Мы привыкли думать, что информация «бесплатна»[1], но мы так и будем платить за иллюзию «бесплатности», пока большая часть глобальной экономики не ориентирована на информацию. Сегодня мы все еще можем считать информацию неощутимой движущей силой коммуникации, средств связи и программного обеспечения. Но по мере дальнейшего развития технологий наше нынешнее интуитивное восприятие информации будет все более поверхностным и недальновидным. Наше ограниченное понимание этого явления связано с тем, что такие отрасли, как производство, энергетика, здравоохранение и транспортная инфраструктура, еще не полностью автоматизированы и не ориентируются на использование сетевых технологий.

Однако программное обеспечение рано или поздно станет неотъемлемой частью любого производства. Его повсеместное внедрение будет либо последней промышленной революцией, либо условием для промышленных революций будущего. Этот процесс начнется, например, когда программы вместо людей будут управлять легковым и грузовым транспортом, товары фабричного производства можно будет чудесным образом напечатать на 3D-принтере, поиском и добычей полезных ископаемых займется специальная автоматизированная тяжелая техника, а уход за пожилыми людьми будет возложен на роботов. (Эти и другие примеры я еще проанализирую подробнее.) Может быть, в XXI веке прогресс цифровых технологий еще не позволит им занять господствующее положение в экономике, но исключать подобного развития событий нельзя.

Возможно, за счет развития технологий удовлетворение всех базовых потребностей станет настолько дешевым, что высокий уровень жизни будет гарантирован всем:, и нам больше не придется беспокоиться о деньгах, рабочих местах, неравенстве доходов или планировании старости. Но я очень сомневаюсь в том, что такая идиллия наступит.

Если нынешняя ситуация не изменится, мы окажемся в условиях тотальной безработицы и сопутствующего ей социального и политического хаоса. Итог такого сценария непредсказуем, и мы должны приложить все усилия, чтобы его избежать.

Мудрым решением было бы переосмыслить нашу жизнь в эпоху почти повсеместной автоматизации в долгосрочной перспективе.

Годами я выказывал недовольство тем, как цифровые технологии взаимодействуют с людьми. Я люблю технологии, а людей – еще больше, но связь между ними хромает на обе ноги. Разумеется, мне часто задают вопрос: «А что бы сделал ты сам?» Если этот вопрос касается личных решений – например, удалить ли аккаунт на Facebook, – ответ прост. Это решать вам. Я не пытаюсь выступать в роли гуру[2].

Но если рассматривать этот вопрос в контексте экономики, то я все же должен дать на него ответ. Люди не просто растрачивают себя впустую на культурном, интеллектуальном и духовном уровне, заискивая перед феноменом цифрового сверхчеловека, реальное существование которого сомнительно. Они платят вполне материальную цену.

Люди сами постепенно делают себя беднее, чем могли бы быть. Они создают ситуацию, когда усовершенствование технологий в долгосрочной перспективе означает повышение уровня безработицы или потенциальный откат к социализму. Вместо этого нам стоит стремиться к будущему, в котором люди процветают, не теряя свободы, даже несмотря на все более совершенные технологии.

С точки зрения популярных цифровых проектов люди не обладают «достаточной степенью уникальности». Их считают мелкими винтиками большой информационной машины, хотя на самом деле именно люди – единственный источник информации, и более того – единственный смысл существования любой машины в принципе. Моя цель – представить альтернативное видение будущего, основанного на адекватном отношении к человеческой уникальности.

Как мы можем прийти к такому будущему? Для этого нужно платить людям за ту информацию, которую с них собирают по байтам, если она представляет ценность. Если слежка за вами в итоге помогает роботу прикидываться живым собеседником, а политику – организовать предвыборную кампанию так, чтобы гарантированно повлиять на решение избирателей, то вам обязаны заплатить за использование ваших данных. В конце концов, без вас их бы просто не существовало. Этот принцип настолько прост, что, по-моему, он должен стать отправной точкой на пути к той цели, о которой я говорю, и надеюсь, у меня получится убедить вас в этом.

ВМЕСТО ГЛОБАЛЬНОГО ЭКОНОМИЧЕСКОГО РОСТА ЗА СЧЕТ РЕАЛЬНОЙ ПРИБЫЛИ, КОТОРУЮ МОГЛО БЫ ПРИНОСИТЬ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЦИФРОВЫХ СЕТЕЙ, МЫ НАБЛЮДАЕМ ОБОГАЩЕНИЕ ОТНОСИТЕЛЬНО НЕБОЛЬШОЙ ГРУППЫ ЛЮДЕЙ, А ЦЕННОСТЬ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ ВЫТЕСНЯЕТСЯ В НЕФОРМАЛЬНЫЙ СЕКТОР ЭКОНОМИКИ.

На том, каким видят будущее техногики[3] начала нового века, сказался их непосредственный опыт использования цифровых сетей через различные устройства. Молодежи требуется всего несколько лет, а не целая жизнь, чтобы ощутить перемены, подобные закону Мура.

Закон Мура – основополагающий принцип Кремниевой долины, который там почитается так же, как в христианстве – десять заповедей. Он гласит, что качество микросхем улучшается с постоянно нарастающей скоростью. Улучшения не просто накапливаются, как груда камней, в которую подкладывают новые. Они умножаются. Технология почти всегда становится вдвое лучше, чем на предыдущем этапе, с интервалом примерно в два года. Это значит, что за сорок лет улучшений микропроцессоры усовершенствовались в миллионы раз. Никто не знает, есть ли этому предел. У нас нет единого мнения, почему работает закон Мура и другие подобные принципы. Мы не знаем, что это – управляемое людьми самосбывающееся пророчество или неотъемлемое свойство прогресса. Как бы то ни было, радость от все возрастающей скорости перемен у самых влиятельных представителей информационно-технологической сферы сменяется эмоциями, схожими с религиозным экстазом. Именно они задают смысл и контекст.

Закон Мура означает, что огромное множество всего можно делать бесплатно, если не принимать во внимание людей, которые хотят, чтобы им платили за то, что они делают. С точки зрения закона Мура люди – это бельмо на глазу. Если работа машин становится все дешевле, то человеческий труд одновременно с этим дорожает. Раньше дорогими были печатные станки, а потому оплата труда газетных репортеров выглядела как естественные расходы на заполнение страниц. Когда новости стали бесплатными, желание людей получать плату стало необоснованным. Закон Мура может превратить зарплаты работников – а заодно и системы социального страхования – в неоправданную роскошь.

Но пока единственное следствие закона Мура, которое мы видим, – это дешевые удовольствия. Еще вчера цифровая камера была доступна лишь хорошо обеспеченным людям, а сегодня она есть даже в самом простом телефоне. Пока мощность информационных технологий возрастает в миллионы раз, каждая отдельная сфера их применения дешевеет. Таким образом, стало обычным делом ожидать, что интернет-сервисы (не только новости, но и удовольствия двадцать первого века – социальные сети и веб-поиск) будут предоставляться бесплатно или хотя бы в обмен на непрерывную слежку за тобой.

Пока вы читаете этот текст, тысячи удаленных компьютеров вычисляют скрытую модель вашей личности во всех подробностях. Что в вас такого интересного, из-за чего за вами стоит шпионить?

Облако управляется статистикой. Даже если человек – полный ноль как личность, отстал от жизни, невежественен, зауряден, инертен, скучен и ленив, он все равно непрерывно поставляет данные для облака. Подобную информацию можно считать уникальной и тем самым определять ее ценность, но этого никто не делает. Вместо этого слепота наших стандартов определения ценности постепенно разрушает капитализм.

В долгосрочной перспективе такая схема не предусматривает разницы между обычным человеком и профессионалом. На сегодняшний день многие профессионалы в разных сферах вполне успешны в мире, управляемом программами, но если ничего не изменится, обладатели самых мощных компьютеров станут единственной существующей элитой. Чтобы объяснить, почему так произойдет, давайте представим, как технологический прогресс мог бы повлиять на хирургию, подобно тому как он уже повлиял на индустрию звукозаписи.

Запись музыки была механическим процессом, пока не превратилась в сетевой сервис. Диски с музыкой штамповали на заводе, грузовики развозили их по розничным магазинам, где их и продавали. Эта система пока еще не разрушена до основания, но людям куда привычнее просто загружать музыку из сети. Существовала основательная прослойка среднего класса, которая существовала за счет индустрии звукозаписи, но теперь она исчезла. Основные выгодополучатели в бизнесе цифровой музыки – владельцы сетевых сервисов, которые в основном выкладывают музыку в обмен на сбор данных, которые помогают им совершенствовать досье на каждого человека, в том числе выясняя, какими программами он пользуется.

То же самое может произойти и с хирургией. Можно будет проводить операции на сердце с помощью нанороботов, облучения или тех же роботов с эндоскопами. Экономическая роль этих устройств будет той же, что и у mp3-плееров и смартфонов в распространении музыки. Если не вдаваться в подробности, хирургию начнут воспринимать как информационную услугу. Однако роль людей-хирургов в этом случае отнюдь не предопределена. Они так и будут представлять важность для технологии, поскольку она будет опираться на данные, которые предоставляют люди, но еще не решено, будут ли они представлять ценность с точки зрения обогащения.

Врачи-терапевты уже в некоторой степени потеряли право на самоопределение, поскольку не ухватились за центры, принадлежащие сетям, осуществляющим посредничество в сфере медицинских услуг. Страховые компании и фармацевтические концерны, сети клиник и прочие ушлые деятели в свое время обратили на них более пристальное внимание. Никому, даже кардиохирургам, не стоит считать, что такое развитие событий никогда на них не скажется.

Всегда найдется множество людей, которые будут предоставлять данные, помогающие усовершенствовать и удешевить сетевую реализацию любой технологии. Эта книга предлагает альтернативную устойчивую систему, которая всегда оценит по достоинству и вознаградит людей, предоставляющих данные, независимо от того, насколько далеко продвинется технология. Если мы продолжим идти прежним путем, выгоду будут получать в основном владельцы самых мощных компьютеров, перенаправляющих данные о хирургических операциях, главным образом за счет постоянной слежки за врачами и пациентами.

Метафизика Кремниевой долины, если ее можно так назвать, затрагивает одну замечательную тему. Мы ожидаем, что механизация поможет нам достичь бессмертия. Представители утопической технокультуры утверждают, что личность человека – ну, может быть, не каждого – можно будет загрузить на облачные серверы[4] уже в нашем веке, лет так через десять или двадцать, и он станет бессмертным в виртуальной реальности. Или же, если мы собираемся сохраниться физически, нас окружит целый мир роботизированных технологий. Мы будем порхать от удовольствия к удовольствию, и даже беднейшие из нас будут жить как волшебники-сибариты. Нам даже не придется формулировать свои пожелания, потому что статистика облачных сервисов вычислит модель нашей личности настолько точно, что наши желания будут известны заранее.

Представьте себе недалекое будущее в двадцать первом веке. Вы находитесь на пляже. Чайка с нейроинтерфейсом летает над вами и даже, кажется, сообщает, что если вам интересно, то в данный момент наноботы занимаются восстановлением вашего сердечного клапана (кто же знал, что вам грозили проблемы с сердцем?), а спонсор процедуры – казино, расположенное дальше по дороге, оплатившее систему птичьего оповещения и автоматизированные кардиологические процедуры от Google или еще какой-нибудь компании, которая будет контролировать подобную деятельность через несколько десятков лет.

Если подует ветер, то окажется, что листья – это множество маленьких биороботов, использующих энергию ветра, чтобы долететь до вас и укрыть от непогоды. Ваши желания и потребности автоматически анализируются, и из песка формируется женская фигура, которая делает вам массаж, пока вы думаете о шепоте ветра в своем стихийно возникшем убежище.

Существует бесчисленное множество вариантов этой выдуманной истории о высокотехнологичном изобилии, которое скоро воплотится в реальность. Некоторые из них можно прочитать в научной фантастике, но еще чаще такие картины возникают в обычных разговорах. Они настолько типичны для культуры Кремниевой долины, что уже стали частью ее атмосферы. Обычно можно услышать предположения, насколько дешевле станут компьютерные технологии, как далеко продвинется материаловедение и так далее, и вот ваш собеседник уже считает, что через несколько десятков лет перед нами определенно откроются перспективы, которые сейчас кажутся совершенно нереальными.

В таком духе ведутся вдохновляющие разговоры, так возникает мотивация для огромного количества стартапов, курсов и чьих-то карьер. Основные термины, связанные с ними, – «ускоряющиеся изменения», «изобилие» и «сингулярность».

Моя выдумка с говорящей чайкой кажется мне слишком искусственной и даже пошловатой, но так ощущается любой сценарий воображаемой жизни без ограничений.

Но не стоит бояться утраты границ. Любители утопий предполагают наступление эры изобилия не потому, что его можно будет себе позволить, а потому, что оно будет бесплатным, если только мы согласимся на тотальную слежку за нами.

Еще в 1980-е годы изначально небольшая группа талантливых программистов начала рассматривать понятия тайны личной жизни, свободы и власти с новой точки зрения. Я был одним из первых участников этого процесса и помогал сформулировать многие из тех идей, которые теперь критикую в этой книге. Те, кто принадлежал к некогда немногочисленной субкультуре, сейчас диктуют всему миру свое видение компьютерных технологий и общества, объединенного программами.

В одном из направлений «хакерской культуры», если ее можно было так назвать, было популярно мнение, что свобода подразумевает полную анонимность, которую дает шифрование. Помню, с каким восторгом примерно в 1983 году пользовался в Массачусетском технологическом институте армейскими технологиями класса «стелс», просто чтобы поспорить, кто заплатит за пиццу.

С другой стороны, кое-кто из моих друзей, с которыми мы эту пиццу покупали, сколотил огромное состояние, шпионя за людьми и составляя на них подробнейшие досье. Эти данные используют финансисты, рекламодатели, страховые компании и прочие заинтересованные лица, лелеющие фантазии об управлении миром с помощью пульта дистанционного управления.

Человеческой природе свойственно закрывать глаза на лицемерие. Чем очевиднее лицемерие, тем меньше обычно его замечают, но мы, технари, стремимся, чтобы наши идеи не вызывали возражений. Вот один из примеров двойных стандартов, которые попадаются мне довольно часто: шифрование для тех, кто разбирается в технологиях, и тотальная слежка за всеми остальными. В ближайшем будущем обычные люди лишатся права на тайну личной жизни, поскольку само это понятие окажется под вопросом.

Тотальная слежка со стороны меньшинства с большими техническими возможностями за большинством, у которого технических возможностей меньше, может быть приемлема сейчас, когда люди надеются, что наступит эпоха всеобщей прозрачности. Видимо, интернет-бизнесмены и сетевые активисты считают, что мощные серверы, обеспечивающие информационное превосходство элите, либо начнут приносить только пользу, либо совсем исчезнут.

Рассказывая о цифровых утопиях, в которых компьютерные технологии станут куда дешевле и полезнее, не нужно волноваться о сфере влияния элитарных участников сети, то есть инвестиционных фондов или компаний Кремниевой долины (например, Google или Facebook). В условиях всеобщего процветания быть открытым и щедрым станет выгодно всем и каждому.

Как ни странно, в таких утопиях, даже в интерпретации самых ярых либертарианцев, зачастую присутствуют социалистические настроения. Мы представляем себе, что радости жизни станут просто невероятно дешевыми. Так что изобилие будет чем-то совершенно естественным.

В этом мнении сходятся как продвинутые в информационном плане коммерческие компании, так и политические группировки, от Facebook до WikiLeaks. Они уверены, что в конечном итоге не останется никаких секретов, никаких преград для доступа к информации, мир будет открыт и прозрачен, как хрустальный шар. Но пока что приверженцы этих взглядов шифруют свои серверы, стремясь собрать всю информацию в мире и найти оптимальный способ воспользоваться ей с максимальной выгодой.

Если вы получаете что-то «бесплатно», то проще всего забыть, что в обмен на это кто-то неизбежно будет указывать, как вам жить.

Скажу, что до начала двадцать первого века нам не нужно было беспокоиться о том, что технический прогресс обесценит людей, поскольку новые технологии всегда означали появление новых рабочих мест, даже если старые при этом исчезали. Но с недавних пор главенствующий принцип в новой информационной экономике таков, что она скрывает реальную ценность информации и вообще чего бы то ни было.

Мы решили не платить большинству людей за исполнение новых функций, представляющих ценность для новейших технологий. Простые люди «делятся» данными, а их элитарные соседи по сетям делают на этом громадные состояния.

Не важно, кто эта элита – ориентированные на прямую работу с потребителями сервисы, такие как Google, или выполняющие более скрытые операции коммерческие фирмы высокочастотной торговли. Это в основном вопрос семантики. В любом случае, мощнейшие компьютеры с самым быстрым интернетом создают условия, в которых информация приносит деньги. В то же время игрушки, бросаемые толпе, умножают иллюзии и пустые надежды на то, что зарождающаяся информационная экономика действует на пользу большинству – то есть во благо тех, кто снабжает ее данными, за счет которых она работает.

Если бы финансовая отчетность информационной эры была полной и честной, то максимально возможные объемы данных представляли бы экономическую ценность. Однако если необработанные данные, еще не перераспределенные владельцами самых мощных компьютеров, не будут представлять ценности, люди будут массово поражены в правах. По мере становления информационной экономики множество старых фантастических сюжетов и марксистских кошмаров оживет снова и разрастется до масштабов апокалипсиса. В новой экономике обычные люди потеряют всякую ценность, в то время как ценность обладателей мощнейших компьютеров окажется завышена.

Возможность предоставления информации бесплатно может существовать ровно до тех пор, пока в правах поражены лишь определенные группы людей. Как бы мне ни было тяжело это говорить, но мы сможем выжить, только если исчезнет средний класс музыкантов, журналистов и фотографов. Но при этом совершенно не целесообразно избавляться от среднего класса в транспортной системе, а также в производственном секторе, энергетике, делопроизводстве, образовании и здравоохранении. И мы действительно с большой вероятностью уничтожим средний класс, если не усовершенствуем концепцию, лежащую в основе информационной экономики.

Разработчики цифровых технологий регулируют новый уклад жизни, способы вести бизнес и вообще любую деятельность. Они исходят из глупых утопических сценариев. Мы так отчаянно хотим бесплатно пользоваться онлайн-сервисами, что охотно соглашаемся бесплатно предоставлять данные. Этот эмоциональный порыв также подразумевает, что чем больше информация будет главенствовать в нашей экономике, тем меньше ценности будет представлять большинство из нас.

Неужели тенденция сегодняшнего дня действительно выгодна владельцам мощнейших серверов, которые управляют миром? В краткосрочной перспективе, конечно, да. Самые огромные в истории человечества денежные состояния появились недавно благодаря использованию сетевых технологий, позволяющих им сосредоточить деньги, а следовательно, и власть, в своих руках.

Однако в долгосрочной перспективе этот способ использования сетевых технологий не так уж и хорош для самых богатых и влиятельных людей, поскольку главным источником их благосостояния может быть только растущая экономика. Вечно притворяться, что данные поступают с неба, а не от людей, не получится, и в конце концов приведет к всеобщему экономическому спаду.

Чем совершеннее становится технология, тем в большей степени любая деятельность контролируется программами. Таким образом, по мере того как мировая экономика превращается в информационную, ей обеспечен подъем в том случае, если как можно больше информации будет монетизировано. Но это не то, чем мы сейчас занимаемся.

Даже самые успешные участники этой игры постепенно подрывают основу собственного благосостояния. Капитализм работает только тогда, когда вокруг достаточно успешных платежеспособных людей. Рыночная система стабильна, когда источники ценности в ней очевидны и официально учтены. Иными словами, и я докажу это, в информационную эпоху должен сформироваться новый тип среднего класса.

Из двух противостоящих друг другу тенденций одна работает на нас, а вторая – против нас. Наши ожидания рая уравновешиваются страхами, например глобальных изменений климата или дефицита продуктов питания, когда через несколько десятилетий численность населения снова вырастет. Очередному миллиарду людей понадобится пища и питьевая вода, а экосистема не выдержит их количества.

Мы сами создаем глобальные проблемы своего времени, но выбор у нас невелик. Состояние человечества – постоянно усложняющаяся технологическая головоломка. Решение одной проблемы влечет за собой другие. Так было всегда, и это вовсе не особая примета нашего времени.

Возможность достичь прироста населения за счет снижения детской смертности увеличивает вероятность массового голода. Люди взламывают внутренние коды биологии, создают потрясающие новые химические соединения и расширяют свои возможности с помощью цифровых сетей, но при этом мы же ухудшаем климат и истощаем запасы необходимых ресурсов. И все же мы вынуждены стремительно двигаться вперед, поскольку историю невозможно обратить вспять. Опять же нужно быть честными с самими собой и помнить о том, насколько плохо обстояли дела в отсутствие развитых технологий.

Новые технологические прорывы, призванные разрешить величайшие проблемы современности, случатся, скорее всего, не в гаражах, а благодаря тесному сотрудничеству множества людей, объединенных гигантскими компьютерными сетями. Политика и экономика этих сетей будет определять, как обратить новые возможности в новую выгоду для обычных людей.

Возможно, самая крутая технология будущего станет очень дешевой и эффективной, но в то же время необходимые для выживания ресурсы могут сильно подорожать. Математические расчеты вероятности цифровых утопий и техногенных катастроф не противоречат друг другу. Эти явления вполне могут существовать бок о бок. В том же направлении мыслят авторы фантастики, как мрачной, так и юмористической, например Филип К. Дик.

Цены на базовые ресурсы, например пищу и воду, могут взлететь до небес, даже при наличии таких сложных устройств, как автоматизированные кардиохирургические нанороботы, которые носятся в воздухе подобно пыли, а их работа оплачивается спонсорами-рекламодателями.

Невозможно сделать все бесплатным в одночасье, потому что реальный мир не упорядочен. Программы и сети тоже не упорядочены. И чудеса технологий, разбрасываемых небрежным широким жестом, основаны на ограниченных ресурсах.

Иллюзия дешевизны всего подряд вплоть до бесплатности создает политические и экономические условия для возникновения картелей, эксплуатирующих все, что в эту схему не укладывается. Когда музыка бесплатна, цены на беспроводное подключение к сети становятся баснословными. Нужно смотреть на систему целиком. Изъян в утопии может казаться совершенно незначительным, но это именно на нем будет сосредоточена вся ярость тех, кто хочет добиться власти.

Вы сидите на берегу океана, где бы он ни находился после того, как Майами скрылся под водой. Вам хочется пить. Маленькие облачка пыли, случайно пролетающие мимо, – на самом деле полноценные интерактивные роботизированные устройства. Они находятся здесь с тех пор, как давным-давно рекламные компании выпустили тучи «умной» пыли. Это значит, что если вы заговорите, то какая-нибудь машина обязательно вас услышит.

– Я хочу пить. Мне нужна вода.

Чайка отвечает:

– Вы не представляете никакого коммерческого интереса для наших спонсоров, чтобы они оплачивали для вас пресную воду.

– Но у меня есть пенни, – говорите вы.

– Вода стоит два пенни.

– Да тут же океан в десяти шагах. Неужели нельзя опреснить немного воды?

– Опреснение осуществляют поставщики воды в соответствии с лицензией. Вам необходимо оформить подписку на эту услугу. Однако к вашим услугам вся база фильмов и порнографических роликов, а также симулятор общения с умершим родственником, чтобы с вами можно было поговорить, если вы умрете от обезвоживания. Извещение о вашей смерти автоматически появится на ваших страницах в социальных сетях.

И наконец:

– Не желаете ли сыграть на последний пенни в казино, за счет которого только что отремонтировали ваше сердце? Вы можете выиграть крупную сумму и с удовольствием ее потратить.

Что выберут люди, если они могут как разрушить мир до основания, так и сделать его намного лучше?

В этой книге я утверждаю, что наш выбор в отношении устройства цифровых сетей поможет нам сохранить равновесие между новой волной прогресса и катастрофой.

Цифровые технологии изменяют способы добиться власти (или ее воплощения в виде денег или государственных должностей), потерять ее, удержать или перераспределить в рамках человеческой деятельности. В последнее время в сфере сетевых финансовых операций процветают коррупция и обман, а интернет уничтожил больше рабочих мест, чем создал.

Так что начнем с простого вопроса: как проектировать цифровые сети, чтобы они помогали, а не мешали людям решать глобальные проблемы? Отправную точку для поиска ответа можно кратко сформулировать так: «За всей цифровой информацией на самом деле стоят люди».

Облачные сервисы компаний вроде Google или Microsoft позволяют ввести фразу на испанском языке и получить если не идеальный, то хотя бы приемлемый перевод на английский. Просто магия. Как будто облачные серверы обладают искусственным интеллектом полиглота.

На самом деле облачные серверы работают вовсе не так. Со всего интернета собирается огромное количество примеров перевода, выполненного живыми людьми. Они соотносятся с загруженным вами примером. Среди этих переводов почти всегда найдутся абзацы текста, полностью или частично совпадающие по смыслу, а потому совмещение абзацев из этой подборки обязательно даст осмысленный результат.

Закон Мура позволяет обрабатывать гигантские объемы статистических данных в гигантском масштабе, но в основе самого перевода лежит реальная работа живых людей.

Увы, труд живых переводчиков анонимен и нигде не учтен. Использование облачных сервисов для перевода препятствует росту экономики, создавая впечатление, что живых людей, предоставивших примеры перевода, не существует. Развитие так называемого автоматизированного перевода вытесняет из сферы занятости людей, от которых исходят данные, и ничем не компенсирует их труд.

В целом даже магия машинного перевода напоминает Facebook, который собирает у людей бесплатные данные и бросает их как кость рекламодателям или другим желающим воспользоваться преимуществами мощного сервера.

В мире цифрового равноправия каждый отдельный человек получит коммерческие права на любые данные, которые можно вычислить по его поведению на тот или иной момент времени. Если считать, что за любой информацией неизменно стоят реальные люди, это будет означать, что цифровые данные ценны всегда, а не от случая к случаю.

Если слова или действия человека вносят даже минимальный вклад в расширение базы данных, позволяющей выполнить задачу, скажем, алгоритму машинного перевода или прогнозирования состояния рынка, этому человеку нужно перечислить наноплатеж, сообразный как размеру его вклада в базу данных, так и получаемой от него прибыли.

Эти наноплатежи будут суммироваться. Появится новая разновидность общественного договора, участники которого получат мотивацию вносить собственный, еще более основательный, вклад в развитие информационной экономики. Благодаря этому замыслу отношение к капитализму станет еще серьезнее, чем раньше. Рыночная экономика должна ориентироваться не только на «бизнес», но и на любого, кто влияет на ее развитие.

Я мог бы приводить аргументы с позиций свободного распространения бартерного обмена. Эффективное применение облачного программирования помогло бы бартеру стать более полноценным и честным, что привело бы к результату, схожему с тем, который предложил я. В примитивном представлении цифровой мир видится как «новое против старого». Например, краудсорсинг[5] – это «новое», а зарплаты и пенсии – «старое». В этой книге я предлагаю придерживаться «нового» всегда, не останавливаясь на полпути. «Нового» не стоит избегать.

Громко сказано, знаю…

Делаю ли я свифтовское скромное предложение[6] или предлагаю действенный план? И то и другое. Я надеюсь обогатить представление людей о цифровой информации и прогрессе человечества. Нам необходимо расширить горизонты.

Возможно, подход к гуманистической информационной экономике, о котором я веду речь, удастся успешно применить в реальном мире, немного исправив его в дальнейшем. Возможно, кто-нибудь предложит концепции получше, которые я не догадался изложить в этой книге. Пусть они не будут связаны с ее содержанием, лишь бы эта книга сумела хоть немного растопить вечную мерзлоту традиционных убеждений. Возможно, она станет лишь свидетельством чрезмерно укоренившихся в обществе мнений, которые рискуют превратиться в нерушимые догмы.

Если вы считаете, что я выражаюсь несколько высокопарно, то прошу вас учесть, что с точки зрения людей, среди которых я работаю, мои речи практически самоуничижительны. Для Кремниевой долины нормально, если зеленая молодежь, представляя стартап, разработанный в гараже, заявляет, что их глобальная цель – радикально и повсеместно изменить человеческую культуру за несколько лет. Они могут говорить, что еще не готовы беспокоиться о деньгах, потому что это вопрос второстепенный и он решится как-нибудь сам по себе. Более того, проекты таких команд перспективной молодежи часто бывают успешны. Это нормальный порядок вещей в Кремниевой долине.

Наши мечты и верность идеалам часто могут найти воплощение в реальном мире. Надеюсь, что идеи, которые я предлагаю в этой книге, частично работают, причем не только в рамках бесполезной показухи высших достижений. Даже в краткосрочной перспективе эта концептуальная схема поможет быстро понять, как цифровые технологии меняют экономику и политику.

Нужны ли здесь традиционные оговорки об отсутствии гарантий? Даже если мои идеи покажут себя с лучшей стороны, они все равно будут неидеальны. Но если вы считаете, что ничего на самом деле не изменится, попробуйте надеть темные очки во время чтения.

Аристотель прямо высказывался о роли людей в предполагаемом мире высоких технологий:

Если бы каждый инструмент выполнял свою работу, подчиняясь воле других или предугадывая ее, подобно статуям Дедала или треногам Гефеста, которые, как сказал поэт, сами собой присоединились к сонму богов, если бы челнок ткал сам, а плектр касался струн лиры без участия руки, которая бы его направляла, то мастерам стали бы не нужны подмастерья, а хозяевам – рабы [1].

В те древние времена Аристотель уже мог хотя бы отдаленно представить себе некоторые возможности современной эпохи. В числе таких представлений было и то, что человечность – отчасти та функция, которую не сможет выполнить машина. Кроме того, можно было предположить, хотя бы гипотетически, что машины способны на большее. Высказывалась и обобщенная мысль: более совершенные машины могут освободить и возвысить людей, причем даже рабов.

Если бы существовала возможность показать Аристотелю технологии нашего времени, интересно, что бы он предложил делать с безработицей. Согласился бы он с позицией Маркса, согласно которой создание более совершенных машин влечет за собой обязательства (выполнять которые – задача политических органов) должным образом позаботиться о людях, которым больше не нужно работать, и сохранить их благополучие? Или Аристотель сказал бы: «Гоните ненужных прочь из города. Полис существует лишь для тех, кто владеет машинами или умеет делать то, чего до сих пор не умеют машины». Стал бы он безучастно наблюдать со стороны, как Афины в конечном итоге опустеют?

Я не хотел бы думать об Аристотеле плохо, и, полагаю, он понял бы, что оба варианта надуманны. Автономность машин – лишь видимость. Информацию нужно воспринимать не как нечто самостоятельное, а как продукт, произведенный человеком. Абсолютно правомерно считать, что люди все еще нужны и ценны, даже если ткацкий станок может работать без приложения физических усилий со стороны человека. Он все еще работает за счет человеческой мысли.

Аристотель вспоминал строки Гомера об искусственных служанках, творениях Гефеста. Они были мечтой любого «ботаника»: сделаны из золота, женственны и готовы услужить. Аристотель не уточнял, приходило ли ему в голову, что люди смогут сами изобрести роботов, которые будут играть музыку или управлять ткацкими станками. Его слова звучат так, как будто люди рассчитывают получить от богов чудесные машины, причем платить за них никому не придется. Как по мне, очень в духе начала двадцать первого века. Искусственный интеллект облачного сервера обеспечивает нам автоматизацию, а потому нет необходимости платить друг другу.

Аристотель говорит практически следующее: «Какой же стыд обращать людей в рабство. Но нам нужно это делать, ведь кто-то же должен играть музыку, если мы захотим музыки. Я имею в виду, что кто-то должен терпеть страдания, чтобы музыка звучала. Если бы мы могли прожить без музыки, то, может быть, можно было бы освободить кого-нибудь из этих жалких рабов и покончить с этим раз и навсегда»[7].

Одно из моих пламенных увлечений – осваивать разные непонятные и архаичные музыкальные инструменты, так что я не понаслышке знаю, что игра на инструментах, которыми владели древние греки, была тем еще удовольствием[8]. Как бы ни было сложно современному человеку представить себе это, но игра на музыкальных инструментах была тяжелой работой, которую приходилось выполнять наемным рабочим или рабам.

В наши дни музыка стала больше, чем чьей-то обязанностью. Предпочтения музыкального рынка вынуждают музыкантов, которые хотят заработать себе на жизнь, становиться символами культуры или контркультуры. Представители контркультуры выглядят потрепанными жизнью, ранимыми, сумасбродными, опасными или странными. Музыка перестала быть хлебом насущным, превратившись в нечто более загадочное – это кузница смысла и индивидуальности, воплощение течения самой жизни.

Многие просто хотят иметь возможность зарабатывать на жизнь музыкой. Мы знаем об этом, потому что видим подобные попытки в сети. По интернету расходятся лживые посты о том, что сложился класс музыкантов, которым реклама своего творчества в сети помогла добиться финансового успеха. Такие люди действительно есть, но их количество стремится к нулю.

Однако очень многие действительно получают внимание и собирают вокруг себя поклонников благодаря тому, что выкладывают музыку в сеть. В этой книге я размышляю о том, что люди когда-нибудь смогут зарабатывать своим занятием. Усовершенствованный принцип проектирования цифровых сетей помог бы улучшить жизнь каждого при дальнейшем прогрессе техники.

Аристотель, по всей видимости, хочет уйти от проблемы существования малозначимых людей. Его цитату о музыкальных инструментах, которые играют сами по себе, и ткацких станках, работающих без участия человека, можно интерпретировать как мечты о более совершенных технологиях, которые в какой-то степени сделают нас свободнее друг от друга.

Первые города появились вовсе не из-за того, что людям хотелось жить как можно ближе друг к другу. Возникновение Афин было в первую очередь вопросом необходимости, и лишь во вторую – роскоши. Никто не хочет приспосабливаться к нравам незнакомцев. Люди осознанно взаимодействуют друг с другом, поскольку это выгодно с материальной точки зрения. Если нас много, нам обеспечены относительная безопасность и средства к существованию. Сельское хозяйство и армия начали работать эффективнее, когда количество задействованных там людей стало расти, а города обзавелись крепостными стенами.

Но у Аристотеля можно вычитать и о том, какая это мерзость – уживаться с другими людьми. Мы утратили что-то важное с появлением полисов и до сих пор мечтаем вернуть это назад.

Наградой римскому генералу, ушедшему в отставку после долгих лет службы, был кусок земли, на котором он мог заниматься хозяйством. Оторванный от мира, он кормился со своей земли и жил с иллюзией, что никакой полис ему не указ. Многие об этом лишь мечтали. Американский Запад снова предложил воплотить ту же мечту и до сих пор не собирается от нее отказываться. Судья Луи Брэндайс дал знаменитое определение свободы частной жизни, назвав ее «правом на то, чтобы тебя оставили в покое».

Однако в каждом из этих случаев изобилие в отрыве от общественной жизни было иллюзией, поддерживать которую можно было лишь в «мыльном пузыре» при содействии армии. На каждом квадратном метре того места, где изобилие достается легко, являются призраки тех, у кого ничего не вышло. Обладатели самых крупных доходов используют всю свою власть, чтобы создать временную иллюзию свободы от общества. Богачи живут за забором не просто потому, что хотят защиты, а ради ощущения, что им больше никто не нужен или нужен лишь иногда. В цитате Аристотеля мы видим первые проблески надежды на то, что технический прогресс может прийти на смену завоеванию новых территорий и сформировать вокруг человека его личный пузырь.

Люди обычно стремятся получить выгоду от жизни в обществе, которая подразумевает необходимость уживаться с незнакомцами, при этом стараясь по возможности не оказаться уязвимыми для них. Это уже типичная критика современной сетевой культуры. У человека могут быть тысячи «друзей», но при этом он продолжает таращиться в маленький экранчик, находясь среди других людей. Так было в Афинах, так происходит и в современном интернете.

Даже если вы считаете, что Бог – это всего лишь плод людских фантазий, вам следует признать, что еще одно не менее древнее человеческое изобретение поймало нас в еще более хитрую ловушку. Я говорю, конечно же, о деньгах.

Деньги могли появиться в качестве мнемонического способа посчитать активы, за которыми невозможно наблюдать постоянно, например за овцами, бродящими то тут, то там. Один камешек – одна овца, и пастух мог быть уверен, что все стадо в конце дня вернулось с пастбища. Иными словами, артефактам присваивалась функция хранения информации[9].

Древние шумеры (и не только они) оставляли пометки, которыми обозначали торговые сделки и кредиты. Вести учет долгов намного сложнее, чем просто считать овец. Людей и их обязательства нужно было свести к сухим цифрам, так что возникла необходимость делать записи.

Вырезать или рисовать эти пометки краской было неудобно. К тому же такой способ годился не для любой информации. Информация по важным вопросам, например законы и истории о царях и богах, должна была сохраняться веками. И все же долговые записи сыграли свою роль.

В древние времена деньги были средством хранения информации, которая представляла события, происходившие в прошлом. Принято считать, что собственно «денег» в ту эпоху еще не существовало, а был только бухгалтерский учет. Это можно назвать «деньгами, ориентированными на прошлое».

Ориентированная на прошлое старая концепция денег на основе учета конкретна, а потому понятна интуитивно. Проще думать о конкретном количестве овец, чем о чем-нибудь абстрактном, например статистических данных по прогнозам стоимости ценных бумаг[10].

Современные концепции денег, ориентированные на будущее, имеют смысл только в мире, полном возможностей. В древности, когда деньги и числа появились как одно целое, никто и не ожидал, что мир неизбежно начнет меняться в сторону усовершенствования. Древние представления о миропорядке либо предполагали его цикличность, либо предсказывали глобальную катастрофу, например Армагеддон или Рагнарёк, которая приведет к концу света. Если все, что возможно узнать, уже известно, то информационным системам нужно лишь проанализировать прошлое и настоящее.

Деньги изменились, когда изменилось их материальное воплощение. Вам, возможно, нравится жить в мире современных денег, но у них есть и еще одно выгодное свойство, которое вы могли даже не оценить в полной мере: нет необходимости узнавать, откуда они появляются.

Деньги забывают свою историю, а «бог» помнит. Бог[11] знает, каким образом вы заработали этот доллар, и записывает это в другие – моральные – учетные книги, в основе которых лежит память об этом. Если не нравится слово «бог», пусть это будет «карма» или «Санта-Клаус».

Некоторые концепции Бога, очевидно, уходят корнями в ту же древнюю эпоху, что и деньги. Даже в наши дни можно считать некоторые аспекты Бога чем-то вроде суммы кармических воспоминаний, причем деньги обречены постоянно стирать их. Бог как нравственный ориентир практически полностью противоположен деньгам.

Деньги были первой вычислительной системой, и в наш век вычислений природе денег снова суждено измениться. Увы, сочетание неизбежно совершенствующихся цифровых технологий и праздных идеалов привело к наступлению эпохи, в которой деньги не всегда забывают все, что должны. Развитие в этом направлении не обещает ничего хорошего.

В современном мире компьютерных сетей деньги, которые хранятся в одних компьютерах, помнят больше, чем деньги, хранящиеся в других. Это чревато проблемами. Одна из них – соблазн украсть то, что плохо лежит.

Лжецам приходится помнить больше всех. Двойную бухгалтерию вести намного труднее обычной. Засилье проблемных активов и схем для финансовых пирамид, а также бессмысленные скачки роста в секторе финансовых услуг, были бы невозможны без огромных вычислительных ресурсов, запоминающих и классифицирующих все подробности, необходимые для мошенничества. Для величайших махинаторов современности компьютеры – это не просто рабочие инструменты, а источники новых преступных идей.

Лишь недавно компьютеры стали достаточно дешевыми, чтобы с их помощью скрывать проблемные активы. Ядовитые зелья лживых финансовых махинаций Мирового экономического кризиса стали настолько сложными, что разгадка их секрета напоминает взлом сложнейшего шифра. Это продукт высоких технологий в чистом виде.

Даже законная коммерческая деятельность начинает попахивать жульничеством, когда одни деньги помнят больше других. Как говорится, хочешь заработать на азартных играх, открой казино. Перифразируя эту поговорку, можно сказать: «Хочешь заработать на сетевых технологиях, купи самый мощный сервер». Если вы владеете мощнейшими компьютерами и располагаете доступом к самой подробной информации обо всех, вы можете просто поискать деньги, и они найдутся.

Секретный элитный сервер, который помнит все, что обычно забывали деньги, и который находится в центре взаимодействий между людьми, начинает в чем-то походить на Бога.

Экономика – все еще молодая наука, и она часто не способна опровергать существующие теории или достигать согласия по основным вопросам. Например, большая часть изложенного в этой книге касается накопления капитала, но при этом однозначного ответа на вопрос, откуда эти капиталы берутся, все еще не существует [1].

Я не претендую на то, чтобы называться экономистом. Однако как программист я изучаю процесс развития информационных систем, что вполне может оказаться полезным с точки зрения понимания экономики. В основе любой информационной технологии, от древнейших денег до облачных компьютерных технологий новейшего времени, лежит фундаментальный принцип принятия решений в соответствии с моделью, определяющей, о чем следует помнить, а о чем – забыть. Деньги – просто еще одна информационная система. Таким образом, основные вопросы в отношении денег будут теми же самыми, что и в отношении всех прочих информационных систем. Что запомнить? О чем забыть?

При неустойчивой экономике общепринятые идеи относительно того, как повысить благосостояние, могут перерасти в паранойю. Масштабное накопление капитала сложно отделить от «подъема», но приверженцы «левых» взглядов иногда представляют этот подъем чем-то вроде раковой опухоли, которая в конечном итоге погубит и людей, и окружающий нас мир. У приверженцев «правых» взглядов обычно наблюдается что-то вроде аллергии на инфляцию, которая так или иначе возникает, когда все больше людей становится богаче. Причем эта аллергия сопровождается непреодолимой тягой к жестким мерам. Примечательно, насколько схожи взгляды у идейных оппонентов.

С точки зрения теории информации обретение богатства означает просто согласованность информации, которую мы храним, с конкретными благами, которыми мы можем наслаждаться. Без этой согласованности получить блага не удастся.

На протяжении долгого времени новые деньги были по большей части увековечиванием памяти о поведенческих намерениях. Они ориентируются скорее на будущее, каким мы его планируем, чем на настоящее в том виде, в каком мы его определяем. Современные представления о деньгах обусловлены необходимостью найти равновесие между планированием и свободой. Если бы мы не обещали друг другу стабильности, жизнь стала бы крайне изменчивой.

Мы даем обещания, но устанавливаем меру свободы, решая, какие обещания давать и как их выполнять. Так банк предоставляет вам ссуду, если вы гарантируете, что вернете деньги, но вы можете выбирать, как это сделать, и многочисленные банки соревнуются в использовании разных эвристических алгоритмов, позволяющих оценить вашу платежеспособность. Какого же интересного компромисса мы достигли, позволив себе одновременно и свободу, и планирование!

Это один из главных даров, которые мы получили от современных денег, ориентированных на будущее. Создав абстрактную версию самой сути обещания (например, выплатить ссуду), мы сводим к минимуму необходимость соответствовать ожиданиям друг друга. Ровно в той же мере, в какой деньги забывают прошлое, защищая нас от бесконечной кровной вражды, они стали и средством для абстрагирования будущего, позволяя нам принимать друг друга лишь в той степени, которая необходима для выполнения обещаний.

Такое может произойти, если вы берете ипотечный кредит на покупку дома в контексте системы частичных резервов банка, которую уже кто только не ругал. Некоторой части денег для оплаты вашего дома могло бы вообще не существовать, если бы вы не приняли решение совершить покупку. Их взяли, выражаясь языком критиков этой системы, буквально «непонятно откуда»[12] на основании вашего обещания каким-либо образом заработать эти деньги в будущем.

Любой человек может спровоцировать возникновение новых денег, давая обещания. Вы ограничиваете будущее, составляя план и обещая его выполнить. Взамен вы получаете деньги, поскольку, дав обещание, вы определяете стоимость. Новые деньги создаются, чтобы представить эту стоимость.

Вот почему банки могут разориться, если люди не будут выплачивать взятые у них кредиты. Банки торгуют активами, которые частично состоят из намерений заемщиков, ориентированных на будущее. Когда заемщик, пусть даже частично, нарушает данное обещание, эти активы перестают существовать.

Экономика подобна космологии. Расширяющийся рынок, как и расширяющаяся Вселенная, подчиняется своим законам и характеризуется собственными локальными явлениями. Рост необходим для здорового рынка, и нет необходимости поддерживать его в ущерб окружающей среде или другим глобальным ценностям. Он будет честным только тогда, когда добрую волю обычных людей будут учитывать, а не закрывать на нее глаза. Это означает, что небольшой уровень инфляции – не слишком высокий – даже полезен, поскольку люди совершенствуют навыки в различных сферах деятельности, признавая ее полезной друг для друга[13]. Это настолько элементарная мысль, что бывает сложно осознать ее сразу.

Утратить веру с точки зрения основного принципа богатства означает потерять убежденность в совершенствовании человечества. Если вся ценность, которую можно было создать, уже создана, то динамика рынка будет представлять собой сплошной отток клиентов, конфликты и локализацию капиталов. Люди, живущие в условиях экономики застоя, становятся жестокими и недальновидными.

В условиях расширения рынка возникают новые капиталы и новая ценность. Капиталы не обязательно появляются в результате событий, в корне меняющих существующее положение дел, например изобретений или открытия новых природных ресурсов[14]. Часть их появляется потому, что обычные люди обладают возможностью выполнять обещания.

Психология денег не всегда шла в ногу с их полезностью. Вот почему золотовалютный стандарт так привлекателен для сторонников политики популизма в США и постоянно обсуждается среди либертарианцев[15]. В мире очень мало золота, и его редкость лежит в основе его ценности. Все золото, добытое из недр вплоть до настоящего момента, можно уместить в три олимпийских бассейна [2].

Если бы мир опирался на золотовалютный стандарт, то эта гора золота выполняла бы функцию памяти всемирного компьютера, который человечество использует для планирования будущего своей экономики. Таким образом, концепция золотовалютного стандарта в основе своей глубоко пессимистична. Если свести нашу модель будущего к объему памяти примерно в 50 миллиардов тройских унций[16], то мы распишемся в том, что в будущем не появится ничего нового, что имело бы ценность.

Деньги ценны лишь в человеческой интерпретации, и говорить об их абсолютной ценности бессмысленно. Но можно говорить об информационном наполнении денег. Если при подсчете того, что может стать для нас ценностью в будущем, использовать только биты, уже подсчитанные в прошлом, это обесценит то, что может быть открыто или изобретено. Такой подход нивелирует возможность людей давать друг другу обещания ради создания чего-то нового и важного. А будущее раз за разом доказывает, что оно намного лучше, чем можно было представить.

Превращение денег в абстрактное представление о будущем (то, что мы называем словом «финансы») началось около четырехсот лет назад и с тех пор продолжается в виде периодов экономического подъема (например, эпоха благоденствия после Второй мировой войны), которые случаются все чаще. Чтобы понять, какими стали деньги к моменту появления дешевых цифровых сетей, следует помнить, что в течение предыдущих нескольких веков благосостояние в индустриальных обществах в целом постоянно росло, несмотря на периодические спады и, конечно же, ужасные войны. Даже с учетом этих многочисленных страшных эпизодов вера в будущее стала незыблемой.

Совпав с эпохой Великих географических открытий и отголосками эпохи Просвещения, в Европе сформировалась новая оптимистичная разновидность памяти, основанная на обещаниях о будущих поступках, в противоположность тому, что уже имело место. В силу необходимости искусственная память начала больше ориентироваться на личность. Иного способа определить деньги относительно будущего (другими словами, вести финансовую деятельность) попросту не было. Только живые люди, в отличие от абстрактной информации, могут давать обещания о будущих поступках. Доллар есть доллар, кому бы он ни принадлежал, а ценные бумаги могут переходить из рук в руки. Но обещание исходит от конкретного человека, а иначе оно ничего не стоит.

Финансовые кризисы последнего времени можно рассматривать как симптомы ложной надежды на то, что информационные технологии могут давать собственные обещания без участия людей.

Наступление эпохи финансовой деятельности в последние несколько столетий совпало с появлением идеалов и внедрением технологий, за счет которых жизнь миллионов людей впервые в истории стала настолько безопасной и комфортной. Это также привело к неравномерному росту среднего класса. В контексте этих изменений возникает вопрос: почему многие люди не могут в полной мере воспользоваться благами современности? Если технология активно развивается и уровень благосостояния людей растет, то почему же бедность все еще существует?

В эпоху технического прогресса люди неизбежно начинают требовать все больше благ. Мы ожидаем, что современная медицина будет работать безотказно, а новые самолеты не будут падать. При этом всего сто лет назад о подобном и мечтать не приходилось. В современной финансовой системе блага точно так же существуют бок о бок с разочарованиями.

