шутки, что не вязалось с его густым басом. Когда он открывал рот, казалось, что он вот-вот скажет что-то очень важное, вроде: «От советского Информбюро». Но вместо этого он, отпустив очередную шутку, начинал сам громко смеяться, как бы сам над собой, дескать, люблю шутить, ничего не поделаешь! Сэм открыто заявил, что любит большие задницы, Уильяма Блейка и Иисуса Христа. Я предполагаю, что у него были свои собственные отношения с Богом. Часто он со своими близкими друзьями — еретиками, оккультистами и мистиками, пил за алтарем «Кагор». Однажды мы все проснулись на газоне. Сэм сидел на земле в позе лотоса на своем плаще. Его брюки были закатаны до колен, и я могла видеть его бледные волосатые ноги в эластичных черных полных глины носках. Он был без ботинок. Он посмотрел на меня:

— Знаешь, что однажды сказал Уильям Блейк? — хрипло спросил он. Я сказала, что не знаю. Он презрительно посмотрел на меня и процитировал знаменитое изречение Блейка о том, что «дорога излишеств ведет к мудрости». «Если удастся пережить все излишества» подумала я и поделилась с Сэмом своими опасениями. Он ответил:

— В том то и дело! Мудрых осталось очень мало, все умерли от водки или от многочисленных половых сношений, а те, кто выжили, спят теперь на улице и ни хрена не помнят, сифилитики.

Он начал громко смеяться. Я попрощалась. С тех пор я его больше не видела.

В разное время на улицах Москвы я встречала некоторых тогдашних музыкантов — Сергея Курёхина, Володю Козлова, Алика Ибрагимова, Ивана Смирнова, Колю Ширяева, Мишу Золотарёва, Володю Балычев-ского. Некоторых уже нет.

Однажды, я даже познакомилась с сыном известной советской актрисы Светланы Дружининой, дебютировавшей в фильме «Дело было в Пеньково» с известным советским актером Николаем Тихоновым. Его отец был кинооператор Анатолий Мукасей, который в свою очередь был сыном известной советской шпионской пары Зефира и Эльзы, долгие годы работавшей на советскую разведку в США. В Лос-Анджелесе они общались с Чарли Чаплиным, Уолтом Диснеем, Теодором Драйзером. Это были бабушка и дедушка Толика. Он сказал однажды, что «человечество полно дерьма». В возрасте 27 лет Анатолий прыгнул с одиннадзатого этажа. Историю Зефира и Эльзы я услышла от амри-кансого профессора политических наук Бернарда.

Пути Господни неисповедимы.

С вопиющим отсутствием каких-либо эмоций я вылетела из Московского аэропорта Шереметьево в 9:20 утра 9 июня 1986 года.

До вылета, в оставляемой мною квартире, со мной прощались многие, в том числе и те, с которыми я раньше не встречалась никогда. Все, казалось, были искренне опечалены моим отъездом. Эмоции спровоцировал алкоголь и мрачные предчувствия. Корабль отправлялся в открытое море в преддверии надвигающегося урагана. Никто не плакал. Всё, что я знала до этого момента, утрачивало всякий смысл. Я оставляла позади родителей, близких друзей, квартиру, работу, гражданство.

Мне не хватило времени поменять рубли на марки или доллары. Как ни странно, меня это не удивило и не озаботило, поскольку было ясно, что ничтожная толика иностранных денег меня ни в коем случае не спасет. То, чего я добивалась в течение пяти последних лет, вдруг реализовалось, но, к моему удивлению, особенного удовольствия мне не доставило. В тот момент мне захотелось пройтись в последний раз по Чистым Прудам, но надо было идти садиться в такси. Неизвестные мне люди повторяли: «Поехали! Поехали!». Друзья крепко держали меня под руки. Я переступила порог моей бывшей квартиры. До вылета оставалось два часа.

Существование порой невыносимо. Я присутствовала на своих собственных похоронах. В июне 1986 года ещё никто не знал, что четыре года спустя Советский Союз перестанет существовать, и я не могла вообразить, что мне посчастливится вновь увидеть тех, кто в 1986 году провожал меня за горизонт. Прощалась я со всеми навсегда.

Ту 154, советский реактивный лайнер, взлетел, унося на своем борту меня и моего сына. Советское Шампанское было разлито в высокие фужеры. Подвешенный в облаках почти пустой самолет, в котором я — без денег, без умения говорить на хоть каком-то иностранном языке, с билетом в один конец, мерно покачивался, набирая высоту. Небесно-голубые пилотки стюардесс, безо всякой на то причины, вселяли надежду. Не более ответственные за свою собственную жизнь, чем за нашу, бортпроводницы на высоких каблуках больше улыбались, чем помогали. Четверо бывших советских граждан улыбались им в ответ, и делали вид, что все в порядке и идёт по предначертанному плану. Пристегнутые к космическим креслам Аэрофлота скользкими нейлоновыми поясами, мы с легкостью карабкались все выше и выше, без труда покоряя знакомое восточное небо, чтобы навсегда исчезнуть на Западе.

Наконец бодрый голос прорвался через динамик и объявил, что все могут освободиться от ремней и встать со своих мест. Разрешено было курить. Все разминали свои бока и спины, проверяли телесные функции. Я пошла в туалет. Впервые со вчерашнего вечера я посмотрела на себя в зеркало. В тот момент мне стало ясно, что всё кончено.

Скоро Ту-154 покинет советское воздушное пространство и вместе с ним вторую мою прожитую жизнь. Оголённые рецепторы в моей голове, казалось, плавились, превращая мои извилины в овсяную кашу, которая вот-вот, шипя, выкипит из кастрюльки. Мои руки и ноги двигались без цели. Воздушная яма, потом доли секунды невесомости, вывели меня из эмоциональной кататонии. Я увидела стюардессу, с бокалом шампанского в руке. Она терпеливо смотрела на меня своими большими, красивыми, пустыми глазами.

После первого фужера у меня появилось легкое ощущение, что надежда все же есть, и я увижу перспективы. Второй бокал поместил меня прямо в сосуд, полный радужных иллюзий и магической уверенности в то, что я не просто буду в порядке, а, напротив, буду очень успешна во всех своих начинаниях. Может — стану звездой Голливуда! Алкоголь, вне всяких сомнений, магическое и опасное снадобье древних алхимиков.

Моя жизнь в СССР полностью прекратила свое существование. Я пыталась адаптироваться и свыкнуться с мыслью, что я только что родилась на свет, а 29 лет из прошлой жизни — только плюс.

Улыбаясь, стюардессы преждевременно поздравляли пассажиров с прибытием в Вену.

Под грохот турбин, снижающих скорость вращения, я и мой десятилетний сын приземлилась на посадочную полосу австрийского аэропорта с чемоданом, полным русских народных сказок с красочными иллюстрациями Билибина. Моё путешествие в поисках свободы только началось. Я играла незнакомой колодой карт, которую мне всучил чародей во время карнавала на ярмарке. Честно говоря, в этот момент я отдала бы сотню миллионов волшебнику, фее, или кому-нибудь ещё, кто обладал магическими полномочиями вернуть меня в мою квартиру на Чистых прудах. Но думать об этом было глупо, даже с миллионами в руках.

Вода в унитазе венского аэропорта была голубого цвета и пахла леденцами. Вдруг я поняла, что у меня даже не было смены нижнего белья.

В конце длинного зала, который вёл к выходу в город, стоял человек и равнодушно вглядывался в толпу сквозь очки. Наконец его взгляд остановился на моём деформированном чемодане.

Имя человека было Эдвард Дэм. Он встречал каждый самолет из России в поисках еврейских беженцев.

— Привет, — окликнул он меня по-русски, но с акцентом. — Это у тебя всё?

— Да, — отвечала я, выставив свой чемодан на обозрение. Дем глянул прямо мне в лицо и сморщил лоб. Без лишних слов я поняла, что факт, что у меня с собой лишь один небольшой чемодан, навел его на мысль, что у меня, как говорила моя мать, возможно, «не все дома». Эдвард Дэм знал почти всё о чемоданах и о людях, вылетающих из России в Израиль. Он работал на ‘"HIAS” во всемирной службе помощи еврейским беженцам в течение многих лет. Его родители были беженцы из Белорусии. Ему было три года, когда они умудрились выехать. Он сам был беженцем, хоть вряд ли помнил подробности. В Вене беженцы жили и ждали, когда их перевезут в Италию, где они обратятся за визами — разрешениями на въезд в США, или какую другую страну. Ожидание могло длиться 6-15 месяцев, порой и больше. Крышу над головой и еду во время ожидания им обеспечивал “HIAS”.