Если представить себе финансы в виде огромного потока капитала, движущегося по всему миру, в нем, как в море, будут штормы и течения, которые образуют огромные водовороты. Некоторые из этих водоворотов будут закручиваться вверх, а некоторые – вниз. Нередко случается, что бедные становятся еще беднее, а богатые – еще богаче. Карл Маркс уделял пристальное внимание этой тенденции, и ее сложно не заметить.

Попытки перекрыть этот поток и полностью заменить финансы государственным регулированием экономики, прибегая к таким средствам, как марксистские революции, оказались намного более жестокими, чем любые нарушения функционирования финансового капитала. Так что избавиться от бедности в мире, где финансы – основная движущая сила, все еще проблематично.

Маркс хотел создать то, что не понравилось бы большинству людей, включая меня: орган, регулирующий распределение благ сообразно потребностям населения. Давайте откажемся от марксистских идеалов и рассмотрим вместо этого вопрос, естественно ли при становлении среднего класса полагаться на рынок.

Маркс заявлял, что финансы – заведомо обреченная на провал идея и что рыночная система в любом случае деградирует и покатится по рельсам плутократии. Экономист-кейнсианец признает существование этих «рельсов», но также добавит, что если принять некоторые меры, подобного исхода можно и вовсе избежать. Несмотря на существование теорий, допускающих обратное, создается впечатление, что в вопросе выживания средний класс рассчитывает сейчас именно на такие меры.

И огромные богатства, и глубокая бедность естественным образом сохраняются из поколения в поколение, а вот средний класс без помощи извне такой устойчивости показать не сможет. Его представители во всех известных нам случаях долговременной стабильности полагались на кейнсианские меры, а также на долговременные устойчивые механизмы, например государственную социальную поддержку, для сдерживания изменений конъюнктуры рынка.

Однако, вероятно, со временем цифровые сети послужат лучшей альтернативой этим мерам и механизмам. Чтобы понять, почему это так, нужно рассмотреть системы организации общества на фундаментальном уровне.

Существует два привычных способа организации людей в общности.

Один – звездная система, или распределение по принципу «победитель получает все». «Звезд», например кино или спорта, в ней может быть очень мало. На графике подобного распределения есть возвышающийся над общим изгибом пик, на котором находятся крайне немногочисленные победители, а есть длинный «хвост» менее успешных людей. Между звездами и теми, кто мечтает попасть в их число, людей не так много.

Распределение по принципу «победитель получает все»

Распределение изменений конъюнктуры новейших, интегрированных в структуру цифровых сетей гиперэффективных рынков стремится к организации по принципу «победитель получает все». Это подтверждают, например, стартапы в сфере информационных технологий. Добиться успеха удается лишь немногим, но те, кто добился, получают огромные деньги. Та же ситуация и с историями успеха отдельных людей в интернет-пространстве, которым приносит внушительные суммы приложение, написанное для смартфона, или видеоролик, выложенный на YouTube. Лишь немногие добиваются успеха, а все остальные мечтают повторить его.

Кривая нормального распределения

Другой привычный вариант – гауссовское, или нормальное распределение. Это означает, что в выпуклой области графика находятся обычные люди, а от нее расходятся в разные стороны два хвоста, где находятся исключительные люди, как высокого, так и низкого статуса. Кривая нормального распределения получается в результате большинства измерений человеческих параметров, потому что так работает статистика. Мы получим такой график, даже если результаты исследования будут в какой-то мере подтасованы или вызовут сомнения. Например, не существует какого-то одного типа интеллекта, но есть тест умственных способностей, и его результаты действительно образуют кривую нормального распределения.

В экономике, где существует стабильный средний класс, график распределения экономических результатов должен приблизиться к кривой нормального распределения, подобно результатам исследования любого параметра, например интеллекта. К сожалению, новая цифровая экономика, как и старый феодализм или олигархия, пока что демонстрирует результаты, которые больше напоминают «звездные системы», чем нормальное распределение.

Почему же выходит именно так?

Позже я представлю предложение такой организации сетей, при которой они естественным образом стремились бы к преобладанию нормального распределения результатов, а не по принципу «победитель получает все». Уверен, что в будущем мы будем знать больше о возможных последствиях проектирования некоторых сетей, но и нынешних знаний достаточно, чтобы его усовершенствовать.

Распределение результатов по принципу «победитель получает все» наблюдается в случае глобальной классификации людей внутри одной структуры. Действительно, кривая нормального распределения такого признака, как интеллект, сменится распределением по принципу «победитель получает все», если этот параметр, как бы он ни определялся по условиям того или иного теста, будет единственным критерием успешности в условиях конкуренции.

Что же не так с распределением результатов по принципу «победитель получает все»? Они ведь предполагают, что всё лучшее используется для всеобщего блага. Во многих случаях конкуренция по такому принципу благоприятна. Для науки учреждение специальных наград, таких как Нобелевская премия, определенно полезно. Но менее специализированные разновидности вознаграждения, например пожизненные академические должности или гранты на исследования, намного более выгодны.

Увы, модели организации по принципу «победитель получает все» все чаще применяются и в других аспектах жизни общества. Например, США в эпоху сетей затронуло заметное ослабление среднего класса и стремительное обострение социального неравенства. Кремниевая эра стала новым позолоченным веком, но это не неизбежность, и ситуация еще может измениться.

Конкуренция по принципу «победитель получает все» должна работать в экономике в качестве поощрения, приятного бонуса. Полагаться на такое распределение – серьезная ошибка, причем не только с прагматической или этической точки зрения, но и с математической.

Звездная система – всего лишь форма подачи нормального распределения. Она представляет ту же самую информацию, просто использует другой принцип организации. Системы, организованные по этому принципу, при нерациональном использовании накапливают ошибки, а результаты постепенно теряют значимость.

В основе распределений могут лежать только измерения, но, как и в случае с измерением интеллекта, их механизмы часто бывают запутанными и осложняются неопределенностями. Рассмотрим проблему искажения результатов или того, что в контексте отношений между людьми называется удачей. С зарождением цифровой экономики в начале нового века заметно возрос ажиотаж вокруг таких конкурсных шоу, как American Idol, или других, где некто избранный вдруг становится богатым и знаменитым. Когда речь идет о конкуренции по принципу «победитель получает все», наблюдателей неизбежно интересует элемент везения. Да, победитель вокального конкурса достаточно хорош, чтобы занять первое место, но стоит судьбе хоть немного повернуться в другую сторону, как обстоятельства изменятся, и победителем станет кто-то другой. Возможно, решающим фактором для выбора жюри окажется тон макияжа.

А вот результаты победы и поражения сильно отличаются друг от друга. Критики могут выступать против конкурсов с одним победителем, аргументируя это как с этической, так и с эстетической точки зрения, но математическая проблема состоит в том, что искажения множатся. Таким образом, если некое общество слишком зависит от результатов конкуренции, которая предусматривает лишь одного победителя, оно утратит проницательность. Такое общество станет более оторванным от реальности.

Когда нормальное распределение действительно будет нормой, а не сведется к принципу «победитель получает все», тогда и искажения, удача и возможные неопределенности не будут множиться. Статистическое значение имеет средний или высокий интеллект, а не выявление единственного самого умного человека.

Звездные системы в обществе появляются из-за недостатка эффективных процессов отбора. Если существуют только пять конкурсов для звезд и ниши только для пяти звезд каждого вида, то свое место в жизни получат только двадцать пять звезд.

В звездной системе участники с самым высоким рейтингом получают огромное вознаграждение, а почти все остальные сталкиваются с постоянно растущим числом конкурентов и оказываются на пороге бедности (из-за конкуренции, а может, из-за автоматизации).

Для нормального распределения количество ведущих к успеху путей или процессов отбора должно быть неограниченным. Проще говоря, должно существовать множество способов стать звездой.

Согласно экономической модели из школьных учебников, конкретный человек может получить материальную выгоду, оказавшись в нужном месте или получив доступ к некой ценной информации. В период антенимбосии[17], булочник в небольшом городке мог продавать свежий хлеб проще и быстрее, чем хлебозавод из другого города, даже если хлеб с завода стоил дешевле. Владелец местного банка лучше, чем какой-нибудь аналитик со стороны, понимал, кто точно погасит ссуду. Каждый, кто добивался успеха в условиях рыночной экономики, становился местной звездой.

Цифровые сети сейчас в основном ориентируются на снижение подобной выгоды от расположения, и эта тенденция приведет к экономическому спаду, если ситуация не изменится. Почему произойдет именно так, я объясню в следующих главах, но пока рассмотрим сценарий, который запросто может сработать уже в нашем веке. Если робот когда-нибудь сможет сам собрать или напечатать другого робота при почти нулевых затратах, и этот же робот сможет печь свежий хлеб прямо у вас на кухне или на пляже, тогда и старый хлебозавод, и местный булочник лишатся многих возможностей достичь успеха, что уже произошло с музыкантами, записывающими свои композиции. Рецепты хлеба, приготовленного роботами, будут выкладывать в интернет, как уже выкладывают музыкальные файлы. Выгодоприобретателем в этой ситуации станет владелец мощного удаленного компьютера, который будет следить за всеми, кто ест хлеб, чтобы показывать им рекламу или выдавать кредиты. Потребители хлеба будут совершать выгодные покупки, это правда, но количество таких покупок сойдет на нет из-за сокращения числа выгодных перспектив.

Неразрешимая проблема гиперэффективного рынка, ориентированного на принцип «победитель получает все», состоит в том, что такой рынок не обеспечит в достаточной мере условий существования среднего класса, который будет поддерживать реальную рыночную динамику. Рыночная экономика не будет процветать без благосостояния обычных людей, даже в позолоченном веке. Позолота сама по себе не удержится на плаву, ей нужна надежная опора. У заводов и фабрик должно быть множество потребителей их продукции. У банков должно быть множество платежеспособных заемщиков.

Даже если фабрики и банки уйдут в прошлое – что вполне вероятно в этом веке, – основополагающий принцип все равно будет действовать. Это вечная истина, а не артефакт цифровой эпохи.

В прошлом веке богатые люди стали еще богаче именно за счет выдающейся роли, которую в этом сыграл средний класс, а не благодаря попытке сосредоточить все богатство в руках конкретных людей. Крупномасштабный экономический подъем гораздо выгоднее конкуренции, в условиях которой все получает единственный победитель. В этом отношении некоторые очень богатые люди иногда высказывают сомнения, но даже с точки зрения высших элит повсеместное изобилие лучше подпитывать, чем изводить на корню. Например, Генри Форд взял себе за правило устанавливать на свои первые автомобили массового производства такие цены, чтобы их могли купить рабочие его завода. Именно этот баланс создает условия для экономического подъема и, следовательно, для повышения уровня благосостояния.

В обществе, где существует нормальный средний класс, даже очень богатые люди выигрывают в случае нормального распределения результатов.

В эпоху технического прогресса до появления цифровых сетей распределение результатов по принципу «победитель получает все» было обычным делом. Железные дороги оказывались собственностью железнодорожных магнатов, нефтяные месторождения – нефтяных. Однако в случае цифровых сетей этот сценарий не обязан повторяться.

К сожалению, многие технические революции и экономические модели прошлого не предполагали иного варианта, кроме как принять тенденцию к подобному распределению. Потоку капитала, как и любому другому потоку, не давали двигаться в гору среднего класса. Для борьбы с постепенной деградацией звездных систем со временем была создана неуклюжая система «запруд» с целью сдержать этот бешеный поток и защитить средний класс.

Запруды – это широкие дамбы небольшой высоты, призванные защищать нечто ценное во время паводка. Нагромождение таких запруд, возвышающихся в центре экономики, можно визуально представить в виде горы с затопленными водой рисовыми террасами, как в Юго-Восточной Азии. Такая гора, поднимающаяся из моря экономики, создает остров процветания в бушующем потоке капитала.

Гора с возведенными на ней дамбами, напоминающими затопленные рисовые террасы, поднимает средний класс из потока капитала, который иначе стремился бы к пределам длинного хвоста бедности (океан слева) и элитарному пику богатства (водопад или гейзер в верхнем правом углу). Социальное равенство зависит от того, может ли гора превзойти гейзер. Рисунок автора

Запруды для среднего класса появились во множестве форм. Наиболее развитые страны предпочли отдать приоритет запрудам, управляемым правительством, хотя сейчас способность оплачивать социальные гарантии в большинстве развитых стран мира сдерживается при помощи жестких экономических мер, принятых с целью смягчить последствия финансового кризиса, начавшегося в 2008 году. Некоторые из запруд были псев-доправительственными. В двадцатом веке американская форма создания запруд выгодно воспользовалась налоговой политикой для поддержки инвестиций среднего класса в покупку домов и другие консервативные элементы рынка того времени, например индивидуальные пенсионные счета.

Появились и с трудом отвоеванные запруды, характерные для некоторых профессий: пожизненные академические должности, членство в профсоюзах, лицензии таксистов и косметологов, авторские права, патенты и многое другое. Возникли сегменты, профессионально занимавшиеся продажей запруд среднего класса, например страхования.

Ни одна из них не была идеальной. Ни одна не была самодостаточной. Успешная жизнь среднего класса обычно полагалась на несколько разновидностей таких запруд. И все же капитализм не достиг бы процветания без этих исключений из правила открытого стремительного потока капитала.

Необходимо прояснить кое-что очевидное для исторического периода, в который пишется эта книга. Возможно, читателям, которые откроют ее в те времена, когда люди начнут мыслить более трезво, она покажется глупой. (Я просто неисправимый оптимист!)

По всему миру разгорелся ожесточенный конфликт между правительствами и рынками (или политикой и деньгами). В Европе не могут договориться, должны ли финансовые соображения с точки зрения немецких кредиторов обладать большим весом, чем политические соображения греческих заемщиков. В США поднялась целая волна так называемой популистской идеологии, которая провозглашает, что «проблема в правительстве», а решение – в рынках.

Скажу обо всем этом вот что: я техногик, и любая из этих позиций для меня бессмысленна. Технологии никогда не бывают совершенными. Им всегда необходимы исправления.

К примеру, вам хочется сделать идеальный планшет, которв. ifй будет практически нематериальным, без всяких физических кнопок, только с сенсорным экраном. Не правда ли, такое устройство было бы совершеннее и ближе к идеалу? Но у вас никогда и не получится добиться этого. Без некоторых физических кнопок, например для включения и выключения, не обойтись. Если выв сторонник абсолюта, в технологической сфере вам делать нечего.

Рынки – это информационная технология. Если технологию нельзя изменить, она бесполезна. Если технологию рывнка нельзя полностью автоматизировать и ей необходимы некие «кнопки», то нечего и притворяться, что может быть иначе. Не нужно цепляться за неудачные попытки достичь совершенства. Нужно исправлять ошибки.

А ошибки уже есть! Мы только что миновали период государственной финансовой помощи цифровым сетям финансового сектора за счет средств налогоплательщиков почти во всем мире, и никакие жесткие экономические мерыв не компенсируют это полностью. Поэтому технологию необходимо исправлять. Желание исправить технологию проявляется в стремлении активно ее использовать, а не в отказе от нее.

Итак, давайте еще поговорим о проекте, который у нас есть, и посмотрим, могут ли сетевые технологии помочь улучшить капитализм, а не ухудшить его. Пожалуйста, не делайте вид, что есть некая «чистая» разновидность капитализма, которой мы должны придерживаться. Ее не существует.

Во время кредитной лихорадки в самом начале двадцать первого века большой популярностью пользовалась книга «Богатый папа, бедный папа». Автор объяснял, что его реальный отец, ученый, получал умеренную плату за свой труд, но так никогда и не продвинулся дальше. Его наставник, «богатый папа», занимался инвестициями вместо того, чтобы постоянно думать о заработке. И вот миллионы людей начали гнаться за тем, чем наслаждаются богачи не за самим доходом, а за благосостоянием. (К сожалению, оказалось, что покупка дома, одна из главных стратегий этого движения, тут же стала приглашением в лапы жуликов.)

Очень немногие богатые люди получают деньги именно зарабатывая. Это либо спортсмены, либо представители индустрии развлечений, но с точки зрения экономики они выбиваются из общей массы. Богатые люди обычно получают деньги за счет капитала. Они инвестируют средства в недвижимость и ценные бумаги или используют другие специфические методы, и эти действия постепенно приносят деньги. Богатые усваивают психологию денежных отношений, а не навыки финансового учета. Иначе говоря, богатым достаются самые большие запруды в потоке капитала.

Запруды изящно и естественным образом возникают в верхних пределах богатства. Для самых успешных людей богатство подобно океану, в который впадают реки после мощного урагана коммерческих преобразований[18]. Проще быть богатым человеком, чем стать им.

В головоломке капитализма все еще отсутствует деталь, которая отвечает за создание менее узконаправленной, более органичной, способной обеспечить средний класс разновидности благосостояния, в отличие от простого дохода.

Идеальный механизм будет достаточно гибким, позволяя поощрять творческий подход, но при этом не превращаясь в отживающую свой век политическую опору для комитетов, распределяющих блага. Тем не менее он должен быть достаточно жестким, чтобы выдерживать неизбежные сильнейшие штормы в потоке капитала, без которых, разумеется, не удастся обойтись с появлением новых технологий. Он должен быть изящным и простым и не зависеть от внешних факторов, предполагающих лишь один вариант выбора, например вступление в профсоюз. Надежное решение будет «адаптируемым», а это значит, что такой механизм станет еще эффективнее, а не потеряет действенность по мере того, как им будет пользоваться все больше и больше людей.

В последующих главах я предложу такое решение.

Выгодоприобретатели запруд, поддерживающих стабильность среднего класса, подвергаются угрозе с двух сторон. Сверху – от богатых, поднявшихся за счет восходящих потоков капитала, которые иногда смотрят вниз и видят искусственную преграду движению их потока. Например, профсоюз может помешать работодателю нанять работника, который будет трудиться за меньшие деньги и которому требуется меньше гарантий или безопасности. То, что может казаться защищенностью работнику, с точки зрения работодателя или инвестора станет помехой в работе корректирующего механизма рынка.

Снизу – от тех, у кого нет собственной денежной запруды, а потому существование чужих запруд вызывает у них негодование. Это тот самый случай, когда людям не приносят выгоды такие запруды, как авторские отчисления, членство в профсоюзах или пожизненные академические должности. Поэтому они оспаривают правомерность выгоды, созданной для кого-то другого или, что раздражает их еще больше, для ограничения их собственных потоков.

Мне пришел в голову пример из 1980-х годов, когда я устраивал причудливые музыкальные представления, используя на сцене первые образцы устройств виртуальной реальности.

В городах с сильными профессиональными сообществами давать такие представления было почти невозможно. В городах вроде Чикаго мне просто не позволяли подключить на сцене весь комплект оборудования. Этим должен был заниматься работник, состоящий в профсоюзе, только вот никакой профсоюз никогда прежде не работал с чувствительными к форме связками оптического кабеля и проводами генераторов магнитного поля, которые были нужны для отслеживания движений частей тела выступающих. В общем, тупиковая ситуация. Полный абсурд. Более того, эти люди из профсоюза не гнушались угрозами. Какой там разумный спор, когда они всем своим видом выражали угрозу применить физическую силу. Когда мы наконец нашли способ устроить пробное шоу, нам пришлось довольно щедро заплатить разным людям, чтобы они просто на нем присутствовали, и другим людям, чтобы они подтвердили это присутствие.

Таким образом, профсоюз на тот момент казался помехой на пути как личного самовыражения, так и технического прогресса. И все же я очень ценю появление профсоюзов и понимаю их важность.

Рядом с каждой запрудой вырыты окопы. Борьба за учреждение профсоюзов шла ожесточенно и временами напоминала самую настоящую войну. Не одно поколение активистов движения по защите прав трудящихся рисковало и страдало ради того, чтобы выходные, пенсия, а также спокойные и безопасные условия труда стали нормой для каждого человека. Работа движения никогда не была идеальной, но я ее уважаю и благодарен этим людям за то, что они сделали для всего мира.

Несмотря на мое в целом положительное отношение к профсоюзным организациям, в этой книге мне придется рассмотреть некоторые их недостатки. Интересующие меня проблемы связаны не с движением по защите трудовых прав, а с природой финансовых запруд. Известно, что так называемые «финансовые запруды верхушки общества», например элитарные инвестиционные фонды, размыты в финансовых пирамидах и прочих разновидностях преступного предпринимательства. Тот же принцип срабатывает в отношении финансовых запруд на любом другом уровне.

Финансовые запруды больше связаны с людьми, чем с алгоритмами, и это не всегда хорошо. Запруды, как для высшего, так и для среднего класса, неизбежно будут в той или иной степени скрытыми, а скрытность закономерно приводит к воровству и коррупции. Преступники с легкостью пользовались некоторыми разновидностями финансовых запруд для среднего класса. Например, известно, что жулики внедрялись в профсоюзы и превращали процедуру выплаты авторских гонораров музыкантам в схемы отмывания денег.

Финансовые запруды – это отказ от ничем не контролируемых алгоритмов и добавление человеческой воли к потоку капитала. Человеческое попустительство неизбежно влечет за собой все возможные людские недостатки. И все же, несмотря на свою неидеальную и проблемную природу, финансовые запруды дооблачных времен работали достаточно эффективно, оберегая средний класс от наводнений, штормов, ураганов и штилей в мире, где все решают финансы. Без системы финансовых запруд, поднимающихся подобно горе с очертаниями кривой нормального распределения, на которой расположились затопленные рисовые террасы, капитализм, возможно, выродился бы в марксистский «кошмар притягивающего множества», где рынки скатываются в плутократию.

Многие десятилетия финансовые запруды выдерживали всевозможные штормы. До повсеместного использования сетевых технологий существовал баланс сил между запрудами и капиталом, а также между трудом и управлением. Узаконивание запруд среднего класса укрепило законность запруд для богатых. Нынешняя ситуация стала возможной благодаря общественной договоренности между ее неравными участниками.

Однако поток капитала стало штормить просто с небывалой силой в последние два десятилетия двадцатого века, когда компьютеры достаточно подешевели для образования финансовых сетей. Эту историю я изложу кратко. Пока что достаточно сказать, что Enron, Long-Term Capital Management[19], а также их правопреемники в новом веке многократно усилили поток капитала. Подобно реальному климату, финансовый климат меняется за счет современных технологий, и крайние его проявления становятся все более ярко выраженными.

В конце концов границы финансовых запруд среднего класса дали трещину. Одна за другой они не выдерживали нарастающего давления огромного потока информации и капитала. Музыканты лишились большей части практической выгоды, например защиты авторских прав и физических копий. Профсоюзы не смогли противостоять скорости перемещения по всему миру производственного сектора, подхваченного потоком капитала. Возникла избыточная задолженность по кредитам, накопления потеряли ценность, и правительства были вынуждены применить жесткие экономические меры.

Старые противники финансовых запруд торжествовали. Финансовые олигархи с Уолл-стрит спелись с молодым электоратом Пиратской партии. Все должно быть гибким. Даже сами пострадавшие часто радовались несчастьям людей, попавшим в похожее положение.

Очень многим, как наверху, так и внизу, никогда не нравились эти финансовые запруды, так что опустошение еще одной из них вызывало у них ликование. Мы прыгали от радости, когда музыканты освободились от старой системы и стали зарабатывать себе на жизнь, существуя от концерта к концерту. Мы и до сих пор пляшем на костях музыкальной индустрии, говоря об «освобождении музыкантов от кандалов звукозаписывающих компаний»[1]. Мы радовались, когда профсоюзы государственных служащих ослабли из-за жестких экономических мер, и налогоплательщики больше не несли ответственности за пенсионные выплаты людям, к которым они не имеют никакого отношения.

Владельцы недвижимости перестали напрямую распоряжаться судьбой собственных кредитов, когда любые капиталовложения стало возможно бесконечно эксплуатировать сверху. В этом случае причину нашей радости можно было выразить так: «Разве не здорово, что люди теперь сами несут ответственность за то, что их жизнь несправедлива?»

Все новые, беспрерывно возникающие течения уничтожили сияющую гору с финансовыми запрудами среднего класса. Огромные океаны капитала начали образовывать как едва достижимую вершину над высокими отвесными склонами, где победитель получает все, так и длинный хвост, где люди лишены практически всего.

Основной способ уничтожить финансовую запруду для мощной, но неудачно спроектированной цифровой сети – позволить копирование данных[20]. Например, игру или приложение, которые нельзя скопировать, потому что такая возможность заблокирована на аппаратном уровне, обычно можно продать в сети дороже, чем музыкальный файл, поскольку его скопировать куда легче. Когда файлы копировать легко, они перестают быть в дефиците, и, таким образом, их ценность на рынке падает.

О том, нужно ли считать коллективный доступ к файлам «кражей», ведутся бесконечные споры. Я бы предпочел не вмешиваться в этот спор, поскольку меня на самом деле не интересует моральный аспект функционирования программ. Само по себе копирование нейтрально и ничего не значит.

Сейчас же вопрос первостепенной важности состоит в том, будем ли мы вносить вклад в работу системы, которая в долгосрочной перспективе принесет пользу всем нам. Если вы не застали музыкальный бизнес в том виде, в котором он существовал раньше, то исчезновение значительной части рабочих мест для среднего класса просто не будет вас волновать. Однако я докажу, что это первое предупреждение для всех остальных.

Копирование чьей-либо музыки уничтожает экономическое достоинство. Оно не обязательно лишает музыканта любого дохода, но всерьез означает, что музыкант теперь экономически ограничен настоящим. Это означает, что ему, возможно, платят за выступления, но не за записанную ранее музыку. Одно дело – спеть один раз, чтобы заработать на жизнь, совершенно другое – делать это постоянно, сталкиваясь с дилеммой крестьянина.

Дилемма крестьянина состоит в отсутствии резерва. В случае болезни ребенка, собственной недееспособности или по достижении старости музыкант не сможет больше выступать и зарабатывать деньги. Только у очень немногих музыкантов в этом случае не возникнет серьезных проблем, но даже у самых успешных из них карьера в настоящем может пойти под откос из-за череды неудач. В реальной жизни таких неудач не избежать, так что в конечном счете трудные времена наступают у любого, чья экономическая жизнь складывается в настоящем.

В то же время некие третьи стороны, например компания-владелец социальной сети или поискового сервиса, будут неизменно и стабильно зарабатывать состояния на копируемой информации, то есть на записях. Музыкант, вынужденный строить свою карьеру в настоящем, лишившись того, на чем раньше держалась его финансовая запруда (например, авторских гонораров или отчислений за физическое копирование[21]), все еще может стать известным и даже заработать денег (за счет живых выступлений, продажи футболок и т. д.), но никак не нажить состояние. Богатство перенаправлено на центральный сервер.

Обратите, пожалуйста, внимание, насколько музыка похожа на кредиты. Когда ипотечные кредиты включают в себя высокую долю заемных средств и средства конвертируются в неизвестные ценные бумаги некими третьими лицами в сети, то владелец недвижимости оказывается в невыгодном положении, поскольку его шансы разбогатеть снижаются. Обещание владельца выплатить кредит копируется множество раз, как и записи песен.

Получается такое огромное число копий ведущего к богатству обещания, данного владельцем недвижимости, что снижается ценность самой первой копии, сделанной самим владельцем. Копирование снижает возможность владельца недвижимости разбогатеть в долгосрочной перспективе.

Иными словами, обещание владельца недвижимости погасить ссуду может быть дано один раз, но получать это же обещание, а вместе с ним риск, что ссуда не будет погашена, можно бесконечно. Таким образом, владелец недвижимости в конечном итоге вынужден каким-либо образом компенсировать и этот возросший риск. Закончится это все повышением налогов (для экстренной помощи финансовым корпорациям, «слишком крупным, чтобы обанкротиться»), снижением шансов на получение ссуды и падением цен на жилье в этой местности из-за того, что здешние жители уже по уши увязли в кредитах.

Получить кредит станет сложнее для всех, кроме тех, чья кредитная история безупречна, поскольку риски всех, кто удаленно получил обещание о погашении ссуды, вырастут. Проблема, как сохранить идеальную кредитную историю, возникнет даже перед жителями богатейших стран. Мир реальных людей, а не фантазия, где «все обязательно получится», становится все более непорядочным, вплоть до того, что кредиторы больше не хотят предоставлять средства.

Стоит это понять, как все становится на свои места. Кредит похож на музыкальный файл. Кредит, представленный в виде ценных бумаг, напоминает пиратскую музыку

В любом случае, человек, который когда-то мог получить выгоду от финансовой запруды, не получает никакого непосредственного ущерба. Всего-то несколько бит оказались на чужом компьютере. Всего-то создана абстрактная копия, это небольшое изменение, внесенное по-тихому и далеко. Но в долговременной перспективе людям, создавшим оригинал, действительно будет нанесен ущерб.

О таких назревающих сложных проблемах, как глобальное изменение климата, нам известно только благодаря большому объему данных о них. Но существуют и особые сложности в оценке проблем, о которых мы узнаем благодаря большим массивам данных. Реальное существование столь масштабных проблем сложно подтвердить однозначно. Но даже если удается прийти к согласию насчет их существования, возникает сложность с разработкой их решений. В эпоху сетевых технологий стал очевиден один неоспоримый факт. Само существование больших массивов данных не означает, что люди придут к согласию насчет их значения.

Проблема, к которой я привлекаю внимание, состоит в том, что конкретный способ перехода к цифровой экономической и культурной деятельности в конечном итоге приведет к экономическому спаду, а новые способы распределения богатства и власти будут нестабильны. Из-за этого мы думаем, что неприятностей удастся избежать благодаря усовершенствованию технологий уже в этом веке.

Кто-то может сказать, что волнующей меня проблемы на самом деле не существует. Вполне правомерно говорить о неясности в этом вопросе, и она абсолютно типична для наших представлений о проблемах больших массивов сетевых данных в современном мире. Например, можно привести аргумент, что потерю сотни тысяч рабочих мест при переходе от Kodak к Instagram уравновесит возможность выгодно продавать вещи собственного производства, выкладывая их фотографии в сеть. Возможно, в частных случаях это справедливо, но в глобальной перспективе это совершенно не так.

Мой первоначальный интерес к этой теме возник при поиске ответа на простой вопрос: если сетевые технологии должны приносить всеобщую пользу, то почему же развитые страны так пострадали, когда эти технологии получили широкое распространение? Почему серьезные проблемы в экономике начались там сразу после того, как сетевые технологии внедрились в каждый аспект человеческой деятельности в начале двадцать первого века? Было ли это совпадением?

Ответить на этот вопрос поможет рассмотрение ряда явлений, ставших причинами Мирового экономического кризиса. Отчасти на ситуацию повлияли благоприятные условия для роста ряда экономик, что привело к быстрому развитию новых держав – Индии, Китая и Бразилии. Вследствие этого на рынке появились новые покупатели с собственными средствами, конкурирующие за одну и ту же базу ресурсов. В большинстве развитых стран также увеличивается процент пожилого населения, следовательно, повышаются расходы на медицинские услуги для них.

Есть еще и такой нюанс. Финансовые механизмы обвели вокруг пальца почти всех. Если признать, каким выдающимся образом практически все развитые страны умудрились разом безнадежно увязнуть в долгах, то этому потребуется еще какое-то объяснение помимо укрепления позиций Китая как экономической державы, роста затрат на обеспечение социальных гарантий на юге Европы или либерализации рынка в Соединенных Штатах.

Ответ на эту загадку прост: финансовые сети организованы неправильно. Финансовую отрасль развалили и лишили всякого смысла, применив к ней масштабную компьютеризацию, сделавшую другие отрасли (например, музыкальную) «эффективными» лишь для узкого круга лиц.

Рассмотрим расширение финансового сектора до Мирового экономического кризиса. Не сказать, что он показывал выдающиеся результаты. Если его задачей было управление рисками, то он справился просто ужасно. Расширение происходило исключительно из-за того, что он занимал лидирующие позиции в сетях. Ничто и никогда так не способствовало повышению субъективного риска, как цифровые сети. Чем влиятельнее цифровая сеть, тем выше субъективный риск, если только мы не изменим ее архитектуру.

Сервер-сирена, как я буду называть его в дальнейшем, – это элитарный компьютер или несколько компьютеров, интегрированных в сеть и скоординированных между собой. Для него характерны нарциссизм, стремление максимально избегать любых рисков и крайняя степень информационной асимметрии[22]. Это победитель в соревновании «все или ничего», устраивающий такие соревнования на меньшем масштабе среди всех, кто имеет с ним дело.

Серверы-сирены собирают данные из сети, чаще всего не платя за них. Данные подвергаются тщательному анализу с помощью самых мощных из существующих компьютеров, которыми управляют лучшие специалисты. Результаты анализа держатся в строжайшем секрете, но используются, чтобы манипулировать людьми по всему миру ради извлечения выгоды.

У этого плана всегда будут негативные последствия, потому что весь остальной мир не в состоянии бесконечно выдерживать возрастающие риски, затраты и отходы деятельности сервера-сирены. Гомер строго-настрого наказывал морякам не поддаваться зову сирен и тем не менее весьма благосклонно отзывался о золотых «роботах» Гефеста в женском облике. Но сирены в неживом варианте могут стать даже опаснее, поскольку в таком случае мы будем бессознательно поддаваться своему собственному зову, позволяя легко манипулировать собой. Моряка губит не сирена, а собственная неспособность мыслить ясно. То же самое происходит между нами и компьютерами, которые мы создаем.

Серверы-сирены по природе своей обречены создавать иллюзии. Это уподобляет их еще одному искусителю, а именно знаменитому демону Максвелла из мысленного эксперимента выдающегося физика девятнадцатого века Джеймса Клерка Максвелла. Этот демон мог бы обеспечить работу вечного двигателя и выполнять другие сверхъестественные трюки.

Максвелл мысленно поместил демона рядом с маленькой дверцей, отделяющей друг от друга два сосуда, наполненных водой или воздухом. Демон должен просто направлять горячие молекулы в одну сторону, а холодные – в противоположную. Через некоторое время один сосуд должен нагреться, а второй остыть, после чего молекулы можно смешать снова, заставив их двигаться так быстро, что их поток обеспечивал бы бесперебойную работу генератора. Таким образом, быстрое отделение холодных молекул от горячих позволило бы бесконечно производить энергию, потому что этот процесс можно повторять бесконечно.

Существование демона Максвелла невозможно, поскольку на само действие по разделению потоков молекул требуются ресурсы. Мы представляем, что работа компьютера бесплатна, но это никогда не было правдой. Само действие, направленное на определение, какая частица холодная, а какая горячая, ведет к утечке энергии и становится источником потерянного тепла. К этому же сводится принцип «бесплатный сыр только в мышеловке».

Мы прилагаем все усилия, чтобы воплотить демона Максвелла в реальность, как только начинаем манипулировать реальностью с помощью технологий, но мы никогда не сможем добиться идеального результата. Нам не избежать энтропии. Все городские кондиционеры вырабатывают тепло, из-за чего температура воздуха во всем городе повышается. Даже если вам удастся воплотить в реальность нечто похожее на демона Максвелла, не вдаваясь в детали, но и не игнорируя его сути, в глобальной перспективе вы всегда больше потеряете, чем обретете.

Каждый бит информации компьютера – это как бы демон Максвелла, отделяющий состояние «единицы» от состояния «нуля», на какое-то время и ценой определенных затрат. Компьютер, интегрированный в сеть, тоже может действовать как демон, если будет рассортировать данные, полученные от пользователей сети, поместив их по одну или по другую сторону воображаемой двери и делая вид, что это не требует никаких затрат и не связано ни с каким риском. Например, сервер-сирена может позволить оформить страховку только тем, кого будет дешевле застраховать через дорвей[23], для создания самой что ни на есть идеальной страховой компании с низким уровнем риска. Подобная схема заставит людей, создающих высокую степень риска, идти в одном направлении, а создающих низкую степень риска – в другом, и тогда человеческое общество станет мнимым вечным двигателем. Однако незастрахованные люди не перестанут существовать в мире. Кроме того, они увеличат затраты для всей системы, в том числе и для тех, кто управляет сервером-сиреной. Недолговечная иллюзия снижения риска на самом деле повысит его в долгосрочной перспективе.

C крупнейшими на сегодняшний день серверами-сиренами связаны такие продвинутые финансовые технологии, как высокочастотный трейдинг или фонды производных финансовых инструментов. Это модные в Кремниевой долине бизнес-проекты, ориентированные на прямое взаимодействие с потребителями, например поисковые системы или социальные сети, современные страховые компании и спецслужбы и так далее.

В отличие от технологических прорывов прошлого, современные инновации в информационных технологиях не создали новых рабочих мест[24]. Крупнейшие венчурные компании нового типа, например Facebook, нанимают гораздо меньше людей, чем, скажем, General Motors. Иными словами, появляются новые схемы, в которых серверы-сирены переводят большую часть эффективности обычных людей в сферу неформальной экономики, в основе которой лежат бартерный обмен и репутация, но при этом по старинке концентрируют полученное богатство вокруг самих себя. Вся активность, происходящая в цифровых сетях, становится предметом спекулятивной купли-продажи, в том смысле что риск перенаправляется на любого, кто обладает менее мощными компьютерами.

Универсальный совет нашего времени людям, которые хотят преуспеть в эпоху подъема информационных технологий: с удвоенной силой заниматься собственным техническим образованием и повышать навыки предпринимательства и адаптивности. Это может помочь в получении работы рядом с сервером-сиреной.

Планы подобраться к серверу-сирене как можно ближе – хороший совет в краткосрочной перспективе. Именно так некоторые люди и зарабатывают крупнейшие капиталы за всю историю человечества. Но пока мы не начнем действовать по абсолютно иным принципам, места рядом с серверами-сиренами никогда не будет достаточно, и общество не стабилизируется.

Кремниевая долина просто одержима фантомами идеальных инвестиций. Ими же одержимы Уолл-стрит и прочие площадки, где цифровые сети направляют человеческую деятельность.

«Идеальные инвестиции» сначала могут быть и небольшими, но впоследствии приносить огромную прибыль, и зачастую довольно быстро. Для них требуется на удивление мало сотрудников и соинвесторов, и почти не нужно разделять полномочия. Даже если такой проект и разрастется до гигантских масштабов, его штат все равно останется малочисленным.

Необязательно знать наверняка, как идеальная инвестиция будет приносить деньги, поскольку главное – направить информацию. Информация и деньги схожи своей изменчивостью, так что инвестору даже не обязательно знать, каким именно образом создается его богатство. (На самом деле речь может идти и не о деньгах, но даже в этом случае многие обычные люди все равно лишатся некоторых экономических перспектив[25], поддерживая влияние и известность сервера-сирены.)

Идеальная инвестиция всегда держится в стороне от событий в реальном мире, а потому с трудом берет на себя какую-либо ответственность. В идеальных условиях она вообще ничего не предпринимает и не совершает. Смысл в том, чтобы просто перенаправлять в нужную сторону информацию, предоставляемую людьми со всего мира, которые и совершают действия. Именно они, а не идеальная инвестиция, и берут на себя риски[26].

Например, YouTube самостоятельно не занимается отслеживанием материалов, защищенных авторским правом. Активы, данные о которых были подтасованы, проходили через фонды эпохи Мирового экономического кризиса, которым оказывалась финансовая помощь. Но на момент написания этой книги большинству выгодоприобретателей удалось избежать негативных последствий, с которыми пришлось иметь дело налогоплательщикам и основной части инвесторов. Ответственность за решение проблем, вызванных идеальными инвестициями, лежит на тех несчастных, кто обречен действовать и принимать на себя риски в опасном районе, которым является реальность.

Идеальная инвестиция быстро укрепит свои позиции и будет прочно их удерживать, превратившись по сути в монополию в своей сфере. Может возникнуть и конкуренция в традиционном смысле, но она всегда будет не более чем символической. (Я использую здесь термин «монополия» не в юридическом смысле этого слова, как в антимонопольном законодательстве, а в том значении, которое популярно в Кремниевой долине. Например, Питер Тиль, основатель PayPal и главный инвестор Facebook, учил студентов во время курса по стартапам в Стэнфорде изыскивать способы для создания «монополий».)

Основной доход цифровым сетям приносит создание сверхсекретных супердосье о действиях людей и использование этой информации для получения денег и власти. Не важно, как назван подобный проект – социальной сетью или страховой компанией, фондом производных финансовых инструментов, поисковой системой или интернет-магазином. Все это в сущности одно и то же. Какими бы ни были намерения, результатом всегда будет покушение цифровых технологий на будущее среднего класса.

Я знаю многих людей, управляющих огромными серверами богатых компаний, где сосредоточены огромные деньги и власть. В большинстве своем это люди необыкновенно приличные, лучшую элиту и представить сложно. Только это в действительности мало что меняет. Знаменитые интернет-империи признаны священными и нерушимыми. Однако будет нелишним отметить, что бесплатные онлайн-сервисы не предоставляют столько новых рабочих мест, сколько уничтожают, но мы все равно продолжаем считать эти новые компании примерами движущей силы инноваций в экономике.

Масштаб проблемы широк, и все мы – ее часть. Люди с высоким или низким положением в обществе объективно вынуждены подстраиваться под систему, которая немедленно навязывает свои правила, даже если она по большому счету сама себя разрушает. Кому бы не хотелось быстро поднять самооценку в сети, совершить потрясающую покупку по онлайн-купону или невероятно легко оформить ипотеку? На первый взгляд эти соблазны никак не связаны друг с другом, но вы увидите, что между ними много общего, если рассматривать информационные системы в контексте информации, не примеряя к ним устаревших категорий.

В каждом из этих случаев человека практически шантажируют искаженной ролью пешки в чужой сети. Это причудливая разновидность скрытого шантажа, потому что на первый взгляд сделка выглядит привлекательно, но при этом вы не видите всего, что должно быть вам показано.

Мы были в восторге от безумно дешевых ипотечных кредитов, продиктованных сумасшедшей чрезмерной задолженностью. Мы в восторге от музыки, которая стала бесплатной из-за повсеместного копирования. Нам нравятся низкие цены, предлагаемые онлайн-магазинами, больше похожими на спецслужбы. Эти новые шпионские сервисы не заботятся о нашей безопасности. Вместо этого они вычисляют, как бы заставить каждого в цепочке согласиться заплатить хоть немного денег. Мы не выигрываем от благих намерений некоего сверхсущества с искусственным интеллектом. Мы нелегально эксплуатируем друг друга, а те, кто собирает нашу информацию, остаются в рамках официальной экономики. Нам очень нравятся удовольствия, которые мы получаем, но в конечном итоге мы обнаружим, что постепенно теряем собственную ценность.

Так и возникают проблемы в экономике, несмотря на все те огромные деньги, что вращаются внутри системы в период роста эффективности. Вместо того чтобы позволить экономике развиваться, отдельные люди наживают огромные состояния за счет экономического спада. Это не результат чьих-то злокозненных планов, а побочный эффект глупой попытки облагородить фантазию о том, что технологии становятся умнее и могут существовать сами по себе, без людей.

Сервер-сирена может собирать информацию для снижения грозящих ему рисков, свойственных его работе, а это означает, что риск на себя примет общество, в том числе и вы. Пример тому – Amazon.

По большей части на Amazon жалуются[27] его конкуренты, и на подобные жалобы обычно никто не обращает внимания. Однако если вы е. ладе. леи. не столь крупного книжного магазина, ситуация безнадежна.

Программа-бот на облачном сервере Amazon отслеживает цены на книги, которые продаются по всему миру. Она автоматически гарантирует, что Amazon никогда не продаст книги по заниженной цене. Мелкие книготорговцы лишаются локального преимущества в ценообразовании. Это ведет к весьма странным последствиям. Например, на сайте Amazon книга может быть заявлена как бесплатная, но только из-за того, что ее раздают в качестве бонуса в рекламной кампании другой книги [1]. Таким образом, рекламные кампании для мелких продавцов начинают обходиться дороже и рискованнее, чем могли бы. Информационное превосходство одной компании, как правило, начинает влиять на поведение всего остального мира.

Общий объем риска в пределах рынка остается, возможно, на одном уровне, но распределяется он неравномерно. Более мелкие участники рынка принимают на себя больше риска, а обладатели крупнейших компьютеров – меньше. Риски Amazon снижаются – продажи компании не рухнут из-за стратегии ценообразования другого продавца, – а мелкие книготорговцы, используя собственные стратегии ценообразования, сталкиваются с повышенным риском.

Это лишь один простой пример того, как информационные преимущества обращаются в деньги и влияние. Каждый участник рынка с менее глобальным информационным статусом вынужден принимать на себя больше риска, а участник, на чьей стороне информационное превосходство, выгодно пользуется тем, что степень его риска ниже.

Как ни странно, у покупателей книг тоже есть основания для беспокойства, хотя заметить их довольно сложно. С точки зрения покупателя может показаться, что Amazon снижает цены, и это должно быть здорово. Но ситуация намного сложнее.

Примерно в начале века Amazon уже уличили в «дифференцированном ценообразовании». По сути это означает, что некий интернет-магазин возьмет с вас за покупку больше денег, чем, предположим, с ваших соседей [2]. В Amazon тогда заявили, что это не дискриминация, а эксперимент. Разные цены предлагались разным людям с целью выяснить, сколько они заплатят.

В этом отношении Amazon не представляет ничего особенного. Еще один пример – туристический сайт Orbitz, уличенный в том, что пользователям более дорогих компьютеров предлагались более дорогостоящие варианты поездок [3]. Неудивительно, правда? Для бизнеса совершенно естественно воспользоваться очевидной выгодой, которая находится у него под носом. Возможно, мы даже понятия не имеем о большинстве подобных примеров. И хотя клиентам будет очень неприятно, если они узнают о применении подобных практик, это в целом законно.

При мнимой всеобщей открытости в эпоху интернета клиенты не всегда замечают дифференцированное ценообразование. В конечном итоге о применении таких практик становится известно случайно, но у нас никогда не получится узнать, насколько широко они внедряются на самом деле. В офлайн-магазине вы бы сразу заметили, если бы продавец следил за вами и решал, какую цену покупки вам назначить.

Ситуация с дифференцированным ценообразованием представляется тупиковой. Основная проблема в том, что даже при ограниченном использовании этой практики обычным людям, взаимодействующим с серверами-сиренами, будет сложно понять контекст и принять оптимальное решение. Кроме дифференцированного ценообразования может появиться какая-нибудь другая схема, целью которой будет получение преимуществ от информационной асимметрии. В конце концов, для того она и нужна.

Можно дожидаться появления другого сервера, который возникнет как по волшебству и уравновесит существующую асимметрию. Подобный сервер мог бы, скажем, заниматься сопоставлением цен и информировать клиентов о дифференцированном ценообразовании и других опасностях.

Иногда в интернете появляются действительно полезные сервисы. Например, Flightfox [4], благодаря которому люди могут обходиться без услуг агентов по продаже туров и планировать даже весьма сложные маршруты. Именно в этой нише такие крупные автоматизированные сервисы, как Orbitz, не могут с ним конкурировать [5]. Неавтоматизированные нишевые интернет-сервисы наподобие Flightfox могут быть весьма выгодными с точки зрения экономики. Дело в том, что его успех не обусловлен изменением ситуации в мире после получения сервером информационного превосходства. Вместо этого он пользуется особой локальной и ограниченной разновидностью преимуществ. Слово «локальный» не обязательно относится именно к географической местности, оно может подразумевать и абстрактные информационные преимущества. Можно ожидать, что компенсационный сервер всегда волшебным образом появится на энергетическом ландшафте, а не в каком-то реальном месте. В этом случае определенное локальное преимущество возникает за счет особого умения людей понимать специфику сложных маршрутов путешествий.

Однако серверы-сирены действительно изменяют ситуацию в мире, и для описания принципа их работы традиционное бизнес-мышление не годится. Когда крупный сервис облачной обработки данных сообщает вам, что нашел для вас лучшую цену, подумайте, что бы это могло значить. Серверы-сирены обладают доступом к колоссальным объемам информации о вас, о продавцах и обо всех, кто стоит между вами. Они не способны предложить выгодную сделку только потому, что им либо повезло и они поддерживают хорошие отношения с нужными поставщиками товаров и услуг, либо потому что у них больше информации о каком-нибудь уголке мира.

Нет, они могут предложить выгодную сделку, применив широкомасштабные аналитические технологии к автоматическому сбору информации обо всех и каждом. Итак, еще раз: что означает для вас по-настоящему выгодное предложение по сравнению со всеми остальными? Универсальных выгодных для всех предложений не существует, точно так же как каждый человек не может быть исключительным.

Крупные онлайн-сервисы с высокой степенью автоматизации невольно демонстрируют проблемы монополий, даже если не являются ими. Amazon не притесняет напрямую более мелких продавцов книг, как традиционные монополисты, равно как и не руководствуется злыми намерениями или каким-либо предвзятым отношением, назначая разные цены для конкретных людей. Все это происходит автоматически как нечто само собой разумеющееся.

В некоторых случаях серверы-сирены действительно стремятся стать почти монополиями, о чем я расскажу позже в главе, посвященной «принципу исключения». Однако в других случаях конкурирующие серверы-сирены сосуществуют. Amazon сосуществует с Apple, Orbitz – с Priceline, а Expedia – с Travelocity

Раньше информационное превосходство было призом за учреждение монополии, но сейчас это не так. Если сайты многочисленных конкурирующих серверов-сирен сосуществуют, и каждый из них обладает информационным превосходством над клиентами, но при этом находятся в отношениях относительного информационного равенства друг с другом, то им остается действовать только так, как будто они вступили в сговор. Такое может быть, даже если для сговора нет оснований и не предпринимается никаких действий[28].

Традиционный сговор – это намеренное создание особого, незаконного канала информационной прозрачности. Прозрачность не настолько универсальна, как может показаться, но тем не менее сейчас для обладателей самых мощных компьютеров с самым быстрым подключением к сети ее уровень куда выше, чем раньше. Однако в прозрачности куда меньше умысла, поскольку очень большая доля крупного интернет-бизнеса автоматизирована или управляется удаленно. Результат в рамках общей картины в конечном итоге почти противоположен тому, что происходит в частных случаях[29]. Создается впечатление, как будто бы интернет-сервисы предоставляют всем выгодные условия для сделки, и в то же время неравенство в доходах растет, а социальная мобильность[30] снижается. Если бы у каждого были лучшие условия, получилось бы у всех жить хорошо?

Говорить о «разрушении» стало почти ритуалом в бизнес-кругах, связанных с информационными технологиями. Компаниям с венчурным капиталом свойственно заявлять, что они стремятся финансировать бизнес-планы, которые ведут к «сокращению рынков» [6]. Разрушить что-то – самое громкое достижение. В Кремниевой долине то и дело слышишь разговоры о том, что та или иная индустрия готова к разрушению. Мы строим иллюзии, притворяясь, что разрушение требует творческого подхода. Не требует. С ним всегда одна и та же история.

Техногики постоянно применяют невероятную эффективность цифровых сетей в самых разных областях таким образом, что источники ценности, каковы бы они ни были, становятся все менее официальными, но все сводится к контролю над сервером, который управляет схемой. Это уже произошло с музыкой и информационными площадками, но подобный сценарий применяется повсеместно.

Когда страховые медицинские организации превратились в цифровую сеть, врачей-терапевтов задвинули на второй план. Они постепенно стали узлами схемы, управляемой статистическими алгоритмами, которые находятся в руках крупных страховых и в меньшей степени фармацевтических компаний. Информация, которая содержится в сетях, должна помогать врачам-терапевтам, но вместо этого им мешает, поскольку у них нет контроля над серверами, которые соединили их на заре сетевой эпохи. Но почему они должны об этом беспокоиться?

«Разрушение» с использованием технологии цифровых сетей обесценивает саму идею рынков и капитализма. Вместо того чтобы идти навстречу экономике, в которой у каждого участника будет уникальное положение на рынке, мы скатываемся к рынку с ограниченным числом участников, знающих все обо всех за счет шпионских махинаций, что в конечном итоге ведет к сокращению всех рынков.

Мое положение во время становления глобальных цифровых сетей по всему миру было необычным и выгодным. В 90-е годы и в начале 2000-х я был консультантом и меня приглашали в самые разные учреждения, начиная от государственных организаций и коммерческих фирм и заканчивая религиозными и общественными организациями. Я консультировал университеты, разведслужбы, разного рода коммерческие компании и финансовые организации. За все годы работы в области консультирования я выполнял задачи как независимо, так и в командах, принимая заказы от Wal-Mart, Fannie Mae, крупнейших банков и хедж-фондов[31]. Я также участвовал в создании молодого проекта, выкупленного впоследствии Google в начале 2000-х, и был сотрудником лаборатории, занимавшейся техническим управлением проекта Internet2, запущенного ассоциацией университетов с целью увеличить скорость и распространение интернета.

Из соприкосновения со всеми этими, такими разными мирами я вынес понимание, что все они на самом деле очень похожи. Везде одни и те же принципы, в соответствии с которыми человеческая власть и влияние выражаются и ограничиваются цифровыми сетями, ошеломляют и обольщают изумленных участников процесса. Крупные игроки часто в очень значительной степени выигрывали от использования технологии цифровых сетей, но та же самая динамика их здорово ограничивала, а то и вовсе связывала по рукам и ногам.

Действительно ли в мире происходит что-то новое? Возможно, всеобщее помешательство финансового сектора на цифровых сетях в начале двадцать первого века лишь повторяет ситуацию, предшествовавшую Великой депрессии 1930-х годов или даже экономическому хаосу позолоченного века в конце девятнадцатого столетия. Возможно, серверы-сирены всегда были с нами. Вспоминая все, что видел, я говорю не как историк, а как очевидец. Пусть историки определяют, сколько общих черт у недавнего прошлого с другими историческими периодами.

Для меня основной интерес представляет наличие доступных сейчас новых возможностей, которые отсутствовали в предыдущие эпохи.

Один из первых примеров глобального изменения той или иной отрасли за счет компьютерных сетей не связан с соцсетями, поисковыми системами или с какой-нибудь конторой, где работают математики из Кремниевой долины или с Уолл-стрит. Рассмотрим вместо них Wal-Mart.

Wal-Mart – традиционный офлайновый концерн с физическими офисами, рано поддавшийся соблазну передачи информации исключительно по сети. Логистическая цепочка компании функционировала за счет данных, поступающих в реальном времени, и огромных объемов компьютерных расчетов, производившихся задолго до возникновения систем интернет-поиска, массового появления коммерческих сайтов или социальных сетей.

В общей сложности работа Wal-Mart принесла много пользы. Учтите, что за несколько десятков лет до хлынувшей в Соединенные Штаты волны импорта китайских товаров американцев больше всего беспокоили мысли о «пробуждении» спящего гиганта Китая. Китай был даже более непостижимым, чем Советский Союз. До сих пор помню многочисленные леденящие душу разговоры о перспективах третьей мировой войны.

Вместо этого серверы Wal-Mart помогали упорядочивать потребительский спрос, возникавший в связи со становлением Китая в качестве производственной державы. Время от времени высказывались мысли об экономической интеграции, которая могла бы помочь избежать нового противостояния сверхдержав, но в 80-е представить себе подобное было практически невозможно. И все же это произошло. На сегодняшний день это одно из главных положительных последствий работы цифровых сетей в современной истории[32].

Так что и от серверов-сирен тоже бывает польза. Я не утверждаю, что они приносят только вред. Зачастую серверы-сирены бывают весьма полезны в краткосрочной перспективе. Однако в целом мы совершенно неправильно используем возможности сетей в области оптимизации.

Я сумел подглядеть за миром Wal-Mart в 90-е годы благодаря случайным заказам на консультирование, которые подбрасывал мне исследовательский центр в Кремниевой долине. То, что я там увидел, было прототипом всем знакомой модели, появившейся позже.

В Wal-Mart раньше признавали, что информация – это власть и что цифровые сети помогут добиться невероятного могущества. Новоиспеченные серверы Wal-Mart собирали простую, но ценную информацию по всему миру: что, где и когда можно предпринять, что и куда можно переместить, кто и что может купить, а также когда и по какой цене. Любая отдельная часть этой базы данных до этого имела ценность только для некоторых локальных покупателей, напрямую зависевших от этих данных, но по мере сбора большого объема подобной информации в одном месте все отчетливее проявлялась глобальная картина. Понимание возможностей, которые открываются благодаря сетевым технологиям, радикально изменилось. Компания начала постепенно создавать собственную среду.

Wal-Mart фактически могли диктовать цены и контролировать адресатов поставок, снизив риски и повысив точность до уровня боевого дрона. Предположим, вы были владельцем некоей мастерской или склада запчастей в 90-е. Вы обращаетесь к компании, которая продает свою продукцию Wal-Mart, и устанавливаете цену на те из запчастей, которые необходимы этой компании. Чаще всего в таких компаниях вам говорят: «Извините, но Wal-Mart установили на нашу продукцию цену, которая не позволяет нам заплатить вам столько, сколько вы просите».

Оказывается, в Wal-Mart еще до вашего появления провели расчеты и вывели для всех довольно точный прогноз насчет реальной нижней границы ценового диапазона. В большинстве случаев вы понимаете, что вам остается довольствоваться встречным предложением, даже если оно вам совершенно не подходит.

Wal-Mart не нужно было узнавать информацию непосредственно о каждом участнике цепочки. Выборки информации о системе уже хватает для формирования приблизительной модели этой системы. Это означает, что можно косвенно следить за кем-нибудь, не собирая информацию о нем напрямую. Вместо этого можно следить, не даст ли каких-нибудь подсказок поведение тех, кто взаимодействует с объектом ваших интересов, и тогда приблизительная общая картина сложится сама собой.

Как только владельцы других крупных розничных сетей поняли, чего добились Wal-Mart, они наняли собственных специалистов и начали развивать собственные информационные центры. Но было поздно. Wal-Mart уже изменили ситуацию в мире и заняли в нем особое место. Продавцов уже во множестве случаев скоординировали между собой таким образом, чтобы они предлагали самые низкие цены, причем организовано это было так, чтобы идеально удовлетворять запросы Wal-Mart. Логистическую цепочку оптимизировали в целях доставки до дверей Wal-Mart.

Wal-Mart никого не обманывали, ни за кем не шпионили и ни у кого не крали информацию[33]. Они всего лишь применили самые мощные из доступных компьютеров для подсчета самых точных статистических данных на основании информации, полученной законным образом.

Однако у всех прочих предел доходности упал до абсолютного минимума. Напоминает игру в блэкджек с обладателем синдрома саванта[34], который не может не считать карты. Это и есть моральная головоломка серверов-сирен. В эпоху сетей стали возможными заговоры без заговорщиков.

Wal-Mart сообщили обычному покупателю две интересные новости. Первая – о снижении цен на товары, которые он хочет приобрести, что, конечно же, здорово. Эту новость запустили первой, и она вызвала ликование.

Но была и вторая новость, которую подавали постепенно. Неоднократно говорилось о том, что Wal-Mart имеет отношение к снижению количества рабочих мест для тех самых людей, которые намереваются стать их клиентами [1]. Wal-Mart в определенном смысле бесспорно оптимизировали мир. Производство направилось в те страны мира, где затраты на него были наименьшими. Это играло на руку продавцам, которые хотели по максимуму нарушать установленные правила.

Защитники Wal-Mart могли признать существование некоей суматохи на рынке труда, но, перефразируя всем знакомый встречный аргумент, «повышение эффективности рынка может стоить некоторым людям рабочих мест, но оно же помогает многим другим сэкономить большие суммы денег благодаря низким ценам. В долгосрочной перспективе от эффективности выигрывают все».

Ожидать, что повышение эффективности экономической деятельности должно умножить возможности для всех в долгосрочной перспективе, определенно разумно[35]. Однако на самом деле нельзя сравнивать две части уравнения, в котором с одной стороны снижение цен, а с другой – сокращение количества рабочих мест в будущем.

Данный пример настолько очевиден, что даже странно приводить его, но я обнаружил, что эту истину сложно донести до людей, которые всегда жили в достатке. Итак: если у вас уже хватает средств к существованию, то сэкономить какую-то сумму на покупке – приятный бонус. Но если вы еще не достигли этого порога или уже откатились ниже, то экономия не будет для вас эквивалентом заработка. Вместо этого она станет естественной частью ежедневных попыток свести концы с концами. Если у вас нет подходящих перспектив карьерного роста, вы никогда не сможете сэкономить достаточно, чтобы разбогатеть.

Как по мне, этот ложный компромисс в распределении сил и средств, постоянно декларируемый в 90-е, предвосхитил все те разговоры о бесплатных интернет-сервисах, которые мы слышим сейчас. Компании-разработчики информационных технологий сыграли в ту же игру и точно так же бледнеют при ярком свете. «Конечно, количество рабочих мест может сократиться, но люди многое получат бесплатно. Теперь можно найти незнакомца, у которого можно переночевать во время поездки, вместо того чтобы жить в традиционных отелях!» Это утверждение так же ошибочно сейчас, как и тогда. Никакое снижение цен не будет способствовать росту материального достатка, если оно означает, что приличных рабочих мест станет меньше.

Все серверы-сирены отправляют послания с двойным смыслом, как это делали два первых сервера, принадлежавших WalMart. С одной стороны: «Хорошие новости! Вас ждут приятные сюрпризы! Информационные системы сделали мир эффективнее для вас». С другой, чуть позже: «Оказывается, ваши потребности и ожидания не являются максимально эффективными с авторитетной точки зрения нашего сервера. Так что мы перекроим мир таким образом, чтобы в долгосрочной перспективе у вас стало меньше возможностей».

Первоначальная выгода никоим образом не уравновесит ухудшения ситуации в долгосрочной перспективе. Сначала вы заработали какую-то сумму за счет дневной сделки[36], или получения ссуды на невероятно легких условиях, или же сэкономили на том, что нашли, где переночевать во время поездки, или воспользовались скидкой по купону с интернет-сайта, но потом получили уведомление об увольнении или выселении, а ваши накопления сократились наполовину при очередных волнениях на рынке. Может быть, вам нравилось скачивать музыку бесплатно, а потом вы поняли, что не сможете сами стать популярным музыкантом, потому что в музыкальной индустрии почти не осталось рабочих мест, которые обеспечат стабильный источник дохода среднему классу. Может быть, вы были в восторге от супернизких цен в магазине рядом с домом, а потом заметили, что завод, где вы, возможно, работали, закрывается навсегда.

Мир финансовых серверов и финансовых аналитиков еще более замкнут и скрытен, чем мир бизнес-империй вроде WalMart или Google. Мне также удалось подглядеть и туда, хотя понять, какую часть происходящего я сумел рассмотреть, довольно сложно.

Я пропустил почти весь начальный этап, когда сетевые компьютерные технологии постепенно повысили амбиции финансового сектора относительно его границ. Внедрение в финсектор сетевых технологий началось еще в 80-е, хотя расцвет их пришелся на 90-е, и схемы работы сетей в первое время выходили за пределы человеческой способности к обману в до-цифровую эпоху.

Сетевые технологии были внедрены в финансовый сектор до становления интернета в том виде, в котором мы знаем его сейчас. В разных инфраструктурах применялись разные технические протоколы, но принципы у них были одни и те же.

В число первых, почти забытых шагов финансового сектора на пути к сетевым технологиям входили: «Черный понедельник» в 1987 году (аномалия рынка, вызванная автоматизированными трейдинговыми системами), Long-Term Capital и Enron. Не буду вспоминать эти истории здесь, но с ними лучше ознакомиться, чтобы понять, что предшествовало нынешним глобальным проблемам.

Во всех случаях существовала высокотехнологичная сетевая схема, целью которой было сосредоточить деньги в руках нужных людей, но она же была и источником нестабильности и ущерба для рядовых граждан, в частности налогоплательщиков, из чьего кармана зачастую оплачивалась государственная финансовая помощь.

Кроме того, эти схемы часто были связаны с ослаблением контроля. Возникает резонный вопрос, послужило ли причиной неудач ослабление контроля, или же контроль был ослаблен из-за соблазна выйти из-под него с помощью новых технологий, и финансисты стали направлять больше усилий на политическое влияние.

В любом случае интересно, что ослабление контроля берет начало в обвалах рынка в далеком прошлом, в частности в Великой депрессии. Это не значит, что опасности, появившиеся с внедрением сетевых технологий в финансовый сектор, остались точно такими же, какими они были при его нормальном регулировании. Меня беспокоит, что те, в чьих руках сосредоточен контроль, могут лишь оглядываться назад.

Я знаю некоторых людей, работавших в Long-Term Capital. Мне звонили из Enron, когда компания хотела купить стартап, который в конечном итоге достался Google. В большинстве случаев я ознакомился с финансовыми серверами-сиренами, относившимися, как я полагаю, ко второму и третьему поколению.

Многие из моих друзей-математиков работали финансовыми аналитиками, и они также познакомились с некоторыми очень успешными финансистами, возглавлявшими наиболее обособленные венчурные предприятия. В конце 90-х и в начале 2000-х годов мне довелось посетить разные влиятельные компании и подробно обсудить вопросы статистики и внутренней структуры.

Обычно у них был ничем не примечательный технологический центр в одном из штатов рядом с Нью-Йорком или чуть дальше. Именно там толпа математиков или программистов, в основном недавних выпускников Массачусетского технологического института или Стэнфорда, лениво таращилась в экраны компьютеров, прихлебывая эспрессо.

Их схемы удивительным образом напоминали проекты Кремниевой долины. Некоторые из них брали в качестве информации для ввода все, что могли наскрести в интернете и корпоративных сетях. Точно так же в дата-центрах Google их невероятные алгоритмы корреляций за один вечер перерабатывают данные всей сети, выискивая взаимосвязи. Возможно, внезапная волна новых записей об укусах комаров станет причиной автоматического моментального инвестирования в компанию, продающую специальные лосьоны. Конечно, это выдуманный пример. Реальные примеры не имели для людей никакой логики. Но они стабильно приносили деньги.

В большинстве случаев информацией для ввода служила не вся сеть, а только потоковые числовые финансовые данные. Алгоритмы обработки сигналов пытались распознать едва уловимые, но предсказуемые колебания, которые до этого никто не замечал. Возможно, их количество иногда и было нестабильным, но, по крайней мере, результат не был абсолютно хаотичным. Если постоянно и с определенным интервалом делать ставки на это число или против него, получалась небольшая, но стабильная выгода. Если провернуть подобное миллион раз одновременно, то и выгода в результате будет впечатляющей[37].

Существовали и другие схемы, которые больше полагались не на сложный математический анализ, а на выдающиеся логистические способности цифровых сетей. Например, банки перечисляют деньги на счета в определенное время дня. При достаточно развитой сети деньги можно зачислять на счета и снимать со счетов в определенные моменты, тем самым запуская тщательно продуманный цикл транзакций, время которых идеально просчитано и которые пройдут через множество стран. В конце каждого цикла можно получить некую прибыль, и она будет не результатом ставок на непредсказуемые события в мире, а продуктом тщательного использования мелких локальных нюансов по всему миру. Например, одни и те же деньги могли одновременно приносить проценты двум разным банкам в двух разных концах земного шара. И ни в одном из этих банков никто не имел об этом ни малейшего представления.

Были также и схемы уникального назначения. Самые известные из них – это серверы, выполняющие операции высокочастотного трейдинга. Они напрямую подключаются к центрам рынков и извлекают выгоду до того, как кто-то другой проведет операцию в их границах. Эти схемы только начинали работать, когда я покинул Манхэттен. (Мой дом пострадал от терактов в 2001 году, и я переехал в суматошный Беркли.)

Все схемы, которые я наблюдал, были, насколько мне известно, полностью законными. Разумеется, все еще нет ответа на вопросы, насколько законно то, что происходило в самых известных фирмах на Уолл-стрит – тех, которые получили самые крупные выплаты в рамках государственной финансовой помощи из кармана рядовых граждан в начале экономического кризиса 2008 года.

Тихий омут хитрых финансовых серверов-сирен набирает обороты, что приравнивает его к крупным игрокам. Некоторые из них вполне прочно встали на ноги после экономического спада, а некоторые его не пережили.

Наиболее успешные обладатели финансовых серверов-сирен были зачастую неординарными или, по крайней мере, более неординарными, чем те, кто хотел проконсультироваться со мной. С одним парнем я виделся во время его сибаритских спа-процедур в гигантском лофте в TriBeCa.

Позже я слышал похожее и от других власть имущих: все в конечном итоге сводится к тому, чтобы найти некий особый «вход», особый вариант связи или особое знание. Нужно знать правильных людей, которые добудут особые данные, или получить доступ к компьютерам рынка, или заключить договор, который позволит вашим алгоритмам автоматически совершать трейдинговые операции в тех областях, где подобная практика еще не применялась.

Ну и, наконец, были просто клубы единомышленников, которых было не видно за переплетением кабелей в основании новоиспеченной цифровой сети.

Притом что никогда нельзя быть абсолютно уверенным в чем-либо, в высших кругах финансового сектора некоторые схемы близки к совершенству. Раньше в основе идеальных инвестиций лежала коррупция, пусть и в незначительной степени. Существовала какая-нибудь лазейка в законодательстве, от которой все зависело.

В наши дни тоже существует подобная деятельность в обход законов, например лазейки в налоговом законодательстве для менеджеров хедж-фондов. Но именно основа этих бизнес-проектов, которая и приносит им выгоду, куда естественнее и чище, чем прочие «гарантии». Если можно делать деньги на достаточно продвинутых математических расчетах, то закон не может этому противостоять, даже если пытается.

Пока я писал эту книгу, европейские законодатели начали рассматривать способы регулирования высокочастотного трейдинга. Надеюсь, они в полной мере понимают природу стоящей перед ними проблемы. Для существующего алгоритма любое ограничение – всего лишь очередная вводная, которую можно проанализировать и выгодно использовать. Алгоритмы «научатся», например, приводить в действие ограничители в конкретную миллисекунду, чтобы поймать нужный момент. Если частоту торговых операций ограничат, то какой-нибудь другой их параметр, например фаза или относительная система отсчета времени, автоматически будет усовершенствован для получения преимуществ. Игра в кошки-мышки может продолжаться вечно. Нейтрализация сценария серверов-сирен – единственный способ вернуться к истинной форме капитализма.

И, кажется, компьютеры в некоторых случаях могут помочь с этим (хотя я не могу знать этого наверняка, чтобы говорить уверенно): они способны предложить новый путь к «беспроигрышному делу», который будет идти в обход старой грязной модели бизнеса, диктующей необходимость заискивать перед политиками.

Однако финансовому серверу-сирене совершенно необходима позиция информационного превосходства. Если все остальные будут знать, что ты делаешь, они могут секьюритизировать[38] тебя. Если кто-то может купить акции в рамках схемы математического «беспроигрышного дела», то выгоду от них нельзя будет скопировать как выложенный в сеть музыкальный файл и распространять до тех пор, пока их ценность не будет сведена к нулю. Так что на сегодняшний день ваш кредит может быть переведен в ценные бумаги в чьем-то секретном бункере, но при этом вы не можете узнать о его существовании и сделать то же самое с ним. Если бы этой разницы не существовало, не было бы и новой разновидности «беспроигрышного дела».

Информационная экономика, которую мы строим сегодня, в большей степени является новой разновидностью феодализма, чем капитализмом.

Сеть не создает достаточного количества возможностей для достаточного количества людей. Доказать это очень просто. Широкое внедрение инновационных технологий связи должно было помочь среднему классу достигнуть своего расцвета, как это произошло с появлением сети федеральных скоростных автомагистралей. Благодаря ей в свое время возникло множество рабочих мест в транспортной инфраструктуре и в сфере туризма, а коммерческие перспективы в целом расширились. Вместо этого сейчас мы наблюдаем упадок экономики, безработицу и жесткие экономические меры.

Возможно, лучше понять ситуацию поможет аналогия с лимонадными киосками. В 2012 году знаменитым политическим мемом среди американцев, поддерживавших Республиканскую партию, стала фраза «Вы это построили». Она стала ответом на вырванную из контекста фразу «Вы этого не строили», которую якобы произнес президент Барак Обама, говоря об инфраструктуре, в частности дорожной.

Конфликт заключался примерно в следующем: предпринимательство, будучи крайне важной сферой деятельности, может создавать свои собственные замкнутые системы. Бизнес решил бы гораздо больше проблем, если бы его оставили в покое. Налоги и государственное регулирование представляют собой проблему, решением которой было бы просто избавиться от них. Кому нужна инфраструктура? Бизнес построит собственные дороги, если правительство не будет вмешиваться.

В свое время нескольких девчонок, открывших лимонадный киоск, позвали на телевидение, где критики президентской политики пытались выяснить, сами ли они создали свой бизнес или это сделало правительство [1]. Я бы хотел, чтобы нынешние дети могли зарабатывать деньги в интернете, но это сложнее, чем продавать лимонад в киоске.

Можно ли сравнить интернет с дорогой, у которой возникнет киоск с лимонадом? Правительство построило дороги. Весь смысл дороги общественного пользования состоит в том, чтобы дать предпринимательству толчок к выходу на более высокий уровень.

Без правительства у нас была бы сеть разрозненных цифровых сетей[40], в большинстве своем частных, вместо привычного единого интернета [2].

Без дороги общественного пользования с беспрепятственным доступом открытый детишками киоск с лимонадом никогда не принес бы прибыли. Реальные возможности для бизнеса представляла бы приватизация чужих дорог.

Схожим образом, без открытой единой сети само понимание интернет-бизнеса было бы целиком и полностью феодальным. Вместо этого ситуация приняла подобный оборот лишь на рубеже веков. На сегодняшний день вместо сайтов в открытом для всех интернете люди чаще создают приложения в частных магазинах или страницы в частных социальных сетях.

Я неоднократно вел жаркие споры с либертарианцами из Кремниевой долины, которые считают, что улицы стоит перевести в частную собственность. Вот вам пример лицензионного соглашения для конечного пользователя [3], которое могли бы получить (но не стали бы читать) жители такой либертарианской утопии:

Главный вопрос не в том, насколько далеко продвинется автоматизация, а в том, сможем ли мы вовремя понять, что нельзя автоматизировать все подряд. Даже если у людей появятся новые требования к выполнению задач для поддержания процесса, который мы называем автоматизацией, одновременно могут возникнуть и античеловеческие ценности, определяющие новые роли как «ненастоящую работу». Вместо этого от людей будут ожидать, что они «поделятся». Так что на самом деле нам стоит задаться вопросом: «Сколько рабочих мест мы потеряем из-за автоматизации, если наше представление о ней будет ошибочным?»

Один из странных и трагических аспектов нашего нынешнего технологического развития заключается в том, что самые известные устройства на основе информационных технологий, то есть смартфоны и планшеты, собирают вручную на гигантских заводах, расположенных по большей части на юге Китая, и люди трудятся в каторжных условиях с огромными переработками. Глядя на новейшие достижения робототехники и автоматизации производства, сложно не задаваться вопросом, в какой же момент труд полчищ этих потенциальных луддитов[41] станет никому не нужен.

В этом случае, даже когда технология автоматизированного производства станет доступной, я полагаю, что политики будут ограничивать ее развитие. Сложно представить, что власти Китая позволят большинству населения государства потерять работу. Китайское общество все еще в значительной степени подчинено централизованному планированию. Также сложно представить, что на это пойдет кто-то из соседей Китая. Станет ли Япония с ее растущей долей пожилого населения автоматизировать производство на заводах и фабриках, чтобы ослабить позиции Китая? Такой ход чреват значительным риском.

Но у кого-то могут найтись причины поступить подобным образом. Возможно, одна из малонаселенных богатых стран Персидского залива задумается о будущем, когда запасы нефти будут исчерпаны, и начнет финансировать гигантские автоматизированные заводы и фабрики, чтобы ослабить позиции Китая в сфере производства пользовательской электроники. Это может произойти и в Соединенных Штатах, где количество рабочих мест в сфере производства, которые стоило бы сохранять, стремительно сокращается.

Какой же будет автоматизация производства? В первую очередь на ум приходит слово «временное». И причина в том, что внедрение автоматизации на производстве неизбежно приблизит его к «программно опосредованным» технологиям. Когда технология становится программно опосредованной, именно структура программного обеспечения в конечном итоге определит, кому достанется больше денег и влияния при ее использовании. Если такое произойдет с фабричным производством, то само понятие фабрик в нынешнем представлении морально устареет

Чтобы понять причины этой закономерности, рассмотрим, каким образом автоматизированное производство может шагнуть вперед. Для изготовления формообразующих деталей, например форм для оттисков, уже повсеместно применяют автоматические размольные машины. Механические руки-манипуляторы, применяемые при сборке деталей, используются еще не так часто, но все же уже находят свои сферы применения, например в сборке деталей крупных объектов, таких как автомобили или широкоэкранные телевизоры. Тонкая работа (например, вставка экрана в рамку на корпусе планшета) все еще выполняется вручную, но скоро ситуация может измениться. Вначале промышленные роботы будут стоить дорого, и для управления ими появится множество высокооплачиваемых рабочих мест, но в конечном итоге цены на них упадут, данные для управления ими будут отданы на краудсорсинг, а производство пойдет по тому же пути, по которому уже пошла индустрия звукозаписи.

На сегодняшний день как ученые, так и просто любители повально увлечены 3D-печатью. 3D-принтер немного похож на микроволновую печь. Сквозь стеклянную дверцу можно рассмотреть, как движущиеся в разные стороны сопла под контролем программ постепенно подают разные материалы, из которых в результате как будто по волшебству возникают объекты. Вы просто скачиваете проект для печати из интернета, как какое-нибудь кино, загружаете его в 3D-принтер и через некоторое время приходите посмотреть, что получилось. Перед вами физический объект, который вы скачали. Уже начались эксперименты с принтерами, которые печатают детали, в том числе и рабочие электронные компоненты. Для начала электронный чип – всего лишь модель, созданная с помощью похожего на печать процесса. То же самое касается и плоского экрана. Теоретически в недалеком будущем должна появиться возможность напечатать на 3D-принтере действующий смартфон или планшет.

Неизвестно, насколько высокого уровня достигнет 3D-печать и как быстро она будет развиваться. Все подводные камни и недостатки этой технологии предсказать невозможно, и эта невозможность способна растянуть неопределенность технологических изменений еще на несколько десятков лет. Но похоже, что 3D-печать сможет пройти через несколько циклов и уже в этом веке стать вполне доработанной технологией.

Следует также отметить, что как только 3D-принтерами можно будет оборудовать фабрики, их же можно будет установить и рядом с местом использования их продукции.

Возможность производить необходимые объекты на месте может решить большинство проблем с вредными выбросами: нужда в грузоперевозках отпадет сама собой. Зачем нам целый флот контейнеровозов, если товары широкого потребления больше не надо возить из Китая, а можно просто напечатать их или у себя дома, или в местной мастерской.

Основным объектом торговли станут «пасты». Те самые субстанции, которые выливаются из сопел принтера. На момент написания этой книги существует около сотни разновидностей паст, заправляемых в 3D-принтеры. Например, определенная разновидность пасты может при затвердевании превратиться в жесткий пластик для салонов автомобилей.

Пока слишком рано говорить о том, какие пасты будут применяться в будущем. Мы также не знаем наверняка, сколько типов пасты нам потребуется. Может быть, всем за глаза хватит единой суперпасты. Возможно, суспензию, содержащую графеновые частицы, удастся преобразовать в самые разные компоненты, например цифровые схемы из нанотрубок, слои электролитов для батарей или покрытия из жесткого карбонового волокна.

Будут ли пасты подаваться в дома по трубам? А может, пасту для заправки принтера будут подвозить раз в неделю специальные грузовики? Можно ли будет заказать наборы для замены пасты на Amazon и получить их по почте? Или маленькие роботы будут приземляться прямо на крышу вашего дома и заправлять ваш принтер? Этого мы не знаем. В любом случае, нам понадобится новая инфраструктура для доставки пасты. Цена на пасту будет ожидаемо завышена, как она завышена сейчас на чернила для домашних фотопринтеров[42].

Изменение процесса переработки мусора может стать настоящим чудом. Сейчас, когда мы выбрасываем какую-то вещь на свалку, к ней не прилагается никакой информации о том, как быстро разобрать ее на составные части, которые можно было бы использовать повторно. Это ужасно неэффективно.

Мы полагаемся на человеческий труд, крайне приблизительно оценивая возможности переработки того, что выбрасывается за ненадобностью. Это происходит, когда мы выбираем правильную корзину для мусора в кафе или когда бездомные роются на свалках.

Поскольку большинство объектов будет печататься на 3D-принтерах, сама природа переработки радикально изменится. Напечатанный объект будет сохранен в памяти облака. Появятся также и «депринтеры», которые будут принимать ненужные объекты, например устаревшие планшеты. Опираясь на исходную спецификацию печати, которую всегда можно будет найти в сети, станет возможно вернуть предмет в состояние первоначальной пасты. Вместо того чтобы расплавить объект, небольшие сопла, наполненные специальными растворителями, и режущие насадки отделят друг от друга каждую струйку вещества, которое первоначально было пастой. Процесс будет несовершенным с точки зрения эффективности, поскольку законы термодинамики никто не отменял, но он будет намного эффективнее того, что мы делаем сейчас.

Наряду с устранением проблемы доставки и развитием процесса переработки 3D-печать даст начало новой волне комфорта и развлечений и в то же время поможет значительно сократить вредные выбросы и зависимость от невозобновляемых ресурсов. Появятся, конечно же, и свои подводные камни, о которых мы пока не знаем.

Но, предвидя выгоду в некоторых областях, было бы глупо противостоять прогрессу. Какому либералу не понравится сокращение вредных выбросов? Какой консерватор не оценит эффективность? А уж технари будут и вовсе без ума от всего этого.

И все же эта метаморфоза приведет к массовому сокращению рабочих мест на заводах и фабриках. Станет ли положение Китая менее стабильным? Судя по тому, что произошло после появления возможности обмена файлами, например с музыкальной индустрией, фабричное производство может очень быстро превратиться в очередную сферу обмена файлами.

Когда я излагаю этот сценарий, мне часто отвечают: «Но ведь кто-то должен будет производить эти принтеры». Людям обычно и в голову не приходит, что сами принтеры тоже можно напечатать. Не нужно будет покупать принтер у кого-то вроде Wal-Mart. Вам его может напечатать хоть сосед. Если использовать популярную метафору, то их распространение станет «вирусным». Wal-Mart даже может быстро обанкротиться из-за этого.

Технология принесет большую выгоду, как в глобальном масштабе, так и отдельным людям, но предположительно она же сделает ненужными самих людей. Повторюсь, только «предположительно», поскольку все файлы для печати объектов, которые будут выкладываться в сеть, должны откуда-то появляться.

В мире, где развита технология 3D-печати и переработки, оборот предметов материальной культуры должен быть намного быстрее, чем мы можем себе представить сейчас. Гитарист сможет легко и непринужденно печатать себе гитары для каждого выступления. Снобы будут презрительно кривиться из-за того, что все дизайнерские изыски этих гитар в большинстве своем глупы и бессмысленны, подобно тому, что критики говорят сейчас в адрес динамики развития нынешних социальных сетей. Но если люди будут заинтересованы в том, чтобы получить дурацкую крутую гитару последней модели, даже на один день, найдется и тот, кто эту дурацкую крутую гитару изготовит, и кто-то должен будет ему заплатить.

Самые радикальные перемены в повседневной жизни могут быть связаны с индустрией моды. Домашнее устройство сможет напечатать одежду на основе выкроек из интернета, но при этом ориентируясь на ваши мерки. Аппарат просканирует ваше тело в трех измерениях, как камера Microsoft Kinect[43]. Вы смогли бы примерить одежду еще до того, как она появится. Каждый будет носить эксклюзивную одежду, потому что она будет подогнана для каждого отдельного человека по его индивидуальным предпочтениям.

Забудьте о стирке. В конце каждого дня вы сможете закинуть грязное белье в аппарат на переработку. Никогда не надевайте одно и то же платье дважды. (Хотя может появиться и антитренд, который поднимет ценность и престиж винтажной одежды и вещей ручной работы. Так произошло с виниловыми пластинками после того, как музыкальные файлы стало возможным выкладывать в сеть.)

Сегодня «исследователи новых тенденций в моде» рыщут по бедным кварталам. В будущем дети из таких кварталов смогут неплохо зарабатывать, задавая модные тренды.

Люди – ужасные водители. Мы настолько часто убиваем друг друга в автокатастрофах, что дорожные аварии со смертельным исходом стали проблемой посерьезнее, чем войны или терроризм. Это одна из главных причин смерти и увечий.

Группа исследователей из Google и Стэнфордского университета уже представила знаменитые автомобили, способные вполне эффективно ездить на автопилоте. (И не только они. Подобные исследования проводятся по всему миру.) Мотивация для разработки автомобилей с автономным управлением настолько мощная, что мощнее сложно себе представить. На сегодняшний день результаты экспериментов говорят о том, что вряд ли роботы будут управлять автомобилями хуже людей. Моя мать погибла в автокатастрофе. Какие тут еще нужны аргументы?

Но есть и кое-что еще. Стоп-сигналы по большей части исчезнут. Автомобили просто научатся понимать, когда перед ними нет других машин и пешеходов, а потому будут ездить, не останавливаясь без необходимости. Это поможет значительно экономить энергию, поскольку транспортным средствам не придется часто ускоряться после остановки. Езда по городу станет такой же экономной, как и езда по загородному шоссе.

А если автомобили смогут еще и координироваться между собой, то дорожные пробки практически исчезнут как явление. Вместо того чтобы участвовать в мелких войнах друг с другом за возможность потешить свое эго, мечась между рядами и вызывая многокилометровые пробки, машины будут точно отслеживать идеальный момент для перестроения, пользуясь всеми преимуществами гипотетической пропускной способности шоссе.

Наверняка здесь будут и свои подводные камни, как и в случае с 3D-печатью. Мы пока еще не можем знать, какие именно. Одной из проблем может стать масштаб каждого из потенциальных ДТП – они, возможно, будут иметь массовый характер. Если на скоростной автостраде, где полно машин, произойдет столкновение из-за неровности дороги, это будет катастрофа, сравнимая с крушением самолета, а не рядовой инцидент, который доставит неприятности всего нескольким людям. Есть основания думать, что многие машины смогут подключаться друг к другу, двигаясь быстро под контролем специального программного обеспечения. Если бы общий уровень смертности людей в дорожных авариях снизился, но при этом аварии стали бы намного страшнее, чем сейчас, как бы мы на это отреагировали?

Тут возникает экзистенциальная или эмоциональная проблема утери свободы, которая ассоциируется с ездой на автомобиле.

Возможно, наше общество не примет полностью автоматизированные автомобили, даже если статистика безопасности на дорогах будет свидетельствовать в их пользу. Промежуточный сценарий подразумевает, что люди все еще будут управлять автомобилями, но окажутся в зависимом положении. Вам могут позволить самостоятельно вести машину, но только когда рядом никого нет и вы не станете причиной аварии со смертельным исходом. Однако если возникнет вероятность задеть проезжающий рядом автомобиль, создать пробку или въехать в препятствие, включенная автоматика немедленно сработает и перехватит контроль управления.

Какими будут масштабы экономического влияния транспортных средств с автономным управлением? Ужасающими.

Огромное количество людей из среднего класса трудится за рулем. Многие вышли на уровень жизни среднего класса, работая таксистами или водителями грузовиков. Сложно представить себе мир без водителей, осуществляющих коммерческие перевозки. У людей, переехавших в крупные города, например в Нью-Йорк, исчезнет возможность стабильно зарабатывать себе на жизнь. Нью-йоркские эмигранты каждой новой волны были таксистами. Я с трудом могу представить, как кто-то пытается объяснить дальнобойщикам, что скоро в их услугах перестанут нуждаться.

И таксисты, и водители грузовиков сумели создать свои финансовые запруды, обладающие юридическим весом на протяжении многих лет. Им удастся лишь отсрочить перемены, да и то ненадолго. Если автомобили с автономной системой управления, так или иначе, станут частью нашей действи – тельности, то когда невиновный человек погибнет в аварии с участием такси или грузовика, общественность начнет громко негодовать из-за того, что человеческому фактору все еще позволено вмешиваться в нашу жизнь и отнимать у нас близких. Возможно, какое-то время еще удастся сохранять компромисс, и дальнобойщик или таксист будет пассивно сидеть за рулем всю дорогу, чтобы, скажем, управлять отказоустойчивыми функциями. Но молодежь не будет ждать, пока это закончится, и не станет поддерживать такой уклад. Через поколение эпоха работы за рулем просто уйдет в прошлое.

Нельзя создать автомобиль со стопроцентно автономной системой управления. Если люди вообще хотят остаться людьми, кто-то должен будет сообщать машине пункт назначения и маршрут, а потому какие-то отказоустойчивые механизмы все же должны будут присутствовать. Люди должны взять на себя часть ответственности. Если не пассажиры транспортных средств, то хотя бы те, кто контролирует сеть.

Обратится ли эта скромная роль человека в выгоду для среднего класса или останется в рамках интересов серверов-сирен? Если она будет приносить выгоду только серверам-сиренам, то представьте, что лет, скажем, через десять, когда вам нужно будет добраться до аэропорта, появится роботакси. Однако выбранный маршрут может быть своеобразным. Возможно, это такси, если его контролирует сервер-сирена, будет подольше задерживаться у рекламных щитов по дороге или привезет вас в определенный круглосуточный магазин, если вам понадобится что-то купить, или навяжет еще что-нибудь.

Но даже уже сейчас можно вполне уверенно предполагать, что автомобили с автономным управлением будут зависеть от облачных данных об улицах, пешеходах и прочих факторах, которые могут повлиять на поездку. С каждой новой поездкой эта информация будет обновляться. Получит ли пассажир какую-то компенсацию помимо бесплатной езды за свое участие в создании этой базы данных? В рамках гуманистической информационной экономики все прочие действия будут рассматриваться как финансовые махинации.

Представителей среднего класса, которые лишились своих финансовых запруд и благосостояния из-за серверов-сирен, иногда называют «креативным классом». К ним относятся музыканты, записывающие свое творчество, журналисты и фотографы. Многие представители смежных творческих профессий, например сессионные музыканты и звукорежиссеры, также наслаждались «непыльной работой» (то есть ее выгодами и социальными гарантиями). Те же, кто вырос в эпоху сетевых технологий, с трудом поймут, каких именно возможностей лишились эти люди.

Нам дружным хором излагают знакомые причины, по которым мы должны смириться с незавидной судьбой креативного класса. Я рассматривал это противоречие в своей предыдущей книге. Этот спор, несомненно, важен, но еще важнее определить, было ли массовое крушение карьер креативного класса аномалией или же первым предупреждением о том, что должно произойти с несоизмеримо большим количеством людей из среднего класса уже в нашем веке.

Сложилась тенденция, когда люди, занимающие академические должности, относящиеся к исследованиям интернета, принимают как должное или даже торжествуют по поводу утери креативным классом своих финансовых запруд. Это кажется мне ироничным, но в то же время напоминает волну отрицания, вызывающую тревогу.

Высшее образование точно так же может стать общедоступным и исчезнуть всего через несколько лет. В мире новых сетевых технологий постоянно растущие долги по кредитам на образование стали еще одним фактором уничтожения среднего класса.

Почему в век сетевых технологий нас все еще беспокоит проблема высшего образования? У нас есть Википедия и множество других инструментов. Можно заниматься самообразованием и не платить университетам. Все, что вам нужно, – это дисциплина. Нынешнее обучение дает вам немного дисциплины, несколько дополнительных лет на шее у родителей, жилье с парковкой и пивом и, наконец, получение сертификата. Вы также можете завести друзей среди элиты. Учиться в лучших заведениях всегда престижно, и не важно, закончите вы его или нет.

Всех этих выгод можно добиться иными путями и за куда меньшие деньги, и с каждым днем эта возможность становится все реальнее. Знания перестали быть тайной за семью печатями. Любой, у кого есть стабильное подключение к интернету, может получить информацию, которую дают преподаватели в университете. Несомненно, в сети появится какой-нибудь социальный сайт или фэнтези-игра, которые будут помогать с повышением дисциплины и эффективности самообразования. Что же до ученых степеней, то это всего лишь бумажки, и интернет-статистика наверняка совсем скоро одним махом упразднит это старомодное явление. Зачем считать средний балл успеваемости, когда можно получить сколь угодно подробное досье на потенциального сотрудника?

Что же касается нескольких лет на шее у родителей, то оказывается, что в условиях экономики всеобщей доступности выпускники колледжей все чаще остаются жить с родителями. Ну и зачем тогда четыре года тратить внушительные суммы на обучение ребенка в колледже, если эти деньги можно потратить намного эффективнее?

Ну и, наконец, пиво. Интернет еще не сделал алкогольное опьянение бесплатным, но тем не менее может произойти и это. Так не будет ли эффективнее избавиться от высшего образования?

Кремниевая долина и университеты – вечные заклятые друзья. Докторская степень, скажем, Массачусетского технологического института имеет солидный вес. Мы просто обожаем такие места! Профессура там легендарная, и за их выпускников мы чуть ли не деремся.

Но верхом крутости считается отказаться от получения традиционной степени, но все же доказать, что ты чего-то стоишь. Список людей, возглавивших крупнейшие в мире компании, но так и не закончивших колледж, впечатляет. Для начала это Билл Гейтс, Стив Джобс, Стив Возняк и Марк Цукерберг. Питер Тиль, знаменитый основатель PayPal и инвестор Facebook, основал фонд финансовой поддержки студентов-отличников, бросивших колледж, поскольку стартапы в области высоких технологий нельзя откладывать на потом.

Каюсь, сам я никогда не получал настоящей ученой степени (хотя неоднократно получал почетные). В моем случае, как и у многих других людей, этому помешала бедность. А еще мне казалось жутко старомодным и бесполезным горбатиться, следуя чужим правилам, чтобы получить чье-нибудь одобрение.

Должен признать, что я многим обязан учебным заведениям, к которым относился так пренебрежительно, поскольку, несмотря на то что я не был студентом, именно там я познакомился со многими своими наставниками и другими вдохновляющими личностями. Если бы не было Массачусетского технологического института или Калтеха, то думаю, что такие выдающиеся ученые, как Марвин Минский или Ричард Фейнман, работали бы в то время где-нибудь в секретных бункерах Лос-Аламос или в Bell Labs[44], а там уж точно не стали бы смотреть сквозь пальцы на странного юнца, который разгуливает по коридорам без официального пропуска.

В мире информационных технологий глубоко ценят университеты. И все же мы готовы любыми способами уничтожать финансовые запруды, которые их поддерживают, точно так же, как уже сделали это с музыкой, журналистикой и фотографией. Будет ли результат другим на этот раз?

Академия Хана[45] является, пожалуй, самой известной попыткой дать бесплатное образование каждому, у кого есть доступ в интернет. Там полно видеокурсов по множеству дисциплин, и эти уроки посмотрели сотни тысяч человек.

Профессор Стэнфорда и исследователь из Google Себастьян Трун даже проводил для Академии онлайн-занятия по искусственному интеллекту, слушателями которых стали десятки тысяч учеников. Эти события вызвали бурный восторг, поскольку их сочли шагом на пути повышения уровня образования по всему миру благодаря эффективному использованию интернет-ресурсов.

Было бы здорово. Но на самом деле у меня есть некоторые сомнения насчет того, насколько правильно развивается это направление, и они сродни тому, о чем я писал в предыдущей книге относительно Википедии. Однако проблематика этой книги не касается опасений насчет монокультуры и рассмотрения всех предметов исключительно как технических.

Вместо этого я задаю вопрос, может ли сетевая деятельность подобного рода создавать серверы-сирены, пусть даже и некоммерческие, что в результате приведет к обесцениванию финансирования и социальных гарантий в сфере науки. Это весьма неудобная тема для обсуждения. Разумеется, я очень ценю возможность получения отличных образовательных материалов теми, кто не имел к ним доступа раньше. Я тоже внес свой вклад в достижение этой цели.

Однако это не отменяет проблемы системного характера, которая, боюсь, неизбежно станет следствием подобной деятельности. Я, разумеется, выступаю за то, чтобы выкладывать в сеть качественные учебные материалы. Я лишь отмечаю, что общая тенденция, в рамках которой мы это делаем, нестабильна. Возможно, лучше будет сказать: того, что мы делаем, недостаточно.

Вот как могут развиваться события: студенты колледжей, рейтинг которых ниже, чем у Стэнфорда, могли бы смотреть трансляции стэнфордских семинаров и раз за разом задать себе вопрос, за что они платят деньги своим местным колледжам с низким рейтингом. И если эти колледжи хотят сохранить хоть какую-то ценность в период формирования в сети глобальной звездной системы, единственное, что им остается, – это постоянное присутствие в сети и интерактивность.

Но для интернет-экспертов постоянное присутствие в сети и интерактивность также могут стать обязательными. Возможно, там, где интернет дешевле всего, с кураторами можно будет связываться через Skype. И ими не обязательно будут живые люди. Искусственный интеллект вполне может имитировать куратора. Представьте себе Сири в виде говорящей цифровой головы с отсутствующим взглядом и растрепанной, как выпускник-ассистент на уроке математики.

Зачем вообще продолжать платить деньги колледжам? Зачем оплачивать все эти финансовые запруды, которые приносят выгоду привилегированным слоям среднего класса? Зачем все эти пенсии, страховые программы и огромные расходы, которые давят на нацию, вынужденную брать кредиты на образование?