В СССР мы часто подтирали задницы «Правдой» — главной советской пропагандистской газетой с вечным нестирающимся шрифтом, которая заменяла нам туалетную бумагу. «Нью-Йорк Таймс» для этой цели не годился, так как западное слово моментально линяло, оставляя черные размазанные пятна. Я пожалела, что не прихватила «Правду» с собой.

Дэм взял мой чемодан и решительно пошел на выход. Он был связующим звеном между нашим настоящим и будущим. На ремне у Дэма висел в кабуре пистолет. На случай террористических актов — агрессивных действий группы воинственно настроенных людей. Обычно такие действия были направлены против безоружных гражданских лиц и их детей. Менахем Бегин обучил весь мир терроризму, пытаясь всеми правдами и неправдами отстоять географическое положение его молодой страны. Теоретически, сама по себе идея может быть и героическая, но, как говорила моя мама, «отольются кошке мышкины слезки». Теперь терроризм успешно использовался против его собственного народа. Эдвард Дэм был готов ко всему.

В то время ячейки террористов в Европе функционировали организованно, но спорадически. За 24 часа до нашего прибытия в венский аэропорт, девять террористов были убиты группой специального назначения под названием «Кобра». Та же «Кобра», вооруженная автоматами и гранатами, охраняла поезд, полный еврейских беженцев и нас, направлявшихся из Вены в Рим для продолжения процесса получения визы в Америку.

Эдвард Дем посадил нас в машину, прыгнул за руль и с визгом понёсся по городу на улицу Блумауергассе. Мое беспокойство зашкаливало.

Я сразу заявила, что ехали мы не в Израиль. Мы не были еврейскими беженцами и ехали в США. Эдвард не был удивлен. Он сказал нам, что чтобы продолжить наше перемещение, нам придется просить убежища в Риме в американском посольстве. Но для начала, по его словам, нам надо пройти освидетельствование в Италии, чтобы исключить наличие туберкулеза, сифилиса и серьезных психических заболеваний.

Двор старого добротного каменного здания в центре Вены на Блумауергассе имел железные ворота с замком. Эдвард открыл для нас ворота, и мы попали прямо в лифт — открытую платформу, что двигалась между этажами вверх и вниз.

На третьем этаже лифт остановился. Дэм открыл дверь и выпустил нас. Место выглядело, как московская коммунальная квартира. Длинный темный коридор с одной кухней для всех в конце. Один туалет, один душ, одна старая карга, которая знала всё и всех. Наконец он открыл другую дверь, и мы вошли в небольшую комнату с узкой кроватью, столом и стулом. Мы сразу же легли и заснули.

Утром я вышла на Blumauergasse и в двух кварталах нашла автомат с сигаретами. Эдвард Дэм дал мне взаймы. Я сунула в автомат деньги на одну пачку сигарет. Машина тут же их съела. Не в состоянии решить вопрос с машиной цивилизованно, я ударила кулаком по металлическому ящику. Одна за другой выпали одиннадцать пачек сигарет. Название их должным образом прочитать я не могла. Помню, что там имелся «умляут» (две точки над буквой а). Следующие три месяца, с небольшими перерывами, я их курила. Но, сколько ни курила, дела шли не так, как хотелось. В конце концов, как героиня романа «Унесённые ветром» Скарлет Охара, я говорила себе каждый день: «я не могу думать сегодня, я буду думать завтра». Как ни странно, это помогало.

Мой 10-летний сын, к моему удивлению, был невероятно спокоен. Он был очарован историческими видами города, собаками на улицах и мороженым. Мы ничего не понимали, когда люди говорили с нами, и они не понимали, когда мы обращались к ним. Русский язык стал моментально бесполезен.

В тот вечер мы не ели, но пили много воды, так как это было бесплатно. Вода в неограниченном количестве бежала из крана на кухне.

На следующий день наш транзитный ангел Эдвард Дэм появился у наших дверей и отвез нас куда-то недалеко от Собора Святого Стефана. Дверь, в которую мы вошли, находилась в стене арки. Посредине комнаты стоял письменный стол. Нам предложили сесть. Пожилая дама, которая не говорила по-русски, стала нас допрашивать. Она из вежливости много улыбалась. Я рассказала ей о нашей ситуации. Она ничего не поняла, кроме того, что мы пытаемся попасть в Америку. Тем не менее, вопреки моим опасениям, через час меня выпустили с согласием, что я останусь с еврейскими беженцами до моего отъезда в Рим. Но буду спонсироваться международным Комитетом, который помогал не еврейским беженцам, а разным другим — из коммунистических стран или стран с тоталитарным режимом. Шведская актриса Лив Ульман заведовала сбором средств для этой организации. Нам повезло опять.

Я и мой сын собирались вылететь в Америку из Рима. Мы приехали в Римский аэропорт в три часа утра. Наш самолёт вылетал в шесть. Мы улеглись на полу и заснули. Через некоторое время, я услышала, как объявили посадку на наш рейс. Я разбудила сына. Измученные бессонницей, мы уселись в кресла и тут же заснули опять. Самолёт Рим — Нью-Йорк был полон иммигрантов. Он летел с посадкой в Ницце и потом через Атлантику. У меня были итальянские лиры, которые мне дал Комитет по спасению беженцев. Сумма равнялась приблизительно шесидесяти долларам. Во время перелёта мы просыпались только тогда, когда нам предлагали еду. Поев, мы тут же засыпали опять.

Я услышала, как по радио объявили, что мы неумолимо приближаемся к аэропорту Кеннеди. Нам выдали наклейки с эмблемой Комитета по спасению беженцов, которые мы присобачили себе на грудь. Большинство нас не говорило по-английски. Все прилипли к окнам, пытаясь увидеть статую Свободы. На нашей стороне самолёта блестел на солнце океан. Без промаха он бил нам в глаза миллионами сверкающих искр. Мы щурились он солнца и одолевающего нас беспокойства. Стюардесса почему-то расплакалась, когда сказала по-английски: «Добро пожаловать в Америку!»

Мы терпеливо ждали, пока самолёт медленно разворачивался, чтобы идти на посадку. Через несколько минут шасси, с гулом горной реки, бегущей в лощине, дотронулось до бетона посадочной полосы. Мы приземлились. Все громко захлопали, как будто мы все только что установили новый мировой рекорд по лучшей посадке года. Мы почувствовали, как тормоза в тысячи лошадинных сил резко замедлили прыть ревущих моторов. Самолёт мгновенно снизил скорость и теперь по инерции непринуждённо катился по американской земле. Моё сердце ёкнуло. Мой сын смотрел на меня, как бы говоря: «Ну вот, наконец мы в Америке. Что дальше?» Самолёт слегка вздрогнул, поворачивая и удаляясь с посадочной полосы, что спасло меня он ответа. Мы увидели огромное зелёное поле, покрытое травой, радарами и вышками. Ни небоскрёбов, ни реклам. Тривиальность окружаюшего медленно отрезвила моё сознание. Самолёт продолжал неторопливо ползти в направлении здания аэропорта. Экипаж желал всем всего хорошего на новой земле, в новой стране. Было около пяти часов дня.

Толпа иммигрантов медленно продвигалась через паспортный контроль. Наконец, пришла наша очередь подойти к окну таможни. Женщина в форме взяла бумаги, медленно сверила мою фотографию со мной и громко шлёпнула штамп в мою визу.

«Принята портом Нью Йорк 30 Июля 1986 года».

Имя моего сына было вписано в мою визу, так как он был несовершеннолетним. Таможеница что-то спросила. По старой прывычке я отрицательно покачала головой, дескать, ничего не знаю. Она пристально посмотрела на меня и моего сына. Потом она демонстративно нажала кнопку, открыв для нас ворота в Америку.

В 1989 году моё отношение к жизни резко изменилось. Мне было тогда 32 года.

Крокетное поле ярко-жёлтого цвета было крепко утрамбовано и окружено аккуратно подстриженным газоном. Новая майская зелень деревьев уверенно пробивалась к голубому безоблачному небу, вселяя в мир новую надежду. Над головой летели надувные диржабли с названием фирмы, которая выпускала добротные колёса для автомобилей. Весеннее солнце было тёплым, ещё не беспощадным. Я стояла у газона, размышляя о своём глупом существовании, когда Он неожиданно подошёл ко мне и просто спросил:

— Ты счастлива?

Ошеломлённая вопросом, я ответила:

— Нет, я не счастлива, но настырно продолжаю существовать.

Он сказал:

— Давай сыграем в крокет.

Он был одет в белую рубашку, белые брюки, белые парусиновые ботинки. На носу у него были чёрные очки. Странное ощущение, что он подошёл ко мне не случайно, кольнуло меня в сердце. Он протянул мне руку. Я — свою, для рукопожатия.

— Анна.

— Дерек.

Он снял очки, зелёные глаза смотрели на меня с нескрываемым любопытством.

— Акцент?

— Русский, — ответила я.

Он улыбнулся.

— Шпионка?

— Да, в доме любви, — пошутила я.

— Любимая музкыальная группа?

— «Клэш».

— Любимый фильм?

— «Обед с Андрэ» (“Dinner with Andre”,1981)

— Любимая книга?

— «Мастер и Маргарита».

Я засмеялась. На свете много замечательных книг, но именно эту я могу читать до бесконечности и смеяться каждый раз так, как будто я читаю её впервые.

— Булгаков, — утвердительно сказал он.

— Откуда ты знаешь? — в свою очередь спросила я.

Он не ответил. Вместо этого он повернулся к сопровождающей его кучке людей в шляпах и сказал:

— Увижусь с вами позже.

Через неделю Дерек должен был ехать в Мадрид по контракту учить испанцев английскому языку. Тогда мне казалось, что мы прощаемся навсегда, а с другой стороны чувствовалось, что наша встреча была предначертана. Вспоминая наш первый короткий диалог, я всё больше убеждалась, что это был пароль специального назначения.

Через месяц раздался звонок в дверь. Ничего не подозревая, я открыла. На пороге стоял Дерек в испанской шляпе «тореро», в руке он держал красную розу, которую протянул мне.

— Я приехал на тебе жениться, — сказал он. — Согласна?

Я не задумывясь ответила:

— Не проблема.

Прошло время. Мне исполнилось 42. Мы прилетели на Барбадос справлять мой день рождения. Мой муж Дерек подарил мне билеты на самолёт и забронировал номера в историческом отеле «Журавль». Наши дети были с нами. Также пригласили сестру Дерека Мэнди. На следующее утро Мэнди и дети поехали на арендованной машине на юго-запад Барбадоса, где, по местным слухам, продавались так называемые ватные конфеты. Мы помахали им на прощание и вдруг резко почувствовали себя, прямо скажем, нехорошо. Есть не хотелось, голова кружилась, к тому же нас одолела тошнота. Спазмы в животе усиливались.

Умирала ли я от тухлого Омара или от яда наёмного убийцы на восточном побережье Барбадоса, было неизвестно. «Синдром Валентино», как в Америке называют в народе острый живот, не давал мне покоя. Спазмы, боль, тошнота и рвота истощали моё тело. Дух Валентино был рядом. Красивая, таинственная звезда немого кино, Рудольфо Валентино посетил этот остров задолго до моего рождения и незадолго до своей собственной смерти. На этом, в то время безлюдном острове, он прятался от славы, сплетен, назойливых женщин и от фабрики грез Голливуда. Его скандальная слава щекотала большинство женщин Америки. Валентино был их кумиром. Он влиял на них беспредельно во всех отраслях их существования. Они его не только обожали, но и были им ежедневно заинтригованы. Валентино заработал их глубокое уважение, когда вызвал на дуэль (побок-сировать) газетного репортёра из “Chicago Tribune” на крышу отеля «Амбассадор», за то, что тот в своей статье обвинил Валентино, что он превращает американских мужчин в неженок. В то время в мужских туалетах Америки из раздаточных машин стали выскакивать элеганто запакованные коробочки с картинкой мужчины в сиреневом фраке, в чалме с зелёным изумрудом и синими глазами. Внутри коробочки был розовый душистый тальк. Виной этого розового кошмара был Валентино.

Перед матчем с репортёром Валентино взял несколько уроков у знаменитого американского боксёра Демпси. Я посетила бар, один из старейших в Сан-Франциско, в котором Демпси работал в двадцатые годы вышибалой после всех своих боксёрских триумфов, включая триумф его знаменитого ученика — красавца Рудольфо над пронырливым газетчиком. Валентино издубасил бедного репортёра почти до смерти, давая понять всем остальным, что он сплетен не потерпит. Когда матч закончился, оказалось, что отель был окружен женщинами разных возрастов и габаритов. Они визжали он восторга и бросали живые розы на тротуар.

Я пыталась представить, как выглядел тот знаменитый розовый тальк. Он был, наверное, как этот розовый коралловый песок Барбадоса. Розовый цвет всегда шокировал меня, выросшую в чёрно-коричневой реальности СССР во время 60-х годов за железным занавесом.

Валентино умер от дыры в желудке в возрасте 31 года в том же самом отеле «Амбассадор» в Нью-Йорке на Парк Авеню, на крыше которого он дрался с репортёром. Его внутренности почернели и начали разлагаться. Он умирал от синдрома, названного в его честь «Синдромом Валентино». Боли в его животе были невыносимыми, ему становилось все хуже и хуже. Язва в его желудке кровоточила, он медленно истекал кровью. Но врачи думали, что у него аппендицит, и решили сделать ему операцию. Под парами хлороформа Валентино избавился от боли, улетев на мгновение в царство мёртвых. По рассказу одной из обожательниц, он оказался в золотом шатре, в котором сидел по-турецки человек в чёрной накидке с кинжалом на поясе. Этот человек, якобы, поднял свой указательный палец и чётко произнёс:

— Осталась одна неделя!

Во время операции врачи обнаружили, что у Валентино была прободная язва, и уже начался перитонит. Его тело начинало потихоньку разлагаться. Кишки промыли в антисептическом растворе и поместили их обратно, не ожидая благоприятных результатов. Язва продолжала медленно кровоточить и не думала заживать. После операции, его посадили на щадящую диету и заставили есть.

Неожиданно, на короткое время, его состояние улучшилось. Он выписался из госпиталя с триумфом и был полон надежд. Его ожидали дамы и грандиозные планы. Слава не оставляла его ни в госпитале, ни в отеле ни на минуту. В то время «Острый живот» был переименован в «Валентино Синдром», что приумножило его и без того умопомрачительную славу.

Ежедневно доставлялись корзины с цветами, которые негде было ставить. Врачи знали, что надежды не было, но из милосердия к пациенту ничего ему не говорили. Его оптимизм заразил даже ни во что не верящих врачей. Когда коварный плеврит атаковал Валентино, и он впал в кому на неделю, его обожательницы все ещё верили, что он выйдет победителем из поединка со Смертью. Однако, 23 августа 1926 года, Валентино скончался, не приходя в сознание. Врачи, наконец, были удовлетворены, так как, наконец, сбылось то, что они прогнозировали. Тело умерло, как ему и полагалось. Чего нельзя сказать о душе. Вне сомнений, когда я умирала на Барбадосе, дух Валентино находился рядом со мной. Не зря мы его вспоминали вчера вечером за столом. Валентино облюбовал этот остров в те незабвенные полные джаза и сексуального откровения времена ревущих двадцатых.

Мой конец тоже, казалось, был близок. Я тоже, как и Валентино, умирала в отеле, с той лишь разницей, что у меня не было ни славы, ни денег, ни корзин с цветами. Изречение — «Любовь, талант, счастье, здоровье невозможно купить за деньги» — вдруг приобрело метафизический смысл. Оказалось, что то, что желанно и дорого душе, купить нельзя. Валентино однажды сказал: «Женщины, которых я люблю, не любят меня, а остальные никакого значения не имеют!».

Оккультное знание учит: «Всё что происходит, далеко не случайность». Отдельные случайности, или, так называемые, стечения обстоятельств, или случайности, засвидетельствованные нами, вдруг становятся предзнаменованиями, продуцируют предчувствия. Всё, что течет в настоящем, становится будущем. Всё, что произошло в прошлом, становится настоящим и значит будущим, по постулату. Прямо как квантовая механ-ника. Некоторые обстоятельства мы видим, перед тем, как они произошли. Когда сердце вдруг ёкает или становится странно, не по себе — жди беды, где-то уже что-то произошло. Мы часто рационализируем и отмахиваемся от таких предупреждений. Они представляют будущее, которого ещё не произошло. Как кто-то не очень знаменитый сказал, что спиритизм — дыра в барьере, который окружает сознание.

Я вспомнила, как в 1981 году моя соседка татарка Бет-ритдинова кричала на свою пятнадцатилетнюю дочь Лариску, настигая её в погоне во внутреннем дворе, за которой я наблюдала из окна.

— Я тебе покажу любовь, чёртова кукла, — ядовито шипела Бетритдинова. Одновременно она лупила Лариску жестким батоном белого хлеба за тринадцать копеек по голове — для Ларискиного же блага. Лариска уворачивалась и орала в ответ:

«Всё равно его люблю, он мой единственный! Он часть меня, а я часть его!»

— А ну пошла домой, шалава!