Я отчетливо помню, как смотрел на фото всей той яркой молодежи, собравшейся на площади Тахрир в Египте как раз после свержения диктатора. Это было то самое перспективное, молодое, грамотное и разбирающееся в новых технологиях новое поколение. Как бы они нашли работу? Возможно, некоторые из этих молодых ребят через десять лет стали бы профессорами в университетах Египта? Поможет ли им интернет получить работу или, наоборот, усложнит задачу?

Этот сценарий мы будем наблюдать снова и снова, пока люди взаимодействуют с главными серверами сети. Вы заключаете заведомо невероятно выгодную сделку, например берете ипотечный кредит с очень низкой ставкой или совершаете крайне выгодную розничную покупку. Может быть, вы бесплатно получаете средства для работы в сети или музыку, но в долгосрочной перспективе сталкиваетесь с уменьшением количества потенциальных рабочих мест. В этом случае вы можете получить с самого начала бесплатное образование онлайн, но в долгосрочной перспективе это будет связано с сокращением рабочих мест в сфере образования и науки.

Нам необходимо дать людям возможность более доступного образования и более достижимой карьерной выгоды, которую это образование обеспечивает.

Теперь же, когда финансовые запруды исчезают и нормой становятся жесткие экономические меры, внезапно оказывается, что договоренности вполне можно нарушать. Это уже выяснили для себя члены профсоюзов и держатели авторских прав. Что же произойдет с учеными и преподавателями в эпоху цифровых сетей? Они будут застигнуты врасплох, если продолжат цепляться за устаревшие запруды, пышные церемонии присвоения степени, трудовые контракты и способы подняться по карьерной лестнице, существовавшие веками. Но теперь все это окажется под угрозой.

Проблема будет не в цене зданий или земли, на которой находятся университеты или колледжи. Всегда можно добыть миллионы долларов и построить здание, даже несмотря на то, что аспирантам платят так мало, что они всю жизнь выплачивают кредиты за свое образование. Здания – это деньги. Деньги преумножают богатство, в отличие от аспирантов.

Как люди обычно получали доступ к образованию? Общество не сможет позволить себе риск огромной долговой нагрузки, которую коллективно несут на себе студенты. Жесткие экономические меры спровоцируют сокращение государственной поддержки образования и науки одновременно по всему миру.

Формальное образование становится запредельно и необоснованно дорогим, но при этом неформальное становится бесплатным. Неужели совпадение? Вовсе нет. Это просто частичное отображение глобальной картины спроектированных нами информационных систем на основе сетевых технологий. И это не две отдельных тенденции, а одна.

Если бы мы только могли жить бесплатно и получать все, что хотим, не беспокоясь о том, что политика может быть весьма грязным делом, что некоторые политические процессы направлены совсем не на то, чтобы обеспечить нам лучшую жизнь, что картели никогда не образуются вокруг того, что полностью бесплатно и автоматизировано… если бы мы только могли беспечно позволить своим финансовым запрудам исчезнуть и броситься в распростертые объятия утопии. К чему бы это привело?

Думаю, у преподавателей технических вузов с самым высоким рейтингом все будет хорошо. Честное слово, Кремниевая долина не позволит Массачусетскому технологическому институту потерять свои позиции. Для них не будет никакой опасности, потому что технические вузы с высоким рейтингом зарабатывают на технологиях. Стэнфорд вообще можно принять за одну из компаний Кремниевой долины.

А что делать преподавателям гуманитарных наук в колледжах, финансируемых властями штатов? Некоторые колледжи удержатся на плаву, но если образование соблазнится заманчивыми песнями серверов-сирен, их перспективы будут безрадостны. Если ничего не изменится, то лет через двадцать ситуация будет примерно такой же, как в звукозаписи. В этой отрасли создание доцифровой системы, работающей эффективно за счет использования цифровой сети, экономически сократило ее примерно на три четверти. Когда исчезнут люди со старыми привычками, от нее останется примерно десятая часть. И дело отнюдь не в отсутствии необходимости. Музыка не исчезает, как автомобильные антенны, да и потребность в образовании тоже никто не отменял. Вместо этого деньги концентрируются вокруг серверов-сирен, поскольку большая часть реальной ценности, которая все еще остается в реальном мире, постепенно переходит в неформальный сектор экономики.

Людей поманит сладкий зов «бесплатности». Получай образование даром! Только не рассчитывай потом получить работу в образовательной сфере.

Одним из положительных моментов для сферы занятости среднего класса в будущем обычно считают здравоохранение. Разумеется, стареющему поколению рожденных во времена демографического подъема понадобятся сиделки. Значительный процент среднего класса составят люди, которые будут ухаживать за больными и престарелыми. С точки зрения социальной мобильности это также будет означать крупномасштабное перераспределение материальных благ между поколениями, и при этом денежные средства не всегда будут оставаться в семье. Это должно ознаменовать новый поворот карусели желаний среднего класса в Соединенных Штатах.

Однако неудачу подобного проекта уже можно наблюдать в Японии. Страна столкнулась в этом веке с сильнейшим в мире сокращением численности населения. Около 2025–2030 года в Японии ожидается резкое сокращение численности населения трудоспособного возраста и рост числа пожилых. Япония – страна, где никогда не приветствовалась массовая иммиграция иностранцев и где долгое время велись передовые разработки в области робототехники.

Сейчас можно нередко слышать разговоры о том, что со временем роботы станут настолько продвинутыми, что смогут заботиться о пожилых людях. Это вполне обоснованно с технической точки зрения. Роботы уже способны выполнять тонкую работу, например некоторые медицинские процедуры, а доверять им управление транспортными средствами в некоторых ситуациях становится менее рискованно, чем людям.

Будет ли робот-сиделка приемлем с моральной точки зрения? Японская культура, со всей очевидностью, предвидела надвигающийся резкий демографический спад. Роботов в Японии любили на протяжении десятилетий. Верные друзья-роботы, например тамагочи или трансформеры, – главные объекты национального культурного экспорта. Как и в случае всех прочих волн технологических изменений, сложно предсказать, когда удастся разрешить все проблемы и исправить все неполадки. В этом же случае мотивация настолько сильна, что, думаю, уже в 2020 году роботов начнут использовать в японских домах престарелых и центрах сестринского ухода, а в 2025 году их использование станет массовым.

Если не будет роботов, вероятно, в течение следующих десятилетий в Америку хлынут волны эмигрантов, чтобы пройти подготовку в американских школах подготовки медсестер и обеспечивать уход престарелым американцам. Их дети вырастут в семьях профессионально состоявшихся родителей и будут стремиться сами стать профессионалами. Таким образом, возникнет целое новое поколение потенциальных студентов колледжей и новая волна семей, принадлежащих к среднему классу, поддерживающая развитие американского сценария.

Но импорт роботов будет крайне заманчивой перспективой. Если побывать в учреждении по уходу за престарелыми людьми, например в центре сестринского ухода, то кое-что становится очевидным. Во-первых, даже самый профессиональный и внимательный персонал не в состоянии помочь всем настолько быстро, насколько того требует идеальная ситуация. Просто невозможно круглые сутки быть готовым решить любую возникшую проблему, какой бы простой она ни была.

Во-вторых, забота о пожилых людях – работа невероятно тяжелая и неприятная, если выполнять ее как следует. Даже в учреждениях высокого уровня сложно гарантировать, что абсолютно весь персонал выполняет свои обязанности с максимальной отдачей. Пожилые люди, как и дети, легко уязвимы. Они часто становятся жертвами издевательств и мелких краж.

Экономический аспект ухода за пожилыми людьми отражает процесс исчезновения финансовых запруд среднего класса и расцвета серверов-сирен, точно так же как и в любом другом секторе. Усиливается тенденция нанимать персонал без льгот, поскольку оплата чужого медицинского обслуживания – это всегда обязательства, не обеспеченные средствами в эпоху, когда страховка находится в ведении серверов-сирен (этот вопрос я рассмотрю подробно в следующей главе).

Сказывается и страх перед судебными тяжбами. В эпоху сетевых технологий организация судебных процессов может повлечь за собой сетевые эффекты. Стороны тяжбы могут группироваться между собой в сети. Так возникает неуместная паранойя. Я сталкивался с проблемами при попытках провести интернет в учреждения по уходу за престарелыми. Чаще всего основной проблемой были опасения, что веб-камера зафиксирует мелкое нарушение, которое повлечет за собой большие неприятности. Вдруг кто-то поскользнется на мокром полу, а потом придется платить сотни тысяч долларов адвокатам.

Если зайти в относительно приличное учреждение по уходу за престарелыми, то почти каждый его обитатель окажется выгодоприобретателем какой-нибудь финансовой запруды. Почти никто из них не откладывал денег на жизнь в старости. Почти все живут на пенсию или получают выплаты в рамках государственных программ, например Medicaid. В каждом из случаев учреждение, которое обеспечивает выгоду, задавлено ответственностью.

Учреждения, где пациенты не получают выгоды от финансовых запруд, – очень неприятные места. Выглядят они намного хуже, и запах там стоит соответствующий, хотя, казалось бы, все они находятся в богатой стране. Серьезно, зайдите в ближайший дом престарелых. Такое лучше увидеть собственными глазами.

Роботы не обязательно подешевеют уже в ближайшем будущем. Понадобятся серьезные затраты на пасту для их печати на 3D-принтере или для сборки и техобслуживания. Но расходы предсказуемы, и в этом будет заключаться вся разница.

Если работу сиделки выполняет человек, то ему необходимо выплачивать медицинскую страховку, а юридическая ответственность за ошибки, которые он может допустить в процессе работы, будет непредсказуемой. Например, он не вытрет пол досуха. И те, и другие расходы усугубятся сетевыми эффектами, как и в случае с ипотечными рисками.

Страховые компании будут использовать компьютеры, чтобы всеми правдами и неправдами увильнуть от рисков и получать все большие выплаты. Адвокаты со всего мира будут просто жить в интернете. Аспект ответственности за такого сотрудника будет копироваться и все больше передаваться по сети, как пиратская музыка или секьюритизированные кредиты. Выбор в пользу робота в конечном итоге будет связан с меньшим риском. Когда действие превратится в программу, виноватых в случившемся просто не будет.

Люди всегда будут выполнять работу, с которой не справится робот, но эти задачи могут считаться низкоквалифицированным трудом. Может оказаться, что роботы умеют делать массаж, но не могут открывать двери. Возможно, роботы смогут уличать пациентов, которые не принимают нужное лекарство, но окажутся не способными уговорить их принять лекарство добровольно.

Основная причина не признавать того, что для выполнения задач, с которыми не справляются роботы, нужны реальные навыки, – и предоставлять людям реальные рабочие места, – будет не в стремлении оставить непосредственные затраты на низком уровне, а в нежелании расширять спектр ответственности в эпоху сетевых технологий. А потому многие рабочие места станут бесперспективными, без каких-либо социальных гарантий и льгот[46]. Подобное будет происходить даже несмотря на то, что люди в схеме обеспечения ухода могут оказаться абсолютно необходимыми для благополучия тех, за кем ухаживают.

Тем временем программирование роботов, обеспечивающих уход, будет полностью зависеть от облачных программ, которые, в свою очередь, будут зависеть от наблюдения за миллионами ситуаций и их результатами. Когда сиделка, которая особенно хорошо умеет менять судно, отправляет данные на облачный сервер, – например, видео, которое можно сопоставить с улучшенными результатами, даже не говоря об этом сопоставлении самой сиделке, – эти данные можно применить для работы будущего поколения роботов-сиделок, чтобы от этого выиграли все пациенты. Но получит ли эта сиделка компенсацию за отправленные данные?

Если существующие сетевые сценарии не изменятся, ответ будет отрицательным. От сиделки ожидают, что она «поделится» своим опытом и откажется от надлежащей компенсации.

Приведенные мной примеры – часть стандартного набора ожиданий Кремниевой долины. Этот сценарий можно применить почти к любой сфере, которая еще не полностью перешла на управление посредством программ, как, например, звукозапись. Сейчас я покажу, как этот сценарий может быть реализован в фармацевтической промышленности.

.. Шел 2025 год. Все началось в одной из комнат общежития в Стэнфорде. На вечеринке кто-то уронил на пол баночку с витаминами и рассыпал их. «Блин! Мои витамины». Машины ни у кого не было, а ближайшая аптека слишком далеко.

«Эй, а как насчет чипов для химических реакций?» Так называли мини-станции для химических экспериментов на микросхемах. Тонкая, как паутинка, меняющая форму поверхность была сложена в несколько слоев, а на самом верхнем находились батареи из транзисторов. Вся конструкция умещается на микросхеме общей площадью в пару сантиметров, и на ней можно в нужном порядке располагать емкости. Емкостями можно управлять и создавать миниатюрные насосы, компрессионные камеры или даже крошечные центрифуги. Содержимое временной микрокамеры можно смешивать, нагревать, остужать или спрессовывать. По поверхности чипов также распределено множество различных сенсоров. На каждом участке чипа отслеживаются температура, цвет, электропроводность и множество других свойств.

Крошечные капельки необходимых для синтеза химических веществ подаются во входные отверстия на поверхности чипа с помощью роботизированных пипеток, встроенных в станцию для заправки микросхем. Вместо того чтобы часами синтезировать то или иное вещество в лабораторных условиях в десятки этапов, можно было запустить чип, который выполнит десятки тысяч операций, пока вы спокойно занимаетесь своими делами. Еще важнее то, что можно было запустить параллельно тысячи чипов, которые осуществляли бы различные варианты экспериментального синтеза. Химия наконец-то слилась с большими массивами данных. В ходе одного типичного выпускного проекта можно было испытать миллион последовательностей синтеза и вывести лучшую или проводить десятки тысяч испытаний разных вариантов экспериментального материала.

Забавнее всего было рассматривать чип под микроскопом, когда там происходил химический синтез. Как будто самая маленькая в мире машина Руба Голдберга[47] сжимала, перекручивала, кипятила и выпускала струйки экспериментальных химических веществ. Видеоролики, демонстрировавшие работу этих микросхем, набирали огромное количество просмотров на YouTube. Самыми популярными были те, где микросхемы взрывались. В химических лабораториях многие сотрудники носили футболки с надписью chip fail («Сбой Чипа»).

Однако вернемся в общежитие. Один из гостей на вечеринке сказал: «Просто возьми такой чип и наделай себе витаминов. Глупо же покупать их в аптеке за деньги».

И вот в тот же вечер из лаборатории пропали несколько чипов.

Оказалось, что хранить их в шкафу в общежитии проблематично. Первый чип, с помощью которого делали витамины, потерялся в куче нижнего белья. Но сосед по комнате сказал: «Надо заглянуть в компьютерную лабораторию. Эти чипы нужно носить прямо на себе».

Но как? Чипы стали наноситься на кожу наподобие татуировок, как золотые штрихи на полотнах Климта.

Невероятно, но лишь через несколько месяцев начальство выяснило, что чипы кто-то украл. Сначала последовал строгий выговор, а потом пришлось бежать сломя голову к юристам Стэнфорда, специализирующимся на защите интеллектуальной собственности, чтобы составить описание изобретения для будущего патента.

Практически все крупные предприниматели Кремниевой долины вложили деньги в поддержку стартапа, получившего название VitaBop. На снимке, сделанном во время первого собрания инвесторов, были лыжники и победитель танцевальных соревнований с татуировками VitaBop. На сцену поднялся спринтер, участник Олимпийских игр, и похвастался своей татуировкой с VitaBop. Все обладатели VitaBop просто лучились здоровьем и жизненной энергией. Конечно же, им всем было по двадцать два года.

Компания VitaBop создала «беспроблемную станцию пополнения». Просто прижми свой чип к станции и получишь полную заправку необходимыми компонентами. Кроме того, компания доработала чипы, и теперь они отслеживали состав крови и другие важные показатели.

VB-станции появились в каждом кафе в Пало-Альто. Теперь можно было заправлять микросхему стандартными ингредиентами. Потом кафе стали предлагать в качестве рекламной акции экзотические компоненты. Заплатив десять долларов, вы получали доступ к программе Bopathon, и любой посетитель кафе мог заправить свою микросхему особым компонентом дня. По этому поводу поднялась изрядная шумиха, но активным ингредиентом всегда оказывался кофеин.

Видные деятели культуры отмечали, что в кафе, где действует Bopathon, люди смотрели друг на друга, а не таращились в экраны гаджетов, потому что всем было интересно, какой рецепт попадется тебе. Странным образом пользователи Bopathon ощущали физическое присутствие друг друга лучше, чем другие люди. Чипы стали социальным шлюзом. Если у вас его не было, вы становились как будто бы невидимкой для тех, у кого он есть.

Дела у VitaBop стремительно шли в гору. Чипы раздавали бесплатно. Оказалось, что тысячи тату-салонов, которые начали постепенно выходить из моды, основали готовую сеть розничной торговли собственными сборками VitaBop. Стартап наслаждался безболезненной критикой.

Ах да, бизнес-план. Существовал «магазин рецептов», где можно было купить формулы, по которым потом можно было синтезировать вещества на Bop-устройстве. Организаторы мероприятий могли заплатить за то, чтобы завлечь людей, которые приобретут на станциях пополнения якобы особые формулы. Рекламодатели, страховые компании и прочие многочисленные третьи лица платили за доступ к замечательной базе данных, которую создали VitaBop, отслеживая, что происходит со здоровьем пользователей их устройств. Поборники конфиденциальности частной жизни были обеспокоены, но представители компании уверяли, что доступными будут только «обобщенные» данные.

Доходы текли рекой, но это была лишь тонкая струйка по сравнению с теми отраслями, которые оказались на грани исчезновения из-за VitaBop. Многим доставляло удовольствие наблюдать за паникой в крупных фармацевтических компаниях, но в то же время было грустно наблюдать, как сходит на нет торговля кофе. Некоторые кафе выжили, став местами тусовок VitaBop-пользователей, но ходили душераздирающие истории о банкротстве тех, кто отчаянно пытался выращивать кофе на плантациях в развивающихся странах и честно им торговать.

Однако в Кремниевой долине все было прекрасно. Было вполне ожидаемо, что сокращение старых отраслей окажется масштабнее, чем рост новых. В конце концов, переход на цифровые технологии – целиком и полностью вопрос эффективности.

Профессиональные химики и фармацевты не знали, куда деваться. Рабочие места исчезали. Конечно, у тех, кому удалось найти работу непосредственно в VitaBop, особенно в самом начале, дела шли очень даже неплохо. Но выпускники химических и биологических факультетов (кроме Стэнфорда) начали замечать, что количество вакансий резко сократилось. В одном из учебных заведений штата Айдахо декан факультета журналистики утешал декана химического факультета: «Я тоже прошел через это, дружище».

Каким-то образом миновал почти год с безумно быстрого первого публичного размещения акций, и вот VitaBop етал объектом культурных войн. Теоретически существовала некая надзорная комиссия, в которую входили уважаемые врачи и крупные специалисты в области здравоохранения, чье одобрение получали любые формулы, распространяемые через магазин VitaBop.

Однако на некоем хакерском сайте, предположительно новозеландском, вскоре появилось описание метода «рутинга», или «разблокировки» VB-устройств с целью получить доступ к полному спектру их функций, а не только к тем, которые были официально одобрены производителем. Теперь пользователи могли запустить на VB-устройстве любую формулу. Противники абортов пришли в ужас от того, что теперь молодые женщины могли синтезировать посткоитальные контрацептивы, никому об этом не сообщая. В спортивной медицине начался переполох. Были попытки запретить использование VitaBop-устройств в профессиональном спорте и в учебных заведениях, но они в конце концов провалились.

Если кому-то была доступна роскошь запрограммировать синтез в десятки тысяч этапов, он мог синтезировать огромное множество препаратов из популярных компонентов. Первыми появились психотропные препараты. Интересно, что «накачаться» наркотиками стало возможно с меньшими дозами препаратов, синтезированных с помощью VitaBop. Можно было ввести строго дозированное количество препарата непосредственно в кровь, контролируя реакции организма на момент приема. Сначала полицейские не могли придумать, как доказать, что пользователь устройства VitaBop запрограммировал синтез нелегальных веществ.

Пользователи VitaBop заявляли, что это устройство не даст получить передозировку. В конце концов, устройство каждую миллисекунду отслеживает все, что происходит в организме. А накачиваться запрещенными веществами и не знать, что будет, – совсем другое дело. Консервативная часть общества не была готова к такому аргументу.

Молодежная субкультура, возникшая благодаря рутованным[48] VitaBop-устройствам, была целиком и полностью связана с расслабляющими веществами, но с помощью этих же устройств можно было синтезировать и лекарства. Прошел примерно месяц с большой облавы, которую совершила группа, занимавшаяся рутингом VitaBop-устройств в Калифорнийском университете в Беркли, на организацию под названием Granny Boppers. Последняя распространяла рецепты на тех же файлообменных сайтах, где еще недавно выкладывали пиратскую музыку, фильмы и сериалы. Легальные аптечные продажи лекарств от мигреней, повышенного давления и эректильной дисфункции, а также диабетических препаратов резко упали.

Кстати о судебных тяжбах. На VitaBop ополчились все фармацевтические концерны и компании – производители медицинских приборов.

Представители VitaBop выступали перед Верховным судом США, заявляя, что компания не сделала ничего плохого. Они обеспечили только нейтральный канал для действий пользователей, и, более того, они совершенно никоим образом не могут распоряжаться телами пользователей устройств VitaBop. Даже попытка прослушивания или влияния на действия пользователей нарушила бы законы о медицинской тайне.

VitaBop по большей части смогли пережить тщательные проверки их деятельности со стороны законодателей. Людям понравилась возможность больше контролировать то, что происходит с их организмами. Но в то же время экономика переживала спад. Удивительно, но недавним выпускникам медицинских и химических специальностей приходилось рассчитывать на финансовую помощь родителей даже в таких базовых покупках, как новое устройство VitaBop последней модели.

Устройства VitaBop все еще были дешевыми или бесплатными, но их суммарная стоимость постоянно росла. Можно было использовать ингредиенты под маркой производителя, но они почему-то никогда не работали как следует. Что-то подозрительное творилось с ценами на официальные ингредиенты; они постоянно росли без какой-либо видимой причины. У представителей антимонопольных служб, разбиравшихся с VitaBop, настали тяжелые времена. В конце концов, традиционные лекарства все еще были в продаже. В VitaBop заявляли, что компания ведет свою деятельность в конкурентной динамичной среде. К тому же руководство компании отметило, что правительству стоит больше беспокоиться о нелегальной торговле, которая ведется с помощью рутованных устройств VitaBop.

С ними, кстати, происходило что-то странное. Появилась гигантская корпорация под названием Booty, у которой была собственная база данных о том, что творится в организме у обладателей рутованных устройств VitaBop. Как же у Booty получилось добыть эти данные? Миллионы людей заходили на сайты с пиратскими технологиями на основе VitaBop, и Booty могли «считывать» данные с их экрана. Еще миллионы, не читая, добровольно приняли условия соглашения при регистрации в социальной сети, чтобы получить доступ к бесплатным формулам. Таким образом они предоставили доступ к своему организму Bodybook, конкуренту Booty.

Booty обычно зарабатывали не на том, что напрямую брали деньги с пользователей VitaBop. Вместо этого третьи лица платили им за возможность влиять на то, что будет видеть в сети пользователь устройства VitaBop. Например, пользователь VitaBop с отменным здоровьем мог получить предложение бесплатно заправить свое устройство на пункте вербовки добровольцев в армию. Вышло так, что подобная разновидность косвенной манипуляции сработала достаточно эффективно и принесла Booty миллионы долларов.

Booty, Bodybook и VitaBop кое-как сосуществовали. Каждый собирал досье на каждого пользователя, изучая их обмен веществ, но никто из троих не мог получить доступ к хранилищам данных двух других конкурентов. Booty гребли данные открытого мира с рутованными устройствами, VitaBop занимались тем же самым, только в мире своих пользователей, а Bodybook – в мире любителей «делиться». Booty обвинили VitaBop в закрытости и отсутствии поддержки общественного блага биологической открытости. VitaBop обвинили Booty в нарушении прав людей на тайну личной жизни и собственное достоинство. Специалисты сказали бы, что политика VitaBop очень напоминает Apple, а политика Booty больше похожа на Google или на хедж-фонд, ну а на что похожи своей политикой Bodybook, догадайтесь сами.

А объединяло их то, что каждый из них способствовал обвалу экономики и сокращению количества рабочих мест для всех и каждого.

Заходят как-то в бар три ботана…

Вечно удивленному автору этой книги довелось поработать в составе комиссии Калифорнийского университета в Беркли. Комиссия оценивала импровизированные бизнес-планы выпускников программы подготовки предпринимателей. Трое студентов представили следующую схему.

Предположим, вы в субботу вечером ходите по барам и ночным клубам Сан-Франциско. Вы заходите в бар и видите там много-много симпатичных одиноких девушек, к которым на первый взгляд можно подкатить и которые зашли именно в это заведение в надежде найти компанию. Ну вы хватаете мобильник и пишете в сеть: «Эй, тут есть девчонки!» И все парни вроде вас будут знать, куда идти. Этот сервис будет зарабатывать, возможно, на рекламе баров и производителей алкогольных напитков.

Я посмотрел на эту чудаковатую троицу и задал очевидный вопрос: «А будет ли вообще хоть когда-нибудь шанс, что ваш сервис предоставит корректные данные?» Повисла напряженная пауза. Был ли это очередной пример потрясающего технического творчества в совокупности с ужасающе наивными представлениями о людях на грани синдрома Аспергера?

Они ответили: «Нет, конечно же. Достоверных данных никогда не будет. Всё будет держаться только на чьей-то надежде».

Я поставил им высший балл, причем не потому, что хотел вдохновить их на применение столь непросто доставшихся им навыков к столь непродуктивному плану, а потому, что они продемонстрировали понимание, как на самом деле работает информация в сетевых технологиях в применении к людям[49].

Иногда миллионеры увлекаются каким-либо новым символом богатства и раздувают его ценность. Замечательный пример – рынок произведений искусства. Дорогие картины стали по сути валютой, которая в ходу среди очень богатых людей. Чем лучше у художника получается создавать картины, которые будут выполнять эту функцию, тем ценнее они станут. В качестве примера первыми приходят на ум работы Энди Уорхола, хотя Пабло Пикассо и другие художники наверняка играли в эти игры до него. Картина должна быть написана в определенной стилистике и быть доступной для приобретения очень узким кругом лиц. Она становится своего рода аналогом денег и распознается так же мгновенно, как стодолларовая купюра.

Вот еще одна похожая современная тенденция. Информация о частной жизни и душевном состоянии обычных людей безостановочно собирается по всем цифровым сетям и становится валютой элитных кругов. Актуальность фактических данных в этих массивах не проверяется. Это и к лучшему, ведь актуальные данные подразумевают реальные обязательства.

Но иллюзия того, что мы храним чужие секреты, работает так же, как и современная живопись. Это новый аналог ценных бумаг, которыми торгуют богатые люди, и его ценность естественным образом возрастает. Обычным людям вход в эту сферу закрыт.

Немногие понимают, как глубоко проникает слежка ради создания этой новой разновидности валюты. На эту тему уже написано множество книг [1], а активисты развернули бурную деятельность [2], так что представлю ситуацию лишь в общих чертах, но дам нужные ссылки.

Даже безобидное посещение сайта авторитетного крупного издания, например «New York Times», приводит к тому, что целая стая конкурирующих между собой сервисов отслеживания начинают бороться за шпионские данные о вас. Ghostery, один из плагинов для запрета шпионской слежки, в настоящее время блокирует более тысячи подобных сервисов [3], а истинное их количество никому не известно.

Не существует и подробной карты шпионских сетевых сервисов. Их цели и роли сложны и разнообразны [4]. Никто не знает реального положения дел, хотя бытует распространенное мнение, что Google [5] исторически лидировала в сборе шпионских данных о пользователях открытого интернета [6], а в Facebook разработали способ толпами загонять людей под уникальный микроскоп [7]. При этом другие компании, о которых вы могли никогда и не слышать, например Acxiom [8] и eBureau [9], также целенаправленно собирают на вас досье.

Поскольку сегодня шпионская слежка за вами официально признается основным видом деятельности информационной экономики, любая попытка избежать этой слежки, например использование плагинов типа Ghostery [10], будет казаться покушением на саму идею интернета [11].

То, что кажется магией использования сетевых данных, находит разное применение в бизнесе и науке. Для работы с большими массивами данных в обеих этих сферах все чаще применяются почти неотличимые друг от друга инструменты, но действуют они по разным правилам. В науке важнее всего точность и контроль измерений. В бизнесе и культуре они в целом не столь важны.

Ученые используют новые технологии, чтобы изучить природу во всех подробностях, которые прежде были недоступны, но их так много, что без мощных компьютеров и цифровых сетей не стоит даже пытаться их изучить. Например, геномика – это раздел биологии, но она в то же время является и разделом информатики. Это же можно сказать и о дисциплинах на стыке материаловедения и энергетики.

В науке появление новых источников массивов данных означает тщательную работу исследователей, независимо от доступности технологии[50]. В медицине новые массивы данных регулярно меняют наши передовые гипотезы о лечении тех или иных заболеваний. И все же на появление новых способов лечения уходят годы. В науке большие массивы данных – словно магия, но она дается нам нелегко. Мы сражаемся с ней и ожидаем, что в начале останемся в дураках. Инструменты тщательной работы с большими массивами данных все еще активно дорабатываются.

Ни один ученый не считает большие массивы данных волшебной палочкой-выручалочкой. И подтверждений этому хватает. Самый яркий пример – медицина. Она совершенствуется, но катастрофически медленными темпами. Прогнозы погоды стали точнее по сравнению с прошлым, и их точность продолжает расти. Со спутников поступает информация, которую раньше не было возможности использовать в компьютерных моделях, способных обрабатывать большие объемы данных. В результате получаются более точные прогнозы погоды на следующую неделю и даже на весь следующий год. И все же погода преподносит сюрпризы. Большие массивы данных постепенно расширяют наши возможности по мере работы с ними, но не делают нас всеведущими. Гонка за статистическим результатом, который постоянно улучшается, но никогда не достигнет совершенства, лежит в основе современной облачной вычислительной среды. Большие массивы данных необходимо осваивать, чтобы они приносили пользу. Это не автоматический рог изобилия и не альтернатива человеческой проницательности.

Распространение вспышки гриппа можно отследить через интернет быстрее, чем с помощью традиционных медицинских систем [12]. В ходе исследовательского проекта Google обнаружилось, что вспышки гриппа можно эффективно отслеживать, отмечая соответствующую статистику поисковых запросов по географическим регионам. Если в каком-либо регионе внезапно повышается количество поисковых запросов о симптомах гриппа, вероятно, там началась вспышка заболевания. Этот сигнал можно наблюдать даже до того, как пойдет первая волна обращений к врачам.

Яркий пример из недавнего прошлого – зарождение чтения мыслей. В самом начале века сообщалось о ряде все более впечатляющих экспериментов, связанных с «чтением мозга». Например, человек мог попытаться контролировать руку робота, и при этом можно было напрямую измерить показатели его мозговой активности. Но будет ли возможно посредством чтения мыслей измерить, что человек видит или представляет себе? Именно это больше подходит под определение «чтения мыслей».

Результаты начали появляться в начале 2010-х. Психолог Джек Галлант и другие исследователи из Калифорнийского университета в Беркли сообщили, что им почти удалось отследить, куда направлен взгляд человека, всего лишь проанализировав мозговую деятельность подопытного. Благодаря этому сложилось впечатление, что компьютеры стали медиумами. Но именно изучение проблем, связанных с использованием больших массивов научных данных, лучше всего поможет понять, как получается этот результат.

В ходе эксперимента Галланта на основании того, что видел человек, ученые проводили вычисления и создавали фильм. Показатели активности мозга они измеряли при помощи ФМРТ[51]. Изображения расплывались и выглядели странно, но действительно во многом совпадали с тем, что видел человек.

Работало это примерно так: каждому участнику эксперимента показывали несколько видеороликов. Их картины активности мозга каждый раз записывались. Затем подопытный смотрел новый ролик, который раньше не видел, и картины активности снова записывались. Затем эти ролики в нужной пропорции смешивались, в зависимости от того, насколько картина активности мозга каждого из подопытных для нового ролика совпадала с картиной для каждого из роликов, показанных в начале. Когда набиралось достаточно роликов, просмотренных до этого один за другим, при их объединении получался новый разнородный видеоматериал, непохожий на то, что раньше смотрел участник эксперимента.

Этот выдающийся результат был чрезвычайно важен, но это лишь первый этап научного исследования. Он не объяснял, как мозг кодирует визуальные воспоминания. Но действительно важно то, что ученым удалось измерить показатели активности мозга, которые соответствовали определенному типу визуального восприятия. Более того, подобные техники работают и со звуком, и с текстом, и с другими видами действий и переживаний. Эра высокотехнологичного чтения мыслей началась.

Джек Галлант первым отметил, что каким бы впечатляющим ни было их достижение, это не конец, а только начало. Есть надежда, что полный цикл научного осмысления пополнится новыми теориями и догадками.

Никогда не знаешь, сколько времени уйдет на формирование научных выводов о больших массивах данных. Наука жертвует знаковыми событиями, но поставляет их в совершенно произвольном порядке.

Большие массивы бизнес-данных появляются настолько быстро, насколько люди могут их принимать, но обычно даже быстрее. Благодаря ускоренным циклам обратной связи, значимость больших массивов бизнес-данных возрастает. Мы привыкли считать их обоснованными, несмотря на то что они могут всего лишь казаться таковыми из-за своего особого положения в сети. Подобные данные достоверны только за счет невероятного числа повторов.

Наука требует иного подхода к большим массивам данных, и мы его ищем. Для обработки этих массивов в области науки еще не выработана окончательно четкая процедура. И когда для работы с ними появятся проверенные практики, мы получим точные ответы на вопросы:

• Какие стандарты должны быть соблюдены для публикации тиражирования результата? До какой степени тиражирование должно требовать сбора разнообразных, но при этом похожих больших массивов данных, а не просто повторно использовать одни и те же данные, применяя к ним разные алгоритмы?

• Что такое публикация? Описание используемого кода? Сам код? Код в некой стандартной разновидности структуры, благодаря которой становится возможным использовать его повторно и вносить в него поправки?

• Должен ли анализ таких данных предполагать применение стандартных практик метаанализа?

• Какая документация в условиях непрерывного документального учета данных должна приводиться к единому стандарту?

Должны ли утверждаться новые практики, аналогичные двойному слепому методу или плацебо, помогающие ученым, работающим с большими массивами данных, не одурачить самих себя? Должны ли разработчики кода для получения независимых результатов работать небольшими группами, чтобы анализировать большие массивы данных, которые остаются в полной изоляции друг от друга?

В ближайшее время мы получим ответы на все эти вопросы, но пока что научные практики постоянно меняются. Но несмотря на то что детали еще не проработаны, ученых объединяет стремление проверять гипотезы, независимо от объемов данных, с которыми они работают.

В мире бизнеса большие массивы данных зачастую работают независимо от их достоверности. Люди платят деньги за пользование сайтами знакомств. Но алгоритмы, якобы подбирающие идеального партнера, на самом деле, скорее всего, не работают. Не имеет значения, права ли наука, пока клиенты за нее платят. А они платят.

Таким образом, нет нужды определять, достоверна ли статистика в собственно научном смысле, или кто-то лишь создал видимость достоверности, прибегнув к техникам социальной инженерии. Вот пример такого обмана: двое встречаются, зарегистрировавшись на сайте знакомств, потому что оба ожидают, что алгоритмы надежны. Люди адаптируются под информационные системы. Не важно, осознают ли они адаптацию и функционирует ли информационная система так, как ожидалось. Наука в этой системе ставится под сомнение.

Древний парадокс в новых обстоятельствах: сложно сказать, мудр ли правитель, или он просто внушает страх. Если то, что предсказывает правитель, действительно происходит, любое объяснение сгодится.

Предположим, некий продавец электронных книг рекламирует свой товар, и пользователь планшета проходит по ссылке для оплаты. В некоторой степени это может произойти, потому что продавец использует облачные сервисы, содержащие по-научному точный алгоритм прогноза, и составленная им модель целевой аудитории верна. Или же это может произойти, потому что пользователю сказали, что алгоритмы работают. Или потому что пользователь следует рекомендациям конкретного производителя планшетов. Возможно, пользователь в равной степени был готов купить сколько угодно других книг. Сложно сказать, какая причина важнее.

Инженеры решат, что роль сыграли умные программы. У них здорово получается дурачить себя верой в то, что это всегда так. В предыдущей книге я рассказывал о том, как сложно эмпирически отличить успех искусственного интеллекта от самовнушения, что программа работает.

Когда владельцы сервера-сирены убеждены в том, что этот сервер занимается научно обоснованными вычислениями – то есть анализом и прогнозированием событий, просвещающих человечество, – а сервер набирает все больше влияния, ничего полезного из этого не выйдет.

Иногда объективная проверка больших массивов бизнес-данных показывает, что эти замки в облаках никогда не существовали на самом деле. Поток хвастовства соцсетей, пытающихся продать рекламу, нескончаем. Продавцы громко заявляют, что их система способна создать подробнейшую модель целевой аудитории и выявить ее так же точно, как военный дрон – боевиков Талибана. Но эту же систему смогут легко и просто обмануть дети, выдающие себя за взрослых.

И все же фантазия о точности никуда не исчезает. В момент запуска сервера-сирены можно почти физически ощутить сладостное упоение властью. Это ваш пост перехвата информации. Информационное превосходство у вас в руках. Одна из сильнейших иллюзий нашего времени – считать, что это ты ведешь игру, а с тобой никто не играет.

Говоря по-простому, стоит признать, что на Facebook существует две версии вас: на поддержание имиджа первой вы бросаете все усилия, вторая же – величайшая в мире тайна, а именно данные о вас, которые продаются третьим лицам, например рекламодателям. Этих данных о себе вы никогда не получите.

Но дело даже не в том, что их от вас скрывают. Сами по себе они не будут иметь никакого смысла. Они неотделимы от всех остальных глобальных данных, которые собирает Facebook. Исходя из поведения современных людей, самые ценные и охраняемые данные – это результаты статистических корреляций. Эта информация нужна для работы алгоритмов, но люди редко видят ее и еще реже могут ее осмыслить.

Возможно, люди с кустистыми бровями, которые осенью собирают мухоморы, действительно захотят добавить острый соус в картофельное пюре весной. Не исключено, что это правдивая информация, обладающая коммерческой ценностью, но никто и никогда не сообщит о подобном совпадении, если его обнаружит. Вместо этого продавец соуса теоретически сможет разместить рекламную ссылку прямо на виду у пользователя, повысив шанс, что она попадется правильному человеку, и никому не нужно знать, почему именно.

Коммерческие корреляции больших массивов данных почти всегда скрыты. Это крошечные математические составляющие программ, обеспечивающих прибыль или влияние тем или иным корпорациям – владельцам облачных серверов. Если ту или иную корреляцию отделить от остальных и раскрыть, какой от нее толк? В отличие от крупиц научных данных, это не компоненты четкой структуры, и они не обязательно сохранят смысл в отрыве от контекста.

Большие массивы данных, хотя и кажутся волшебством, запросто могут сбить с толку. Разве это не очевидно? Углядеть в чем-то магию – значит достигнуть пределов собственного понимания.

Когда статистическую корреляцию путают с пониманием, за это приходится дорого расплачиваться. Примером такой путаницы стала череда финансовых кризисов в начале двадцать первого века. Гигантские инвестиционные пакеты, созданные за счет корреляций, оказались пустышками. Из-за них весь мир оказался в долгах, что привело к введению жестких экономических мер. И все же виноваты в этом далеко не всегда финансисты, хотя бы потому что финансовые механизмы были сложными и почти полностью автоматизированными.

Можно задать закономерный встречный вопрос, почему в большие массивы бизнес-данных все еще верят и продолжают их применять, даже несмотря на то, что они уже доказали свою полную несостоятельность. Ответ очевиден: потому что большие массивы бизнес-данных помогают очень быстро и в большом масштабе получить влияние и деньги.

Почему большие массивы бизнес-данных часто оказываются несостоятельными? Их ненадежность – коллективный проект, в котором мы все принимаем участие. Все дело в коллективном разуме.

Владелец потенциального сервера-сирены сначала может выгодно пользоваться честным доступом к данным в качестве невидимого наблюдателя. Но если ему повезет преуспеть и его сервер действительно станет сиреной, все изменится. Поднимется волна манипуляций, и собранные данные станут сомнительными.

Если работа сервера основана на отзывах, среди них появится множество фальшивых. Если в основе его работы лежит стремление к известности, то внезапно там окажется множество фальшивых заискивающих поклонников, поддерживающих иллюзию популярности. Если сервер пытается вычислить самых кредитоспособных или привлекательных людей, ждите, что их профили окажутся по большей части липовыми. Подобные иллюзии создают или умные третьи лица, чтобы внести в работу сервера какое-то оживление, или же те, кто хочет извлечь из сетевой жизни пусть и небольшую, но выгоду.

В любом случае, как только сервер-сирену дурачат фальшивыми данными, игра начинается. Владельцы сервера нанимают математиков и специалистов по искусственному интеллекту, которые пытаются отфильтровать ложь, заочно оперируя чистой логикой. Но не нужно путать ложь и глупость. Тут же неизбежно стартует «гонка вооружений», в которой коллективный разум обманщиков пытается перехитрить нескольких умных программистов, и баланс сил с каждым днем меняется.

Примечательно не то, что люди продолжают играть в цифровых сетях в старые как мир игры, а то, что предприниматели все еще верят иллюзии, что именно они – единственные, кто ведет игру, а все остальные пассивно мирятся с ролью объектов, изучаемых ради выгоды удаленного наблюдателя. Ничего никогда не бывает просто.

Долгое время меня волновала проблема, связанная с тем, что интернет уничтожил больше рабочих мест, чем создал. Потому я живо интересовался проектами, которые могли бы обратить этот процесс вспять. Kickstarter – важный в этом отношении эксперимент. Первоначально основатели проекта хотели, чтобы благотворительность работала эффективнее. Мы же сейчас сосредоточимся на том, как Kickstarter помогает в финансировании новых бизнес-проектов. Предприниматели получают деньги от множества людей, обещая им результат своей работы, но способ, которым они этого добиваются, не имеет ничего общего с традиционными представлениями о финансировании[52]. Первые поддержавшие кампанию не получают доли в капитале, но зачастую им достается что-нибудь конкретное, например «первое издание» или новый продукт. Разве не замечательный пример того, как сеть помогает новаторам-оригиналам добыть деньги нетрадиционными способами? Что же тут не так?

На самом деле мне нравится этот проект и особенно нравится, что мой друг Кит Макмиллен смог с его помощью выпустить на рынок специальную клавиатуру для использования с музыкальными программами, так называемый пэд-контроллер. Кит – известный мастер по изготовлению музыкальных инструментов с многолетним опытом, и у него возникла идея нового музыкального устройства, получившего название QuNeo. Вместо того чтобы по старинке представлять материал инвесторам, он воспользовался платформой Kickstarter и представил его непосредственно будущим покупателям. Они оценили материал, и проект контроллера QuNeo стал одной из первых историй успеха на Kickstarter. Множество людей заплатили деньги вперед и встали в очередь, чтобы приобрести устройство, которого еще даже не существовало, став одновременно и покупателями, и псевдоинвесторами.

Kickstarter неидеален как инструмент финансирования разработок новых продуктов. Было бы даже лучше, если бы он поддерживал создание страховых пулов для многочисленных проектов, а также систему страхования или управления рисками для пользователей. Серверы-сирены страдают от заблуждения, что кто-то другой всегда может принять на себя риск и что игнорируемый риск никогда по тебе не ударит. Даже если так, это просто замечательный пример расширения границ капитализма с помощью интернета.

Но все не так уж и здорово. В тот же месяц, когда первые контроллеры QuNeo отправились к первым покупателям, в тематическом блоге об информационных технологиях Gizmodo появился анонс о бойкоте кампаний на Kickstarter[53]. Причиной стало огромное множество низкокачественных предложений на сайте. Поиск по-настоящему ценных проектов в этой куче фальшивок и откровенного мусора потерял всякий практический смысл.

Это тот случай, когда переход к цифровым технологиям отодвинул в сторону классическую проблему рынков до-цифровой эпохи. Предполагаемая прозрачность, заложенная в структуру современной информационной экономики, оказалась совершенно бесполезной.

Эта проблема известна как «рынок лимонов», по названию знаменитой научной работы, за которую ее автор Джордж Акерлоф получил Нобелевскую премию [13] по экономике. Лимоны, о которых идет речь в этой работе, совершенно не имеют отношения к ларьку с лимонадом, с которым вы познакомились несколькими главами раньше. Речь в ней шла о торговле подержанными автомобилями с заводскими дефектами, которые также называют «лимонами». В исследовании подробно рассказывалось, как засилье на рынке низкокачественных подержанных автомобилей запустило механизм рыночной асимметрии, нарушив рыночные процессы.

Покупатели волновались, что продавцы знали о дефектах больше, чем рассказывали. Это постоянно усложняло рыночные процессы, мешало их ходу и снижало их эффективность. Действительно прозрачная разновидность цифрового рынка, возможно, могла бы затормозить подобный спад. По крайней мере, во времена первых сетевых исследований, до появления серверов-сирен, такая надежда еще была.

На самом деле цифровые сети помогли частично избавиться от страха получить «лимоны» на физическом рынке подержанных автомобилей. Например, сейчас вы можете мгновенно получить информацию о состоянии машины [14]. Но серверы-сирены избегают подобных усовершенствований. Их стремление возложить риски на кого-то другого только усугубляет проблему с «лимонами».

Каждая кампания, подобная QuNeo, используется как прикрытие для кучи дрянных проектов, которые постепенно становятся пятнами на репутации новых проектов уровня того же QuNeo. Что делать, если проект не будет закончен? И если человек, поддержавший его деньгами, никогда не получит своего устройства? Есть ли какие-то ресурсы? Может ли инновационный центр перекладывать риск на других?

Kickstarter экспериментировал с изменением правил, которые помогли бы снизить риски для людей, поддерживающих кампании. Например, изобретателям в какой-то момент внезапно запретили размещать реалистичные изображения конечного продукта. Подобное правило, предположительно, снижало риск впасть в заблуждение, что проект ближе к завершению, чем это есть на самом деле. Даже если это правило и дает желаемый результат, не абсурдно ли отказывать изобретателям в возможности показать, что же именно они намерены создать? Но эта стратегия не поможет серверу-сирене избежать возможных рисков. Вот вопрос и ответ с сайта Kickstarter о политике проекта.

– Как Kickstarter узнает о том, что перед нами имитация или модель [… а не фотография или физический прототип]?

– Мы не можем узнать этого. Мы лишь проводим быструю проверку на соответствие проекта нашим указаниям.

Я хотел бы увидеть, как Kickstarter перерастет Amazon, поскольку он воплощает более фундаментальный механизм всеобщего экономического роста. Он не снижает цены, а превращает покупателей в спонсоров инноваций. Но при масштабах, подобных Amazon, неизбежно придется иметь дело с куда большим наплывом мошенников и дилетантов.

На Kickstarter продолжают появляться как невероятно успешные проекты, так и великое множество мошеннических предложений или проектов, обреченных на неудачу. Возможно, сайт, если его масштабы вырастут, будет вести бесконечную борьбу с обманщиками и дилетантами и в конечном итоге потеряет всякую ценность. А может, у него появится система голосования или автоматические фильтры, которые будут отсеивать мусор. Правда, потом выяснится, что этот мусор сможет подстроиться под требования сайта и все же добьется своего. А может, стоимость пользования Kickstarter вырастет, он перестанет быть наивным и «демократичным», и уже живые люди начнут блокировать бесполезные предложения. Может быть, его основатели научатся вместе с выгодой принимать на себя хоть и небольшой, но риск. Что бы ни произошло, успех будет зависеть от того, удастся ли найти жизнеспособный компромисс, пусть он и не будет идеальным.

Масштабным и успешным сетевым проектам в конечном итоге приходится противостоять наплыву мошенников. Недобросовестные «контент-фермы» оказываются информационным мусором и размещают ссылки на самих себя, чтобы занять верхнюю строку в выдаче результатов поиска Google. Блогеры, которых крупнейшие медиакорпорации сгоняют в один уголок сети, начинают приправлять свои посты ключевыми словами и фразами, не для того чтобы привлечь внимание читателей, а чтобы их обнаружили алгоритмы Google.

К чести Google, компания начала бороться с подобными злоупотреблениями, но эта война никогда не закончится. Когда Google измеряет людей и от результата измерений иногда зависит распределение богатства и власти, люди не будут сидеть и ждать беспристрастной оценки. Они начнут свою игру

На сайтах с отзывами полно фальшивок. Когда образование функционирует за счет больших массивов данных, преподаватели должны не просто готовить учеников к тестам. Но в системе образования нередко вскрываются факты масштабного обмана.

Странно, что подобное часто шокирует как программистов, так и предпринимателей в области технологий. Мы, гики, предпочитаем, чтобы мир пассивно ждал, пока наши навыки его обгонят, но такого никогда не происходит.

Мы заблуждаемся, главным образом представляя себе большие массивы данных как природный ресурс, который надо добывать. Мы поддерживаем эту иллюзию, регулярно используя термин «добыча данных». И на самом деле некоторые данные действительно можно сравнить с полезными ископаемыми. Например, большие массивы научных данных о возникновении галактик, погоде или вспышках гриппа можно при определенном старании добывать как золото.

Большие массивы данных о людях имеют совершенно другую природу. Они не укладываются в это представление и играют против вас. Эти данные напоминают не материал под микроскопом, а скорее диспозицию фигур на шахматной доске.

Понять их особенность поможет оптическая иллюзия.

Это знаменитая иллюзия фигуры и фона, которая стала популярной в 1915 году благодаря датскому психологу Эдгару Рубину. Контур принимает вид или золотой вазы, или двух лиц. Ни одна из интерпретаций не будет единственно правильной. (В данном случае я поместил на рисунок лицо Адама Смита.)

Точно так же облачная информация, создаваемая людьми, может восприниматься либо как ценный ресурс, который можно украсть, например как золотую вазу, или же как волны человеческого поведения, направленные в основном против вас. В абстрактном смысле оба варианта восприятия имеют право на существование.

Однако если вы заинтересованный участник игры, в ваших же интересах в первую очередь обратить внимание на эти лица.

Вот еще одна формулировка главной идеи этой книги: данные, касающиеся людей, лучше всего воспринимать как замаскированных людей, которые постоянно что-то замышляют.

Внимательные читатели заметят постоянный сдвиг точек зрения, когда я высмеиваю заблуждения, касающиеся больших массивов данных о людях. Иногда я пишу с точки зрения рядового человека, как будто жалуясь на то, что меня анализируют и рассматривают как пешку в информационной игре. Но бывает, что я пишу так, как будто сам веду эту игру, и меня раздражает, что ее портят мои соперники.

Никто не мог предсказать, как будут взаимодействовать технологии цифровых сетей и экономика. Вместо истории о негодяях я вижу историю техногиков и предпринимателей, ставших первопроходцами. И на их успехах и ошибках нам предстоит учиться.

Я говорю не столько о необходимости «бороться против власти», сколько о том, что более глубокое понимание технологий пойдет на пользу большинству населения, в том числе и тем амбициозным людям, которые планируют великие свершения. Так что я выступаю и с позиции важной фигуры, и с позиции обычного человека, поскольку любое решение должно учитывать обе эти точки зрения.

Большие массивы данных, то самое свободное пространство в форме вазы, – основное средство разрешения конфликтов влияния и власти нашего времени. Финансовая деятельность перестала быть решением уникальных задач финансистов и сейчас связана с тем, насколько эффективно они могут предоставить выгодную работу ученым, работающим с большими массивами данных, и техногикам. Политики вычисляют свою аудиторию, используя те же алгоритмы, которые оценивают людей для выдачи кредитов или страховых полисов. Список постоянно пополняется.

По мере совершенствования технологий серверы-сирены будут все больше становиться объектами борьбы за власть и богатство, поскольку они – единственные звенья в цепи, которые не станут общедоступными. Если современные тенденции сохранятся, у вас всегда будет возможность добиваться информационного превосходства, как магнаты старых времен добивались превосходства во владении землей и природными ресурсами. В новом энергетическом цикле нефть рано или поздно перестанет быть ключевым фактором геополитики, а информационная система, управляющая новой разновидностью энергии, сможет легко превратиться в неприступную крепость. Иллюзорная золотая ваза обретает все большую ценность.

Крах цивилизации предсказывают еще со времен Аристотеля. Как только технологии достигнут пика эффективности, цивилизации придется искать решение одной необычной задачи: что будет с «лишними» людьми, если отпадет необходимость в каждом человеке? Будут ли те, чьи роли в обществе утратят важность, голодать? Или их жизнь станет беззаботной? Кто будет это решать? И как?

На эти важные вопросы, переформулированные множество раз, лишь иногда давались ответы, поскольку лишь немногие ответы можно найти.

Какими будут люди, когда технологии станут еще более совершенными? С каждым годом мы получаем все больше возможностей осуществлять свои замыслы благодаря технологическому прогрессу. Важность идей постоянно возрастает. Разговоры о смысле человеческого существования, ведущиеся с древности, продолжаются и в наши дни, и выводы получаются самые разные.

Предположим, машины в конце концов действительно станут успешно выполнять самые разные задачи, и можно будет сказать, что многие люди стали лишними. Это может произойти в сфере ухода за больными и пожилыми людьми, в фармацевтической промышленности, в транспортной инфраструктуре, в производственной сфере или в любой другой отрасли.

И тогда главный вопрос будет не в том, что делать с людьми, функции которых теперь выполняют машины. К тому времени, как этот вопрос возникнет', люди уже совершат принципиальную ошибку.

Несмотря на все мрачные философские теории о том, что люди станут не нужны, можно утверждать, что это – го не произойдет. В конце концов, информация, на которой держится «автоматика», должна исходить от людей в виде «больших массивов данных». Автоматизацию всегда можно понимать как тщательно отрепетированное представление.

Главным из того, что мы сможем противопоставить многофункциональным машинам, искусственному интеллекту и другим подобным явлениям, станет наша способность ставить задачи, с которыми не справятся автоматы, а также возможность решать, предполагают ли эти задачи реальные рабочие места для людей. Мы представляли. что горстка богатых программистов окажется единственными кукловодами автоматизации. Вместо этого оказывается. что для «автоматизации» машин нужны большие массивы данных, предоставляемых людьми. А будут ли платить кукловодам, если все люди вдруг обретут их статус?

Каждое из десяти образных сравнений, которые я называю «настроениями»[54], можно сократить до простых утверждений о том, как человеческая природа, изменения технологий и задачи цивилизации сочетаются друг с другом. Поскольку технокультура влияет на то, что создают техногики, а в технологиях заключается разница между будущим и прошлым, здесь важно говорить на языке технарей.

Я решил избегать провокационного термина «мем». В этом случае есть много причин не использовать его, и главная заключается в том, что хорошие идеи далеко не так разнообразны, как уникальные черты, присущие живым организмам. Возможно, этот набор «технологических настроений» покажется вам полезным. Если так, то это лишь потому, что мы имеем ограниченное количество вариантов реагирования на все ускоряющиеся темпы технологических изменений[55].

Каждое настроение состоит из трех компонентов – деньги, политика и технологии – в контексте их влияния на состояние человечества.

Это старейшее и при этом самое распространенное настроение, предполагающее, что земное существование – всего лишь политический театр, выполняющий функцию дистанционного управления более значимым сверхъестественным миром. Политика играет роль интерфейса этого другого мира[56].

Восемь настроений из тех, о которых здесь идет речь, натуралистичны. Возможность вознестись живым на небо, пришествие мессии или иные сверхъестественные события, резко изменяющие будущее, по определению не рассматривались как естественные варианты до недавнего времени, пока не была сформулирована концепция сингулярности. И теперь мы должны учитывать догмы старой религии, чтобы вписать в существующий контекст новую.

Когда-нибудь технологии станут продвинутыми настолько, что потребности каждого человека будут удовлетворены и необходимость в политике отпадет. «Изобилие» – настроение, преобладающее в Кремниевой долине, хотя эта идея возникла еще в Древней Греции. Это настроение одновременно древнее и футуристическое.

Зачастую оно проявляет высокомерие, заставляя стыдиться людей с наивными представлениями, не относящихся к технологическим кругам[57].

Даже у нас, технарей, иногда проглядывает жилка романтизма в духе Жан-Жака Руссо. Иногда мы представляем себе и превозносим определенную разновидность комфорта, подлинности и сакральности, уходящую корнями в прошлое, которого никогда не существовало.

Очевидным представителем этого настроения является Руссо, но Э. М. Форстер[63] тоже может послужить культурным маркером ностальгической технофобии благодаря своему рассказу «Машина останавливается». Этот рассказ, вышедший в 1909 году, за десятки лет до появления первых компьютеров, стал удивительно точным описанием интернета. К величайшему огорчению целых поколений программистов, первым проблеском созданных нами чудес стал рассказ-антиутопия.

В этом рассказе то, что мы впоследствии назвали интернетом, названо Машиной. Все человечество, прикованное к экранам Машины, постоянно занято общением в аналогах Skype или соцсетей, просмотром интернет-страниц и тому подобным. Примечательно, что Форстер не был достаточно циничен и не предсказал главенствующую роль рекламы в подобной ситуации. В конце рассказа машина не останавливается по-настоящему. Весь ужас произошедшего подобен тому, как мы представляем себе последствия возможной хакерской атаки. Весь человеческий мир рушится. Выжившие блуждают по улицам, радуясь тому, что окружающая реальность подлинна. «Солнце!» – кричат они, восторгаясь сияющими красотами, которых и представить не могли. Отказ Машины знаменует счастливый финал. Эта тема получила широкое распространение в поп-культуре. Более свежим ее воплощением стала кинотрилогия «Матрица», по сюжету которой люди живут внутри симулятора виртуальной реальности. В фильмах те, кто знает о своем реальном положении и способен его менять, выглядят более живыми, зрелыми и одеты лучше, чем те, кто этого не осознает. В пасторальном счастливом финале «Особого мнения», в работе над которым я принял участие, устройства, которые заполняли весь экран в первых сценах антиутопии, были запрещены. В «Гаттаке» «Негодный», зачатый и рожденный естественным путем брат, выглядит живым, настоящим и полным оптимизма, чего не скажешь о «Годном» брате, созданном с помощью генной инженерии.

Руссоистское настроение несет в себе неоднозначную иронию и иногда вызывает улыбку. Например, фильм Вуди Аллена «Спящий» – пример такого настроенческого потенциала. Я называю его ироническим, потому что мы добровольно оказываемся в психологическом плену технологий. Ирония неоднозначна, потому что не всегда понятно, до какой степени мы на самом деле были свободны в своем выборе.

Люди в рассказе Форстера помогали Машине их гипнотизировать; в конце концов, они сами ее и построили. Почему бы не пользоваться ей, но также иногда выходить наружу? В этом-то вся ирония.

С другой стороны, Машина могла быть единственным спасением героев этой истории от недолгой и тяжелой жизни в реальном мире. Но опять же, возможно, люди могли построить машину, которая обеспечила бы тот же уровень безопасности, но с меньшей степенью разобщенности. В этом-то вся неоднозначность.

И если, как я говорю, мир в конце концов превратится в нечто искусственное ради нашего благоденствия, то должны ли переживания, предоставленные Машиной, всегда быть ненастоящими, бесплодными или плоскими в сравнении с ним?

Руссоистское понимание технологии распространено так же широко и имеет столько же влияния, как и все прочие. Оно стало популярным, потому что основано на важном и неизбежном парадоксе.

Как только основополагающие правила жизни изменяются, вы лишаетесь возможности осознавать, какие воспоминания о вашем предыдущем воплощении были утрачены. Ни один взрослый не знает наверняка, что он потерял в процессе взросления, потому что его мозг не может в полной мере восстановить ментальность, в которой воспоминания детства наполнены смыслом. На этом уровне изменений приходит что-то вроде частичной смерти.

Взросление – естественный пример, но изменение технологий заставляет взрослых поколение за поколением переживать похожие искусственные потрясения.

Мы не можем полностью погрузиться в эмпирический мир охотника и собирателя. Почти невозможно размышлять о субъективной структуре жизни до появления электричества. Мы не можем в полной мере знать, что мы потеряли в ходе того, как стали более технологически продвинутыми, так что испытываем постоянные сомнения по поводу собственной подлинности и жизнеспособности. Это необходимый побочный эффект нашего выживания.

Среди недавних примеров ностальгического настроения в духе Руссо – философское течение деконструктивизма, движения в поддержку «натуральности» медицинских препаратов и пищевых продуктов, а также рост популярности так называемых традиционных, фундаменталистских версий мировых религий, особенно в тех аспектах, которые касаются размножения людей. Нам свойственны новые представления о подлинности, являющиеся попыткой удержаться за что-то, что мы не можем четко сформулировать и что могли утратить на пути к современности.

Моя цель – не высмеять руссоистское настроение. Как я уже говорил, его логическое обоснование не только оправданно, но и неизбежно.

В то же время важно помнить, что ностальгия по дотехно-логическим временам держится на ложных воспоминаниях. Это справедливо как в малом масштабе нескольких веков, так и в крупном масштабе всей истории жизни. Любой малейший генетический признак, которым вы обладаете, от наклона уголков глаз до манеры двигаться в такт музыке, выработался и сформировался за счет отрицательных пространств, вырезаемых из общей картины смертями ваших потенциальных предков до достижения ими репродуктивного возраста на протяжении сотен миллионов лет. Вы – отзеркаленное изображение неизученных периодов глубокой печали и жестокости. Ваши потенциальные предки всевозможных видов, к которым уходит корнями дерево жизни, были съедены, умерли от болезней или их отвергали представители противоположного пола до того, как они успевали передать свои гены и внести свой вклад в ваше наследие. Та часть вас, которую составляют ваши гены, – сумма того, что осталось за миллиарды лет крайних проявлений насилия и обездоленности. Современность – это воплощение того, как люди вышли из свирепого эволюционного отбора.

К сожалению, следствием руссоистского настроения иногда становятся ужасные поступки, часто доходящие до разрушительных крайностей. В идеологии террористов, от исламских фундаменталистов-смертников до зоозащитников и участников нападений на клиники, где делают аборты, всегда можно разглядеть отголоски ностальгических настроений.

Но эти настроения вовсе не обязаны быть жестокими. Я и сам охотно им предаюсь, но только принимаю их в легкой, можно сказать, гомеопатической форме. Практически почти каждый знакомый мне технарь тщательно скрывает в шкафу какой-либо фетиш в руссоистском духе. Один и тот же человек может участвовать в разработке «Augmented Wilderness», виртуального симулятора жизни в дикой природе, и склоняться к «первобытным» ритуалам Кремниевой долины, таким как фестиваль «Burning Man». Комната, в которой я пишу эту книгу, полна редких старинных музыкальных инструментов, на которых я учился играть. Думаю, что цифровой музыке чего-то не хватает, и я не хочу это что-то терять. Это абсолютно здраво.

Есть ли в живой музыке нечто ценное и необходимое, чего не может передать компьютер? Перед нами предстает очередное воплощение пари Паскаля[64]. Не знаю наверняка, но цена того, чтобы придерживаться своей позиции и дальше, кажется мне разумной, в то время как цена утраты этого компонента может оказаться чересчур высокой. Даже несмотря на то, что последующая амнезия все равно скроет от меня эту утрату.

Томас Мальтус высказывал опасения по поводу апокалипсиса в натуралистичных рамках вместо устоявшихся сверхъестественных. В будущем, которое так его ужасало с позиций XVIII века, наши собственные успехи приносили бы нам дары, которые мы не могли усвоить, что вело к катастрофе.

Типичный мальтузианский сценарий подразумевает, что развитие сельского хозяйства, медицины и здравоохранения вкупе с индустриализацией ведут к нестабильному и резкому приросту населения, что в свою очередь становится причиной катастрофического голода. Наши обожаемые технологические достижения продолжают соблазнять нас, даже если чреваты разрушением.

После Мальтуса тема «популяционной бомбы», как назвал ее в 1960-х годах Пауль Эрлих, поднималась неоднократно. В документальном фильме «Обратная сторона прогресса» [1], основанном на книге «Краткая история прогресса» [2], эта мысль формулируется так: «сейчас мы подбираемся к той точке, в которой технический прогресс ставит под угрозу само существование человечества».

Перспектива массово повторить судьбу Икара всегда занимала умы людей. Глобальные изменения климата – главный пример из современной реальности. Еще один пример – оружие массового поражения в руках террористов. Можно также упомянуть вирусы эпохи реактивного транспорта, возможность глобального радиоактивного заражения вследствие перехода на атомную энергетику, когда запасы нефти иссякнут, и так далее. Некоторые авторитетные эксперты в области технологий публично выражали опасения, что потомки наших компьютеров могут убить нас уже в этом веке.

Мальтузианские сценарии не просто ужасающие, они также отличаются своей жестокой иронией. Образованное население стран с высоким уровнем индустриализации в наши дни часто сталкивается с популяционной бомбой обратного действия: спиралью депопуляции. Так называется ситуация, при которой уровень рождаемости слишком низок, чтобы поддерживать численность населения и сохранять возрастной баланс. Я уже говорил выше о ситуации в Японии. Южная Корея, Италия и многие другие страны также переживают период депопуляции. Именно «менее развитые» страны, напротив, переживают период резкого прироста численности населения.

Угрозы глобального потепления, терроризма и прочего остаются крайне актуальными, но в них нет ничего противоестественного или удивительного. Абсолютно закономерно, что когда люди обретают все больше контроля над своими судьбами, вероятность совершить массовый суицид возрастает.

Аналогична ситуация с человеком, который учится водить автомобиль. Каждый водитель может погибнуть в любой момент. И многие на самом деле гибнут. И все же люди принимают на себя риски и ответственность при вождении и по большей части выгодно пользуются возможностями и удовольствием, которые дают нам автомобили.

Подобным же образом в глобальном масштабе по мере роста технологического прогресса наше выживание, так или иначе, неизбежно окажется в наших собственных руках. Притом что я считаю глобальные изменения климата реальными и страшными, это также неизбежный процесс перехода к новой жизни[65]. И это лишь одно из множества явлений, к которым нам необходимо приготовиться, вооружившись профессионализмом и той хитрой разновидностью оптимизма, которая иногда манипулирует сама собой.

Это скользкая тема, а потому говорят об этом нечасто. Мы не сможем сделать мир лучше с помощью своих знаний и умений, не создавая при этом все больше средств его же и уничтожить. Знание дела есть знание дела.

Это не означает, что повышение компетентности непременно ведет к саморазрушению! Лучше обладать более весомым правом голоса в вопросах нашей судьбы, даже если это значит, что мы должны доверить ее самим себе. Рост – это хорошо. Обретение намного лучше утраты. Есть соблазн думать, что человечество было в безопасности до тех пор, пока не вмешались технари и не испортили всю идиллию. Но технари помнят, что это не так.

Единственная причина считать, что мир, в котором происходит меньше изменений, был бы безопаснее, – это представить себе, что детская смертность и прочие трагедии – постоянная «природная» катастрофа. Уровень компенсировался бы заранее, так что опасности мальтузианского сценария свелись бы к минимуму. Освобождение человечества от постоянной катастрофы совпадает с началом эры новых технологических возможностей.

Да, у выгоды технологического развития свои ловушки. Каждый новый этап этого развития в нашей истории имел свои побочные эффекты. Каждое лекарство может оказаться ядом, а каждый новый источник пищи таит в себе угрозу голода. Способность людей использовать древние достижения сельского хозяйства, строительства и топливной энергетики всегда подразумевала вырубку лесов и разрушение локальных экосистем. Джаред Даймонд[66] и другие специалисты документально зафиксировали, что любое человеческое общество раз за разом подрывает само себя. Мы просто обязаны изобрести способ выбраться из неприятностей, которые обусловлены нашими изобретениями с тех пор, как мы стали людьми. Это наша идентичность.

Реакция на изменения климата не сможет остановить ход событий или обратить его вспять. Все, что происходит вокруг, – не видеоролик, и события нельзя воспроизвести в прямом или обратном порядке. Если мы научимся выживать в условиях глобальных изменений климата, жизнь никогда не будет прежней. Она станет более искусственной и управляемой.

В этом нет ничего нового. Это просто еще один шаг в приключении, начавшемся, когда Ева надкусила яблоко, которое можно также считать яблоком Ньютона (не говоря уже о яблоке Тьюринга).

Но никто не хочет об этом слышать. Сложно и неприятно признавать степень ответственности, которую придется принять нашему виду, чтобы выживать в будущем. Игра началась давным-давно, и у нас нет возможности в ней не участвовать.

То, насколько наивными были разговоры об экономических системах, технологиях и индивидуальности еще в позапрошлом веке, может обескураживать. «Баллада о Джоне Генри» была одной из самых популярных песен XIX века. Ее герой был мифическим рабочим-путейцем, который якобы состязался с паровым молотом и победил, но при этом погиб от истощения. Продуктивность убивает. Беспокойство о ненужности людей одолевало человечество еще с конца XIX века.

Первые луддиты были рабочими текстильного производства начала XIX века, обеспокоенные потерей работы из-за появления усовершенствованных ткацких станков. Прямо как предсказывал Аристотель! Это очень неприятная история. Они собирались в озлобленные толпы, а наказанием им были публичные казни.

С материальной точки зрения рабочий на фабрике жил лучше крестьянина. Так что луддиты зачастую жили лучше своих предков. И все же их счастливая судьба была ужасно непрочной. Каждая минута утраты личного контроля при работе на фабрике могла повысить уровень беспокойства луддитов. Точно так же и мы иногда боимся летать на самолете больше, чем сидеть за рулем автомобиля, хотя вести машину обычно намного опаснее. Перспектива стать частью чьей-то чужой машины вызывает первобытный ужас.

Мы никогда не избавимся от этого беспокойства. Во время Великой депрессии 1930-х годов одним из популярных газетных клише была идея о том, что роботы займут все рабочие места, которые только могут появиться. Получили широкую известность истории о роботах, якобы убивавших своих хозяев или готовых соперничать на ринге с величайшими боксерами [3]. Эти старые параноидальные мысли обычно вытаскиваются на свет божий в наши дни, чтобы заявить, что волноваться не о чем. «Вот видите, в старые времена все волновались, что из-за технологий люди станут не нужны, но этого не произошло. И волноваться об этом сейчас так же глупо».

Вот мой ответ: «Я согласен с тем, что подобные опасения были ошибочными и тогда, и сейчас с точки зрения объективной истины. Люди были и будут нужны. Вопрос заключается в том, сможем ли мы жить так, чтобы труд каждого человека честно оценивался по достоинству. Иллюзия, что люди станут не нужны, в действительности является лишь поводом для массовых финансовых махинаций. И сейчас мы всячески потворствуем этим махинациям. Нужно прекратить это как можно скорее».

Но в XIX веке люди еще не воспринимали мир как информацию, и роботы в нашем воображении были громилами, которые только и ждут, чтобы отнять у нас рабочие места. Два крупных течения в культуре и социальных науках, которые до сих пор формируют повестку дня, были порождены беспокойством, связанным с появлением роботов: это научная фантастика и «левая» идеология.

Зарождение левых идей просматривается в ранних трудах Карла Маркса, которому уже в 1840 году не давала покоя дилемма луддитов. Маркс был одним из первых, кто начал писать о технологиях. Я осознал это много лет назад, когда ехал на машине в Кремниевую долину и услышал по радио рекламу интернет-стартапа, дерзко претендовавшего на мировое господство. Там было еще много дежурной болтовни об инновационном прорыве через границы традиционных рынков, глобализации технического таланта и так далее. Я уже собрался было выключить радио, бубня себе под нос, что не вынесу еще одной презентации от подобных компаний, как диктор сказал: «Это было юбилейное чтение “Капитала”». Оказывается, я слушал левую радиостанцию, KPFA, и даже не понял этого.

Я не марксист. Мне очень нравится конкуренция на рынке, и коммунизм – последний общественный строй, при котором мне хотелось бы жить. Моя жена выросла при коммунизме в столице Беларуси – Минске, и я твердо убежден в его несостоятельности. Но если выбрать правильные фрагменты, то текст Маркса может выглядеть невероятно актуальным.

Вероятно, каждый думающий технологический специалист переживал период неверия в собственные силы из-за сценариев луддизма. Вред, нанесенный карьерам рабочих технологическим прогрессом, неравномерно распределяется среди людей. Если прождать достаточно долго, каждый из нас может оказаться потенциально уязвимым кандидатом в луддиты, даже если это произойдет лишь раз и только с некоторыми невезучими людьми. Изменения в технологиях несправедливы, по крайней мере в краткосрочной перспективе. Сможем ли мы жить с такой несправедливостью?

Техногики спокойно спят по ночам, потому что выгода от технического прогресса на первый взгляд такова, что от нее в конечном итоге выиграют все, и миру ничто не угрожает. Вместе с новыми технологиями появляются новые рабочие места, даже если при этом исчезают старые. Потомки луддитов сегодня живут среди нас и работают биржевыми маклерами, личными тренерами и программистами. Но в последнее время их взрослые дети не покидают родительский дом. Неужели цепь прервалась?

Ни профессиональная подготовка, ни престиж профессии не спасут людей от возможности повторить судьбу луддитов. Роботы-фармацевты и программы с «искусственным интеллектом» проводят правовые исследования, которые раньше выполняли люди-юристы, и уже доказали свою эффективность и экономичность [4], и все же их разработка по-прежнему находится на начальной стадии. Единственная выгодная позиция при таком положении дел – это место владельца высшего узла в сети. Но даже она может лишиться любых гарантий, если останется для людей единственно безопасной.

Маркс также писал о менее заметной проблеме «отчуждения» – ощущения, что личность лишена всякой уникальности, когда она является лишь частью чьей-то схемы на фабрике высоких технологий. Сегодня многие беспокоятся о подлинности и насущности жизни в сети. Действительно ли наши сетевые «друзья» настоящие? Это беспокойство – отголосок почти двухсотлетних идей Маркса во временах, когда информация становится тождественна производству.

В научно-фантастической повести «Машина времени», опубликованной в 1895 году, Герберт Дж. Уэллс предсказал будущее, в котором человечество разделилось на два вида – элоев и морлоков. Оба выжили на обломках цивилизации, попавшей в ловушку марксистского кошмара. Первоначальная разница между бедными и богатыми зашла настолько далеко, что превратилась в межвидовые различия, и роли каждого из видов значительно обесценились. Элои произошли от бедных и стали смирными и покорными, а морлоки – от богатых и стали вырождаться.

Морлоки могли произойти от нынешних владельцев социальных сетей или хедж-фондов, а предки элоев поначалу, несомненно, считали себя счастливчиками, поскольку бесплатные инструменты помогали им более эффективно перекантовываться друг у друга. В видении будущего по версии Уэллса интересно то, что представители обоих видов превратились в примитивных существ, утративших человеческий облик. (Морлоки поедают элоев, полностью лишившись эмпатии и человеческого достоинства.)

Мрачные настроения в научной фантастике, как в «Машине времени» или романах Филипа К. Дика и Уильяма Гибсона, обычно возникают потому, что роль людей начинает казаться незначимой из-за технологического прогресса. Если научная фантастика радостно смотрит в будущее, то это происходит потому, что ее герои остаются людьми и успешно преодолевают проблему ненужности людей.

Бороться можно с инопланетными пришельцами («Война миров»), с понятным древним злом («Звездные войны»), искусственным интеллектом («Космическая одиссея 2001 года», «Матрица», «Терминатор», «Звездный крейсер “Галактика”») и многими другими врагами. В любом случае научная фантастика по большому счету относится к ретростилю в том плане, что она воссоздает старт эволюции человечества, когда роль человека была обусловлена обстоятельствами, в которых смысл был неотделим от выживания.

Когда научная фантастика оптимистично смотрит в будущее, она помогает нам понять, каким будет смысл человеческого существования, когда люди получат больше возможностей благодаря своим изобретениям. Оптимистическая научная фантастика предполагает, что нам не нужно создавать искусственные условия борьбы против собственных изобретений, чтобы раз за разом доказывать, на что мы способны.

В вымышленном мире будущего из сериала «Звездный путь»[67]новые устройства не просто появляются в результате того, что мир стал более продвинутым в технологическом плане, а потому что он стал более нравственно развитым, более интересным, сексуальным, осмысленным и наполненным приключениями. Да, это чистой воды китч, просто смешной на большинстве уровней, ну так и что с того? Этот глупый телесериал отражает все важное и привлекательное в технокультуре лучше, чем что-либо еще. Жаль, что ему на смену так и не пришли более достойные образцы.

Важная черта «Звездного пути» и всей остальной оптимистической и героической научной фантастики заключается в том, что в центре всех приключений остается узнаваемый человек. В центре круглого высокотехнологичного капитанского мостика космического корабля Enterprise восседает кто-то вроде Кирка или Пикарда, то есть сильная личность[68].

Почти невозможно поверить в то, что оптимистично настроенные технические специалисты реального мира 1960-х, когда «Звездный путь» только начали показывать, смогли успешно совершить такие чудеса, как высадка на Луне, без компьютеров или материалов, которые есть в нашем распоряжении сегодня. Достойно уважения.

Связь между оптимизмом и достижениями кажется мне явно американской идеей, но это потому, что я сам американец. Наша популярная культура постоянно транслирует идею, что оптимизм – часть волшебного зелья успеха. Явное предначертание, ораторы-вдохновители, – «если построить, они придут», Волшебник из страны Оз, раздающий свои медали.

Оптимизм играет особую роль, если за ним наблюдает технический специалист. Странное дело – иногда технические специалисты принимают оптимизм так, как будто это волшебный интеллектуальный афродизиак. Мы придумали светскую версию пари Паскаля.

Паскаль предполагал, что человек должен верить в Бога, поскольку если Бог существует, то выбор будет верным, а если Бога нет, то вред из-за того, что вы придерживались ложной метафизической веры, будет невелик. Действительно ли оптимизм влияет на результаты? Лучше всего верить, что ответ на этот вопрос «Да». Я полагаю, что упрощенное выражение «пари Кирка» послужило бы для него хорошим названием.

Я обращаюсь к пари Паскаля не в связи с Богом, а потому что его логика напоминает некоторые игры разума технических специалистов. Общая логика пари Паскаля и пари Кирка неидеальна. Истинная цена веры неизвестна заранее. Например, есть те, кто считает, что веря в Бога, мы заплатили слишком высокую цену. Можно также вывести подобные пари для бессчетного множества верований, но нельзя заключить их все. Что выбрать?

Однако как бы там ни было, мы, технические специалисты, заключили пари Кирка: мы считаем, что благодаря нашей работе будущее станет лучше прошлого. Мы убеждены, что отрицательные эффекты будут не настолько опасными, чтобы считать весь проект ошибкой. Мы продолжаем идти вперед, не особенно понимая, куда именно.

Наша вера в будущее глупая и китчевая, как в «Звездном пути», но все же я считаю этот выбор оптимальным. Что бы вы ни думали, пари Паскаля или пари Кирка – на самом деле хорошая позиция. Лучший способ ее отстоять – оценить альтернативы, что я и сделаю в последующих главах.

В основе моего спора со многими коллегами лежит моя убежденность в том, что они переключились на другое пари. Они до сих пор хотят построить космический корабль, но при этом прогнать Кирка из кресла на капитанском мостике.

Если моя сосредоточенность на технокультуре необычна, то это потому, что у нас, технарей, как правило, нет необходимости говорить о своей мотивации или культурных концепциях. Ученые, работающие с «чистым» материалом, например в области теоретической физики или нейрофизиологии, часто обращаются к аудитории в книгах или документальных фильмах, говоря о том удивлении, которое они испытывают, и о той красоте, которую позволила познать их работа.

Технические специалисты не так любят обсуждать подобные темы, потому что у них нет проблем с поддержкой. Нам не нужно вызывать восторг у налогоплательщиков или бюрократов, потому что наша работа и так хорошо оплачивается.

В результате культурные, духовные и эстетические концепции ученых обсуждаются публично, а технические специалисты пользуются довольно большой долей общественного внимания, привлекаемого в основном для продвижения новых идей.

Эта ситуация в высшей степени порочна, поскольку мотивация технических специалистов оказывает на мир куда большее влияние, чем те идеи, которые обсуждают ученые, когда выходят за границы своей компетенции. Интересно, что один биолог может быть, например, христианином, а другой – атеистом. Но еще интереснее, если технический специалист может манипулировать потребностями и поведением. Это уже новое мироустройство. Действия технического специалиста изменяют ход событий напрямую, а не через обсуждения.

Иными словами, идеи ученых нетехнического характера влияют на общие тенденции, а идеи техногиков создают фактическое положение дел.

Серверы-сирены делают то, что естественным образом предполагает сам смысл вычислительных операций. Вычислительные операции – это установление границ небольшой части вселенной, названной компьютером, которую спроектировали так, чтобы ее можно было хорошо понимать и контролировать, а потому она максимально приближена к четко определенному неэнтропическому процессу. Но для того чтобы компьютер работал, окружающие его части вселенной должны принять на себя создаваемое им тепло и хаотичность. Можно защититься от энтропии с помощью локального щита, но расплачиваться за это всегда придется вашим соседям[69].

Перенести этот же план на экономику крайне проблематично: рынок – это система конкурирующих игроков, для каждого из которых было бы идеально работать с иной, но не априори лучшей или худшей информационной позиции. Во времена рыночной экономики до появления интернета мелкие локальные игроки могли бы в этом случае чудесным образом получить информационное превосходство над крупными[70].

Несмотря на существующую техническую необходимость в подобном разнообразии, интернет используется, чтобы силой отобрать у локальных участников рынка то, что раньше давало им преимущество в доступе к информации. Чем меньше локальных преимуществ, тем меньше благосостояние тех, кто не имеет доступа к крупнейшим серверам. Это явление схоже с историческими проблемами, положившими начало антимонопольному законодательству, но в то же время имеет ряд отличий.

Нет необходимости в прямой манипуляции, но существует автоматизированная и чистая «непреднамеренная манипуляция», которая кажется внешней с точки зрения человеческой деятельности, а потому закон на нее не распространяется. Владеть крупнейшим сервером в сети – это примерно то же самое, что собирать со всей сети арендную плату, но это не значит, что завладеть подобными серверами стремятся для «сбора арендной платы».

Традиционно позиции на рынке установлены для обеспечения конкуренции в псевдодарвиновском духе. Общество выигрывает от того, что может опробовать и изучить больше возможностей, чем можно было представить с точки зрения отдельного игрока, даже если он обладает доминирующей информационной позицией.

Переход крупнейших серверов сети в область бизнеса стал неким ироничным интеллектуальным круговоротом, которому дали зеленый свет, хотя делать этого и не стоило. С одной стороны, сейчас модно расхваливать автоматические эволюционные процессы, происходящие на облачных серверах, и принижать возможности рационального мышления отдельных людей. С другой стороны, еще моднее стало хвалить успехи бизнеса, основанного на серверах, занимающих в сети доминирующую информационную позицию, даже несмотря на то, что в основе успеха такого бизнеса лежит именно снижение эволюционной рыночной конкуренции. Роль отдельных людей недооценивается, если только они не получат доступа к крупнейшим компьютерам в сети. Роль тех, у кого появляется подобный доступ, наоборот, сильно переоценена.

Рыночные отношения можно рассматривать как некую разновидность проблемы с оптимизацией. Эта проблема возникает, когда вы выясняете, какие условия скорее приведут к желаемому результату. Например, вам хочется принять душ, отрегулировав нужным образом температуру и напор воды.

Предположим, у вас есть душ, в котором есть кран с регуляторами горячей и холодной воды, а потому вы не можете напрямую получить результат, который вам требуется. Вам приходится крутить краны туда-сюда, чтобы найти положение, которое вас устроит.

Есть два входа – для горячей воды и для холодной. Рынок можно воспринимать как похожую систему, только входов у нее больше. Цену каждого продукта можно рассматривать, например, как ручку крана. Таким образом можно представить себе «многомерную» проблему, которая выглядит как душ с миллионами ручек.

Измерения – это то, как вы воспринимаете условия, которые в состоянии установить. Ручки холодной и горячей воды можно рассматривать как оси X и Y на бумаге в клеточку. А теперь положите воображаемый лист такой бумаги на воображаемый стол. Представьте, что от каждой точки на графике исходит объемный столбец, высота которого показывает, насколько вас устраивает температура и напор воды в душе при тех или иных положениях ручек холодной и горячей воды. Лес таких столбцов образует скульптуру, которая поднимается над листом, на котором начерчен график. Какую форму он примет?

Любой, кто пользовался душем с отдельными ручками для холодной и горячей воды, знает, что добиться нужной температуры не так уж и просто. Иногда можно долго крутить ручку, и при этом вам будет казаться, что это ничего не дает, а можно подкрутить совсем чуть-чуть и сразу получить нужный результат.

Если определенное положение ручек всегда давало стабильный и предсказуемый эффект, то фигура будет красивой и ровной, но на самом деле на графике большинства душевых будут видны крутые пики и резкие спады. Линия будет ломаной. Иногда изображение комплекса результатов из-за этих пиков и спадов называют «энергетическим ландшафтом».

Чего вы можете наивно ожидать при определенном положении ручек крана

Что вы получите на самом деле

На практике возникает огромная проблема, когда невозможно вычислить оптимальное положение сразу для всех ручек бесчисленного множества «кранов». Иногда ландшафт слишком сложен, чтобы оценить его всесторонне[71]. Можно преуспеть, лишь начав в одной точке ландшафта, а затем двигаться дальше, постепенно регулируя входные данные и проверяя, не отдаляется ли от вас цель, к которой вы стремитесь. Вы ползете по ландшафту, а не прыгаете по нему. Иными словами, лучший вариант – каждый раз немного подкручивать ручки и проверять полученный результат. Нельзя заранее изучить каждую комбинацию положений ручек, поскольку на это уйдет слишком много времени.

По такому же принципу действует и эволюция. В ее распоряжении миллионы «ручек» в геномах. Если некая новая генетическая вариация повторяется немного чаще, она выделяется. Процесс идет постепенно, поскольку ландшафт не должен становиться чрезмерно громоздким и сложным.

Обычно ландшафт представляется таким, что искомое решение будет находиться в самой высокой его точке. Вечный повод для расстройства заключается в том, что благодаря постоянному исследованию можно найти симпатичный пик, но в той же области может существовать и пик повыше. Эволюция происходит у миллионов видов одновременно, и миллионы пиков и впадин изучаются также одновременно. Это одна из причин, почему биоразнообразие так важно. Оно помогает эволюции масштабнее исследовать гигантский скрытый ландшафт потенциала жизни.

Концепция рынка близка к эволюции, хотя и в относительно небольшой области человеческих взаимоотношений. Множество бизнес-проектов сосуществуют в пределах рынка как биологические виды или как альпинисты на воображаемом ландшафте, и каждый пытается идти своим маршрутом. Чем больше станет «альпинистов» и их специфических особенностей, тем больше будет шансов найти пики повыше, которые иначе никто бы не обнаружил.

Множество разных конкурирующих участников рынка может достичь больше, чем один глобальный игрок, например комитет по централизованному планированию, потому что они не только располагают разной рабочей информацией, но и отличаются по своей природе. Вот почему по-настоящему разные участники рынка могут изучить куда больше вариантов, чем один глобальный игрок, даже если он отобрал у остальных принадлежащую им конфиденциальную информацию.

Облачные программы работают на множестве огромных комплексов связанных компьютеров и поэтому могут постепенно и одновременно исследовать множество областей смоделированного ландшафта. Все вариации, которыми и обусловлены существенные различия между многочисленными участниками рынка, невозможно представить в пределах одного сервера-сирены.

Множество альпинистов с одной и той же картой ландшафта постараются держаться друг друга и в конечном итоге найдут меньше. Кто-то из них должен отклониться от маршрута и пойти незнакомой тропой.

Если вы считаете, что искусственный интеллект уже обладает таким же творческим мышлением, как и настоящий человеческий разум, то вы также должны верить, что с помощью алгоритмов искусственного интеллекта можно стать самыми творчески одаренными исследователями и найти самые высокие пики. Однако это не так. Бот на Amazon, устанавливающий цены, никогда не предложит творческих идей в отношении ценообразования того или иного продукта. Вместо этого он просто начнет скучнейшую ценовую войну. Все боты лишь пользуются иллюзией искусственного интеллекта, чтобы укрепить власть сетей, производя в массовом порядке автоматические действия, например задавая нулевую цену. Серверы-сирены снижают разнообразие маршрутов исследования, и при этом не важно, насколько масштабны их вычисления. Вместе с этим снижаются шансы обнаружить высочайшие пики на этом ландшафте.

В классической экономике особое внимание уделяется поиску «равновесия» в пределах рынков, и это еще одна разновидность пиков на математическом ландшафте. Новейшие разновидности сетевой экономики яснее, чем когда-либо, дают понять, что невозможно знать наверняка, будет ли конкретное равновесие идеальным или более предпочтительным по сравнению с другими вариантами равновесия, которые можно будет обнаружить. Может существовать огромное количество никем не обнаруженных, но более предпочтительных вариантов[72].

Существование множественных вариантов равновесия – один из поводов злиться, что сети гребут себе деньги. Предположим, существует некий сервер-сирена, который получает много денег. Может быть, он играет на микрофлуктуациях огромного количества сигналов. Или ведет удаленную, до предела оптимизированную комплексную игру с хеджированием или высокочастотным трейдингом. Предположим, эта схема работает без сбоев, и дела у владельцев сервера идут настолько хорошо, что они подобрали ключ, который отпирает двери во вселенную.

Существует два направления мыслей о подобном положении дел, и оба они неверны. Одно предполагает, что если подобные махинации позволяют накопить денег, то эти деньги отнимают у ни в чем не повинных обычных людей, доводя их до нищеты. Второе – что оптимизация финансовой схемы, приносящая богатство всем и везде, также неизбежно полезна экономике в целом за счет справедливого перераспределения благ и расширения возможностей для предпринимателей. Эти концепции распределения богатства в сети, которых придерживаются как «либералы», так и «консерваторы», основаны на ошибочном представлении о том, что есть лишь один способ заставить финансовые схемы работать.

На самом же деле все эти планы могут ориентироваться на поиск разных вариантов равновесия. Логику «и/или», преобладающую во всех спорах об экономике, никогда не следует рассматривать как единственный вариант. Например, вполне возможно, что подобный план для любого облачного фонда, который мы можем себе вообразить, может также способствовать повышению уровня занятости, не снижая при этом дохода. Когда социальные вопросы встают ребром, передовые бизнесмены, наслаждавшиеся выгодами от серверов-сирен, внезапно сдают позиции и тянут одеяло на себя. Если экономику вообще можно приспособить под обеспечение людей рабочими местами, то также возможно дать людям работу, не уничтожая ничьих драгоценных хедж-фондов.

На самом деле консерваторы десятилетиями пытались доказать, что им подходит такая модель. Со времен Рейгана они только и говорили, что снижение налогов повышает налоговые доходы. С их точки зрения, снижение налогов стимулирует развитие бизнеса независимо от прочих переменных факторов. Это означает именно существование множественных вариантов равновесия.

Это знаменитая кривая Лаффера, которую в конце ХХ века всячески расхваливал один американский президент (Рональд Рейган) и всячески высмеивал другой (Джордж Буш-старший), говоря о «вуду-экономике».

Но нет ли здесь логического противоречия? На первый взгляд, со снижением налогов должно снизиться и количество доходов от этих налогов в казну. Знаменитая навязчивая пропагандистская кампания десятилетиями создавала атмосферу, в которой эту концепцию поддерживали.

Несмотря на большие сложности с пониманием этой точки зрения и ее влиянием на политику, преобладание нелинейной систематической восприимчивости в умах народных масс – хороший знак. Если общественность может «воспринять» кривую Лаффера, то та же общественность, возможно, окажется в состоянии более честно и адекватно осознать и нелинейный характер возникающих перед нами более серьезных проблем.

Серьезные попытки отыскать пик кривой Лаффера, то есть понижение налоговой ставки при повышении налоговых поступлений в казну в долговременной перспективе[73], должны носить такой же экспериментальный и долгосрочный характер, как и стремление повысить точность прогнозов погоды. Возможно, в случаях с уровнем образования, условиями выхода на пенсию или даже прогнозами погоды результат будет совершенно другим. Будет так же смешно говорить о невозможности лафферовского решения, как и о том, что к нему можно прийти автоматически или хотя бы без особых усилий.

В начале XXI века на смену кривой Лаффера в консервативной экономической риторике пришел другой график, который представляет собой прямую линию:

Оба графика вульгарнейшим образом упрощены. Вспомним наши хитроумные краны в душевой. Если даже душ устроен довольно сложно, чего уж говорить об экономике. Понять ее лучше помогает, например, знакомство с процессами составления прогноза погоды или усовершенствования лекарств, а не эти ровные линии. Экономика – проблема больших массивов данных в реальном мире, что говорит о ее сложности. Это не надуманная проблема больших массивов данных, используемых для создания бизнес-империй в одночасье. Эта путаница – один из величайших конфузов современной истории.

Достоинство первоначальной кривой Лаффера заключалось в том, что у нее два пика с каждой стороны впадины. Это опровергает утверждение о возможности существования множественных вариантов равновесия. Более поздняя альтернатива, а именно абсолютная вера в жесткие экономические меры, этого даже не признает. Признать значит быть готовым целиком и полностью поддаться иллюзиям легко достижимой множественности.

Бессмысленно вести абстрактные рассуждения о правдивости или ложности кривой Лаффера. Это гипотеза о пиках и впадинах на ландшафте возможностей реального мира, и они могут как существовать, так и не существовать. Однако возможность их существования не означает, что подобные отметки уже найдены.

В системе, включающей в себя множество пиков, также должно быть и много впадин между ними. Когда выдвигаются гипотезы о лучших вариантах решения при современных методах работы со сложными проблемами, автоматически появляются и гипотезы о новых способах потерпеть неудачу Так что вполне возможно существование вариантов, при которых снижение налоговой ставки будет способствовать росту налоговых поступлений в казну или экономическому подъему но их будет не так-то просто найти, и они будут требовать постоянных регулировок.

Чтобы обнаружить подобное замечательное место посреди ландшафта, нужно вести методичный поиск, подразумевающий наличие некой государственной структуры, которая не устраивает многих людей, выступающих за снижение налогов. Правительство вынуждено действовать как ученый. Политический курс можно экспериментальным путем регулировать и «ползти по ландшафту». Это означает тщательный анализ и тестирование при полном отсутствии представлений о том, сколько времени потребуется на поиски решения – или на ожидание идеального решения. Любой, кто предлагает автоматический детальный прогноз по-настоящему сложной системы, лукавит Облачные вычисления никогда не будут гарантированными или автоматическими. Эта магия дается нелегко.

Аргумент, применяемый к налогообложению, можно применить и к занятости. Кейнса[74] весьма волновала подобная ситуация, которая вполне может возникнуть: люди хотят работать, но рабочих мест нет. Строители хотят возводить здания, но у заказчиков нет денег. Компании держатся за наличные. Банки не выдают кредитов. Поскольку строители не находят работы, количество бездомных растет. Может показаться, что все нужные покупатели, продавцы и финансисты просто ждут, и все же у них не получается взаимодействовать между собой, чтобы обеспечить рост рынка. Это та самая стагнация, выход из которой Кейнс предлагал стимулировать.

Депрессии и спады можно рассматривать как низкие пики на энергетическом ландшафте экономики. Если вам удалось найти вершину низкого холма, то, медленно двигаясь вокруг него, вы всегда будете терять высоту. Вам будет казаться, что вы уже нашли лучшее положение из всех возможных. Именно так и ощущается стагнация. Держаться за деньги лучше, чем давать их в кредит, когда у заемщика нет работы.

Однако прямо за впадиной может существовать и куда более высокий пик, на вершину которого можно забраться. Заемщик, у которого есть работа, может взять кредит на покупку дома; этот дом построит компания, которая наймет заемщика. Предполагается, что кейнсианский стимул послужит толчком, обеспечивающим движение в достаточной мере, чтобы перескочить через впадину к более высокому пику.

Кейнс был непримиримым сторонником финансового элитизма и не был заинтересован в стремлении к равномерному распределению доходов или плановой экономике. Он просто искал механизм, который позволит вывести рынок из стагнации. Никто не предложил альтернативы его идее стимулирования. Но с этим связана одна стабильная неприятность: кому-то придется постоянно вычислять, как и куда именно направить стимулирование; иначе говоря, наука не может существовать без ученых.

Кейнсианство – достоверная форма науки о больших массивах данных, а это подразумевает сложность и исключает мгновенный результат или какие-либо гарантии. (Она охватывает такие концепции, как кривая Лаффера.)

Сторонники левых взглядов могут с тем же успехом впасть в заблуждение, ожидая ничем не осложненных результатов выбранной экономической стратегии. Не существует автоматической корреляции между расходами бюджета на социальные нужды и улучшением социального положения или бюджетными стимулами и совершенствованием валютно-финансовой системы. Каждая попытка прыгнуть с вершины одного холма на энергетическом ландшафте через впадину на холм повыше – это эксперимент, не дающий никаких гарантий.

Экспериментальный подход – единственный способ продвинуться вперед. К технологиям, представляющим сложность, следует подходить взвешенно, с терпением и храбростью.