Бетритдинова изловчилась и с размаху ударила Лариску батоном прямо по лицу. Лариска громко заревела. Я в это время была на кухне и готовила чай. Продо-жая наблюдать за битвой, я наполнила чайник и уже зажигала газовую горелку, как вдруг, ошеломлённая сценой, я оставила чайник на плите и, подбегая к окну, что есть силы закричала:

— Бедритдинова, зараза, а ну перестань!

Бетритдинова вскинула голову и гаркнула:

— Молчи дура, не твоего ума дело.

Я вдруг почувствовала неожиданный прилив сил, будто кто-то вдул в меня ураган:

— Шескпир! — завопила я, — ты знаешь, кто такой Шекспир?

Мной начали руководить странные сверхестествен-ные силы. Я совершенно забыла про чайник, подбежала к холодильнику, открыла морозилку, схватила пачку замороженных «Русских пельменей», и с разбегу, не целясь, швырнула её в открытое окно, попав старшей Бетритдиновой прямо в лоб. Коробка от удара взорвалась, и пельмени с треском взлетели в тёплый как молоко июньский, полный тополинного пуха, воздух. Бетритдинова слегка пошатнулась от неожиданности, но удержалась на ногах. Заверещав тонким пронзительным, выше на целую октаву голосом, которым до этого момента она не обладала:

— Хулиганка! Караул! Милиция! — она швырнула батон в моё окно. Окно разбилось. Батон пролетел через кухню и упал под раковину.

«Вот курва!» — подумала я, доставая батон ногой из-под раковины.

Корявые зелёные стены моей кухни на Чистопрудном бульваре 13 наводили на меня тоску. Отжившего дизайна, 1946 года, штепселя торчали из стен, как фантастические объекты из «Зоны» братьев Стругацких. Ждать от них в любую минуту можно было чего угодно. Электросчётчик выглядел спидомете-ром космического корабля, готового вот-вот безо всякого прдупреждения рвануть к далёким созвездиям и галактикам. Верёвки дла сушки белья, протянутые во всех возможных и невозможных направлениях, выглядили, как провода и шланги, по которым бежали электричество, кислород и жидкое взрывоопасное топливо. Весь декор действовал на меня возбуждающе, вызывая навязчивые мысли о бесполезности человеческого бытия на Земле. Необходимо было что-то делать прямо сейчас. Мой старый друг — художник Дёма, он же музыкант, он же поэт, за два с половиной часа покрасил коридор в густой фиолетовый цвет, беспардонно наляпав маслом на потолок несколько чёрных размытых пятен. В середине он нарисовал большое чёрное квадратное солнце, которое символизировало его собственное восприятие мира и неохоту сменить краску. Псевдоним у Дёмы был Керосин Тум-ляев. Он учавствовал в некоторых домашних выставках в Москве. Искусствоведы, в вельветовых брюках и водолазках под замшевыми пиджаками, утверждали, что Дёма бездарен, но, с другой стороны, что-то в нём такое было, чего они, несмотря на их образование и треннинг, не могли описать. Они толклись с бокалами вина у выставочных залов и квартир с диссидентскими экспозициями, не имея никакого понятия о том внутреннем, ниспосланном сверху пожаре, что горит в душе творцов. Одержимо, день за днём, они овладевают мастерстовом и способностью передать мёртвым полотнам живые эмоции их беспокойных ДУШ.

Знатоки исскуств с апломбом бездарности, с лёкго-стью балагурили о Да Винчи, Модельяни, Ван Гоге. Они уверяли слушателей, что они знают, кто талантлив, а кто нет. Они забывали про самое главное — про присутствие неугасимого пламени в тех, кто продолжает гореть, несмотря на препоны. Одновременно, «знатоки» ухлестывали за представительницами слабого пола в тяжёлых кулонах из уральских самоцветов, забывая про самую главную заповедь, что только время может продемонстрировать настоящую экспертизу.

Благодаря Дёме, мой коридор, казалось, светился изнутри. Загадочный ветер гулял по нему, обдавая могильным холодом мои щиколотки и пятки. Трудно было сказать, дул ли он из подъезда, с улицы, окна кухни, из-под дверей комнат, или с планеты без названия под номером 306175.

Покраска стен, однозначно, подействовала на моего соседа по коммуналке Леонида и застала его, как он выразился, врасплох. Он поймал меня у туалета, слёзно протестуя и говоря, что в сюрреализме он ничего не понимает. И что направление в целом даёт ему необъяснимую нервозность и головную боль, добавив, что по образованию он простой советский инженер и хочет жить спокойно. Он твёрдо пообещал дать деньги на перекраску, однако, средства никогда не материлизовались. Прямо как в картинах Серафины, франзуской примитивистки, коридор продолжал светиться день и ночь. Наводя одновременно непонятную тоску и возбуждение уходящим в перспективу пространством, действуя на меня так же небъяснимо, как полотна примнтнвистки. Я вступила в корридор и почувствовала, как меня стало подташнивать от навалившегося неожиданного возбуждения, которое психиаторы называют маниакальность. Я подняла батон Бетритдиновой с полу, взяла с полки молоток и прибила его к стене у туалета рядом с металлической табличкой, украденной с трансформаторной будки одним из моих знакомых. «Придурков», как называла их моя мама. «Осторожно! Высокое напряжение!»

«Гугенхейм!» — подумала я. — «А может — даже покруче!».

Я твёрдо решила, что настало время выпить чаю. Но только я зажгла спичку, как полная газа духовка взорвалась. Меня подняло в воздух и швырнуло в коридор, пролетев метров пять в горизонтальном положении, как торпеда, я резко приземлилась в конце коридора у входной двери в квартиру. Запахло полёным. В это время раздался звонок.

Я сидела на полу в коридоре в тонкой эластичной майке с огромной раплавившейся дырой посередине, по краям дыры были английские буквы “Р” и “L” — всё, что осталось от надписи «Плэй Гёрл». Моя чёлка сгорела и торчала ёжиком у самых корней волос, ресницы исчезли. Всё это время газ сочился из духовки, потому что вместо чёрной ручки я повернула бывшую красную, превратившуюся от времени, пыли и сала в тёмно-коричневую.

Звонок продолжал трезвонить, я открыла. На пороге стоял милиционер. Он прищурился и повёл носом. Пожар? Я, молча, показала на кухню. Он прошёл мимо меня к плите и повернул ручку в нейтральную позицию, закрыл дверь духовки, распахнувшуюся во время взрыва. Стекло от разбитого окна, валявшееся на полу, выглядело тоже как последствие взрыва. Лариска и Бет-ретдинова исчезли. Во время нашей с Бетритдиновой перепалки, кто-то позвонил в милицию. Я готова была отдать голову на отсечение, что это был Ларискин отец, хотя никаких доказательств у меня не было.

Раздражённый, чисто выбритый сержант явно обалдел от цвета стен моего коридора. Он давал мне словесное предупреждение, очумело блуждая широко раскрытыми глазами по потолку и стенам:

— В следующий раз отправлю Вас в КПЗ, — сказал он и мрачно и добавил: — Вам, гражданочка, должно быть стыдно!

— А это, — он показывал на стены, — такого не придумаешь нарочно! Вы случайно не дальтоник?

Выходя на лестничную клетку, он покосился на квартиру Бетритдиновой и утвердительно пробормотал:

— Их никого нет дома.

Через несколько месяцев я встретила Лариску на улице. Она толкала коляску. Лариска была права, когда кричала, что она часть его, а он — часть её. Свидетельством тому было существо в коляске в розовом кружевном чепце, которое безмятежно улыбалось беззубой улыбкой и пускало пузыри. Я спросила:

— Как зовут?

Лариска ответила:

— Рената, в честь бабушки.

В 1984 году, я опять встретилась с Лариской в больнице на Бауманской, где она работала медсестрой. Это было за два года до того, как я получила разрешение на выезд из СССР. Она подошла к моей кровати и сказала:

— Помнишь, как ты кричала из окна?

Мы рассмеялись.

— Ты знаешь, Рената спасла мою мать, свою бабушку, — продолжала она.

Лариска рассказала такую историю. Оказалось, что её мать ушла на пенсию, и они с Ларискиным отцом в прошлом году уехали в деревню. В то лето у неё гостила маленькая Рената, ей было три года. Бабушка пошла на окраину деревни собирать землянику и, незаметив дыры в земле, упала в высохший, всеми давно забытый колодец. Домой старая Рената не пришла. Её муж побежал в лес. Долго кричал он ее по имени, но ни звука в ответ не услышал. Старая Рената тихо стонала на дне колодца, она сломала бедро и истекала кровью, повредив колено. Её голоса не услышал бы никто. К вечеру позвонили в район. Через два дня должен был приехать следователь. Говорили что она найдется, дескать, пошла в соседнюю деревню за провизией и заболталась, как вдруг маленькая внучка взяла деда за руку и потянула его к косогору. Она видела за косогором бабушкин белый платок, который вдруг неожиданно пропал. Рената повела деда в сторону косогора. Так они нашли старую Ренату.