Однако возможность существования более высоких вершин, ожидающих, когда их откроют, также дает повод надеяться на существование выхода из нынешнего витка жестких экономических мер и уступок частным шпионским бизнес-империям.

Основная причина не доверять серверам-сиренам или опасаться их заключается не в том, что они действуют нечестно. Жизнь в целом несправедлива, и мои друзья-консерваторы никогда не устанут на это указывать. Проблема в том, что серверы-сирены в конечном итоге стали безумием из-за «смены информационной позиции с локальной на глобальную».

Сервер-сирена может стать настолько успешным – иногда в одночасье, – что изменяет и оптимизирует окружающий мир, вместо того чтобы изменяться и адаптироваться самому. Успешный сервер-сирена больше не действует как игрок в большой системе. Он становится главным проектировщиком. Это так же глупо, как централизованное планирование при коммунистическом режиме.

Эта проблема – не вина Google или хедж-фондов и не следствие финансовых махинаций. Наоборот, это опасное искушение, которым нас манит закон Мура и которому нужно научиться противостоять.

Из-за дешевых сетевых технологий сетевые эффекты усиливаются и быстрее распространяются. Это ведет к несостоятельности традиционных экономических моделей, основанных на конкуренции между множеством участников рынка, чьи информационные позиции четко определены.

Например, финансовая система, использующая сетевые технологии, продолжала притворяться, что перекладывает риски на экономику в целом, подобно компьютеру, который избавляется от избыточного тепла с помощью кулера, но в итоге риски приобрели масштабы системы. Компьютер расплавился.

Подобным же образом американские страховые медицинские организации, используя облачный компьютерный анализ данных для страхования граждан, не нуждающихся в страховке, создали риск для системы в целом. Но достаточных просторов, которые могли бы поглотить излишки, у них не было. Зато экономика стран, где финансовый сектор и страховые услуги были на первом месте, ослабла.

Увы, все серверы-сирены в нынешнем виде, скорее всего, дадут точно такой же сбой.

Google может в конце концов превратиться в Уробороса – змея, кусающего собственный хвост, – если ситуация не изменится. Это произойдет, когда огромное количество товаров и услуг станут программно-ориентированными, а информация станет «бесплатной» в таком количестве, что Google будет просто нечего рекламировать, чтобы привлечь реальные деньги.

Сегодня производитель гитар может рекламировать себя в Google. Но в один прекрасный день появится возможность напечатать гитару на 3D-принтере, и никто не будет покупать рекламу, если файлы с чертежами гитар будут «бесплатными». При этом Google существует за счет информации, бесплатно выкладываемой в сеть. Именно этот процесс и организован серверами Google. Таким образом, существующая бизнес-модель Google – ловушка в долгосрочной перспективе.

Из-за смены информационной позиции с локальной на глобальную также становится доступно меньше бизнес-планов. Кремниевая долина, казавшаяся когда-то ключом к неограниченному потенциалу, теперь больше похожа на запертую дверь, поскольку огромное количество совершенно разных компаний с разной компетенцией и культурным контекстом должны конкурировать между собой, чтобы привлечь внимание глобального пула так называемых рекламодателей. Ситуация, в которой Google и Facebook – две компании, предлагающие совершенно разные услуги, – уже вынуждены соперничать друг с другом за примерно одних и тех же клиентов, выглядит просто жалкой.

Владельцу сервера-сирены может казаться, что сервер может подобно Богу следить за событиями не только в сети, но и во всем мире. Это фантазия о глобальной оптимизации. Это иллюзия.

Миссия Facebook декларирует намерение компании «добиться большей открытости и единства во всем мире». Официальная миссия Google – «удобно организовать информацию». Ни одна из известных мне компаний, занимающихся высокочастотным трейдингом, насколько мне известно, не декларировала свою миссию публично, но когда я разговаривал с их владельцами, они заявляли, что занимаются оптимизацией всех расходов в любой точке «мира». Считать, что ты оптимизируешь мир, – значит проявлять эгоизм и заниматься самообманом. Процессы оптимизации, применяемые к реальному миру в результате деятельности серверов-сирен, оптимальны только с точки зрения этих серверов.

Для того, кто взобрался на вершину, она становится частью известного мира. В такой ситуации легко забыть, что есть и другие вершины. Это объясняет, почему при оценке вершин, которых достигли серверы-сирены, преобладает показная избирательная слепота. Руководству хедж-фондов дорого обойдется заблуждение, что фонд перекладывает на остальной мир большую часть процессов оптимизации и управления рисками. Владельцы социальных сетей поверят в то, что занимаются строительством идеального общества.

Нетрудно понять, для чего нужно оптимизировать душ. Вы можете задавать нужную температуру и напор воды. Но для чего оптимизировать рынок? В абстрактном смысле – для достижения эффективности, но идея эффективности рынка субъективна.

Когда речь заходит о серверах-сиренах, эффективность отражает то, насколько успешно сервер влияет на мир людей, сопоставляя его со своей собственной моделью мира. Именно так большие массивы данных констатируют двойственную природу искусственного интеллекта. Нельзя сказать, насколько успешность работы алгоритмов ИИ обусловлена тем, насколько меняются сами люди, чтобы создать впечатление этой успешности. Люди уже не раз доказывали, что вполне способны адаптироваться к снижению требований, лишь бы программа выглядела умной.

Если мы собираемся придерживаться чистейших абстракций, таких как эффективность с точки зрения сервера-сирены, то более «эффективная» экономика быстрее пойдет на спад по сравнению с менее эффективной. Если когда-нибудь возникнет идея о том, что роботы эффективно управляют миром, то деньги будут крайне редко переходить из рук в руки, а инвестиции почти исчезнут.

Этот экономический тупик обернется стагнацией на одном из пиков энергетического ландшафта – на вершине жалкой кочки. Если поверить иллюзии, что вершина может быть только одна или что существует лишь один вариант равновесия, то мы сможем поверить и в то, что любое отклонение от вершины этого холмика означает отрицание эффективности и рациональности. Но это станет проявлением той же самой математической безграмотности, которая уже успела отравить политику.

Какого бы результата работы рыночных механизмов мы ни ожидали, нам не найти самых высоких вершин, если мы организуем рынки так, чтобы они направляли риск вовне, а вся власть окажется в руках небольших, но влиятельных узлов компьютерной сети. Этот процесс не научит нас почти ничему.

Тридцать лет назад мне невероятно посчастливилось встретиться с Марвином Минским, профессором Массачусетского технологического института и одним из основателей подхода к информатике с точки зрения искусственного интеллекта. Марвин был удивительно добр и великодушен по отношению ко мне, очередному юному чудаку, которого он взял под крыло. Сидя с ним за одним столом, я слышал первые проблески настроений, которые спустя десятки лет будут господствовать в Кремниевой долине.

В начале восьмидесятых Кембридж, штат Массачусетс, был захолустьем, как и большинство американских городов, которые начали загибаться в семидесятые. Здания, выглядевшие так, словно пережили бомбежку, и почти безлюдные мрачные улицы резко контрастировали с корпусами Массачусетского технологического института. Внутри этих корпусов зарождалась и ждала своего часа новая интеллектуальная жизнь. Умники только-только начали штурмовать реальность.

Как-то раз за ужином Марвин завел длинный разговор об экономических последствиях изобретения искусственного сердца. Мы находились в его огромном доме в Бруклайне, элегантном, как и все загородные дома, где царил просто очаровательный хаос. Книги и научные журналы громоздились беспорядочными кучами повсеместно, в том числе и на огромных пианино, о существовании которых можно было лишь догадываться по форме бумажных гор. Кое-где в этих завалах виднелись забавные артефакты науки двадцатого века… тут были и детали от известных роботов, и телескопы, и несколько самых первых цифровых музыкальных инструментов. Пахло старой бумагой и машинным маслом. Некогда просторный дом превратился в настоящий лабиринт. Иногда сквозь завалы проглядывали красивые деревянные стены.

Надеюсь, мне простят такую вольность, если я, спустя несколько десятков лет, перефразирую одну из провокационных фраз Марвина: «Каждый миллиардер, страдающий от кардиологических заболеваний, должен потратить миллиард долларов на разработку искусственного сердца. Исследования стоит сосредоточить на гигантском проекте вроде полета на Луну или Лос-Аламоса. Заселите маленький городок ведущими учеными и инженерами, которые сделают первые действительно качественные искусственные сердца для кучки богатеев. Конечно, некоторые интересные проекты уже запущены… но усилия в таких малых масштабах требуют слишком много времени. Не жалейте средств! Добейтесь цели! Если есть единая рабочая модель, цены рухнут, как это обычно бывает. В итоге выиграют все. Миллионы людей умирают из-за того, что мы с таким негодованием относимся к чьему-то богатству». Когда Марвин злился, глаза его забавно сверкали.

Возможно, в те времена какой-нибудь длинноволосый студент с левыми взглядами резко возразил бы ему:

– А не возникнет ли тогда картель искусственных сердец? Как остановить сердечный шантаж? Так ведь можно и в раба превратиться, лишь бы выжить.

– Нет, этого не случится, причем ровно по той же причине, почему этого не случилось с появлением доступных компьютеров. Куда больше денег можно заработать, продавая миллионы дешевых вещей, чем что-то дорогое, но в небольшом количестве.

– Но деньги всего лишь средство достижения власти. Контроль над производством и продажей искусственных сердец поможет достигнуть этой цели более прямым путем.

– То же самое можно было бы сказать о компьютерах, и такие разговоры действительно были. Если появится одно искусственное сердце, за ним появятся и другие, так что не переживай насчет картелей. Рано или поздно появятся дешевые искусственные сердца, точно так же как это было с компьютерами.

– Но если бы правительство не профинансировало информатику на заре ее появления, первые компании взяли бы компьютеры под куда более тщательный контроль.

– Слушай, даже если бы картель и возник, долго он не протянул бы. Короче говоря, чем скорее создадут технологию, позволяющую выпускать качественные искусственные сердца, тем скорее от этого выиграют люди, особенно рядовые граждане. Пока ты морщишь нос в сторону богатых, ты теряешь драгоценное время, за которое сердечный картель может распасться. Почему ты хочешь позволить миллионам людей умереть только ради того, чтобы ты жил в идеальном обществе? Оно правда того стоит?

Разговоры повторялись снова и снова. И, высказав свое мнение, мы не ложились спать, а до утра писали код.

Мы не знаем наверняка, чего можно достичь с помощью технологий. Из-за горизонта нам открывается сияющий фантастический вид райского будущего, где можно добиться всего, чего пожелаешь. Нельзя сказать, насколько эта картина реальна. Мысль о том, что какую-то задачу просто невозможно решить, способна сама по себе помочь найти решение. Мы не должны мириться с ограничениями. Ограничения убивают.

Ощущение себя технарем, который вот-вот перешагнет через эти границы, сродни мании и экстазу; ему невозможно сопротивляться. Я не только в полной мере ощущал это сам, но и научился делиться этим чувством с другими. В восьмидесятые я делился мнением о перспективах виртуальной реальности на своих лекциях и бормотал об этом себе под нос, когда мы работали над демонстрационными проектами в лаборатории. Я мог внушить людям трепет предвкушения.

В виртуальной реальности можно создать любой мир и воплотить любой сценарий. Понятие «любой» обманчиво и коварно, но тогда я еще не знал об этом. Я до сих пор люблю творческий подход и самовыражение, особенно безудержное и свободное, но знаю, что они обретают смысл в борьбе с ограничениями. Смысл появляется, когда творчество многое ставит на кон. Мгновения беззаботной жизни без всяких проблем великолепны, но только когда они являются фоном, а не выходят на первый план.

Само понятие компьютера предполагает, что это машина «общего» назначения, на которой можно запустить «какую угодно» программу. И хотя на практике все иначе, зачастую мы все еще притворяемся, что это так. Поскольку вся наша жизнь все теснее связана с компьютерами, мы должны примириться с истинами и иллюзиями цифрового «чего угодно».

С очарованием преодоления границ я впервые столкнулся задолго до того, как начал работать с компьютерами. Я поддался искушению, которое преследовало меня в ранней юности в работах композитора по имени Конлон Нанкарроу. Знакомство с его творчеством было чистой случайностью. Я вырос в маленьком захолустном городке на юге штата Нью-Мексико, и дело было задолго до появления интернета. Сложно было следить даже за поп-культурой того времени, не говоря уже о чем-то менее известном. Но все же я каким-то образом наткнулся на бобинные записи его музыки, и они меня заворожили.

Я был настолько впечатлен, что какое-то время едва мог говорить о чем-то другом и щедро делился энтузиазмом с незнакомцами, пока они не находили способа улизнуть. Впервые Нанкарроу заявил о себе как трубач и начинающий композитор из Оклахомы времен Великой депрессии. Он в качестве добровольца воевал против режима Франко в Испании, записавшись в Бригаду имени Линкольна, где служили американцы с левыми взглядами до вступления США во Вторую мировую войну. Позже Нанкарроу отказали в возвращении в Соединенные Штаты, странным образом определив его убеждения как «преждевременно антифашистские».

Он поселился в Мексике и занялся тем, что больше всего любил – постижением времени и ритма, а живой интерес к математике и устройству различных механизмов привел его на один из самых ярких и странных путей в музыке за всю ее историю. Почему структура ритмов должна строиться на регулярных тактах? Почему бы не использовать в тактовых размерах иррациональные числа[76] или не заставить ритмические последовательности ускоряться или замедляться, синхронизироваться или рассинхронизироваться, как делают природные волны?

Что значит писать музыку в «любом» ритме? Творцам в искусстве никогда не удавалось достичь «чего угодно». Всегда будет или цвет, который не получится смешать из имеющихся красок, или звук, которого не дадут синтезаторы твоего времени. (У них пока не получается даже убедительно синтезировать человеческую речь.) Многие люди, работавшие с синтезаторами того времени (а дело было в семидесятые), говорили, что они могут извлечь «любой» звук, но, по большому счету, все мы знали, что это не так.

Конлон стал одним из первых творцов, которые осмелились претендовать на «что угодно». Он экспериментировал с ритмом и использовал для достижения своих целей безумный и прекрасный инструмент – механическое пианино. Конлон сидел за рабочим столом, вручную перфорируя ленты для механического пианино, и тратил месяцы на то, чтобы создать минутный фрагмент.

Меня до сих пор удивляет, что музыка Конлона не особо известна. Она невероятна по своей насыщенности, жестче и резче, чем любая музыка, которую вам доводилось и доведется услышать. В этой музыке прослеживаются удивительные текстуры, гармонии и, конечно же, ритмы. Она воспринимается как чувственный и упоительный, но незнакомый мир, о котором нельзя рассказать и к которому нельзя прикоснуться как-либо еще. Большинство произведений названы просто «этюдами», например «Этюд № 27» или «Этюд № 36» (оба хороши).

И все же на сегодняшний день сложно рассказывать о влиянии музыки Конлона. Разумеется, какие-то композиции можно найти в сети. Однако информация – не опыт. Услышать, какова она на самом деле, можно было в студии Конлона, похожей на бункер, где пианино гремели, и их звук можно было ощутить физически. Существующие цифровые записи каким-то образом упускают власть музыки. Наверное, они слишком стерильны, а может, у них не тот темп или еще что-то[77].

Не нужно требовать от кого-то точной формулировки того, почему информация недостаточно отражает реальность. Не стоит взваливать на людей ношу необходимости оправдываться перед миром информации. Я не знаю, что именно не так. Но та музыка, которую я слышал, находясь рядом с Конлоном, определенно отличалась от той, что я слышал на записях. Грань различий в этом случае неоднозначна, поскольку пианино механическое, и, возможно, запись должна больше походить на оригинал, чем запись с концерта.

Я ехал в гости к Конлону автостопом до мексиканской границы. В те времена, еще до разборок наркоторговцев, Мехико в свете неоновых огней выглядел безумно, но мило. Когда я приехал, меня настолько переполняли эмоции, что я едва мог говорить. До сих пор удивляюсь, как Конлон и Йоко, его жена, приняли у себя странного необщительного юнца с восторженным взглядом.

МЫ НЕ ДОЛЖНЫ МИРИТЬСЯ С ОГРАНИЧЕНИЯМИ. ОГРАНИЧЕНИЯ УБИВАЮТ. делал это до него? Определенно Алан Тьюринг. Великий математик-аналитик. Кто еще? Кто добился этого посредством чувственных ощущений?

Мне казалось, что я должен искать любые возможности, чтобы найти собственные равнины. Эксперименты Конлона с музыкальным ритмом можно применить и к физическим ощущениям, да и ко всему опыту человеческих ощущений. Это будет виртуальная реальность.

Погоня за свободой от ограничений стала главной концепцией Кремниевой долины, когда я перебрался туда через несколько лет уже в зрелом возрасте. В то время когда я говорил о возможностях виртуальной реальности, охватывающих «любую» внешнюю реальность или сенсорно-моторный опыт, некто Эрик Дрекслер говорил о том, как нанотехнологии когда-нибудь достигнут того же в физической реальности. Еще один мой друг, Стивен Лаберж, проводил в Стэнфорде эксперименты с осознанными сновидениями, предполагая, что люди, которые освоят технику осознанных сновидений, смогут добиться «любого» возможного субъективного опыта. Кремниевая долина стала в те времена храмом стремления к «всеохватности» и остается им до сих пор.

«Всеохватность» до сих пор выступает в роли основополагающего принципа свободы, достижений и обретений, на которых держится интернет. «Любые» музыка, текст, видеоматериал, доступные в любое время из любой точки.

Планшеты и смартфоны постоянно изменяются и превращаются в «любое» устройство, которое можно наделить фиксированными физическими характеристиками. Планшет может служить книгой, тюнером для настройки гитары, блокнотом для набросков художника и так далее. Со временем даже физические свойства мобильных устройств станут менее фиксированными. Как я уже говорил раньше, с помощью 3D-печати можно будет получить любую фигуру и, в конце концов, «любое» мобильное электронное устройство.

Даже в эти проекты можно заложить параметры изменения формы. Я работал над созданием роботов, разработчики которых взяли за основу разнообразие «трансформаций» у осьминогов и которые могут изменить внешний вид так, чтобы ваши руки могли ощущать самые разные постоянно меняющиеся поверхности в виртуальном мире. Используя подобного робота для обратной связи, вы сможете не только увидеть, например, виртуальную дверную ручку, но и почувствовать ее в своей руке.

Можно привести бесконечное количество других примеров. Синтетическая биология сможет когда-нибудь вывести «любой» микроорганизм, а потом и макроорганизм. Путеводная звезда, на которую мы ориентируемся, – свобода от конкретности.

Уже несколько десятилетий в определенных кругах сохраняется тревожное ощущение, что в будущем история перестанет быть согласованной. В какой-то момент история человечества станет непоследовательной. Нам говорят, что мы стоим на пороге нового этапа в развитии, который перестанет поддаваться интерпретации. Нарративные арки перестанут работать.

Лана Вачовски, соавтор сценария и со-режиссер кинотрилогии «Матрица», говорила о проекте «Облачный атлас», что он «находится между новым представлением о всеобщей фрагментарности и старым представлением о том, что у повествования есть начало, середина и конец» [1]. С приближением конца прошлого тысячелетия о подобном заявляли повсеместно (как в монологе «последнего большевика в мире» из пьесы Тони Кушнера «Перестройка» или фрагментах книги Фрэнсиса Фукуямы «Конец истории» – обе изданы в 1992 году), но странно слышать подобные заявления сейчас даже от самых технологически ориентированных ученых и писателей.

Однако в среде технарей вы такого не услышите. Для нее характерно полное погружение во вполне ясную преобладающую идеологическую концепцию. Все постепенно переходит на программное управление, физический аспект становится все более изменчивым и подчиненным технологии, реальность оптимизируется. Я критиковал некоторые аспекты нашей концепции, но нельзя сказать, что у нее нет направления. Ее проблема в том, что люди не являются ее героями. Мы могли бы слиться с машинами и обрести бессмертие, но это не главное. Основной сюжет истории машиноцетричен. Это технологический детерминизм.

Моя точка зрения такова, что люди – все еще субъекты деятельности. Технология не обладает реальной автономностью. В эпоху сетевых технологий люди или борются за право оказаться поближе к главным серверам-сиренам, чтобы выгодно воспользоваться деньгами и властью, либо занимаются чем-то другим и в результате оказываются относительно бедны и бесполезны. Эпоха, в которую мы живем, настолько же упорядочена, как и любая другая.

Начав размышлять о серверах-сиренах, я пришел к тому, что они дают нам простую сюжетную линию, которая отлично описывает жизнь в нашу эпоху. Возможно, я слишком упрощаю. Как гласит поговорка, тому, у кого есть молоток, все вокруг кажется гвоздями. Тем не менее мы стоим на пороге эпохи сетевой информации, и, естественно, борьба за власть в цифровых сетях станет основным мотивом историй этой эпохи.

Причина, почему информационная эпоха кажется «фрагментарной», заключается в том, что некоторые эпизоды становления власти цифровых сетей в период зарождения серверов-сирен сами по себе хаотичны и непредсказуемы. Но и эти островки хаоса поддаются описанию с позиций обычной логики. В общем и целом в конфликтах века сетевых технологий история развивается точно так же, как и в «столкновениях цивилизаций», придворных интригах, любовных треугольниках и прочих сценариях прошлого.

В истории должны участвовать люди, а не автоматы. В нашу эпоху серверов-сирен разные люди в той или иной степени напоминают автоматы.

Предприниматели эпохи серверов-сирен интуитивно представляют свободу воли – поскольку она им же и принадлежит – как все более магическое, элитное «мета»-свойство индивидуальности. Предприниматель надеется «оставить след во Вселенной»[78] или добиться иного способа считаться героем в ницшеанском духе. Однако обычные люди, привязанные к узлам основанной героем сети, с большей вероятностью станут похожи на механизмы.

Данные сервера-сирены должны быть хоть немного предсказуемыми. Иначе говоря, хоть немного предсказуемыми должны быть действия людей, с которых создается модель. Иначе эти данные не будут иметь никакого практического значения.

Можно сказать, что система, работающая предсказуемо, как отлаженный механизм, проявляет свободу воли[79]. По мере того как люди становятся предсказуемыми для сервера, они теряют свободу воли и перестают быть «теми, кто гуляет сам по себе», в отличие от тех, кто не привязан к серверу.

Я уже говорил, что, когда вы прочно привязаны к серверу-сирене, невозможно с уверенностью отличить изучение от манипуляции. В науке познания бизнеса эта разница не так уж и существенна.

Обычные люди находятся под влиянием определенной теории оптимизации, встроенной в сервер для обеспечения его работы, и, таким образом, становятся более предсказуемыми для него. Серверы-сирены ведут строгий подсчет свободы воли из человеческих отношений в собственных единицах измерения, и у некоторых людей ее больше, а у некоторых – меньше.

Те, кто идеализирует серверы-сирены, запугивают тех, кто пытается ввести элемент свободы воли в различные аспекты человеческих отношений, лишенные этого элемента. В этом устремлении нет ничего нового, и оно отсылает нас к работам тех, кто уже задумывался об этом раньше, например к Айн Рэнд. Идеалисты свободного рынка в духе Рэнд заявляют, что нелепо рассматривать проблемы вроде экономического тупика или бедности с точки зрения свободы воли. К благотворительности и общественной деятельности относятся с презрением, но уважают человеческую волю, если ее проявляет предприниматель. У свободы воли ограниченная сфера применения.

В эпоху сетевых технологий этот стереотип мышления распространился на все аспекты жизненного опыта. Возникли новые границы, определяющие, где деятельность отдельного человека имеет значение, а где нет, так что теперь это противопоставление следует понимать даже шире, чем старый спор о роли правительства.

Люди доверяют сайтам знакомств, таким как eHarmony, чтобы с помощью их алгоритмов выбрать себе потенциального партнера для заключения брака. Но они же пытаются столкнуть между собой универсальные принципы, споря о том, какой брак считать законным. Если такое сопоставление не кажется вам странным, подумайте вот о чем: что, если алгоритмы eHarmony проанализировали клиента и вычислили, что этот человек гомосексуален, хотя он сам этого никогда не осознавал? Подозреваю, такие выводы вряд ли придутся по душе большинству пользователей eHarmony, несмотря на то что выводы, которые делают они сами, не менее личные и имеют не менее важные последствия.

Мы разделяем случаи, когда даем право выносить решения облачным программам, как будто мы – предсказуемые машины, и когда считаем свои решения абсолютным и священным стандартом.

В век облачных программ неизбежно придется принимать решения, где будет нужно провести черту между собственным «я» и алгоритмом. Установка границ между тем, что мы теряем из-за вычислений и что сохраняем благодаря героической свободе воли, и есть история нашего времени.

Самые успешные серверы-сирены также получают выгоду от сетевых эффектов наказания. В их основе лежат страх, риск или цена, зная которую «пойманные на крючок» пользователи подумают дважды, прежде чем прекратить взаимодействие с сервером-сиреной. В Кремниевой долине это называется «липкость». Часто пользователям трудно вырваться из сетей сервера-сирены из-за эффекта наказания.

Помните, что Google продает размещение рекламы по принципу аукциона. Еще раз представьте себе, что вы рекламодатель. В прежние времена, если вы оплатили, скажем, рекламный щит, вы могли отказаться от этого щита и заказать больше рекламы в газетах. Ни вы, ни кто-то другой не имели ни малейшего представления о том, кто разместит новую рекламу на щите, который вам больше не нужен. Это мог быть и производитель мебели, и парфюмерный бренд. Риск, который вы принимали на себя, отказываясь от размещения рекламы на щите, был неопределенным.

Однако если вы откажетесь от позиции в системе размещения рекламы Google, вы точно знаете, что ваша позиция достанется следующему за вами конкуренту на аукционе. Этот риск и цена отказа от позиции особенно пугает и раздражает. Вы приносите выгоду сопернику! Такую впечатляющую потерю нужно затем сравнить с еще более неясными альтернативами в будущем.

В человеческом сознании такие уступки зачастую воспринимаются как пугающие [1]. В бизнесе они могут казаться еще страшнее. Очень тяжело бежать очертя голову навстречу явному риску в погоне за неявной выгодой. В результате клиенты Google надежно заперты, или, лучше сказать, «приклеены», если говорить о липкости.

Еще одна разновидность запирания в качестве наказания – заставить пользователей оставить ценные для них данные на сервере таким образом, что, решив удалить аккаунт, пользователь потеряет доступ к этим данным или ему придется приложить множество сил и средств для их резервного копирования. Эта стратегия также весьма популярна.

После того как вы потратите деньги в том или ином интернет-магазине, извлекаемая вами выгода будет целиком и полностью зависеть от вашей последующей верности конкретному серверу-сирене. Если вы однажды заплатили такому серверу за музыку, книги, фильмы или приложения, то ваши траты пропадут впустую, если вы уйдете. А если вы захотите покупать все это на другом сервере, вам придется снова тратить деньги. Это полная противоположность финансовой запруды среднего класса.

Вовсе не обязательно полностью лишать пользователей доступа к данным; иногда данные можно просто в достаточной мере лишить контекста, снизив тем самым их полезность. Facebook – отличный тому пример. Если с сайтом связана значительная доля жизненного опыта и собственного творчества, будет очень сложно его забросить. Даже если вы делаете резервные копии всего, что загрузили на сайт, нельзя сохранить это в контексте взаимодействий с другими людьми. Если вы были активным пользователем Facebook, а теперь удаляете аккаунт, вам придется потерять часть себя. Если вы это сделаете, некоторые люди вообще не смогут с вами связаться. Согласитесь ли вы расстаться с частью контекста собственной жизни, лишь бы уйти от манящего сервера-сирены?

Еще один способ создать сетевой эффект наказания – контролировать пропускную способность и скорость соединения. Чтобы понять, как это работает, напомню вам о ваших счетах за пользование мобильными телефонами. Тот или иной сервер-сирена становится единственным способом связи с миром информации. (Это же практикуют и компании, выпускающие собственные устройства, например Apple.) Вам часто приходится выплачивать штрафы этому серверу, покупать новое оборудование и, таким образом, в перспективе терять средства, вложенные в старое оборудование или приложения, лишь бы заключить новый долговременный контракт.

Сервисам по предоставлению доступа не нужно становиться серверами-сиренами, поскольку они просто могут быть назойливыми и выставлять счета за пользование своими услугами. Но они уже услышали манящий зов игры с большими массивами данных и теперь пытаются быть ее полноправными участниками. Это приводит к конфликту интересов. Например, производитель смартфонов и оператор мобильной связи могут бороться за право предоставлять какую-либо услугу ради получения дополнительного дохода. Чаще всего к отдельным людям последовательно применяется комплекс запирающих мер на аппаратном уровне. Вас могут привязать к одному провайдеру, который подключает ваш дом к кабельному интернету, или к оператору мобильной связи, а еще один сервис обеспечивает вас устройствами, которыми вы пользуетесь, или услугами вроде основных приложений в специальных магазинах для этих устройств.

В этом заключается разница между серверами-сиренами и традиционными монополиями. Нет причин, почему серверов-сирен не может быть много. Они формируют экосистемы, а не моногорода. Они внушают тревогу, потому что служат причиной упадка и искажения глобальной экономики и обесценивают то, что представляет ценность. Но они не обязательно захватывают весь город подобно железнодорожным монополиям в старые времена.

Существует еще ряд сетевых эффектов наказания, напоминающих хорошо замаскированный шантаж. На некоторых локальных сайтах на розничных продавцов появляются обвинения в снижении или полном отключении онлайн-видимости тех участников рынка, которые отказываются от покупки «дополнительных» премиальных аккаунтов [2]. Социальные сети иногда берут с пользователей плату за то, чтобы их «увидело» как можно больше других людей на сайте [3]. Такая практика характерна, в частности, для сервисов знакомств, подобных приложению «Где цыпочки», идею которого предложили студенты из Беркли [4].

Если вы прочли мою предыдущую книгу, то можете вспомнить подробный анализ различных способов «запирать» концепции и поведенческие модели в сетевых программах. Такая разновидность программ обычно нужна, чтобы либо создать сетевой эффект наказания, либо поддержать его. Если некое предприятие малого бизнеса проектирует собственные процессы и код, ориентируясь лишь на одну из главных облачных компаний, эта компания может легко его «запереть».

Некоторые сайты прилично разрастаются в основном благодаря сетевым эффектам поощрения и реже благодаря эффектам наказания. Например, eBay задействует в основном эффекты поощрения. Никого не наказывают за продажи или покупки где-либо еще[81]. (В противоположность этому Amazon иногда снижает цены на какой-либо товар, ослабляя ваши позиции на рынке, если вы продаете тот же товар по более низкой цене где-либо еще.)

Когда вы зависите от созданного кем-то сетевого эффекта наказания, каждое решение становится стратегическим. Если вы планируете вырваться за пределы поля притяжения сервера-сирены, вам часто приходится тяжело вздохнуть и начать все с самого начала. Для того, кто предпринимает подобную попытку, все тяготы ее последствий превращают ее в новую разновидность социальной иммобильности.

Чтобы понять тот или иной сервер-сирену, важно провести различие между отдельными группами, которые связаны с ним разными способами. Серверы-сирены часто стравливают эти группы между собой.

Как только сервер-сирена становится доминантой в своей нише после переключения информационной позиции с локальной на глобальную, он начинает относиться к своим пользователям как к источникам данных и объектам изменения поведения. Однако существуют и подгруппы, образующиеся в зависимости от различных комбинаций сетевых эффектов наказания и поощрения. Например, к одной подгруппе применяют в равной мере и поощрение морковкой, и наказание палкой, но другая при этом получает в основном морковку.

В случае с Google и Facebook видна разница между пользователями и клиентами. Некоторые люди – то есть пользователи – расцениваются в основном как источники данных, поведение которых можно изменять, а другие – то есть рекламодатели – также расцениваются как источники денег. Успешное привлечение денег, со всей очевидностью, необходимо, если сервер-сирена собирается вести бизнес.

Такое разделение может привести к конфузу, если серверу-сирене устроят проверку традиционные антимонопольные службы. При оценке сервиса вроде Google на первый взгляд можно сделать вывод, что пользователи в полном праве отказаться от его использования. Это правда[82]. С точки зрения обычного пользователя, Google по большей части раздает морковку. Но другая группа – рекламодатели – куда менее свободна. Ее порабощают сетевые эффекты наказания.

В случае с Wal-Mart ограничивалась свобода участников цепочки поставщиков. Настоящие клиенты Google – рекламодатели, чья свобода давно в прошлом. Однако клиенты Wal-Mart не представляли такой важности, чтобы их в чем-то ограничивать. Свободу розничных покупателей постепенно урезали в некоторых местах, где выбор розничных торговцев сократился, но в большинстве случаев они могли совершать покупки повсюду, если хотели. Однако влияние Wal-Mart усилила и по-настоящему обогатила его оптимизация глобальной системы поставок за счет сетевых эффектов наказания.

В последнее время персонажи практически любого произведения пытаются взломать защиту на чужом компьютере. Это распространенное представление о том, как в нашу цифровую эпоху происходит борьба за власть, но подобный «взлом» – лишь тактика, а не стратегия. Смысл самой игры в том, чтобы создать господствующий сервер-сирену. Еще чаще игроки пытаются подобраться к тем серверам, которым уже на старте удалось занять господствующую информационную позицию совершенно непредсказуемым образом.

Сетевые гонки за властью и богатством проходят по одному и тому же сценарию. Каждая последовательность действий, запущенная в сети, каждый потенциальный чемпион стремится идти одной и той же проторенной тропой. Сетевая информация, когда она касается бизнеса, а не науки (или, если хотите, человеческого поведения, а не человеческой природы), проходит характерный жизненный цикл[83].

Отдавая предпочтение личностям, а не трофеям, я считаю, что следование путям, где серверы затмевают живых людей, служащих источником ценных данных, дает хорошую возможность наблюдать за тем, как происходит борьба за власть.

Некоторые серверы-сирены счастливо существуют в мире, где данные появляются на свет хаотично, будучи крайне загадочными и лишенными контекста, пока их не приведут в порядок с помощью инструментов обработки и анализа данных на сервере. Google, пожалуй, самый известный пример. Сервер-сирена в такой системе будет делать все возможное для поощрения любой разновидности «открытой» деятельности. Для подобного проекта данные, доступные бесплатно при отсутствии надлежащей документации в открытом интернете, – идеальный исходный материал.

Позже я расскажу, как была утеряна на удивление простая концепция структуры сети, ставшая предпосылкой для самых первых разработок цифровых медийных средств, и как в результате этой потери возникла большая часть того хаоса, устранить который пытаются современные поисковые системы.

Другие серверы-сирены выгодно используют данные, упорядоченные либо уже на входе, либо впоследствии, но в любом случае полученные бесплатно. Отличный пример – Facebook. Google должен отыскивать закономерности среди хаоса, а Facebook предполагает, что вы введете в первую очередь информацию, которая в достаточной мере привязана к контексту, главным образом, заполняя предложенные формы. Однако Facebook также дополнительно упорядочивает данные путем анализа, результаты которого скрыты за семью печатями.

Тем же свойством, что и Facebook, обладают сайты, «наполняемые контентом», которые не платят почти никому за это наполнение, например Huffington Post. Сетевые сервисы розничной торговли, например Amazon и eBay, также можно отнести к подобным примерам, поскольку у них нет необходимости платить за обзоры или проекты презентации продуктов. Те, кто использует подобные схемы для продаж, в основном ответственны за создание и ведение собственных презентаций, в отличие от традиционной розничной торговли, где продавец должен изыскать свой способ презентации для каждого продукта.

Это главный признак сервера-сирены. На серверы с более низким положением, не сирены, ложится вся ответственность, при том что сервер-сирена осуществляет контроль с почтительного расстояния[84].

В некоторых случаях обычных людей убеждают выполнять огромную работу по исправлению и сортировке данных на сервере-сирене за свой счет и брать все риски на себя. Отличный и неимоверно раздражающий пример тому – кредитно-рейтинговые агентства, которые заставляют других людей тратить огромное количество времени и сил на исправление ошибок в своих же данных.

Вычисления, которые иногда производятся на сервере-сирене, до сих пор требуют определенного участия людей, непосредственно работающих в этой системе[85]. Например, И после всех тех долгих часов, что вы потратите на прохождение на сегодняшний день в Amazon работают квалифицированные сотрудники, которые отвечают на звонки и общаются с клиентами.

Однако Amazon также изучает возможность убрать в будущем обслуживание низшего уровня из сферы деятельности серверов-сирен. Компания предлагает размещенный на сайте инструмент под названием Mechanical Turk. Название – отсылка к автомату восемнадцатого века, вводившему людей в заблуждение; на первый взгляд это был механический турок, который умел играть в шахматы, но на самом деле внутри него прятался живой человек.

Вариант Amazon – это попытка без проблем передать на аутсорсинг живым людям основанные на использовании облачных вычислений задачи, с которыми до сих пор не справляются алгоритмы. Притом это будет сделано в рамках структуры, которая позволяет считать людей программными компонентами. Интерфейс не скрывает существования людей, но все же пытается создать ощущение магии, как будто результаты можно просто выдернуть из облака, заплатив за это невероятно низкую цену.

Этот сервис пользуется большой популярностью и признанием и успешно конкурирует с другими похожими разработками. Мои друзья-технари иногда на полном серьезе говорят мне, что писать книги – тяжелая работа, и мне следовало бы превратиться в такого вот механического турка, чтобы облегчить себе жизнь. Ведь наверняка существуют

всех кругов роботизированного колл-центра, вы наконец-то сможете поговорить с живым человеком, находящимся в Индии или на Филиппинах. Возможно, это будет первый раз, когда ваши данные обработает живой человек, работающий в системе сервера-сирены. литературные негры, готовые пахать за меня, получая сущие гроши за час работы.

Mechanical Turk на самом деле не слишком отличается от прочих серверов-сирен, но он хотя бы честно заявляет о том, каков он на самом деле. Тем, кто получает через него задания, даже нравится изображать умную машину ради чьей-то выгоды [1].

Этот фарс удручает сразу по трем причинам.

Разумеется, это процесс «гонки по нисходящей», из-за которой заработные платы снижаются до минимума [2], и даже временная подработка в бистро кажется в сравнении с такой работой возможностью выбиться в люди. Но все же находятся люди, готовые играть эту роль. И среди них много детей американцев среднего класса, живущих с родителями и просто коротающих время на досуге [3].

Как только в сети начинается гонка уступок, находится сервер-сирена, который объединяет людей и хранит базу данных с информацией о них. Если бы они были знакомы друг с другом лично, то могли бы организовать профсоюз или еще какую-нибудь финансовую запруду.

Второе печальное обстоятельство: алгоритмы искусственного интеллекта совершенствуются, так что со временем появится больше возможностей вообще не учитывать ценность работы, выполняемой живыми людьми сегодня.

И наконец, Mechanical Turk часто применяется для выполнения самых бесполезных задач, связанных с конкуренцией серверов-сирен. Один журналист обнаружил, что 40 процентов предлагаемых задач связаны с созданием и рассылкой спама [4].

Недавно запущенный сервер-сирена напоминает крошечное новорожденное живое существо, которое должно вырасти в недружелюбной экосистеме среди хищников. Самый распространенный способ выжить – перенаправить достаточный объем данных достаточно быстро, чтобы если уж хищники тебя заметят, они не посчитали нужным покушаться на твою нишу.

Существуют разные серверы-сирены, от ориентированных на прямое взаимодействие с пользователями стартапов Кремниевой долины, соблазняющих приманкой «бесплатности», до финансовых серверов, снимающих сливки с экономики в относительной неизвестности. Сюда же можно отнести ориентированность на организаторов инфраструктуры, понимающих, что они тоже могут участвовать в игре с большими массивами данных, а также правительства и другие организации, о которых еще пойдет речь в этой книге.

Во всех этих случаях конкретный сервер-сирена должен получить некий первоначальный импульс и стать выгодоприобретателем сетевых эффектов. Таким образом, основной враг только что появившегося сервера – не конкурирующие будущие серверы, а «сопротивление».

Сопротивление ощущается с негативной стороны сетевого эффекта. Даже малейшее повышение риска может вначале замедлить рост, так что предпринимаются все возможные усилия, чтобы создать видимость отсутствия затрат, рисков и даже отложенных вознаграждений. Это никогда не будет правдой в полной мере. Но вы все равно думаете, что это правда, когда впервые регистрируетесь в соцсети или магазине приложений.

Тому, кто хочет вступить в игру, открыв стартап в Кремниевой долине, я бы посоветовал учесть следующее: вам со всей очевидностью придется нанять кого-то еще, чтобы работать на вашем сервере. Вы можете начать с чего-то максимально простого. Например, eBay возник как торговая площадка для людей, коллекционировавших дозаторы конфет Pez. Главное, что это ваш сервер. Если вы получаете много трафика, проходящего через чужой сервер, то настоящий игрок – не вы. Если ваша страница в Facebook или посты в Huffington Post набирают много просмотров, то вы лишь пешка в большой игре.

В некоторых случаях вы можете стать и хищником – например, начать с наблюдений за другим претендентом на трон, который растет не так быстро, как мог бы, и опередить его, как только он определит, в какой нише можно стать сервером-сиреной. Именно так Facebook потеснил Friendster, Myspace и прочие подобные сервисы.

В других случаях вы можете создать предложение с нуля, просто оказавшись в нужное время в нужном месте. Именно это сделал Twitter.

Какая-то часть меня до сих пор хочет, чтобы для основания серверов-сирен были необходимы серьезные технические инновации. Google первоначально основывался на оригинальных инновационных алгоритмах. Facebook определенно сталкивался с проблемами проектировки, связанными в основном с быстрым разрастанием сервиса, и избежал кризиса надежности; но этот сервис, по крайней мере на момент его основания, вряд ли был новатором в программировании.

В последнее время глубина детализации различных процессов и явлений кажется совершенно безграничной. Почему так много людей пользуется Pinterest?[86] Похожих конкурирующих сервисов много. На сегодняшний день Pinterest выгодно использует сетевые эффекты поощрения, так что никакой загадки в его популярности нет. Люди пользуются им потому, что им пользуются все. Но почему тогда Pinterest достаточно разросся, чтобы получать выгоду от сетевых эффектов, а другие новорожденные существа в этой экосистеме – нет?

Существует класс аналитиков, пользующихся серьезной поддержкой, – экономисты-статистики и магистры делового администрирования, которых нанимают владельцы венчурных предприятий, крупные компании и фирмы частного капитала, пытающиеся смоделировать качества перспективных интернет-стартапов и предсказать, какой станет успешным. Эта сложная наука сродни составлению прогнозов погоды. Некоторого успеха в этом добиться получилось, но все еще остается элемент хаоса и непредсказуемости. Никто не может знать обо всех незначительных колебаниях, благодаря которым сайт вроде Pinterest может получить возможность взлететь к вершинам рынка.

Почему один сервер-сирена процветает, в то время как у другого, почти такого же, ничего не получается? А почему одни дурацкие мемы расходятся по всему интернету, а о других все забывают? Факторов множество, и в большинстве своем – неучтенных.

Вполне можно себе представить, что у Pinterest тоже ничего бы не вышло, будь обстоятельства хоть немного другими. Как гласит поговорка, бабочка могла взмахнуть крыльями на другом краю Земли. Разумеется, владельцы сайта, который становится успешным, всегда уверены в том, что они все сделали правильно, а потому добились успеха.

Как я уже объяснял в главе, посвященной сетевым эффектам, когда пользователи вкладывают в тот или иной сервис усилия или деньги или вводят важные данные (как, например, в случае с социальными сетями), сетевые эффекты обычно приводят к возникновению единственной сирены, монополии на использование этих данных или определенной модели.

На многие серверы-сирены в этом смысле распространяется что-то вроде принципа запрета Паули[87]. Если можно так сказать, они стараются открыть и единолично занять позиции псевдомонополистов. Friendster и Facebook не могут существовать вместе: кто-то должен победить.

Когда сервер-сирена в большей степени является посредником, чем накопителем основных источников данных, он может существовать наравне с другими. Как я уже говорил, туристических сайтов может быть сколько угодно, потому что им не принадлежат основные данные для бронирования, которые вводятся через них. Могут сосуществовать и многочисленные финансовые сервисы-сирены, потому что Уолл-стрит не принадлежит ни одному из них.

Точно так же Bing и Google могут сосуществовать друг с другом, потому что никому из них не принадлежит интернет. Точнее, могут сосуществовать две поисковые службы[88], но Google до сих пор стремится быть своего рода монополистом в продаже рекламы, основанной на результатах поиска, а это уже другой вопрос. Это происходит потому, что Google выгодно использует сетевой эффект, напоминающий монополию, собирая данные о взаимоотношениях рекламодателей.

Вот еще один пример: Amazon и Barnes & Noble могут сосуществовать как сервисы по продаже книг, потому что им не принадлежат права на книги; но если они станут и крупными издательствами, то одному из них придется вытеснить другой.

Иногда потенциальная монополия сервера-сирены блокируется из-за того, что достигает своих пределов структурно или юридически. Например, языковой барьер может ограничить пользование соцсетью в тех или иных регионах, а оператор мобильной связи может собирать данные о пользователях на основании договора, а не пользоваться чистыми данными.

Однако даже при том что в какой-то нише может быть только один сервер-сирена, самих ниш может быть сколько угодно.

Каковы пределы срабатывания сетевых эффектов поощрения? Для сайтов, ориентированных на прямое взаимодействие с потребителем, это точка, в которой сайтом пользуется достаточно людей, чтобы поддерживать ожидания друг друга, связанные с динамичностью. Дополнительный порог обусловлен тем, что много людей должны удерживаться вместе достаточно долго, чтобы посещение сайта превратилось для них в привычку. И тогда динамика не пойдет на спад.

Не то чтобы для сайтов совсем не существовало технических требований, чтобы ловить волну и разрастаться: обычно сайт должен быть, по меньшей мере, постоянно доступен, хотя Twitter на момент основания был доступен не всегда.

Как только вы достигли критической точки, у вас есть одна или две ограничиваемых группы. Ваш проект может изрядно разрастись до глобальных масштабов, и степень вашего влияния приблизится к мессианской, благодаря чему вы сможете вмешиваться в формирование опыта множества людей.

Если у вас получилось дойти до той точки, в которой рост ускоряется, вы вступите в фазу первоначальной гармонии или свободного подъема (в противоположность свободному падению). В этот период некоторые бизнесмены «толкают» свою рекламу повсеместно, а некоторые – полностью поглощены тем, что поддерживают проект на плаву. Если вы хотите, чтобы свободный подъем продолжался, пока ваш сервер-сирена не превратится в монстра, вам следует принять во внимание некоторые моменты.

Если на первом этапе все идет гладко, вы можете ощущать головокружительный подъем по мере того, как у вас все быстрее будут появляться связи и данные. В это время не действуют обычные правила жизни и коммерции. Это свободный подъем, и произойти может что угодно.

В период свободного подъема вы, как оракул, можете видеть в данных закономерности, которых могут не замечать другие. Вы внезапно больше других узнаете о том или ином срезе человеческой жизни. Возможно, вам откроется что-то новое о пищевых или сексуальных привычках людей, их манере водить машину или ходить по магазинам.

Некоторые люди вокруг вас будут невероятно рады, что смогли за вас зацепиться, и они же передадут этот восторг дальше. Первые инвесторы вашего фонда неприлично разбогатеют с невероятной скоростью; пользователь вашего бесплатного сервиса сможет отлично заработать, внезапно рискнув наудачу. Число людей, с которыми все это произойдет, будет незначительным, даже символическим. Но именно вы, владелец сервера-сирены, будете в наибольшем выигрыше.

Вначале вам будет доступен только сетевой эффект поощрения. Это значит, что люди будут выгодно использовать ваш сервер, потому что им пользуются все. Спектр возможностей будет привлекать к вашему предложению все больше людей. Однако если вы хотите запустить стабильный сервер-сирену мирового класса, этого недостаточно. В придачу вы должны внедрить некий сетевой эффект наказания.

Как только сетевые эффекты поощрения и наказания заработают в полную силу, следующей главной задачей будет убедиться, что риск берут на себя другие люди и организации, а не вы и ваш сервер. Такие сайты, как Pinterest, неизменно требуют принять соглашение, возлагающее всю ответственность за нарушение авторских прав или иные нарушения исключительно на пользователя.

Если люди платят вам за пользование сервером, по возможности не принимайте деньги напрямую. Вы должны стать брокером, посредником между покупателями и продавцами, насколько позволяет ситуация. Впоследствии вы можете взимать комиссионные, плату за размещение рекламы и онлайн-присутствие, придумать какие угодно другие платежи, но не брать на себя никакой ответственности за происходящие на данный момент времени события.