Что ожидает меня там, по ту сторону? Честно говоря, умирать было не так страшно. Моя вторая половина лежала рядом и готова была умереть вместе со мной. Мы вместе с нетерпением отправлялись в наше последнее путешествие. Наша совместная смерть была предначертана. Мы знали, что больше возможности умереть вместе у нас уже не будет. Подсознательно, вместе умереть мы хотели всегда. Сознательно — мы не представляли, как мы могли бы существовать друг без друга. Просыпаясь, каждое утро мы старались нащупать руки друг друга и пожать их, как бы констатируя, что мы всё ещё вместе на этом свете. Мы верили друг другу без особых к тому причин и доказательств.

«Подсознание и есть душа», — пронеслось у меня в голове. Его присутствие невозможно измерить и невозможно определить. Подсознание уже существовало перед нашим рождением, и потом, в раннем детстве. Большинство нас помнит момент, когда возникло сознание. Подсознание продолжается, и будет существовать после того, как сознание исчезнет с умершей плотью. Сознательный процесс постоянно прерывается подсознательным. Божественный пунктир. Сознание — мысль, она же слово. Но некоторые категории невозможно описать словами. Почему?

«Существует что-то ещё, чего мы никогда не узнаем, пока не помрём», — говаривала моя тётка Мак-Маевская.

Искусство рождается в подсознании, в виденье невидимого, в описании неописуемого, в ощущении неощутимого. Я почувствовала, что нахожусь на Земле не в первый раз!

Неожиданно, мое раннее сознание поглотило меня, взяло верх. Я вспомнила, как однажды друг моего отца, молодой журналист Радик Кушниров, студент МГУ, привёл в наш дом иноземку. Они случайно познакомились недалеко от исторического музея, и разговорились. Радик говорил по-английски. По свидительству моего отца, это была любовь с первого взгляда.

Красавица в розовых, на высоих каблуках лаковых туфлях, улыбаясь вошла в нашу московскую квартиру на Руновском переулке, смело и непринуждённо. В то время общаться с иностранцами, да ещё в них влюбляться было в СССР строго запрещено. В возрасте 4-х лет я стала свидетельницей антигосударственной деятельности Радика. Он был без ума от иноземки, за несколько дней, проведённых вместе с ней, готов был отправиться в тюрьму, понести суровое наказание. Говорят, что любовь с первого взгляда обычно мнгно-венная и она же вечная. Радику был всего двадцать один год. Он был бесссмертен и неуязвим. В таком возрасте обычно забирают в армию.

Обеденный стол быстро накрыли белой скатертью, чтобы «не ударить лицом в грязь перед гостями», — сказала мама. Я тут же представила, как мы все вдруг попадали в грязь, гримасничая, сплёвывали глину и песок, готовясь провалиться сквозь землю от стыда и боли, в то время как наши гости от души хохотали над нами, показывая свои красивые белые зубы. Я мысленно возложила всю мою надежду на маму, следя пристально за каждым её шагом, пока она накрывала на стол. Я продолжала шептать без устали:

— Не упади, не упади, не упади!

Мама покосилась на меня, прижала свой палец к губам и согнула его пополам, что означало — «Рот на замок».

В это время отец и Радик курили в кабинете трубку мира, а иноземка разглядывала таинственный красочный предмет — тотем, мою матрёшку.

— Ну, всё готово, — в конце концов сказала мама.

Пользуясь всеобщей суматохой, я залезла под стол. Нам повезло опять. Никто не умер и не ударил лицом в грязь.

Туфли иноземки моментально поразили моё малолетние воображение. Под столом никто меня не видел, и я могла разглядывать их вблизи без помех. Иноземка сняла их, чтобы дать на мгновение свободу своим длинным пальцам с не менее розовыми и блестящими ногтями — педикюром.

«Невозможно!» — подумала я. Произошёл взрыв внутри моих оптических хиазмов. Мои барабанные перепонки также уловили странный, незнакомый ритм, под который непроизвольно хотелось начать двигаться всем телом в неопределённых направлениях и. Радик закричал:

— «Шестнадцать тонн», включи погромче!

Как оказалось позже, это была народная американская песня шахтёров, которую исполняли «Плат-терс» — чёрная банда с певцом, у которого был бас, как у Шаляпина. Пластинку выпускала советсакя фабрика грамзаписи наряду с Полом Робсоном, Луи Армстронгом — достать их было трудно. Зато фабрика выпускала в неограниченнух колличествах Людмилу Зыкину, Муслима Магамаева и других певцов советской естрады, которых брат «не сильно уважал». По его мнению Зыкину могут слушать только шестидесятилетние старпёры, у которых заметно снизилась продукция тестостерона, и теперь скорее эстрогены определяли их ментальную диспозицию и настрой.

Слушать Зыкину в подростковом возрасте было абсолютно невозможно, крайне неестественно. Подростки, в жилах которых бушевали необузданнуе старсти, ненависть к общественности и взрослым, анархизм, абсурдизм, сюрреализм, экстремизм и нахальство, преклонялись перед честными, свободными ритмами блюза, рок-н ролла, с простыми — не в бровь, а в глаз — словами. По причине усиленного производства гормонов. В моих жилах ещё не текли опасные гормоны, но я была большим поклонником моего старшего брата. Всё что нравилось ему, нравилось мне. Баста!

Комнату заполнили звуковые волны, которые немедленно устремились в мои уши — локаторы. Волшебная шкатулка выглядела как небольшой дорожный чемоданчик! «Вот это да!» — думала я. Я взяла один туфель незнакомки и вылезла из-под стола, приплясывая, чтобы его примерить. Радик громко рассмеялся и повернулся к гостье:

— Принцесса в розовых туфлях, — сказал он, глядя на свою красавицу-иноземку.

Они стали целоваться. Видно было, что они не могут насмотреться друг на друга. Потом босая иноземка и Радик пустились танцевать. Отец взял меня за руку и вывел в коридор, где нас поджидала мама.

— Они должны уйти как можно скорее, у нас дети, — тихо сказала она.

Видно было, что отец боролся сам с собой. Моя мать не имела в виду поцелуи, она имела в виду иноземку в розовых туфлях.

— А что, если она американская шпионка?

Отец вскинул брови.

— Какая там шпионка, она студентка русского языка и влюбилась в нашего друга, молодого балбеса Радика, а он влюбился в неё. Они не понимают, насколько это опасно и чревато!

Отец взволнавался:

— Это безобразие, — продолжал он громко, — когда государство вмешивается в частную жизнь людей. Чёрт знает, что такое!

Мать зашикала на него и подкрутила указательнум пальцем свой висок, дескать, он спятил с ума и поэтому говорит чушь.

— Ситуация, прямо сказать, не ахти, — шёпотом сказала она.

Отец промолчал и пошёл обратно в комнату, где наши молодые балбесы — гости танцевали, качаясь из стороны сторону, как в трансе, под «Караван» Дюка Еллингтона. Разговор, начатый ими у исторического музея, увлекал их всё дальше и дальше он берега. Счастливые, они охотно погружались всё глубже и глубже в омут любви.

Я стояла в коридоре, держа один розовый туфель, прижимая его к животу.

— Дай сюда, — мама взяла туфель, осмотрела его, потом подошла к зеркалу и примерила его на свою ногу. Поварачиваясь вокруг своей оси, она прошептала:

— Вот ведь, умеют же делать туфли на Западе, не то что наши засранцы!

Я представила себе как “наши бедные засранцы’, чьи красные, воспалённые задницы горели от зуда и жжения, пытались производить розовые лаковые туфли, но, к сожалению, как они не старались, у них не получалось ничего. Вместо розовых сказочных туфель с конвеєра выскакивали черные деформированные калоши. Мне стало жалко засранцев и я спросила:

— Ма, может можно их вымыть?

— Кого? — строго спросила мама, — засранцев?

Она крепко взяла меня за руку и сжала её:

— Перестань говорить глупости!

Когда гости уходили, Радик достал из портфеля книгу, которую он написал для советских детей. Мой отец был редактором. Она была недавно напечатана в издательстве «Детская литертура», 1959. Она называлась «Было или не было». У меня она есть до сих пор. Страницы пожелтели, надпись поблёкла.

«Юре, Вере, а главное — Анне — на память о розовых туфлях».

Было или не было? Существовал ли Радик и его американская возлюбленная, существовали ли розовые туфли? Существует ли Барбадос? Где сейчас Валентино?

Моё сознание приходило и уходило, реальность постепенно уплывала. Почему мы не позвонили в скорую помощь? Как ни странно, но в отеле никого не было, кроме нас. Телефона в номере не было, у нас были мобильники, но они на Барбадосе не работали. Куда-то пропала консьержка Мария. Странно, что мы были совершенно одни. Как будто всё было кем-то подстроено. Но кем?

Стало прохладно. Холодная керамическая плитка в санузле казалась более комфортабельной, чем кровать, да и туалет был рядом. Я доползала до туалета на коленях, чтобы опустошить желудок или испражниться очередной раз. Силы продолжали истощаться. Я периодически пила воду из-под крана, лишь для того, чтобы повторить рвотную процедуру снова и снова. Ничего не помогало. Небо темнело. Отрывки из вчерашнего разговора раскатывались громом в моём ослабевшем сознании, между приступами рвоты и поноса, напоминая об ужасе последних часов Валентино. Я огляделась в поисках розового талька. Я могла бы применить его, посыпать им мою задницу, как голову пеплом.

Розовый кораловый пляж Барбадоса начал растворяться в неожиданно навалившемся на остров тумане. Отель «Журавль», построенный в конце восемнадцатого века, гордо возвышался на холме в густой белой завесе, как фантом прошлых веков. Попугай размером с орла в радужных перьях сидел во дворе отеля в клетке, украшенной ёлочными огоньками и, прищёлкивая языком, верещал почему-то по-русски: «Дураки, все дураки». Он раскачивался на маленьких качелях, поварачивая свою голову почти что на сто восемьдесят градусов. Попугаю было 186 лет. Он видел Валентино.

Прохладный ветер с Атлантики, сухой и солёный, сушил мои без того высохшие, потрескавшиеся губы. Он дул из широко открытого окна в ванной, одновременно вызывая жажду и беспокойство.

Мой муж лежал рядом со мной на том же кафельном полу ближе к двери. Вчера вечером я разделила с ним моего «Омара Фатале». Мы вернулись из книжного магазина Бриджтауна, заболевающими. Меня вырвало на автобусной остановке, а мой муж еле добежал до туалета у бензоколонки. В отеле наше состояние ухудшилось, теперь мы умирали вместе. Я лежала головой к окну, а он лежал головой к двери. Моя левая и его левая сторона тела соприкасались, наши руки застыли в рукопожатии. Наши сердца ускоренно бились в унисон, как двигатели, которые вот-вот заглохнут. Он сказал мне вчера, что таинственному Валентино предшествовал брат Джорджа Вашингтона. Он был здесь по совету своего врача и тоже умер вскоре после поездки на Барбадос. Мы умирали в достойной компании, думала я, моя мама будет удовлетворена. Больше я уже ничего не смогу натворить, чего бы она не одобрила.

Окно в раме из красного дерева выходило в бесконечность первозданных вод Атлантического океана. Равнодушная и властная природа не была впечатлена нашими испражнениями и рвотой. Обезвоженные, мы уже были в бреду. Все было в прошлом. Мне показалось, что Уильиам Берроуз, который в 1958 году написал «Голый завтрак», влетел в окно в чёрной звёздной жилетке. В руке он держал подсвечник. Он монотонно пробубнил скрипучим голосом по-русски:

— Привет от Генералиссимуса, вас обоих ждут. Я тоже приглашён на свадьбу в Храм «Большое Вознесение» в Москве на Большой Никитской 36/1. Торопитесь! Будет много гостей. Аристотель, Данте, боярыня Морозова, Мария Кюри, Лобачевский, Планк, Артур Рембо, Эдгар Аллан По, Карл Густав Юнг! Валентино будет ведущим! Ах, какие гости! Триумф!

Берроус поднял руку с подсвечником над головой и продолжал:

— Ван Гог, Тулуз Лотрек, Хенри Джеймс, Алехандер Блок, Дороти Паркер, Мата Хари, Эдит Пиаф, Марлен Дитрих, Фрида Кало, Фолкнер, Бетти Давис, Михаил Бугаков, Людмила Русланова, Лев Мессинг, Серафина, Дали, Феллини, Ходоровский, Солнечный мальчик Уильямс, Эдди Ланг, Билли Холидей, Перси Майфилд, Патси Клайн, Нина Самой, Джек Керуак, Курт Воннегуд, Марк Боллан, Джим Моррисон, Фрэнк Заппа, Джимми Хендрих, Дэвид Боуви, Кёрк Кобейн, Эми Вайнхоус — всех не упомнишь.

— Короче, — продолжал он, — весь солидняк, благо-славенные мертвецы-поэты. Черезвычайная комиссия постановила…

Я прервала его:

— А Шекспир? — с надеждой прошептала я.

— Никто до сих пор не знает, кто он такой, — сокрушенно проскрипел Берроуз. — Зато один из ваших друзей пригласил цыган, Балычевского с Невской Дубровки и Валентину Терешкову!

«Скорей всего Андрюшка Мастихин», — почему-то подумала я.

— А чья свадьба? — выразила я свой интерес.

— Ну, здрасте, я ваша тётя! Тьфу! — гневно сплюнул Берроуз.

— Да ваша! Чья же еще?

Он вдруг выстрелил в воздух из подсвечника зелёной ракетой и испарился в белом тумане за окном.

Внезапно наступил момент ясности. Я подмигнула моему мужу.

— До встречи на Большой Никитской!

Он слабо улыбнулся и подмигнул мне в ответ. Прежде чем мы смешалась с сияющей вечностью и канули в лету, я услышала его шёпот:

— До встречи!

Испытала терпенье судьбы.

Ты скрывала тоску голытьбы.

По серёжкам, ботинкам из кож,

Молодца, что лицом так пригож.

Жизнь свою проживала в пару.

Возвращаясь домой поутру.

Утопая в сигарном угаре

Поэтесса глотала вино.

Денег хватит, а после - конец

Удавиться ль своею косою?

Заскорузла в ожогах дыра.

Обварилась Дуняша вчера.

И над скорбно крещёными лбами

Божий храм, а потом небосвод.

Тюльпан поник в зелёных панталонах.

Весь мир стоит. Не ходят поезда.

Спокойствие клонится к зоне риска.

На крышах Амстердама по-английски.

Салфетка пала мертвой птицей.

Так, в атмосфере торжества,

Простилась я с самоубийцей.

Взглянули вы на нас, как на чужих.

Я знаю, что никто мне не поверит,

Но вы уже не числились в живых.

В пропахшей водкой тишине?

Обрушилось внезапно с облаков.

Её он держит крепко за запястье

В одном из прилегающих дворов.

Как омуты чернеют подо льдом.

Неловкий шаг - зеленая от тины

Она всплывёт, отвергнутая дном.

Ко лбу волос прилипли завитки.

Воспоминания, как жгучие сапфиры,

Бушуют в аметистовой волне.

Судьба нас растранжирила по миру,

Вчера тебя я видела во сне.

Мы исчезаем гордо и степенно,

Не теребим гнедого старого узды.

Друг друга будем помнить непременно,

Мясницкую и Чистые Пруды.

Девчонка в парусиновых туфлях

Осталась в этой жизни без присмотра.

Она мечтает вечно жить в стихах

И есть кусочки яблочного торта.

Её пальто запачкано бензином,

Одёжка выцвела и вытерлось сукно…

Немногим беспризорникам дано

Так грациозно уколоться героином.

Кручу из любопытства, как дитя.

Далёкой юности желанья уцелели:

Любовь, вино и быстрая езда.

По-прежнему тянусь к тебе рукой.

Я пробегу по тротуару без труда.

И впереди уже грядет моя судьба.

В браслетах из кудрявой бересты.

В день осени, дождливый и сырой,

Очнулась я в дешёвых серых брюках

На лавочке в метро на «кольцевой».

Держусь за поручень, как птица за червя.

Дыханье моей музы из вселенной

Я чувствую у своего плеча.

Меня уносит - может навсегда?

Луна глядит раскосо на меня.

Вся праздничная в облачном манто.

Скрывает оспой пораженное лицо.

Бубнят в аллее сонно циркачи.

Свободного паденья короли.

Я в облаках с подносом из пластмассы

Жую салата вялые листы.

Мотора реактивные фугасы

Ревут не испугавшись высоты.

Забыты мною лестницы и стулья,

И мусор, и бензин на мостовой,

Забыты шляпы, туфли, пчёлы в ульях,

Забыты тополя на Беговой.

Вернусь ли я когда — никто не знает.