Заставьте и покупателя, и продавца принять соглашение, возлагающее все риски и ответственность на них. Подобные документы – содержащие невероятно много слов – потомки дзенского коана о дереве, падающем в лесу, где никто не слышит звука его падения. Эти тексты никто не прочтет, даже юристы, так что вряд ли кто-то будет проверять их действие в реальном суде. Через какой-нибудь из них может случайно продраться от начала до конца разве что юрист из Фонда электронных рубежей[89] или подобной ему организации, но это редкость. А поскольку соглашения никто не читает, их практически не существует, они разве что устанавливают главное правило, которое все понимают: сервер не принимает на себя никакого риска. В идеале ваше пользовательское соглашение не должен читать никто до тех пор, пока ваш сервер не разрастется до масштабов, когда читать его будет уже страшно.

Этот принцип применяется двояко, если вы управляете со своего сервера одним из фондов на Уолл-стрит, а не стартапом Кремниевой долины. Идеальный сервер-сирена не располагает к принятию решений. Вы должны приложить максимум усилий к тому, чтобы избежать действий, влекущих какие-либо последствия. Не выказывайте никому благосклонности; не проявляйте своих предпочтений. Вы должны играть роль нейтральной содействующей стороны, проводника, посредника, но никогда не быть активной деятельной стороной, на которую можно возложить вину за принятое решение. Сведите к абсолютному минимуму количество решений, принятие которых можно возложить на вас.

Однако действительно можно отслеживать закономерности того, как принимают решения другие. Вы можете ограничить людей в приватности или организовать бизнес, связанный с индивидуальными скидками, но избегайте вероятности оказаться в центре какого-либо события, шаблон которого вы задали для других.

Владеть сервером-сиреной – не бесплатное удовольствие. Рано или поздно вам понадобится нанять пресловутых выпускников Массачусетского технологического института или Калтеха с докторскими степенями, оплачивать хранение данных и подключение. Тут возникает вопрос монетизации для разнообразных стартап-проектов Кремниевой долины. Задумываться о монетизации на ранних этапах игры – не слишком здорово и не слишком вежливо. Хотя бы поверь в проект, дружище! Информация рано или поздно всегда обращается в деньги.

На ранних стадиях существования сервера-сирены деньги не обязательно текут к нему рекой, но, к счастью, его содержание обходится недорого. Можно отдать на аутсорсинг большую часть тяжелой работы нетехнического характера, с которой могут справиться пешки, работающие в Mechanical Turk и подобных сервисах. «Общая цена ведения подобного бизнеса со стороны человека невероятно низкая», – говорит Кит Рабуа, директор по производственным вопросам Square, компании-владельца многообещающего сервера-сирены, чье руководство надеется заменить своим продуктом банковские карты [1].

Быстрый успех временами словно по волшебству улыбается немногочисленным игрокам, находящимся в стороне от серверов-сирен. Сказки о Золушках двадцать первого века – отголоски знаменитых историй девятнадцатого века, написанных Горацио Элджером, в которых презираемые всеми неудачники достигли огромного успеха благодаря упорному труду. Отличие лишь в том, что упорный труд больше не обязателен.

С самого начала истории Элджера не высмеивал только ленивый, потому что они давали людям ложную надежду. Они обманчивы: даже когда сама история правдива, практически нет шансов, что кто-то сможет добиться такого же успеха, пользуясь похожими стратегиями. Выкладки Горацио предлагали жуткие коэффициенты. Театр не может заменить функциональную экономику. Экономика не может по-настоящему расти, если она слишком похожа на казино.

Популярности серверов-сирен способствуют две разновидности сказок двадцать первого века в духе Горацио Элджера. Первые – о случайном «вирусном» успехе. Такое может произойти, например, на YouTube. Время от времени кому-то удается вызвать симпатии зрителей, обрести популярность и, возможно, заработать на этом. Но в более долгосрочной перспективе эти люди должны изыскивать способы выгодно разыграть карту популярности в интернете, чтобы засветиться в традиционных средствах массовой информации, которые, в свою очередь, поглощает интернет. Например, телевизионное шоу талантов, скажем «Голос», приглашает для участия звезд YouTube, даже притом что на YouTube видео набирает больше просмотров. По крайней мере, традиционные медиаплощадки даже в эпоху заката все еще предлагают карьерный путь.

Менее привлекательная версия обманчивого вирусного успеха – случайная благотворительность на сайтах вроде Reddit. Вызывающий симпатию человек, оказавшийся в сложной ситуации, завоевывает сердца множества людей и получает помощь, обычно в виде множества мелких пожертвований. С одной стороны, это замечательно, хотя и дает людям шанс настроиться на позитивный лад, не добившись ничего с точки зрения статистики.

Однако вирусный успех незначителен в сравнении с другой, более редкой разновидностью историй о современной Золушке. Когда сервер-сирена переживает подъем на этапе первоначальной гармонии, мелкому игроку может повезти так, как везет лишь однажды в жизни.

Всемирная паутина в конце прошлого и в начале нынешнего века тоже пережила стадию первоначальной гармонии, которую теперь называют «пузырем доткомов». В этот период возникали истории странного и дикого успеха, которые многие пытались повторить. Моя любимая история рассказывает о девушке, влезшей в долги по кредитной карте. Она создала сайт, на котором просила пожертвовать ей денег на выплату долга, причем ничего никому не объясняя. Это сработало, но, как я уже подробно писал в «Гаджете»[90], только потому, что она совершенно случайно выбрала идеальное время. Она поймала волну в нужной точке, и никто из многочисленных подражателей, появившихся позже, не смог повторить ее успеха. Разумеется, было бы абсурдно думать, что подобное удалось бы кому-то еще.

Она преуспела потому, что создала ажиотаж среди аудитории в момент, когда получила собственный сетевой эффект, но до того, как убогие обманщики со всего мира кинулись туда же, чтобы урвать и себе кусочек той выгоды. Она напомнила мне старателя, который первым приехал в Калифорнию во времена золотой лихорадки, когда золото в достатке валялось прямо на земле и его даже особо не требовалось искать.

В период первоначальной гармонии нового успешного сервера-сирены немногим счастливчикам удается достичь обманчивого головокружительного успеха. Их истории станут популярными и исказят всеобщее понимание возможностей.

Например, певица и музыкант Аманда Палмер запустила в 2012 году на сайте Kickstarter кампанию, ставшую легендарной. Она поставила цель набрать сто тысяч долларов на выпуск нового альбома и тур в его поддержку, а набрала больше миллиона. Были и другие истории успеха во времена первоначальной гармонии у Kickstarter. (Аманда молодец! Хотелось бы верить, что такого рода успех станет обычным делом, но в реальности я бы не ждал этого с замиранием сердца. Пусть я окажусь неправ!)

Интересное психологическое явление возникает, когда современный герой историй Горацио Элджера срывает джекпот и начинает воображать, что он сам достиг статуса сервера-сирены. Палмер в срочном порядке попросила своих поклонников-музыкантов бесплатно поработать с ней в том самом туре, который эти же поклонники так щедро спонсировали. Стоит ли говорить, что в игру вступил эффект Mechanical Turk, и бесплатная помощь пришла. После обрушившегося на нее шквала критики Палмер пошла на попятную и объявила, что музыкантам заплатят. (И снова – она молодец! Но это не предполагает решения на уровне общества.)

Всегда существует история о том, кто добивается успеха или меняет свою жизнь, поймав цифровую волну как раз в нужный момент. Если бы только таких моментов, предоставляемых режимом серверов-сирен для поддержки общества, хватало на всех!

Как умирают серверы-сирены? Нам еще многое предстоит узнать об этом, ведь из-за своей новизны их феномен пока плохо изучен. Например, можно представить себе, что WalMart был вынужден уступить Amazon просто потому, что у Amazon больше вычислительных мощностей.

В перспективе Amazon, опираясь на это преимущество, вполне может выгодно использовать наследие Wal-Mart в аспекте оптимизации системы поставок и в конце концов объединить эффективность Wal-Mart со своей собственной. Amazon не подгребал под себя все дешевые товары, но, располагая лучшей базой шпионских данных на тот или иной момент времени, он может стать корпорацией, которая окажется в максимальном выигрыше.

Возможно, появится какой-нибудь другой сервер-сирена, связанный с автоматизированными транспортными средствами, который станет метасервисом по отношению к Amazon. После этого он сможет украсть созданные Amazon преимущества, поскольку тот зависим от транспорта, доставляющего товары покупателям. Конкуренция в первую очередь поднимает вопрос, кто кого обойдет, и только во вторую – вопрос специализации.

Нам доподлинно известно, что серверы-сирены могут умирать. Это произошло с Lehman Brothers.

Это не классические монополии, которые могут укрепить свои позиции настолько, что законодатели предпочтут их раздробить. Но как раздробить Facebook? Разбить его на две социальные сети, одна – для фальшивых аккаунтов девиц-соблазнительниц, а другая – для разговоров о политике? Сама мысль об этом абсурдна.

Отдельно взятые серверы-сирены могут умирать, но их принципы действия глубоко укореняются, и именно они представляют настоящую проблему. Проблема в систематическом разъединении риска и награды в информационной экономике, переживающей период становления, а не в каком-либо конкретном сервере.

Эта книга рассказывает о замечательном будущем, в котором на смену концепции серверов-сирен придет новая, одинаково приемлемая для всех. Но даже сегодня было бы ошибкой видеть только хаос и отсутствие смысла в бешеной энергии мира сетевых технологий.

Финальные стадии конкуренции между серверами-сиренами не лишены смысла. Серверы-сирены не взаимозаменяемы. Им всем присущи определенные качества (нарциссизм, чрезмерное неприятие риска и крайняя степень информационной асимметрии), и они также транслируют определенную, более узконаправленную философию. Требования к функционированию в режиме сервера-сирены оставляют достаточно поводов считать, что конкуренция между ними может быть и столкновением противоположных идей.

Facebook предполагает не только моральный императив размещать в его сети информацию определенного рода, но и широкую применимость одного шаблона для сравнения людей. В этом его отличие от Google, поощряющего слабо структурированную онлайн-деятельность, которую Google сможет наилучшим образом организовать постфактум.

Twitter предполагает, что суть – в мимолетных проблесках мысли, контекст которых задает не содержание опубликованного поста, а тот, кто его публикует. В этом его отличие от Википедии, которая предполагает, что следует публиковать мысли вдумчиво и соблюдать общую семантическую структуру. Википедия предполагает, что знание отделимо от точки зрения, и в этом она отличается от Huffington Post, где акцент делается именно на мнениях.

Все эти примеры, бесспорно, отражают великие идеи. Структура этих сайтов – воплощение философии, говорящей, что такое человек, где находится источник смысла, какова природа свободы и идеального общества. Когда умирают главные серверы, связанные с ними идеи могут задвигаться на второй план на протяжении весьма долгого времени, что для идей сродни смерти.

В блоге TechCrunch ведется своеобразный реестр проектов Кремниевой долины, потерпевших неудачу. Он называется Deadpool [2]. В нем можно найти не только мертвые потенциальные серверы-сирены, но и первый намек на то, как идеи могут уходить в небытие вместе с этими серверами.

Например, в Google попытались с помпой запустить новый сервер-сирену под названием Wave [3]. Он предполагал, что беседы между людьми могут с самого начала обладать широко разветвленной структурой, чтобы содержание разговора в итоге обретало большую ценность. Это должно было означать, что смысл в естественном языке сохранится даже при том, что все сказанное нужно вписать в древовидную структуру данных. Это, в свою очередь, предполагает, что уровень смысла в разговоре между людьми – более упорядоченный и многоярусный и больше соответствует духу работ Хомского[91], чем исследователи считали раньше. Это важное утверждение о том, что такое смысл или чем он может стать. (Я сомневаюсь в том, что эта идея верна, но это к делу не относится.)

Поскольку попытка предпринималась в отношении больших массивов бизнес-данных, а не данных из области науки, нельзя сказать, что эта концепция была признана негодной по Попперу[92]. Но она была связана с сервером, который уже прекратил свое существование. Со смертью сервера-сирены четко обозначенный подход к общению между людьми и пониманию того, что такое смысл для человека, ушел в небытие и на сегодняшний день не изучается [4].

История в мире сетевых технологий является противостоянием идей в той же мере, в какой им была холодная война, задавшая стандарт смысла Кушнеру и Фукуяме. История – это живой организм, и будущее не случайно.

В 2012 году Университет Сан-Франциско, иезуитское образовательное учреждение, связал кампанию по набору студентов с идеей о том, что христианство похоже на Facebook. Одним из их девизов стала фраза «Наш CEO[93] руководил социальными сетями за две тысячи лет до рождения Марка Цукерберга» [1].

Что-то в этом сравнении внушает мне беспокойство. Каждое учреждение обрело влияние особым образом. Каждая сеть создала центр средоточия власти в обход политических и территориальных границ и существовала согласно собственному плану. Каждый из них стал, можно сказать, «социальной монополией», участвуя в социотехнических атаках огромного масштаба.

Это не означает, что в социальной монополии обязательно происходит нечто плохое. Они же могут принести пользу обществу в невероятных масштабах. Католическая церковь, несомненно, помогает множеству бедных людей получить образование, множеству умирающих – умереть спокойно, множеству больных – вылечиться и наладить отношения с родными. В 2012 году Facebook попался на использовании социальной инженерии – соцсеть расширила списки доноров органов, чуть-чуть подправив алгоритм взаимодействия с пользователями. Когда ссылку на опцию пожертвования разместили прямо перед носом у людей, очень многие ее оценили.

Но проблема с отдельными средоточиями власти заключается в том, что никогда не известно, кто их унаследует. Если социальная сеть обладает способностью синхронизировать огромные толпы народа, который свергнет императора, то почему она не может координировать самосуд или погромы?

В Средние века, когда государственная власть была слаба, церковь терпела «плохих пап». Пропуск в загробную жизнь, да и само папство были объектом торга, а благотворительная и духовная миссия оказались в тени разного рода лицемерных и откровенно преступных схем.

Основная идея интернета – в том, что человек доверяет другим, и люди смогут вести себя прилично в разумных пределах, получив такую возможность. И я счастлив убедиться в этом снова. Это все, что у нас есть.

Но способность беспрепятственно участвовать в массовом обмане с применением социальной инженерии, которую уже продемонстрировал Facebook, доказывает, что интернет в том виде, в котором он существует на сегодняшний день, – не формирующаяся идеальная система, как нам часто его представляют, а система в основном управляемая, и инициатива в ней исходит сверху. У социотехнического обмана не может быть цели лучше, чем повысить количество пожертвований на донорство органов, и все же крайнее благо предыдущего опыта не говорит о целесообразности его наследования.

Мы притворяемся, что на облаках компьютерных систем зарождается новое сверхчеловеческое существо – искусственный интеллект, но жмут на их рычаги именно люди, те самые, которые управляют работой серверов-сирен.

Часто в новостях рассказывают о последних успехах в области разработки искусственного интеллекта: машина, которая умеет улыбаться, программа, которая умеет предсказывать человеческие музыкальные вкусы или пристрастия в выборе партнеров, робот, обучающий детей иностранным языкам. Этот нескончаемый поток историй предполагает, что машины становятся умной и автономной новой формой жизни и нам следует считать их друзьями, а не инструментами. Но подобные выводы не меняют нашего мысленного восприятия компьютеров: они лишь изменяют форму наших базовых представлений о жизни, причем ошибочными и зачастую травмирующими способами.

Все эти детали исследований в области искусственного интеллекта можно зачастую с куда большей пользой интерпретировать, вообще не прибегая к концепции искусственного интеллекта. Например, в 2011 году ученые из IBM презентовали машину, «отвечающую на вопросы», предназначенную для участия в телевикторине «Рискуй!». Предположим, IBM обошлись бы без театральной показухи, объявив, что усовершенствовали Google – создали новую систему поиска по фразам. Такое представление абсолютно идентичной технологии принесло бы команде столько же (вполне заслуженного) признания, сколько принесло объявление об искусственном интеллекте, но также приучило бы общественность к тому, что любую технологию можно использовать с максимальной эффективностью.

Обычно технологии искусственного интеллекта работают за счет одного из вариантов процесса, осуществляющего перевод с языка на язык, о котором уже шла речь в одной из предыдущих глав. При всей важности инноваций в алгоритмах необходимо также подпитывать эти алгоритмы большими массивами данных, собираемых с обычных людей. Результат, предположительно достигнутый искусственным интеллектом, можно расценивать как гибрид предыдущих попыток живых людей. Люди прежде отвечали на множество вопросов; множество их ответов собрали алгоритмы, и программа выдала их обратно сплошным потоком. Это никоим образом не умаляет их достоинств и не отрицает их пользы, но не делает их работу сверхъестественной. Живые люди, которым принадлежат ответы на вопросы, заслуживают платы за каждый новый ответ, данный машиной.

Рассмотрим также сканирование книги в цифровой формат. Историк Джордж Дайсон писал, что один из инженеров Google как-то сказал ему: «Мы сканируем все эти книги не для того, чтобы их читали люди. Мы сканируем их для того, чтобы их прочел искусственный интеллект». Притом что нам еще предстоит узнать, чем обернется инициатива Google по сканированию книг, такой машиноцентричный взгляд на проект может привести к появлению программ, для которых книги подобны зерну на мельнице, больше похожему на лишенные контекста обрывки информации в одной большой базе данных, а не на отдельные выражения мыслей конкретных авторов. При таком подходе содержание книг будет распылено на атомы битов информации, а потом собрано в кучу, а сами авторы, ощущение их реального присутствия, их уникальные взгляды на мир, будут утеряны. Не стоит и говорить о том, что при использовании такого подхода следы будут тщательно подчищаться, и будет очень сложно понять, кому же из авторов полагается наноплатеж за тексты, попавшие в базу данных.

Все это сводится к тому, что сама концепция искусственного интеллекта дает нам возможность избежать финансовых обязательств, притворившись, что машины могут брать на себя все больше и больше человеческой ответственности. Это справедливо даже по отношению к тому, что мы не воспринимаем как искусственный интеллект, например, рекомендации, которые дают Netflix и Pandora. Полагаю, слушать музыку и смотреть фильмы, которые предлагают нам алгоритмы, относительно безвредно. Но надеюсь, что когда-нибудь пользователи этих сервисов начнут сопротивляться рекомендациям; воздействие искусства на нас не стоит заключать в рамки алгоритма, который якобы точно предсказывает, что придется нам по вкусу. Эти алгоритмы не передают эмоций или смысла – только данные статистики и совпадения.

Вдвойне смущает, что, даже если бы Кремниевая долина могла продавать искусственный интеллект потребителям, наша промышленность определенно не стала бы применять те же автоматизированные технологии к некоторым отраслям. Выбор элементов дизайна, скажем, нового смартфона кажется слишком важной игрой. Инженеры не вполне готовы поверить в свои умные алгоритмы в достаточной мере, чтобы противопоставить их новому главе Apple или еще кому-то, способному оценить тонкости проектирования и дизайна.

Но ожидается, что все остальные, усыпленные концепцией искусственного интеллекта, умнеющего не по дням, а по часам, будут доверять алгоритмам, которые получат доступ к выбору наших эстетических пристрастий, успеху в учебе, кредитному риску владельца дома или учреждения. Если это произойдет, все закончится тем, что мы будем превратно истолковывать как способности наших машин, так и свои собственные. Вместо этого мы должны принять на себя ответственность за каждую задачу, которую даем машине, и дважды проверять каждый вывод, предлагаемый алгоритмом, точно так же как оглядываемся по сторонам, переходя дорогу на перекрестке, даже если горит зеленый свет.

Когда мы думаем о компьютерах как о пассивных, инертных инструментах, действующих вместо людей, наградой нам служит более ясный, менее идеологизированный взгляд на происходящее – как с машинами, так и с нами самими. Так почему же, если отбросить в сторону театральный эффект привлекательности для потребителей и репортеров, результаты подобных проектов так часто должны быть представлены в духе Франкенштейна?

Ответ: потому что программисты – люди, и их точно так же приводит в ужас происходящее с людьми, как и всех остальных. Мы, технологическая элита, ищем новый способ мышления, который поможет нам, например, противостоять смерти. Это помогает объяснить привлекательность таких мест, как Университет Сингулярности. Это авторитетное учреждение, основанное в Кремниевой долине, учит примерно следующему: когда-нибудь, в не столь далеком будущем, интернет внезапно превратится в единый сверхразумный искусственный интеллект, бесконечно умнее каждого из нас в отдельности и всех нас, вместе взятых; он очень быстро станет живым существом и захватит мир, потому что люди даже не успеют понять, что происходит.

Некоторые считают, что новый разумный интернет предпочтет убить всех нас; другие – что он весьма великодушно оцифрует нас, как Google оцифровывает старые книги, чтобы мы могли жить вечно, как алгоритмы внутри глобального мозга. Да, выглядит как сюжет очередного фантастического кино. Да, в такой прямолинейной формулировке это звучит безумно. Но эти идеи высказываются в Кремниевой долине повсеместно; для многих наиболее влиятельных технических специалистов это основополагающие принципы, а не развлечение.

Совершенно очевидно, что мы не можем рассчитывать на появление некоего сенсора, обнаруживающего душу, который подтвердит, что сознание человека стало бессмертным и виртуальным. И на сегодняшний день у нас точно нет такого сенсора, который подтвердил бы метафизические идеи, касающиеся людей. Все мысли о сознании, душе и тому подобном завязаны на веру, подталкивающую к интересному выводу: мы наблюдаем становление новой религии, нашедшей выражение в технокультуре.

Однако я хотел бы отметить, что сегодня в мире чересчур много путаницы и возмущения в отношении границ религии и современности, будь то недоверие к научной точке зрения среди исламских и христианских фундаменталистов или даже ощущение неловкости, которое часто идет рука об руку с прогрессом, когда дело касается, например, изучения изменений климата или исследований стволовых клеток.

Если технологические специалисты создают собственную ультрасовременную религию, говоря людям смиренно подождать, пока их душа морально устареет, мы в итоге придем к тому, что противостояние усилится. Но если технологии представить без всей этой метафизической нагрузки, возможно ли, что современные люди будут реже ощущать неловкость?

Технология по сути своей – услуга. Технологические специалисты работают, чтобы мир стал лучше. Наши изобретения могут облегчить нагрузку, снизить уровень бедности и страданий, а иногда привнести в мир новые разновидности прекрасного. Мы можем предоставить людям больше возможностей поступать в соответствии с нормами нравственности, потому что с развитыми медициной, сельским хозяйством и жилищными условиями люди могут легко позволить себе быть добрее, чем те, кто болен, замерзает и голодает.

Но цивилизованность и совершенствование людей – все еще вопрос выбора. Поэтому ученые и инженеры должны представлять технологии так, чтобы не затруднять этот выбор.

Мы приносим людям максимальную пользу, когда наши религиозные концепции существуют отдельно от нашей работы.

Если мы хотим, чтобы людям жилось в этом мире хорошо, нам не следует постепенно приравнивать людей к машинам. Мы не должны позволять, чтобы в основу изменения технологий легла философия, в рамках которой люди не считаются особенными. Но что же действительно такого особенного в людях? Должны ли мы признать, что признание самих себя особенными имеет метафизическую или сверхъестественную основу?

В качестве кульминации этой книги я предложу предварительный план проекта, который называю «гуманистической информационной экономикой». Гуманизм может включать в себя толерантность в отношении некоей разновидности двойственного восприятия. Двойственность означает, что не существует единого плана реальности. Для некоторых это может значить, что существует некий отдельный духовный или загробный мир, но для меня это значит лишь то, что ни физическая реальность, ни логика ничего не объясняют. Быть скептиком с двойственным восприятием – все равно что идти по канату. Наклонись влево – пойдешь на уступки суевериям. А справа поджидает ловушка топорного редукционизма.

Двойственное восприятие предполагает разницу между людьми и даже сверхсовершенными машинами. Когда дети учатся переводить с одного языка на другой или отвечать на вопросы, они также пополняют такие ресурсы, как контекст, вкус и нравственность, которые изобретатели машин не могут породить, а могут лишь синтезировать.

Многие друзья-технари говорят мне, что я цепляюсь за сентиментальное и субъективное различие. Мои аргументы основаны как на стремлении к истине, так и на прагматизме (идее сохранения человеческой свободы).

Вера в уникальность людей – позиция меньшинства в мире технологий, и я хочу изменить ситуацию. То, как мы ощущаем жизнь (назовите это «сознанием»), – не вписывается ни в материалистическую, ни в информационную картину мира. В последнее время я предпочитаю пользоваться термином «опыт», поскольку противоположный философский лагерь присвоил термин «сознание». Этот термин был бы вполне применим в наши дни для обозначения моделей самого себя, которые можно запустить у робота.

Если мы хотим спросить, что такое «опыт», то можно сформулировать вопрос так: «Что бы изменилось, если бы мы исчезли из этого мира?»

Если бы личного опыта не существовало, как бы тогда выглядел мир? Возможен целый ряд ответов. Один из них – ничего бы не изменилось, потому что сознание это всего лишь иллюзия, выдвинутая на первый план. (Однако я бы отметил, что сознание – не то, что можно ослабить, если это иллюзия.)

Другой ответ – вся Вселенная исчезла бы, потому что для ее существования необходимо сознание. Эта мысль была характерна для последователей первых работ физика Джона Арчибальда Уилера. Некоторое время он считал, что сознание играет главную роль в сложившейся ситуации, выполняя функцию квантового наблюдателя в некоторых фундаментальных взаимодействиях.

Еще один ответ был бы таким: версия нашей Вселенной, в которой отсутствует сознание, была бы похожа на ту, где оно присутствует, но не идентична ей, потому что люди в ней были бы скучнее. Этого подхода придерживались бы некоторые специалисты в области когнитивных наук, предполагающих, что сознание выполняет особую, но ограниченную практическую функцию в мозге.

Но есть и еще один ответ. Если бы сознания не существовало, траектории всех частиц оставались бы одними и теми же. Любые измерения в мире были бы одинаковыми. Однако не было бы «совокупных» объектов или предметов обихода. Не будет ни домов, ни яблок, ни мозгов, которые будут их воспринимать. Кроме того, не будет ни мыслей, ни слов, хотя электроны и химические связи в мозге, порождающие их, останутся прежними.

Были бы просто частицы, из которых состоят объекты, расположенные там же, где находились в любом другом случае, – но не сами объекты. Иными словами, сознание обеспечивает онтологию[94] для частиц. Если бы не было сознания, то и о Вселенной можно было бы сказать, что она – просто набор частиц. Или же, если вам больше нравятся формулировки из области программирования, остались бы одни биты, а не структуры данных. Ничто не имело бы значения, но это никак не ощущалось бы.

Спор можно было бы усложнить тем, что в материальном мире существуют ограниченные полосы частот информационного канала между разными уровнями описания, так что один из этих уровней мог бы определять динамику на общем уровне, описание которого через взаимодействие частиц невозможно. Но чем более общий характер у процесса, тем больше он зависит от различных интерпретаций тех, кто его наблюдает. В минимальной квантовой системе возможно лишь ограниченное количество измерений, так что, несмотря на разницу в интерпретациях, феноменологическая разница была бы меньшей. Но большая система – не тот случай. Какие экономические показатели являются основными? В этом вопросе нет согласия.

Дело в том, что все попытки избавиться от наблюдателя, наделенного восприятием, – не что иное, как стремление дать описание воспринимаемой нами Вселенной. И убедиться, что подобные проекты завершены, по определению невозможно.

Вот почему я не считаю, что здравый смысл определенно поможет разрешить спор об «уникальности» людей. Подобные споры напоминают попытки Канта доказать или опровергнуть существование Бога с позиций здравого смысла.

О ком бы ни велся спор, будь то Бог или люди, аргументы одни и те же. Итак, я не могу доказать, что люди являются особенными, и никто не может доказать обратное, но я могу утверждать, что будет лучше просто предположить, что мы особенные. Ведь если мы будем считать именно так, мы немного потеряем, но многое обретем.

Сюжеты о революциях характерны для цифровой политики. Выражаясь в общих чертах, подобного рода сюжет приравнивает всеохватность, быстроту и сложность сетевых социальных процессов к закосневшим клубам для избранных, коими являются традиционные правительства или советы директоров крупных корпораций. Это сюжет, объединяющий активистов Арабской весны с китайскими и иранскими сетевыми диссидентами, а также пользователями Twitter в Соединенных Штатах, пиратскими партиями в Европе, новыми миллиардерами, сделавшими состояние на высоких технологиях, и неуправляемыми структурами «народных героев» вроде WikiLeaks.

Именно эта концепция революции упускает главное: власть в межчеловеческих отношениях действительно работает. Она оставляет в стороне будущее экономики и целиком взваливает эту ношу на политику.

В нашей цифровой революции мы могли бы отказаться от изжившего себя традиционного средоточия власти, но только для того, чтобы создать новое, которое также не работает. Причина в том, что сетевая оппозиция традиционной власти стремится к развитию новых серверов-сирен, которые в долгосрочной перспективе вряд ли будут чем-то лучше.

Также глупо думать, что благодаря технологии в выигрыше останутся только конкретные активисты. Традиционные властные структуры не были сторонними наблюдателями, пока технологии цифровых сетей вставали на ноги. Вместо этого они постепенно объединялись с высокоэффективными современными серверами-сиренами.

Современное национальное разведывательное управление, применяющее в своей работе технологии цифровых сетей (например, ЦРУ, АНБ или Национальное управление военно-космической разведки США), отражает эту тенденцию. Впечатление от посещения одной из этих организаций очень схоже с впечатлениями от штаб-квартиры Google или одной из высокотехнологичных венчурных финансовых компаний. Те же самые выпускники ведущих институтов и университетов с докторскими степенями весело проводят время в беззаботной и игривой атмосфере под чашку отличного кофе. Серверы-сирены ведущих шпионских организаций ныне процветают повсюду. Обычно мы слышим о возросшей активности зарубежных серверов подобного толка, например в Китае или даже в Великобритании, но на самом деле тенденция повсеместна.

Государства также все больше и больше превращаются в серверы-сирены. Китай, Иран и в разной степени все прочие страны желают быть единоличными хозяевами потока цифровой информации. Клише стали уже настолько знакомыми, что ими можно заполнять бланки. Развивающаяся страна X блокирует определенные интернет-сайты или отфильтровывает информацию в интернете по ключевым словам, но храбрые граждане и незыблемые компании Кремниевой долины обеспечивают обходные пути для противостояния ограничениям. Богатая страна Y шпионит, несмотря на демократию, за всеми своими гражданами в сети, надеясь таким образом поймать террористов.

Нетрудно мотивировать оппозиционную коалицию на борьбу с махинациями в сфере цифрового государственного управления, поскольку его одинаково терпеть не могут и защитники демократии, и интернет-предприниматели. Несмотря на несколько примечательных случаев, когда государственной власти был брошен вызов, в частности во время Арабской весны, в других странах таким коалициям оказалось не так просто добиться подобного результата. Подозреваю, что свою роль в работе сетевых технологий Арабской весны сыграл эффект новизны[95]. Когда правительства стран вступают в игру серверов-сирен, они быстро начинают преуспевать. (Судя по всему, у правительств лучше получается опережать гражданские сетевые движения, чем коммерческие схемы, которые постоянно находят способ обхитрить законодателей.)

В долгосрочной же перспективе меня беспокоит, что усилия сетевых активистов, надеющихся поддержать демократию, будут иметь негативные последствия, причем в основном тогда, когда всем будет казаться, что дела идут хорошо. Противостояние тому или иному типу серверов-сирен, даже когда речь идет о новейшей киберконцепции национального государства, на самом деле не работает, если ваши действия служат лишь для развития других серверов-сирен.

Например, активисты жалуются в соцсетях на потерянные выгоды и сокращение спектра возможностей, но социальные сети в том виде, в каком мы знаем о них сейчас, организованы вокруг серверов-сирен, и они тоже постоянно накапливают капитал и сужают круг возможностей для обычных людей. В рамках демократии следующая за этим концентрация богатства постепенно обогатит элиту, и она наверняка выдвинет на выборы кандидатов, которые будут способствовать еще большей концентрации богатства.

На глобальном уровне подобная же нерешаемая проблема не дает развивающимся странам создавать рабочие места для образованных людей, поскольку информационный поток теперь обречен стать «свободным». Никто не ждет, что Twitter поможет решить проблему безработицы в Каире.

Невозможно разделить политику и экономическую реальность.

Экономическая взаимозависимость снизила вероятность войны между связанными друг с другом нациями. Я уже благодарил Wal-Mart за это. К сожалению, по мере того, как ценность все больше задвигается в теневой сектор в процессе превращения мировой экономики в информационную, идеал «бесплатной» информации может подорвать экономическую взаимозависимость между государствами.

Нациям куда больше хочется атаковать друг друга в сети, чем где-либо еще: информационная сфера в основном нигде официально не фиксируется, иначе очень быстро стало бы понятно, насколько в ней все взаимозависимы. Китайские корпорации, объединенные общими интересами, могли бы организовать кибератаку американских корпораций, например Google, но вряд ли у них есть мотивация лезть в американскую инфраструктуру, которая занимается доставкой китайских товаров.

Не стоит помещать товарный склад и интернет-сайт в разные экономические категории. Китай настолько же экономически зависит от безопасности американского сайта, насколько от фуры, в которой доставляют товары из Китая. Но эта зависимость не проявляется надлежащим образом в международном финансовом учете.

Серверы-сирены склонны к нарциссизму; они не замечают источников ценности, включая сеть, в которой все взаимно зависят друг от друга и которая лежит в основе их собственной ценности.

Лишь обладающие реальными правами народные массы, в распоряжении которых имеются большие деньги, влияние и экономическое достоинство, могут уравновесить государственную власть. Это мы наблюдали на примере избирательной политики Соединенных Штатов. Сообщество сетевых активистов, которое активно самоутверждается в запутанной левой или либертарианской манере, считает, что способно организовать голосование, но оказывается, что у «больших денег» еще больше возможностей сделать это [1]. Социальные сети используются в первую очередь для того, чтобы получать деньги, и во вторую, чтобы непосредственно влиять на результаты выборов.

Но что на самом деле означают «большие деньги»? По крайней мере, в Соединенных Штатах мы пока еще не пытаемся подкупить избирателей. Фактически они, кажется, голосуют не в пользу собственных экономических интересов. Демократы могут проголосовать за повышение налогов, а республиканцы достаточно часто голосуют за сокращение систем социального обеспечения и получаемых выгод.

Нет, «большие деньги» означают превращение предвыборных кампаний в серверы-сирены. Кандидаты нанимают специалистов по работе с большими массивами данных и используют ту же математику и те же компьютерные ресурсы, которые позволяют всем прочим разновидностям серверов-сирен оптимизировать мир ради собственной выгоды [2]. В выборах интересно то, что закон обязывает, чтобы в них участвовали конкурирующие друг с другом кандидаты. Из-за этого выборы в эпоху больших массивов данных становятся чем-то странным, поскольку «принцип запрета Паули» не работает. Как и в случае с операторами мобильной связи, существует множество схем, запущенных сиренами, которые занимают единственную нишу.

Если бы выборы работали так же, как рынки, образовалась бы главенствующая политическая партия, которая прочно удерживала бы свои позиции. Это режим отказа политики, при котором возникает «партийная машина». Терминология говорит о многом. Процесс становится детерминистским, как будто это и есть машина. Демократия полагается на законы, которые вносят разнообразие в динамику, похожую на рыночную, которая иначе могла бы привести к появлению монополии.

Демократические режимы должны обладать определенной структурой, чтобы противостоять политике «победитель получает все», если они хотят продолжать существование. Применение этого принципа в эпоху сетевых технологий ведет к периодическим разногласиям между политическими кампаниями, использующими большие массивы данных и зеркально отражающими друг друга. Интересно наблюдать за таким развитием.

Возможно, нам следует ожидать, что выборы отныне будут либо невероятно закрытыми, либо невероятно тенденциозными. Если противостоящие серверы-сирены работают одинаково хорошо, они могут достичь паритета, но если один работает лучше другого, его преимущество будет просто гигантским. Еще слишком рано что-либо говорить об этом, поскольку большие массивы данных и политика сосуществуют недостаточно долго, чтобы появилось необходимое количество информации. Ситуация подобна изменениям климата. У нас недостаточно данных, чтобы сказать наверняка, но, похоже, мы наблюдаем именно эту закономерность.

Локальные политические активисты, как и мелкие участники рынка, теряют местные информационные преимущества в тени сервера-сирены. Помню, как в молодости я выполнял работу в рамках политических кампаний. Хорошо ориентируясь на своей местности, мы информировали кандидатов о возможных избирателях, которые могли отдать им свои голоса. (Зачастую для этого надо было отыскивать в Нью-Мексико ворчливых стариков и убеждать их, что оппонент нашего кандидата пользуется поддержкой у жителей Техаса.)

Сегодня центральная база данных политической кампании чаще информирует местных активистов, как оптимальным способом подготовить почву для голосования за кандидата. Активист попадает в ту же ситуацию, что и врач-терапевт, действующий все больше и больше как формальный представитель серверов-сирен фармацевтических или страховых компаний.

Проблема с оптимизацией мира ради выгоды предвыборного сервера-сирены – та же, что и у других разновидностей подобных серверов. Дело не в том, что оптимизация не работает в краткосрочной перспективе (потому что на самом деле она работает), а в том, что она постепенно все сильнее расходится с реальностью. Сетевые сервисы, подбирающие для вас музыку, не обладают настоящим музыкальным вкусом. Так же и система, эффективно выбирающая подходящих вам политиков на основе облачных вычислений, не обладает политической мудростью.

Процесс все больше и больше расходится с происходящим в реальном мире. Идея тщательно выверена и испытана. Сигналы обратной связи регулярно поступают к машинам для обработки статистических данных. Стандарты достоверности для больших массивов данных в бизнесе ниже, чем в науке, то же верно и для больших массивов данных в политике.

Оптимизация – не то же самое, что правда. Выборы 2012 года в Соединенных Штатах многие характеризовали как наиболее далекие от реальной ситуации за всю историю. Раньше у нас не было центральных серверов, с помощью которых можно найти каждого человека, подверженного паранойе в отношении Техаса. Теперь мы более или менее в состоянии это сделать, но это не означает, что паранойя стала более оправданной или полезной[96].

Если победит партия, в чьем распоряжении были самые большие и мощные компьютеры, то стабильный политический диалог не имеет особого значения. Реальность в политике становится все менее значимой, точно так же как в больших массивах бизнес-данных.

Большие массивы данных означают, что большие деньги работают и в политике. Так что если в качестве цели обозначена демократия, это означает, что в руках среднего класса должно быть сосредоточено больше денег, чем у элит, которые могут пользоваться серверами-сиренами. Кривая нормального распределения должна перевесить кривую «победитель получает все».

Следствием Мирового экономического кризиса стало возникновение двух диаметрально противоположных точек зрения. Грубо говоря, это тенденция к жестким экономическим мерам / справедливому перераспределению благ – ось Хайек/Рэнд – и противоположная ей тенденция к кейнсианству/справедливости, но в одном эти два лагеря сходятся. Обе точки зрения предполагают, что социальные сети, такие как Facebook и Twitter, могут частично решить проблему.

Любая существующая в мире структура, стремящаяся к власти, будь то правительство страны, бизнес-организация или неформальная группа, осознает: если ты можешь собирать данные о людях, эта информация наделяет тебя властью. Прославляя инструменты, которые делают эту тенденцию возможной в качестве источников жалоб, мы лишь усугубляем собственное затруднительное положение.

Постоянно слышатся призывы учредить права, которые обеспечат баланс в этой тенденции, например права на цифровую конфиденциальность или интеллектуальную собственность. (Они на самом деле очень похожи, но люди, пойманные в ловушку несуществующего конфликта между старыми и новыми средствами распространения информации, могут этого не видеть.)

Но эти призывы становятся все менее уместными. Попытка создать новые субъективные права, чтобы идти в ногу с развитием технологий, дает начало удручающему противоборству между запретами и тем, что происходит на самом деле.

Кампании в защиту прав пытались действовать в интересах той или иной общности, которая стремится завладеть лучшими серверами. Есть надежда, что спор между, скажем, голливудской киностудией и пиратским сайтом для размещения видеофайлов на предмет того, в чью пользу сработает законодательство, в результате не удовлетворит ни одну из сторон. Представленная здесь концепция гуманистической информационной экономики – попытка освоить третий путь.

Моя убежденность в том, что становление сильного среднего класса в информационной экономике должно лежать в основе реализации прав, к сожалению, вынуждает меня сталкиваться с разного рода непорядочными людьми, которых в иных условиях я бы, естественно, стремился изучить получше. Возможно, куда лучше пустить все на самотек и всячески превозносить структуры типа WikiLeaks, но я считаю, что такой выбор окажется в конечном итоге контрпродуктивным.

Мы большие энтузиасты в отношении интернета, и нам нравится, что в его работе принимает участие так много людей. Сложно поверить, но когда-то люди задумывались, найдется ли у кого-нибудь хоть что-то, о чем стоит рассказать в сети!

За десятки лет я так и не растерял ни грамма этого созидательного идеализма. Я до сих пор нахожу, что люди в целом оправдывают доверие, которое я им оказываю. Люди в основном гораздо более творческие, благожелательные и инициативные, чем можно было предполагать.

Проблема в том, что основная часть интернет-идеализма намертво привязана к несостоятельной мелодраме, которая использует наш энтузиазм против нас. Цифровая ортодоксальность, которую я нахожу высокомерной, может разглядеть лишь ограниченную разновидность краха интернета и вкладывает весь свой идеализм в предотвращение этого прискорбного результата, тем самым практически запуская предложения избежать еще целого ряда провалов.

С ортодоксальной точки зрения интернет – это мелодрама, в которой разыгрывается вечный конфликт. Плохие парни в этой мелодраме – фанатики тотального контроля с устаревшими взглядами, например правительственные разведслужбы, диктаторы стран третьего мира и голливудские медиамагнаты, часто представляемые в виде мультяшных персонажей из игры «Монополия». Плохие парни хотят, например, ужесточить закон об авторском праве. Тот, кто пытается продать фильм, помещается в одну категорию с жестоким диктатором.

Хорошие же парни – это молодые благотворители, выступающие в крестовый поход во имя открытости. Они могут поддерживать развитие проектов с открытым исходным кодом, таких как Linux и Википедия. Они создают пиратские партии.

Мелодрама существует за счет устаревшего видения открытого интернета, уже искаженного до неузнаваемости, не только традиционными правительствами или промышленными корпорациями, которым противна открытость, но и новыми промышленными компаниями, которые яростнее всего выступают против фанатиков контроля.

Приведу личный пример. Где-то до 2010 года мне очень нравился контент, создаваемый пользователями. В моем случае это были форумы, где музыканты обсуждали музыкальные инструменты.

На протяжении долгих лет меня предупреждали, что закосневшие в своих устаревших взглядах фанатики контроля – правительственные цензоры или медиамагнаты – могут лишить меня доступа к моим любимым форумам. Например, форум мог размещаться на каком-нибудь сервере, где другой пользователь сказал что-то связанное с терроризмом или разместил пиратский контент.

В соответствии с каким-нибудь законом, который предлагалось принять в Соединенных Штатах, такой сервер могли закрыть. Так что над моим доступом к контенту, не имеющему отношения к магнатам, нависла угроза со стороны дружественного магнатам мира. Вероятность такого исхода постоянно подается как ужасная участь, и мы изо всех сил должны стараться ее избежать.

Подобное уже произошло в странах с диктаторскими режимами, и я не буду говорить, что этой проблемы не существует. Однако должен отметить, что Facebook уже мешает мне участвовать в том, что когда-то мне нравилось, – по крайней мере, на тех условиях, которые я могу принять.

Вот как это происходит: наряду со всеми остальными формами общения в сети обсуждение музыкальных инструментов постепенно перебирается в Facebook. Чтобы продолжать в нем участвовать, мне придется принять философию Facebook, которая подразумевает в том числе и то, что третьи лица могут шпионить за мной и моей семьей и влиять на то, что мы будем видеть на экране. Возможно, моя проблема с доступом к форумам о музыкальных инструментах покажется вам пустяком. Возможно, так оно и есть, но имела ли она в таком случае отношение к интернету?

Обсуждение музыкальных инструментов можно заменить дискуссиями на политические, медицинские или правовые темы. Они все постепенно переходят под крыло шпионского сервиса.

Вы можете возразить, что это вопрос личного выбора: если нам предлагают удобную бесплатную площадку для общения и мы принимаем их предложение, то все решает рынок. Этот аргумент не принимает во внимание сетевые эффекты. Раз большая часть общения проходит через Facebook, сложно общаться где-либо еще. То, что в начале могло быть личным выбором, перестало им быть после того, как сетевой эффект переходит в новую фазу. Когда этот этап пройден, у нас уже, по сути, практически не остается выбора. Это уже не коммерция, а мягкий шантаж.

И это не вина Facebook! Мы, идеалисты, настаивали на том, чтобы информация в сети была лишена денежной стоимости, а это означало, что вместо самой информации основными центрами прибыли станут сервисы, которые эту информацию обеспечивают.

Это неизбежно означало, что «реклама» станет крупнейшим бизнесом в «открытой» информационной экономике. Но реклама стала подразумевать, что третьи лица каждый раз платят за манипуляции с выбором для людей в сети. Бизнес, не полагающийся на рекламу, должен сделать ставку на эксклюзивный продукт, как это делает Apple, заставляя людей общаться с помощью технологий, приобретенных не в общем доступе, а в магазинах компании. В любом случае то, что принадлежит всем, становится не более, а менее демократичным.

Моим друзьям, поддерживающим движение за «открытый» интернет, я хочу задать один вопрос: как вы думаете, что произошло бы, стань он действительно открытым? Мы в Кремниевой долине свели бы на нет авторские права, чтобы в коммерции на первый план вышли сервисы, а не контент: во главу угла был бы поставлен наш код, а не их файлы.

Финальный аккорд всегда будет таким, что мы утратим контроль над собственным контентом, над собственными файлами.

Мы не просто ослабили позиции отживших свое торговцев властью. Мы сами стали слабее.

Выяснить, каким образом усовершенствование цифровых технологий может способствовать развитию и становлению среднего класса, – не только приоритетная задача, но и путь к завершению удручающего противоборства «консервативной» и «либеральной» экономики.

Либертарианцу или «любителю жестких экономических мер» я скажу так: если нам так нужны какие-то рынки или капитализм, мы должны жить в мире, имеющем форму гауссовой кривой, где преобладает средний класс, потому что именно его представители будут покупателями. Ни правление нефтяного феодала, ни военная диктатура, ни наркокартели не могут поддерживать настоящее развитие внутреннего рынка, и точно так же этого не в состоянии сделать сеть, спроектированная по принципу «победитель получает почти все».

Подобным же образом заинтересованные в либеральной демократии должны понимать, что без преобладающего среднего класса демократия становится уязвимой. Середина кривой должна быть в состоянии опережать по расходам тот ее конец, на котором находятся богатые. Существует цитата, которую обычно приписывают члену Верховного суда Луи Брэндайсу: «В этой стране может существовать или демократия, или огромные деньги, сосредоточенные в руках очень немногочисленной группы людей, но не то и другое одновременно»[97].

Этот же принцип будет работать даже для тех, кто готов обсуждать господство рынка или демократии. Сильный средний класс будет больше способствовать усилению позиций и стабильности государства, чем что бы то ни было еще. В этом вопросе Соединенные Штаты, Китай и прочие страны мира могут найти общий язык.

Еще одним основополагающим свойством власти должно стать упрощение перспективного мышления. Возможны ли инвестиции во что-то, что окупит себя в течение тридцати лет, а может, ста, а может, в следующие несколько месяцев или долю миллисекунды?

Эти две функции устройства власти в рамках всей цивилизации окажутся глубоко взаимосвязанными, но в первую очередь нужно беспокоиться о среднем классе.

Мы привыкли, что Google и Facebook предоставляют нам бесплатный доступ, и я со своими аргументами против похож на кого-то вроде Гринча, который крадет сверток с рождественским подарком, и эта роль, прямо скажем, незавидна. Но в долгосрочной перспективе лучше быть полноценным участником экономики, чем опосредованным. В долгосрочной перспективе вы и ваши потомки будете намного лучше обеспечены, если будете настоящими выгодоприобретателями и покупателями, а не расходным материалом для манипуляций в цифровых сетях.

Даже если вы считаете, что вас это не коснется, прошу вас, подумайте еще раз. Полагаю, выгоды окажутся больше затрат.

Один из способов задуматься над третьим путем, который я предлагаю, – это путь гуманистического программирования, который заключается в воплощении «киберкейнсианского» сценария, предполагающего, что можно вывести схемы облачной обработки данных на более высокий пик энергетического ландшафта.