Умру ли я от пули басмача?

Иль до смерти меня кто укачает?

Или взорвусь, на демонстрации крича?

А, может быть, меня пырнут кинжалом.

А, может, глыба свалится с небес.

А, может, скорпион достанет жалом,

И мне могилой станет темный лес.

Судьбы моей я старая игрушка.

Руки уж нет, и зрение не то.

Кукует всё ещё моя кукушка,

И я ношу любимое пальто.

Москвы-Реки тяжёлая вода

Покачивалась сонно на рассвете.

Глаза твои застыли навсегда

И лужа крови ссохла на паркете.

Лежишь теперь, прозрачная, в гробу,

Как птица, что с небес, и голубая.

Ты отыскала, наконец, свою судьбу,

И сгинула навек, нас всех прощая.

Смолк колокола звук, пропев вечерню,

И выплыла холодная луна,

Чтоб осветить дорогу в богадельню,

И стен её пастельные тона.

Красавицы-природы безразличье

Бушует на могиле за рекой.

Москвы золотоглавое величье

Хранит души измученной покой.

Определённо холодны

Во льду московские пруды.

Сверкает снег, алмазов полный —

Беспечный баловень воды

Скользим в полночном звёзд сияньи,

По Чистым призрачным прудам,

И от горячего дыхания

Луна разбилась пополам.

В абсурде фиолетовой ночи

Ножи в тортах торчат как минареты.

Из спичек воздвигаю я Кижи

В дыму твоей последней сигареты.

Пластинка нашей пламенной любви

Проиграна на скорых оборотах.

Шрапнель ещё свистит из-под иглы,

Минуя сердце, отупевшее в заботах.

Но ты — ты преподносишь мне цветы

В залог привычного земного постоянства,

Как будто свет давно исчезнувшей звезды

В таинственном космическом пространстве.

Мы обнимаемся. В объятьях осторожность

Страсть миновала, вся исчерпана до дна.

Моей души сиротской беспризорность

В букетах роз твоих погребена.

От стройных утончённых кипарисов

До голубых нетронутых снегов,

Давно знакомый запах барбариса

Манит из незапамятных веков.

Галактики холодное дыханье

Покрыло уже инеем виски.

Моё маниакальное сознанье

Все в русле высыхающей реки.

Пускай цветут вишнёвые аллеи,

Пускай шумят кудрявые дубы.

На голос предков я, с букетом из камелий,

Откликнусь барабанами судьбы.

Всё было прожито давно и пережито

Перенесла я жизнь, как оспу, на ногах

Смешались годы, прошлое размыто

Тропическим дождём на островах

Где паруса исчезли в серой дымке

Под стук колёс в неведомых краях

Я жму на газ в вельветом ботинке

И декламирую, что истина в стихах

Что где-то, где татары побывали

Стоит Москва на тех семи холмах

Где Юрия полки под утро засыпали

Держа узду коня в обветренных руках.

Усопших поминая про себя,

Стотысячных мехов ненужных лапки

Небрежно падают с красивого плеча.

Воспринимала стук колёс, как бой курантов

Вдыхая жадно ядовитый креозот

Затоптанное кружево платка.

Мне представляется, что вижу я Арбат

Бьют по мозгам, и даже мозжечку.

Куда мой правнук путь проложит по песку

Между Америк, Африк и Москвы.

Границ, законов строгих, и сумы.

Кипел котёл в моей груди

Сосуды лопались от жара

На автостраде Фирюзы

Лежала павшая чинара

Автобус встал, мигая фарой,

Мотор утих, и голоса.

Лишь звук волнующий гитары

Плывёт в прозрачных небесах.

Явилась я с далекой Андромеды

Без чемоданов, сумок, барахла.

Обутая в резиновые кеды,

Гляжу на золотые купола.

Я световые версты нанизала

На чётки, что купила в Бухаре.

Я помню, как девчонкой приезжала,

На площадь трёх вокзалов на заре.

Москва ещё жива, спокойно дышит,

В морозном воздухе струится пар из труб,

Что смотрят ввысь. Мотор ревёт и пышет.

Секунда — и к созвездиям рванут.

В столичных улиц гибкую поверхность

Я снег втопчу упругим башмаком.

А дальше — в вековую бесконечность

От тяжести московских катакомб.

Твое лицо у белой занавески

Желтеет акварелью, как во сне.

Твоих волос курчавых арабески

Воспоминанья взбудоражили во мне.

С триумфом умирающей калеки

Почти с улыбкой смотришь из окна.

Таким твой профиль врезала навеки

Больницы Градской истощенная стена.

Живут те незабвенные моменты

Во вьюге белой, песне проводов.

Периодической системы элементы

Смешались в лабиринтах городов

Сверкает воздух, крыши и заборы,

Сверкает храм под тыквой золотой,

Кокошника жемчужные узоры

Снегурочки, замёрзшей под водой.

Колокола звонят наперебой,

Промчалась «Аннушка» три четверти квартала.

Вперёд, вперёд, вперёд по мостовой,

А, может, даже дальше — до Урала!

От палуб ресторана «Джалтаранг»

Рукой подать до древнего Бомбея

Где возле вод реки священной Ганг

Растет бамбук, сандал лелет.

Жизнь как река, течёт он мели к мели,

От омута до омута. У дна

Бурлит, свирепо пенится у ели,

Что выросла на острове одна.

Так вот и я, лохмата и смугла

Росла как саженец, оторванный от почвы,

Цеплялась корешками, как могла,

За небо — в сандалетах без подошвы.

В середине реки каменистой полоской

Окружён валунами таинственный остров.

Словно в радуге светятся ветви берёз,

Чаши лилий плывут в царство музы и грёз

Облака не видны в серебристых потёмках,

Серый волк, наконец, убаюкал ребёнка.

Месяц ясно глядит на красотку в гробу,

Звёзды падают с неба в печную трубу.

Колдуны собрались ворошить на заре,

Слёзы сосен бегут по шершавой коре.

Вурдалаку невмочь — солнце встало опять.

Бог Перун поутру повернул Землю вспять.

Вот и я — далеко, за зелёные горы,

Полечу на метле в голубые просторы.

Эфемерные сети красавиц,

Как скользящее мима трико.

Лишь морщины трещат от сумятиц

В папильотках старухи Клико

Нету хлеба, и зрелище грустное.

Эй, прохожий меня не суди

Старость, метаморфоза искусная,

Ожидает меня впереди

Мне ль не знать, что судилище строгое

Обратит свою рожу ко мне

Обвинят моё тело убогое

А потом я погибну в огне.

Откуда в беспризорнице — малышке

Горит идея маленького счастья?

Она когда-то родилась в манишке

С таинственным браслетом на запястье.

Но Рок её удерживал в узде.

Ведь на планете родилась она.

Нигде не миновать возмездья на Земле,

Где в ожидании она ломала руки…

Забрезжил свет голубенький.

Ну что ты стонешь, миленький?

Ты плачешь, будто маленький,

И нос твой очень красненький.

Случилось что-то мнимое,

Оно — непоправимое,

Такое неопрятное,

Безумно необъятное.

Нашёптано подружками, Они такие ушлые.

Оно такое грязное,

И челюстями лязгает.

На мне платочек беленький шифоновый,

И свет вокруг сверкающий неоновый,

Чулок поехал новенький нейлоновый,

А ты все ждёшь меня, как околдованный.

Ты ждёшь меня у поворота левого,

С Садового кольца от снега белого,

Под небом почему-то цвета серого,

В пальто покроя старого нелепого.

Трущобы опустели здесь он холода,

Юродивые умерли от голода.

И вроде бы нет никакого повода

Бояться электрического провода.

Я в этом измерении погибла.

В другом — ещё, как будто, не была.

И, кажется, что в сердце боль утихла.

А, может быть, я вовсе не жила?

На свете том не надо кругозора,

Не надо деньги делать и платить.

Булыжные неровные узоры

Во сне иль наяву мне не забыть

Реальности размыты горизонты

Межзвездный ветер пахнет высотой

Седые колорадские курорты

Растаяли на солнце подо мной.

Сойдя с подножки «Северной стрелы»,

В советской грубой «парке» на ватине,

В тумане сером сумрачной зимы,

Бутылку крепкой водки по пути,

Я взять решила в винном магазине.

Мой друг, по сути, уличный поэт,

Вздохнул почти пророчески и с грустью,

Взглянув на мой потрёпанный берет,

Приобретённый где-то в захолустье.

Его стихов возвышенных абсурд

Мне импонирует сегодня, как ни странно,

И на перила резко сброшенный тулуп

Открыл вдруг бурю поцелуев ураганных.

В подъезде вымершем, осипшим баритоном

Читает он забытые стихи

Среди колонн, как в древнем Парфеноне,

Где пахли розами тончайшие духи.

В ночи слепые небоскрёбы

Мне шепчут в ухо — быть беде.

Бездомных тощие утробы,

И их урчанье в темноте.

В моей душе растёт тревога,

Что ты исчезнешь под луной.

Куда ведет тебя дорога?

И где твой берег, мой родной?

Как устрица в сиянии перламутра

Я утопаю в скользком бытие

Дела свои откладывать на утро

Не принято на нашем корабле.

Под парусом, луну опережая,

Босые, чтобы устоять,

На палубе, святых всех проклиная,

Мы время поворачиваем вспять

Я помню, как молчал ты отрешённо,

Как дождь стучал в каютное окно.

Как я болтала что-то нерезонно,

Как пили чай и красное вино.

Ты говорил — процесс творенья важен,

Что смерть холстов не главное теперь.

Что Демон жив, нам жизнь еще докажет,

Есть в прошлое невидимая дверь.

А мы седеем, выглядим серьёзно.

Плывем на корабле в небытиё.

И молния из серой тучи грозной

Расходует сверкание своё.

Разделена с тобой бездушною толпой,

Глотаю слёзы, чтоб не зарыдать.

В собор Исакия, французский долгострой,

Я забрела, но не молиться, не стенать.

Сверкает серебро, мадонна в злате

Непостижимого символика — алтарь.

Колоколов тяжёлых медные набаты

Зажгли в душе моей божественный пожар.

Гремя карманной мелочью нескромно,

Я покупаю белую свечу.

Чтоб не остаться в старости бездомной!

Чтоб заплатить последнему врачу!

Среди толпы я оказалась одинокой.

Не нужно мне богатство и любовь.

Мне б умереть на дикой Ориноко,

Пролив турецкую и взбалмошную кровь.

Мечтаю, что мы встретимся в Гаване,

Среди лимонов и оранжевой хурмы,

Песочно-ананасовой нирваны,

И джаза экзотичной кутерьмы.

Большое небо что-то обещает,

Гостеприимна атлантическая мель.

За друга моего я поднимаю

Бумажным зонтиком украшенный коктейль.

Вера! Надежда! Любовь!

Почему я не знала вас раньше?

Мы друг друга увидели вновь,

Пьём ситро из фарфоровой чаши.

Может, наши потуги убоги?

Посреди отшумевшего леса

Призрак Музы, олень златорогий,

Окружён дымовою завесой.

Весь в дыму, он сверкает надеждой,

Белоснежный красавец прыгун.

Остальное течет, как и прежде,

Огибая зеленый валун.

Окно вдруг вдребезги разбилось,

Упала птаха на ковёр.

Шехерезада мне приснилась,

И чёрный шёлковый шатёр

Её гадалки лик прекрасный

Не позволял её убить.

Она рассказывала сказки,

Чтоб жизнь свою чуть-чуть продлить

И я пишу свои поэмы

Сама не знаю, почему.

Продлить ли жизнь? Решить дилемму?

Загадка сердцу и уму.

Хотелось бы летать по миру,

И плыть морями без преград.

Играть по праздникам на лире,

Иль на гитаре невпопад.

Останкинская башня, как торпеда,

На воздухе морозном, на Земле.

В каракулевой шапке, как Рогнеда,

Я покупаю рыбное филе.

Мой князь Владимир ждёт у перехода

С Арбата на Калининский проспект.

И как ни отвратительна погода

В руке его живых цветов букет.

Гвоздики, астры, розы из поэмы.

Как трогательны пестик, лепестки.

Пусть нежен запах белой хризантемы,

Но я люблю простые васильки.

Не надо, не смотри, как будто знаешь,

Что я хочу с тобой поговорить.

С немым вопросом голову склоняешь

Как будто можешь чем-то удивить.

Меня, весьма шальную сумасбродку,

Во мне есть анархистка и поэт

Ты лоб мой прожимаешь к подбородку,

Мы стали, как танцующий дуэт.

Тюльпан и роза — колкая иголка

Завёрнуты в прозрачную слюду.

У храма стонет тётка-богомолка

И нищий слезно просит на еду

Мне стыдно за каракуль и букеты.

Мой князь, смотри, страдает голытьба.

Зря в прошлом мы палили из мушкетов

И с Жанной Д’Арк горели у столба.

В эфире белом Монтерея

Парад стареющих сердец.

И я, как школьница, робея,

Брожу меж радужных колец.

В аллее — турок в панталонах,

Туристам он гадать устал.

Вот мальчик с саблей из картона

Почти, как красочный Шагал.

И все фигуры в поднебесье

Зову я вежливо с собой,

Пройтись по древнему полесью,

По камням, скрытым под водой.

Ключи от якоря причала

Звенят, как тройка в рюкзаке.

Здесь мир амфибий (я мечтала),

Все люди в рыбьей чешуе.

Смотри — увесистые тучи,

Как будто в злате саквояж.

И берега — все круче, круче.

А ты — из прошлого мираж.

Я не умру, а растворюсь

В седом мерцании рассвета.

Я проплыву в зефире лета,

Как дым из дула пистолета.

Безлюдно. В облаках голубизна,

Щеки коснулась веточка сирени.

Далекая московская весна

Ко мне вернулась без предупреждений,

Волною мои мысли теребя,

И в этот миг я вспомнила тебя.

Как мы бежали беззаботно по Неглинной,

Как я что силы поспевала за тобой,

И твою руку, что ты подал мне невинно,

Твою манжету с сигаретною дырой.

И нашу близость — исступление?

Случайность? Иль предназначенность.

Чужого — не воруй.

И в переулке — неожиданный и тайный,

Почти что первый и последний поцелуй.

Чернее ночи от загара,

В песчано-галечной броне,

На берегах Мадагаскара

Бреду по пляжу, как во сне.

Здесь нет ни библий, ни корана,

У дам — открытое лицо.

Макну в чернила океана

Я голубиное перо.

Письмо с восьмого континента

Отправлю быстрою стрелой.

Тогда ты с ящиком «Дербента»

Внезапно встанешь предо мной.

Пески и небо пышут зноем,

Фонтан — лазурная вода.

Слепят своею желтизною

Лимонов спелые глаза.

Как пирамид египетских вершины

Торчат локтей шершавые углы.

Здесь псевдо ангелы в перчатках из резины

Укладывают мёртвых на столы.

Оконца утонули в жёлтой краске,

Застыла вечность в формалиновых парах.

Водою мертвой, как в известной русской сказке,

Тебя прозектор обмывает впопыхах.

Уложит он в дубовую коробку

Тебя, чтобы от жизни оградить.

Мы будем пить токсическую водку,

Тебя помянем. Нужно дальше жить.

В транзитном крематория угаре

Держу я ландыши вспотевшею рукой.

Биенье сердца, как весла удары,

В озёра слёз не выплаканных мной.

Потемнело небо синее,

Вот опять гощу в России я.

Пиво жадно пьют бездомные,

Продаются туфли модные.

Речь славянская на улице,

Осенний дождик будто наплевал

В Большой и Малый переулок Харитоньевский,

Где Пушкин с Вяземским в былые дни гулял.

День не погож. Хрустя рубашкой накрахмаленной

Не торопясь, бреду по Крымскому мосту.

В стене кремлёвской, революцией закаленной,

Ножи неона режут бахрому.

У Моссовета голуби, как туча,

Мечтают улететь на Истамбул.

Вспорхнули вдруг. Узду рукой могучей

Князь Долгорукий крепко натянул.

Без разницы — что посуху, по лужам,

Вдыхая сигарет моих дымок,

Я чую приближенье вечной стужи,

И в горле собирается комок.

Прошло ли всё? Забыто? Стерто в памяти?

Комфортна ли кладбищенская тишь?

Завяли уже флоксы у Москва-реки.

Поэтов из могил не воскресишь.

Мертвецы и поэты тревожат сознанье,

Наши души усталые, наши тела.

Удержаться пытаемся где-то в изгнаньи,

На забытых квартирах, сгоревших дотла.

Как побитые молью истлевшие шали

Мы висим по шкафам, провоняв табаком.

Вспоминаем, как наши адепты стонали

Возле нашей ноги над крутым каблуком.

Нас почти уже нет, мы парим в поднебесье,

Как подхваченный ветром опавший листок.

Наши тени бредут в отшумевшем полесье,

Серпантин в волосах превратился в песок

И назойлива дума: я в белом шифоне,

С чёрной лентой атласной на юной груди

Молчаливо тотальна. В том мёртвом сезоне,

Ты с багряной зарёю меня не буди.