Вспомните графики энергетических ландшафтов. Можно представить различные изображения основных гипотез, предложенных в этой книге, в виде такого ландшафта. На рисунке, приведенном ниже, я условно обозначил одну из осей как «уровень демократии», поскольку это одна из основных проблем, которая делает разговоры о монетизации информации довольно запутанными. (Вместо этого на иллюстрации могла бы быть представлена ось Y, обозначенная как «доступность материального поощрения».)

Как бы вы ни относились к демократии (может быть, вы даже считаете ее главной проблемой), основная гипотеза этой книги состоит в том, что есть пики еще выше, то есть существует возможность найти более сильные и высокоразвитые экономические системы. Разумеется, если это правда, то надо учесть, что существует больше впадин, которых нужно будет избегать и которые еще не обнаружены и не обозначены.

В разговорах, которые ведутся в Кремниевой долине, господствуют оптимистичные заблуждения в духе доктора Панглосса[98]. Сама мысль о том, что информация, лишенная денежного эквивалента, не означает всю возможную свободу, сейчас наталкивается на стену непонимания. Я бросил вызов условностям, обозначив ось как «уровень демократии» и нарисовав так, чтобы показать ее движение на полпути к своему потенциалу, когда цена информации равна нулю.

Это напоминает мне вот о чем: некоторые либертарианцы убеждены, что снижение налогов, всегда гарантирует, что благосостояние общества повысится. Их математические расчеты неверны; результаты работы сложных систем всегда будут содержать пики и впадины.

Символом веры в кругах сторонников сетевой демократии стала мысль, что если информация станет «свободной», то есть ее можно будет беспрепятственно копировать, то мир станет максимально открытым и достигнет наивысшей степени демократии. Сомневаюсь, что это так. Я уже обозначил некоторые проблемы. Мир, открытый на поверхности, в глубине становится более закрытым. Вы никогда не узнаете, какие совпадения высчитали с вашим участием Google, Facebook, страховая компания или финансовая организация; именно эта разновидность информации сильнее всего влияет на вашу жизнь в мире сетевых технологий[99].

Возникновение новых возможностей для монетизации может привести к становлению информационной экономики, ориентированной на средний класс, в которой информация не бесплатна, но ее вполне реально приобрести. Вместо запрета на доступ к информации это приведет к ситуации, в которой впервые будет доступна важнейшая информация. Вы получили бы доступ к первичным данным, которые могут повлиять на всю вашу жизнь. Идеальных систем не существует, но я предлагаю гипотезу, согласно которой в результате мы получим больший уровень демократии, чем тот, что даст нам дешевая иллюзия «свободной» информации.

Мы не можем надеяться, что создадим идеальную сеть, которая усовершенствует политику; точно так же мы не в состоянии планировать, что заменим последнюю некой идеальной разновидностью коммерции. И в политике, и в коммерции будут собственные существенные изъяны до тех пор, пока люди обладают свободой и могут экспериментировать с будущим. В идеале мы должны стремиться к проектированию сетей, ориентированных на то, чтобы политика и коммерция смогли хотя бы приблизительно уравновесить изъяны друг друга.

Неужели серверы-сирены – это малопонятный эффект, который будет постоянно повторяться у новых цивилизаций в далеком будущем, когда они изобретут свои собственные информационные сети? Или этот сценарий в большинстве случаев – функция, определяемая именно человеческими качествами? Этого, разумеется, никто не знает, но подозреваю, что человеческая природа играет в этом немаловажную роль. Вот одно из доказательств: те, кто наиболее успешен в играх, которые ведут серверы-сирены, одновременно с этим играют в куда более древние игры.

Например, всем известно, что до основания Apple Стив Джобс вместе со своим другом со студенческих времен Дэном Коттке отправился в Индию. Притом что мне никогда не выпадало случая поговорить об этом с Джобсом, я действительно много слышал про эту поездку от Коттке, и у меня возникла теория, которую мне бы очень хотелось проверить на примере Джобса.

Джобс очень любил песни Beatles и часто их цитировал, так что я тоже приведу несколько цитат из их песен. Джон Леннон вспомнил, что в детстве как-то раз что как-то раз увидел в одном фильме Элвиса и подумал: «Я хочу так же!» А теория моя заключается в том, что Джобс увидел индийских гуру, окруженных преданными последователями, проявлявшими к ним любовь и уважение, и точно так же подумал: «Я хочу так же!»

Я делюсь этим наблюдением не с целью раскритиковать кого-то и уж точно не ради оскорбления. Это просто способ объяснить, почему Джобс стал уникальной личностью.

Например, он свободно пользовался уловками гуру и иногда демонстрировал неприязнь к некоторым из своих верных последователей, чтобы заручиться еще большей преданностью с их стороны. Я слышал, как в этом признавались сотрудники первой команды Macintosh, и это раз за разом шокировало их. Они видели, как с ними поступают, но все же позволяли этому происходить. Джобс ругал и всячески унижал их, но каким-то образом пробуждал в них все большую решимость заслужить его одобрение или, точнее, угодить ему

Об этом процессе рассказывает Алан Уоттс в своем эссе [1] о том, как стать гуру, которое пользовалось популярностью на заре Apple. Успешный гуру не презирает последователей ни в массе, ни избирательно, но должен быть достаточно внезапен, чтобы застать последователей врасплох и ослабить их бдительность. Когда приходит похвала, она должна быть ослепительной и проникать в самое сердце, чтобы ее объект чувствовал себя так, как будто не знал любви до этого момента.

Отношения Apple с потребителями зачастую следовали тем же курсом. Периодически кто-то испуганно сообщал о том, что телефон теряет сигнал, если коснуться его определенным образом, но это недовольство, кажется, только усилило преданность потребителей, а не отпугнуло их. У какой еще компании-разработчика технологий был подобный опыт? Джобс привнес приемы индийских гуру в бизнес компьютерных технологий.

Кроме того, Джобс подражал практикам гуру, демонстрируя психологию псевдоаскетизма.

Рассмотрим то, как он использовал физическое пространство. Джобс всегда создавал личные и рабочие пространства скромными, как ашрам[100], но еще больше отсылок к ашрамам дают белые интерьеры в магазинах Apple. Белый цвет символизирует чистоту и безупречную святость места. В то же время белое пространство должно создавать впечатление структурированности и официальности. В нем должна присутствовать осязаемая аура дисциплины и следования плану начальника.

Стеклянные фасады и лестницы элитных магазинов Apple зашли еще дальше. Это храмы, и я легко могу представить, что их когда-нибудь начнут использовать именно в таком качестве. (Возможно, через несколько десятков лет у нас дома будут стоять 3D-принтеры, на которых можно будет напечатать мобильные устройства последних моделей, а магазины опустеют.)

Вот еще одна отсылка к Beatles: Йоко Оно первой покрасила в белый цвет лофт художника из Нью-Йорка. Концептуальное авангардное искусство располагает к тому, чтобы проецировать на него все, что ты хочешь. И все же творцы, которые обращаются к белому цвету или тишине, как Джон Кейдж со своей композицией «4:33», все равно получают громкую славу. Этому шаблону и следует маркетинг Apple.

Таким образом передается послание с двойным смыслом. Белое пространство – пустое, оно ждет тебя и почти всего, что ты можешь в него поместить. Исключение – окружающая организация, бизнес, который нельзя спроецировать вовне.

Такая обстановка может создать впечатление, что выигрывает лишь организация, предлагающая белое пространство, но выгоду также получает и посетитель, который вкладывает в него все, что захочет. Это напоминает идеального родителя или влюбленного, который будет постоянно и беспрекословно тебя выслушивать, но при этом установит некие границы. Нарциссизм можно будет оправдать, не боясь лишиться контроля или связи с реальностью. Эта формула магнитом притягивает к себе человеческие устремления.

Все дело в тебе. Мы предложим тебе i-то и i-это, но удержим тебя, так что ты не будешь морщить нос. Конечно же, такая сделка невозможна по-настоящему. По мере того как вы покупаетесь на ашрам, вы действительно отказываетесь от определенной части себя. Может, это и неплохо. Похоже, что так потребители продукции Apple воспринимают культуру в целом сквозь призму руководства Apple, когда бы ни пользовались устройствами этого бренда. Может быть, для некоторых людей это правильное сочетание. Но этот нюанс следует иметь в виду.

Велик соблазн высмеять этот аспект наследия Джобса, но все, что делают люди, основано на некоторой двойственности. И это дважды верно в отношении маркетинга.

Идея выставить эту двойственность на первый план может оказаться лучшим решением. Вернемся к Beatles: песня Джона Леннона «Sexy Sadie» высмеивает уловки гуру, а песня Маккартни «Fool on the Hill» их превозносит, причем поют они об одном и том же гуру. Можно сказать, что эти две песни могут рассказать и о популярности Apple под руководством Джобса. Да, он манипулировал людьми и часто вел себя не самым приятным образом, и все же он раз за разом либо добивался от своих верных последователей поклонения, либо ожидал его. (Никто не может с уверенностью сказать, каково было соотношение ожидания и активных действий.)

Нет единого объяснения, почему технокультура стала такой, какая она есть сейчас. Однако Apple служит примером одной из разновидностей авторитета, которую особенно недооценивают: нечто среднее между контркультурной духовностью и технокультурой.

В 1980-е годы господство философии нью-эйдж было тяжким бременем для скептиков из Пало-Альто. Все ходили на «семинары», ведущие которых практически читали проповеди, делая особенный акцент на рассказах о мистическом пути к самосовершенствованию. Если вы считали все это дешевой показухой, вы просто учились сидеть молча. Это не стоило никаких споров.

Нам нравится делать вид, что культура Кремниевой долины не проходила через эту стадию, но она ее прошла. Мне кажется, она пришлась именно на 70-е, когда культура хиппи смешалась с технокультурой, о чем замечательно написал Джон Маркофф в своей книге «What the Dormouse Said».

Задолго до появления умников-компьютерщиков Калифорния уже стала центром «восточной религии». Там были и тибетские храмы, и индуистские ашрамы. Избежать волны духовного стиля, подвергшегося влиянию Востока, не представлялось возможным. В период активнейших ранних разработок виртуальной реальности в 80-е я какое-то время жил в стилизованном под греческий храм здании среди холмов Беркли, которое в начале века построили друзья эксцентричной балерины Айседоры Дункан. Глядя на океан сквозь виноградные лозы, можно было в полной мере прочувствовать вездесущий драматизм почти эротического великолепия духовности в Области залива Сан-Франциско. Жизнь там напоминала одно из полотен Максфилда Пэрриша. Вся экзотика мира обжилась там с большим комфортом.

«Est» (насколько я помню, это название предполагалось писать строчными буквами) был серией дорогостоящих семинаров, которые начались с рассказов мистиков-метафизиков и потом перешли к светским, почти конфуцианским идеалам самосовершенствования. Я никогда не был ни на одном из них, но, кажется, все мои знакомые тех времен туда ходили, точно так же как сейчас все они завели страницы в Facebook. На этих семинарах, помимо того что их участникам по секрету сообщалось, что они теперь хозяева собственной судьбы, говорилось в основном о том, что во время семинара нельзя выходить в туалет. Приходилось терпеть.

Многие известнейшие ученые, предприниматели и политики посещали семинары «est» или подобные им мероприятия. Слова вроде «раскрыть свой потенциал» звучали повсеместно. Ты занимаешься саморазвитием, и твой успех проявляется в социальном статусе, обретении материальных благ и духовном прорыве. Все это образовывало единое целое.

Сложно переоценить роль этого движения в Кремниевой долине. Не конкретно «est», поскольку количество подобных мероприятий исчислялось сотнями. В 80-е элита Кремниевой долины собиралась вокруг их преемников, которые назвали себя просто «Форум».

Global Business Network стала главной и крайне влиятельной организацией Кремниевой долины. Ее консультанты работали почти со всеми компаниями, и практически каждый, кто хоть чего-то добился, был каким-то образом с ней связан. Одним из ее основателей был Стюарт Брэнд; именно он произнес фразу «информация хочет быть свободной» и ввел в обращение термин «персональный компьютер». Сейчас Стюарт – по-настоящему деловой человек, точно так же как и Питер Шварц, который был движущей силой GBN и написал книгу «The Art of the Long View». И все же дух нью-эйджа был настолько силен, что проникал повсюду и помогал задавать курс работы GBN. Это было неизбежно.

Я был одним из тех, кого в GBN называли выдающимися. Там работали эксперты, которые давали консультации или выступали перед аудиторией во время работы с клиентами. Я всегда считал это почетное наименование странным, и оно меня немного смущало. Своим происхождением оно обязано Георгию Гуджиеву[101]. Он умер еще в 1949 году, но стал главным проповедником духовности в стиле нью-эйдж, определявшей атмосферу Области залива в конце двадцатого века и процветающей до сих пор.

Одна из книг Гурджиева называлась «Встречи с замечательными людьми»[102]. По ней также сняли фильм. Нас, «выдающихся» людей по версии GBN, называли так в память о выдающихся в эзотерической среде личностях, встреч с которыми якобы искал Гурджиев, совершая ради них восхождения на горы в Туркменистане. Все они были мужчинами, но под влиянием феминизма почетное звание «замечательных мужей» превратилось в «замечательных людей».

Тем временем в Стэнфордском научно-исследовательском институте заново открывали мир маркетинга. В том самом Стэнфордском институте, куда приняли на работу Дуга Энгельбарта, который в 1960-е впервые заговорил об основах человекоориентированного программирования. Совсем недавно в Стэнфордском НИИ создали Сири, голосовой интерфейс, используемый в устройствах Apple.

В Стэнфордском НИИ было подразделение под названием VALS (Values, Attitudes, and Lifestyles), ставшее на тот момент путеводной звездой трансформации корпоративного маркетинга. (Использование слова «трансформации» долгое время было признаком технократической/духовной философии нью-эйдж. В большинстве случаев его потом заменило слово «разрушение», когда вместо Гурджиева новой Полярной звездой духовности стала сингулярность.)

Информационный, инвестиционный и маркетинговый секторы в США почти полностью находились под влиянием VALS в 1970-е годы и позже. VALS классифицировал покупателей и клиентов по системе, чем-то напоминавшей «эннеаграммы» Гурджиева. Я знал некоторых руководителей VALS, и они открыто говорили о том, что их цель – изменить мир под нужды духовно продвинутых людей, которых они называли на своем языке «направляемыми изнутри». Ожидание, что горстка людей, живущих в окрестностях Стэнфорда, обязана обладать способностью взять и изменить мир, появилось задолго до Facebook.

В лексиконе философии нью-эйдж, или движения самоактуализации, особое место отведено слову «богатство». Оно может иметь два значения. С рациональной технократической конфуцианской точки зрения оно может означать, что люди должны брать на себя ответственность за собственные успехи и неудачи, но при этом верить, что головокружительный успех возможен. Этот эмоциональный посыл и дал начало деятельности мотивационных ораторов. Он прослеживается в телевизионных реалити-шоу и популярных песнях.

В Америке до эпохи нью-эйдж можно было обрести неслыханный успех, если вы его искали. Это традиционно приводило к физическим поискам, например «безвозвратному исчезновению». С наступлением эпохи нью-эйдж вы могли ожидать небывалого успеха, занявшись самосовершенствованием. Это значит, что вам следует стать уверенным в себе, «поверить в себя» и следовать всем прочим подсказкам, которые звучат буквально отовсюду.

Но на другом конце спектра значений слово «богатство» погрязло в болоте суеверий и магических формул.

Основанием для такого значения служила идея о том, что мир – лишь фасад, созданный воображением людей, слишком глубоко застрявших в собственной жизни и не понимающих, что только они сами заключают себя в оковы. Гурджиев часто повторял это, говоря, что большинство людей благополучно проводит почти всю жизнь будто во сне. Просвещенный «выдающийся» человек всегда будет знать больше.

Магическая версия богатства диктует, что, собрав в кулак уверенность в себе, ты не только преуспеешь в мире дел человеческих, но и приобретешь способность подчинять себе физическую реальность или «оставить свой след» в ней. Ты действительно окажешься главным действующим лицом, если только у тебя получится это осознать.

Эта концепция изобилия продолжает процветать. Надежду на это провозглашала книга под названием «Тайна»[103], которая пользовалась бешеной популярностью в начале двухтысячных. Стоит лишь обрести уверенность и ждать, что у тебя появятся самые прекрасные отношения, самые интересные и денежные профессии и железное здоровье, и ты запросто получишь все это, потому что ничто не устоит перед силой твоего воображения.

Вера в то, что все в своей жизни определяешь ты, а не окружающий тебя мир, наверное, и решает почти все в Области залива. В одной из сетей калифорнийских веганских ресторанов, происхождение которой уходит во времена Форума и подобных организаций, в названии каждого блюда в меню [2] присутствуют фразы вроде «Я успешен». Это может быть тофу с баклажанами. А рагу из редьки может носить название «Я харизматичен». При заказе блюда вам приходится говорить эти фразы официанту. Вам приходится проводить сеанс гипноза для самого себя у всех на виду.

Еще точнее, вам приходится доказывать собственную верность заведению, а не то вы подвергнетесь осуждению за недостаточную самоактуализацию [3]. Это сумасшедшее общение похоже на то, что люди позволяют втюхивать себе все что угодно, вверив свои социальные контакты ориентированным на потребителя серверам-сиренам.

Самовыражайся – и станешь популярным, но только по шаблону Facebook. Делаешь по-другому – значит, не занят саморазвитием. Все тот же старый шаблон, все те же старые трюки.

Бизнес по основанию серверов-сирен наверняка станет подтверждением картины мира тех, кто стремится обрести изобилие. Только вообрази, что весь мир будет пользоваться твоей социальной сетью, и это произойдет. Все очень просто.

В конце прошлого века и в начале нынешнего, на заре становления Google, появился новый сплав технокультуры и философии нью-эйдж, определявшей атмосферу жизни в Области залива.

Некоторое время, по крайней мере со времен тех самых ужинов в доме Марвина Минского, ходили разные разговоры о невероятной технической революции в будущем. Может быть, нам удастся временно разбирать собственные тела на мелкие части и с легкостью запускать их в космос, где мы сможем собрать себя обратно и свободно парить в одном только золотом пузыре, который будет защищать нас от радиации.

Эта идея была абсолютно типичной для того времени. Но если в ней и было бы что-то реализуемое, то лишь в сфере прикладной инженерии. Можно ли на самом деле отрезать голову и приклеить ее на место?

После появления Google вектор подобных разговоров в Кремниевой долине изменился. Теперь главным приоритетным вопросом стало совершенствование собственного интеллекта, мировосприятия и повышение уверенности в себе. Вы действительно достаточно просвещены для того, чтобы «принять» изменения, которые происходят с нарастающей скоростью? Вы в самом деле достигли той степени осознания и понимания, чтобы подготовиться к сингулярности?

Прикладная инженерия все равно изменит курс, несмотря ни на что. Помните: с новой точки зрения технология действует по своему усмотрению, ведь это огромное сверхъестественное существо, растущее само по себе, и скоро оно обойдет людей. Сформировалось новое распространенное мнение, что «крушения» дня сегодняшнего непременно приведут нас к «сингулярности» завтрашнего дня.

Странное наследование идей привело к забавным переменам. Сейчас я вдруг заявляю, что события лучше всего интерпретировать с точки зрения деятельности человека. Не стал ли я при этом похож на тех самых мотивационных ораторов, над которыми сам же и смеялся? Я заявляю: мы должны принимать на себя ответственность за собственные успехи и неудачи.

Даже самые амбициозные варианты самого прекрасного будущего, которое видят в своих мечтах зарабатывающие весьма приличные суммы программисты Кремниевой долины, того будущего, в котором мир не будет разорен атомной войной или иной катастрофой, обычно задвигают людей на второй план. Даже оптимизм не сулит людям ничего хорошего. Людей обойдут, а затем отодвинут за ненадобностью.

И все же компьютерные инженеры Кремниевой долины, венчурные инвесторы и магнаты продолжают время от времени заруливать в Напу[104] с целью развеяться и выпить хорошего вина, заводят детей и вообще живут так, как будто ничего особенного не происходит.

Действительно ли мы верим в то, что стоим на грани крушения мира людей? Действительно ли мы ступили на порог разрушения жизненных циклов или это всего лишь уловка? Сочиняем ли мы истории, чтобы как-то прожить, романтизируя собственное недолгое замешательство на краю вымирания?

Отрицание – ориентир человечества. Фантазировать об обособленности – наша самая распространенная привычка. Мы смертны, и, возможно, не стоит ожидать, что мы сможем полностью осознать смерть, а потому нам хватает безумия, чтобы управлять ее абсурдностью. Если притворяться, что можешь справиться с мыслью о своей смертности, это поможет создать пространство для жизни.

Но технология сейчас отличается и от фантазий, и от безумия, как, впрочем, и всегда. Технология работает. Она на самом деле изменяет мир.

Нормального безумия мира для Кремниевой долины просто недостаточно. И посреди обычного дня для меня нет ничего особенного в том, чтобы случайно встретиться в кафе с другом, настоящим серьезным ученым, который работает над тем, чтобы подарить людям бессмертие. Или с нейрофизиологом, который может понять, на какие изображения смотрит человек, просканировав его мозг, и надеется, что когда-нибудь мы сможем передавать идеи и воспоминания напрямую в мозг другого человека.

И все же мне сложно представить себе, чтобы человек, работающий в Кремниевой долине, решил не обзаводиться детьми, поверив, что наши технологии успешно приведут нас в постчеловеческое будущее. На каком-то глубинном уровне большинство из нас все же должно понимать собственный юмор.

Насколько мне известно, Тед Нельсон первым придумал, как именно можно преобразовать новые типы массмедиа в цифровой формат, распространять их в сети и взаимодействовать с ними[105], причем он занимается этим еще с 1960 года. Тед начал так рано, что даже не представлял себе основных видов контента вроде оцифрованных изображений, потому что тогда еще не было даже представления о компьютерной графике (вскоре об этом позаботится Айвен Сазерленд[106]).

Изначально Теда посетила мысль, что вместо чтения текста в том виде, в каком его излагает автор, можно пойти более сложным путем и расположить фрагменты текста в новой последовательности, чтобы создать производное повествование, не внося изменений в оригинал и не теряя исходный текст. Теперь мы называем его изобретение «гибридным веб-приложением», но тогда, насколько я могу судить, в его идее впервые воплотилось осознание того, что цифровые системы способны аккумулировать и реорганизовать медиа с целью внедрения новых способов социального взаимодействия и выражения мыслей.

Отказ от излишней детализации своих взглядов пошел на пользу Теду, выступившему в роли первопроходца. Возможно, главная задача поиска наилучшего применения цифровых сетевых технологий на практике, возложенная на всех нас, заключается в том, чтобы вернуться примерно к тому же, с чего начинал Тед.

В его представлении каждый из нас должен был стать вольным игроком на всемирном интернет-рынке. Может показаться, что, когда остается только одна площадка, разнообразие предложения уменьшается, хотя на самом деле оно только возрастает.

На смену отдельным интернет-магазинам вроде тех, которыми владеют Apple и Amazon, придет один всеобщий универмаг, в котором каждый будет VIP-персоной, одновременно выступая в роли покупателя и продавца. Вам больше

Тьюринга от ACM в 1988 за создание «Sketchpad» – прообраза будущих систем автоматизированного проектирования, имеющего ранний прототип графического интерфейса. – Прим. ред. не придется сохранять отдельные пароли и аккаунты для разных интернет-магазинов. Это довольно хлопотно, к тому же такая ситуация не предусматривает наличие большого количества магазинов. Нынешнее положение дел повторяет ненужные ограничения, которые не следовало бы перенимать от традиционной офлайновой коммерции. Когда так много уровней доступа к достижениям культуры находится в частных руках, что мы и наблюдаем в интернете, в конечном счете в деле остаются лишь немногие крупные игроки.

И это лишь один из примеров того, насколько сильно сетевая логика расходится с интуицией. Теду повезло; ему сопутствовала удача первооткрывателя. Он еще тогда видел многие проблемы более отчетливо, чем мы сейчас.

Тед чем-то похож на Керуака[107]: он и рассказчик, и герой в одном лице. В нем всегда было больше от беллетриста, чем от «программера», и он не вполне вписывался в сообщество «ботанов»-компьютерщиков. Он был хорош собой – стройный, поджарый, с острым подбородком и неизменной улыбкой. Тед происходил из голливудской семьи и твердо решил стать отщепенцем, потому как мораль той эпохи признавала стоящими людьми только аутсайдеров… Его успех стал его трагедией, так как Нельсон не получил той известности, которой заслуживает. К нашему общему стыду, он не сумел внести более весомый вклад в разработку цифровой архитектуры.

Тед начинал за несколько лет до появления первых сетевых технологий, так что ему пришлось выстроить весь этот чертов цифровой мир с нуля. Он назвал свой проект Xanadu[108], предвосхитив возникновение новых выразительных форм на базе оцифрованной информации. Видение Теда не ограничивалось уровнем отдельного человека, сидящего за компьютером. Он предвидел появление новых сетевых форматов культуры и сотрудничества: люди будут создавать информационные структуры, пригодные для совместного и многоразового использования, с которыми можно будет взаимодействовать, в том числе и коллективно. На сегодняшний день его идеи вполне привычны для слуха, но тогда лишь немногие понимали, в чем их суть. Когда в 70-х я еще подростком ввязался в это дело, было практически нереально найти кого-то, с кем можно было обсудить подобные вещи.

Существовало несколько версий гипертекстовой системы Xanadu, которые возникали по ходу ее развития, продолжавшегося десятки лет. Когда начали появляться персональные компьютеры, интернет и других привычные для нас цифровые продукты, она становилась все более сложной для понимания. Я не берусь пересказывать всю историю проекта; остановлюсь лишь на некоторых принципах работы системы, которые, на мой взгляд, особенно важны для ее функционирования. Первый принцип заключается в том, что каждый файл или любая другая единица информации, из которых конструируется тот или иной объект, существует лишь в единственном экземпляре. Нельзя сделать копию чего-либо.

Всем нам хорошо известны три базовых действия: вырезать, копировать и вставить. В сфере цифрового авторского права копирование файлов в интернете рассматривается как одна из форм свободы слова; даже сам интернет характеризуется как огромный копировальный аппарат [1].

Однако в действительности копирование информации в сети, как оно мыслилось изначально, выглядит довольно несуразно и воспринимается, по меньшей мере, как нечто совершенно ненужное и устаревшее. В конце концов, оригинал по-прежнему доступен, ведь это сеть!

На протяжении многих лет едва ли можно было представить, что в сетевом мире не будет необходимости в копировании. За последние годы с этой мыслью успели свыкнуться, так как этот принцип должен соблюдаться при работе большинства информационных сервисов, зарабатывающих непосредственно на информации.

К примеру, Netflix не позволит кому-либо из клиентов загрузить видеофайл, идентичный уже имеющемуся на серверах компании. Взамен предоставляется программное обеспечение, которое воспроизводит видео посредством сетевого доступа к эталонному файлу в режиме реального времени и демонстрирует его клиенту. Хотя Netflix и может использовать кэшированные зеркала данных для создания резервных копий или ускорения передачи данных, это совсем не похоже на создание множественных копий, которым занимаются пользователи файлообменника BitTorrent.

Приложения, выставленные на продажу в магазине Apple, также представлены одной «логической копией»: можно приобрести локальный кэш для установки на телефон. У Apple, несомненно, припасена копия, но управление всеми остальными приложениями осуществляет один-единственный эталонный экземпляр. Само собой разумеется, что после обновления эталонной версии в магазине происходит одновременное обновление всех копий на всех телефонах. Приложение, которое существует на вашем телефоне, больше похоже на «зеркало», чем на копию оригинала.

Как правило, при большом желании можно скопировать даже те данные, которые недоступны для копирования, а тот, кто размещал их, не предусматривал такой возможности. Суть в том, что устройства будут функционировать и без снятия копий.

Для Теда было крайне важно, чтобы пользователь мог извлечь именно тот фрагмент, который ему нужен; это было принципиально. Первоначальная идея гипертекста, предложенная Тедом, подразумевала, что нужно обеспечить возможность компиляций; должна быть возможность взять фрагмент речи какого-нибудь политика и вставить его в документальный фильм, даже если сама по себе выдержка содержит ложные сведения. Тед признавал за людьми право использовать чужие труды в собственных целях, а цифровые технологии могли бы расширить арсенал доступных приемов. Расширение пределов способностей человека предполагает уверенность в том, что люди в целом способны грамотно распорядиться новообретенными возможностями, так что Тед выступал в поддержку свободы самовыражения, даже если она подчас давала волю человеческим слабостям.

Доцифровое общество выработало своды законов и моральных предписаний, регулирующих реакции людей на высказывания друг друга и их повторное использование. Сюда относится общеизвестная громоздкая система институтов и практик, включая авторское право, правила добросовестного использования информации, законы против клеветы и так далее. Как отмечалось выше, эта система служила финансовой запрудой среднего класса для целых поколений авторов, и потому не стоит ее демонизировать, расценивая как абсолютное зло. И даже при всем быстродействии и мобильности цифрового обмена данными, эти старорежимные структуры сегодня воспринимаются как неуместные ограничения и часто игнорируются.

Тед хотел, чтобы право на гибридные приложения стало данностью, а многоразовое и беспрепятственное использование информации было само собой разумеющимся. Даже сейчас меня впечатляют его рассуждения на тему эволюции представлений об авторском праве в цифровую эпоху и тому подобных вещах, которые представляются мне куда более взвешенными, чем привычные наивные призывы к освобождению и открытости всей информации, накопленной человечеством.

В рамках модели Теда было бы проще извлечь выгоду из ранее наработанного материала, чем сейчас. Для этого была бы разработана последовательная процедура, а технические возможности возникли бы естественным путем. При этом права производителя гибридных приложений и поставщика исходных материалов для гибридизации уравновешивали бы друг друга.

В системе, подобной Xanadu, можно вырезать из видеозаписи с выступлением политического деятеля фрагмент, который мог бы ввести аудиторию в заблуждение, будучи вырванным из контекста, потому что это считается реализацией права на свободу слова. На это не потребовалось бы разрешения. Однако сам фрагмент сопровождался бы обратной ссылкой на исходный материал, так что ввести публику в заблуждение за счет недостоверных гибридных текстов было бы не в пример сложнее.

Сегодня мы ждем, что толпы сетевых партизан бесплатно разберут по косточкам противоречивое выступление и засвидетельствуют недостоверность гипертекстового контента. Блогеры обязательно заметят, когда в агитационном ролике высказывания кандидата приводятся в отрыве от контекста. Аналогичным образом журналисты со временем выявляют вбросы провокационных антиисламских видео с фейками или наложенным дубляжом.

Не то чтобы такой способ компенсации опущенного контекста совсем не работал, но отсюда следует, что поправки и весь контекст высказывания попадают в ловушку «информационных пузырей» интернета. Не факт, что поправки к сведениям, использованным при создании гибридного текста, дойдут до каждого, кто склонен принять высказанную в нем ложную точку зрения.

Разумеется, никто не может гарантировать, что человек, которому хочется верить в какую-либо идею, действительно проследует по ссылке к первоисточнику, чтобы проверить, не вводит ли его в заблуждение гибридный текст, но, по крайней мере, нужная ссылка всегда будет под рукой. Если вы сомневаетесь в значимости столь малых изменений, просто взгляните на прибыли Google, которые практически полностью основываются на предоставлении пользователю прямых ссылок.

Идеи Теда можно было бы развить по максимуму, найдя способы достичь равновесия между правами и обязанностями, параллельно уменьшая издержки. Такая комбинация встречается настолько редко, что воспринимается как волшебство.

Негодованию участников движения в защиту цифровых авторских прав уделяют так много внимания, что становится сложно рассмотреть что-либо сквозь пелену страхов. Имеет место абсурдное, но тем не менее стойкое опасение, что любая система, отличная от анонимного копирования, положит конец свободе слова. На деле эти страхи лишь потворствуют невежеству. Сегодняшнее положение дел необязательно окажется лучшей стратегией.

Отголоски рассуждений Теда насчет баланса прав прослеживаются и в некоторых современных разработках. К примеру, у каждой странички Википедии есть история правок.

Однако больше всего нас заботит экономический аспект проблемы. Если система запоминает, откуда изначально взяты сведения, то источник должен получать вознаграждение.

Это значит, что при каждом повторном использовании фрагмента вашего видеоролика вам будет автоматически поступать микроплатеж. Более того, нельсоновская система, как говорят коммерсанты, «масштабируется». Многоразовая гибридизация гибридных текстов в рамках этой системы заметно упрощается и становится неотличимой от создания первого гибрида. При этом для каждого звена в цепочке, независимо от ее протяженности, сохраняется равновесие между авторским правом и свободой самовыражения. Если кто-то воспользуется вашим видеофрагментом для создания своего материала, а затем этот материал использует третья сторона, вы также получите микроплатеж и от третьей стороны.

Забудьте о привычной дилемме, разделяющей людей на два лагеря, в один из которых входят поборники интеллектуальной собственности, выступающие за закрытие файлообменников, а в другой – Пиратские партии, вики-энтузиасты, сторонники Linux и тому подобные персонажи. Противостояние сторон плодит бесконечные дебаты, однако их аргументы неадекватны и принижают изначальную идею цифровых медиа.

Тед прокладывал свою тропу между двумя полюсами устоявшейся дилеммы, хотя указанный им путь предвосхищал образование самих полюсов. В нельсоновской системе любой может многократно использовать сетевые материалы для составления плейлистов, гибридных текстов и других новых продуктов, развивая куда большую мобильность, чем в современной «открытой» системе, которую то и дело сотрясают непредсказуемые выпады со стороны стихийно сложившейся схемы защиты интеллектуальной собственности. В то же время поставщики контента получают оплату, а информация предоставляется хотя и не бесплатно, но зато по доступной цене. Решение, найденное Нельсоном, предлагает простой и предсказуемый способ неограниченного распространения информации в цифровых сетях, который не провоцирует конфликты и в перспективе не приведет к уничтожению среднего класса.

Такова идея полувековой давности, от которой я отталкиваюсь в своих рассуждениях.

С технической точки зрения главное различие между нельсоновской сетью и той, которую мы видим сегодня, состоит в том, что в гипотетической сети Теда ссылки не односторонние, а двусторонние. В сети, где все ссылки двусторонние, каждый узел знает, какие еще узлы к нему подключены.

Отсюда следует, что вам будут известны все сайты, с которых можно перейти на ваш сайт. Это значит, что вы поименно знали бы всех финансистов, которые извлекают выгоду из вашей ипотеки. Также вы знали бы обо всех видеороликах, в которых звучит ваша музыка.

Двусторонняя перелинковка сохраняет контекст высказываний. Столь несложное и незначительное изменение принципа упорядочивания информации в онлайн-доступе не могло не повлечь за собой массовых, хотя и неочевидных экономических и культурных последствий.

С двусторонними ссылками больше технической мороки; их необходимо обновлять. Если какой-то ресурс перестанет поддерживать связь с вашим сайтом, придется озаботиться удалением неактуального индикатора связи. Морока состоит в том, что наладить двустороннюю связь между ресурсами с самого начала сложнее, чем одностороннюю. Это отчасти объясняет столь быстрое распространение HTML.

Тем не менее это как раз тот случай, когда упрощение текущих задач в дальнейшем оборачивается куда более серьезными издержками. Если бы все веб-ресурсы были связаны двусторонними ссылками, было бы проще разобраться, какие узлы занимают ключевые позиции в освещении той или иной темы. Достаточно всего-навсего проследить, куда ведет большинство тематических ссылок. Поскольку такая информация не предоставляется, нам понадобился Google, который раз за разом прочесывает всю сеть, постоянно пересчитывая все ссылки, которые когда-либо существовали, сохраняет их в глубинном интернете и выдает результаты на потребу так называемым рекламодателям.

Если бы существовали двусторонние ссылки, вы немедленно обнаружили бы, кто подключается к вашему сайту или другим произведениям, выложенным в онлайн-доступ. В этом не было бы никакой тайны. По ходу дела вы знакомились бы с людьми, разделяющими ваши интересы, а бизнес получал бы сведения о потенциальных клиентах. Так называемые «социальные сети» наподобие Facebook изобрели в том числе и с целью повторного захвата тех связей, которые были отброшены за ненадобностью при зарождении Всемирной паутины.

Проект Xanadu не ограничивался решением чисто технических задач; в то время это был еще и социальный эксперимент.

В Области залива с 1960-х до 1980-х считалось неимоверно крутым основать коммуну или даже секту. Я помню одну такую коммуну из квартала Хейт-Эшбери в Сан-Франциско, где зародилась субкультура хиппи; ее обитатели именовали себя «Мастерской свободной печати». Они печатали милые афиши для мероприятий своей «движухи» в развеселом монохромном неовикторианском стиле того времени. (Тогда было в диковинку слышать, когда кого-то представляли как «участника движухи». Этот почетный титул не значил ничего, кроме эстетического одобрения, однако в интонации, с которой произносилось слово «движуха», таилась какая-то наивная притягательность, подразумевающая, что нас отныне объединяет некий тайный сговор. На самом деле нас ничего не связывало, кроме компьютерных дел; в этом отношении связь между нами оказалась крепче и долговечнее, чем когда-либо еще.)

Обитатели «Мастерской свободной печати» перебивались случайными заработками и принимали в коммуну женщин; правила коммуны предписывали ее членам использовать формальный алгоритм, чтобы оставить заявку на секс через посреднический аппарат. В ту пору подобные вещи как будто приближали нас к будущему и проливали бальзам на душу «ботанов»-компьютерщиков. Подумать только: алгоритм, который гарантирует вам секс! Я помню, с каким благоговением встречали заправил «Мастерской свободной печати» на собрании клуба технического творчества, где любители компьютерной техники делились друг с другом своими наработками.

Я ударился в воспоминания лишь затем, чтобы вы могли представить себе атмосферу того времени. Тед обрел свой круг последователей и соратников, однако не стоит и пытаться точно установить, что они собой представляли – слишком неблагодарная это затея. Они могли жить по соседству или слоняться в окрестностях; они то и дело ссорились и мирились, и все они навечно застыли в двух шагах от реализации потрясающего проекта в области программного обеспечения под названием Xanadu, который в некотором смысле войдет в историю как первая попытка изобретения Всемирной сети или даже самого интернета.

Если выразиться точнее, основная идея, лежащая в основе технического решения проблемы децентрализации и масштабирования сетевых технологий, выводится из пакетной коммутации и исходит отнюдь не от Теда Нельсона и не от проекта Xanadu. Напротив, эта идея созрела вскоре после первой публикации Теда, причем ее корни лежат в совершенно ином мире, который принадлежит элитным университетам, государственным лабораториям и активно спонсируемым военным наукам. Тем не менее в своих ранних работах Тед предугадал принцип работы чего-то наподобие пакетной коммутации.

Тед публиковал невероятные книги. Однажды из-под его пера вышла толстая книга в мягкой обложке, составленная из коллажей практически неразличимых мелких газетных вырезок, разлетавшихся во все стороны. Книга называлась «Компьютерное освобождение / Машины снов». Если читать ее, развернув одной стороной, получится книга, которую Че Гевара мог бы читать в джунглях, будь он «ботаном»-компьютерщиком. А если перевернуть книгу вверх ногами и развернуть, перед вами окажется презабавная книжица в духе хиппи, в которой представлены безумные видения, отобразившие психоделический опыт машинного вычисления. Тед часто говорил, что если бы его книгу напечатали достаточно крупным и удобным для чтения шрифтом, он стал бы одним из самых известных деятелей компьютерной эпохи. И в этом я с ним полностью согласен.

Однако главная причина неизвестности Теда заключается в том, что он слишком уж опередил свое время. Даже самые передовые компьютерные лаборатории оказались не в состоянии представить всех радикальных перемен, которые повлекли за собой цифровые технологии.

К примеру, я впервые посетил научно-исследовательский центр Xerox в Пало-Альто (Palo Alto Research Center – PARC), когда там еще обретались некоторые светила с оригинальными идеями. Помнится, я тогда брюзжал, что оборудование PARC, поддерживающее виртуальное копирование документов, выглядит совершенно дико. Все-таки этот исследовательский центр одним из первых разрабатывал способы объединения компьютеров. И это, ей-богу, то самое место, где незадолго до этого изобрели Ethernet[109], сокрушался я тогда. Все мы знаем, что копировать документы глупо, если у вас есть сеть. Ведь исходник и поныне там!

И тут я ощутил на себе чей-то суровый взгляд. Меня отвели в сторонку: «Послушайте, нам все это известно, и вы это знаете, но нам следует считаться с пожеланиями спонсора. Всю нашу работу финансирует Xerox, ведущий производитель копировальных машин».

И в самом деле, в те дни компания Xerox настолько плотно ассоциировалась с копированием, что они серьезно обеспокоились тем, что их торговая марка может превратиться в имя нарицательное. Посетителей PARC предупреждали, что ни при каких обстоятельствах нельзя называть копировальный аппарат «ксероксом».

Тем временем увещевания продолжались. «Нельзя говорить руководству Xerox, что инновации, исходящие из этой лаборатории, способны отправить в прошлое саму идею копирования хотя бы в теории. Они придут в ярость».

Что примечательно, компьютеры первых поколений, сконструированные в PARC, внешне напоминали современные ПК и Маки, а в концептуальных моделях и эскизах уже проступали очертания нынешних смартфонов и планшетов. Xerox приобрел дурную славу компании, которая финансировала лабораторию, наметившую основной контур современного восприятия информационных технологий, однако потерпела грандиозное фиаско в попытках извлечь из нее прибыль.

Намного позже, когда появились первые разработки Тима Бернерса-Ли[110] для HTML, специалисты в области информатики, обладавшие кое-какими познаниями по части гипертекста и сетевых медиа, выдали вполне ожидаемую реакцию: «Погодите-ка, тут ссылки ведут только в одну сторону. Это неподходящее решение, так как самые ценные сведения о структуре сети остаются за бортом».

Язык HTML был изобретен, когда в Кремниевой долине царил штиль. Как мне помнится, в самом начале 90-х все немного нервничали, раздумывая, объявится ли еще кто-нибудь с новыми «убойными приложениями» для персональных компьютеров. Появятся ли еще идеи такого же уровня, что и затея с электронными таблицами? HTML оказался очень удобен для распределения данных. Отслеживать каждый узел по отдельности не представлялось возможным, поэтому узлы можно было свободно группировать даже с учетом того, что у всякого преимущества есть обратная сторона, и со временем издержки так или иначе себя проявят. Изнывающие от скуки, мы все оказались охвачены нетерпением и разве что не подпрыгивали от восторга, ожидая скорейшего внедрения новинки.

Тед приложил руку ко всему, с чем мы сегодня имеем дело. В частности, именно он окрестил новое средство представления информации «гипертекстом». Он был в восторге от всего, что имело приставку «кибер-», которая изначально относилась к навигации. Изобретая термин «кибернетика», Норберт Винер позаимствовал ее, так как навигация служила отличным примером основного механизма обратной связи в информационной системе. Но сам Тед предпочитал приставку «гипер-». Как он однажды сообщил мне, когда я, должно быть, еще был зеленым юнцом, приставка «гипер-» также подразумевала некоторую сумасшедшинку, которую привносит в человеческий характер зацикленность на цифровых технологиях. По этой причине Тед изобрел такие термины, как «гипермедиа» и «гипертекст».

Намного позже, в начале 90-х, зародилась Всемирная паутина, когда Тим Бернерс-Ли предложил использовать HTML в качестве базового протокола для разметки веб-страниц. Буквы ML означают «язык разметки» (англ. markup language), а HT – сокращенное обозначение термина «гипертекст», придуманного Тедом.

Тед – единственный из ныне здравствующих людей, которому удалось прибавить еще один тип настроения к моей классификации[111]. Представление о будущем как о непрерывном технологическом прогрессе, расширяющем границы возможного и при этом ориентированном на человека, – вполне в его духе.

О проблеме уже сказано достаточно. Пришло время предложить решение.

В Кремниевой долине часто употребляется выражение «лифтовая презентация», хотя многоэтажные здания, в которых действительно нужно пользоваться лифтом, здесь встречаются редко. Это выражение означает, что нужно уметь излагать бизнес-предложения достаточно быстро и емко, чтобы донести свой замысел до совершенно незаинтересованного слушателя до того, как сигнал смартфона оповестит его о новом сообщении в Twitter (например, пока вы едете в лифте).

С трудом верится, что идею об устройстве новой цифровой экономики можно облечь в столь компактную форму. Изложение должно быть обстоятельным и содержать достаточно подробностей хотя бы затем, чтобы его можно было критиковать. И в то же время мое предложение звучало бы глупо, попытайся я детально осветить настолько масштабную тему раньше времени.

Свое собственное интуитивное понимание нужной степени детализации темы я бы охарактеризовал как «презентацию для космического лифта». Космическим лифтом называется гипотетическая технология, которая могла бы упростить полеты в космос. Со спутника протягивается прочный трос, который крепится к опоре на поверхности Земли, и остается лишь подняться по нему вверх. Но мы до сих пор не знаем, как изготавливать тросы такой прочности, а ведь трос – это только начало. Но в принципе когда-нибудь технология может быть реализована.

Мое предложение из того же разряда. Я даже не пытаюсь сделать вид, что все проблемы, которые оно подразумевает, на данный момент уже изучены, а о поиске решений лучше и вовсе не заикаться. Тем не менее его реализация принесет не меньшую пользу, чем удешевление полетов в космос[112].

Легко представить, в какую сторону будут крутиться шестеренки в головах всезнающих правительственных экспертов.

«Ланье выдвинул слишком смелую идею. По политическим причинам переход дался бы нам слишком тяжело. Но он действительно прав, когда описывает, каким образом доход переходит в неформальный сектор в целях концентрации капитала, которая тормозит развитие экономики по мере того, как информация приобретает все большее значение в экономических процессах. Возможно, найдется более простой способ решить проблему, чем тот, который он предлагает. Не проще ли рассматривать информационное пространство как общественный ресурс и обложить налогом все компании, извлекающие из него прибыль, либо взимать с них плату как-нибудь еще?»

В самом деле, у нас есть правила, которые требуют взимать плату за коммерческое использование общественных каналов теле– и радиовещания. Предположим, что эту схему можно распространить на все виды информационных потоков. В пользу такого подхода говорит тот факт, что каждый гражданин независимо от собственного желания вносит свою лепту в создание информационного пространства. В эпоху сетевых технологий деятельность каждого из нас отслеживается и анализируется. Так отчего бы правительству не организовать компенсационный сбор за использование информации, чтобы покрыть расходы на социальное обеспечение?

В таком случае потребовались бы живые деньги для освоения ресурсов, необходимых для внедрения тайного плана правительства, или «бесплатный» интернет в качестве приманки, чтобы заманить все население в капкан ради платного отслеживания. Положительный эффект от введения всеобщего «налога на шпионаж» заключался бы в уменьшении случаев мошенничества в интернете и, как следствие, в увеличении финансовой поддержки новых предприятий с хорошим потенциалом эффективности. В то же время по мере сокращения рабочих мест из-за автоматизации фонды социального обеспечения будут переполняться новыми доходами и смогут не допустить катастрофы.

В США при сегодняшнем положении дел все, о чем я говорю, будет походить на «войну миров». Вероятно, большинство американцев будут опасаться, что такая политика приведет к безграничному росту правительственной бюрократии, что непременно повлечет за собой потерю свободы и затруднит продвижение инноваций. Возражения обычно сводятся к тому, что на фоне массового распространения программного обеспечения во всех сферах жизнедеятельности налог на шпионаж не будет сопровождаться раздуванием бюрократического аппарата, как в случае с общественными теле– и радиоканалами. Вместо этого появится еще больше данных, представляющих интерес для шпионского ПО; сбор этих сведений будет приносить все больше прибыли, и в итоге появится огромное центральное бюро планирования, взимающее плату за каждый аспект деятельности и перераспределяющее выручку, которое станет конечным центром притяжения коррупции. Невиданный бюрократический монстр воспримет худшие характеристики серверов-сирен, да еще и в централизованном виде.

Доводы левых не менее значимы. Если любое использование информации станет платным, то экспериментальные проекты вроде Википедии будут чахнуть на корню, поскольку для начала разработчикам пришлось бы доказывать, что они в порядке исключения заслуживают лицензии на право свободного доступа к информации. Предоставление этих исключительных лицензий превратилось бы в политическую удавку на горле свободы самовыражения. Несмотря на то что я критиковал Википедию, я бы возненавидел любую систему, которая попытается поставить под контроль эксперименты такого рода.

Если быть последовательным до конца и воспринимать информацию как изначальную ценность, начиная с того момента, как кто-нибудь ее предоставит, можно обойти эти удручающие и заведомо провальные бюрократические схемы.

Информационные системы, разумеется, могут создавать проблемы, но в то же время они создают и новые альтернативы. Существование продвинутых сетевых технологий сделало возможным прямое возмещение вклада населения в информационное пространство без посредничества громадного бюрократического аппарата, который может предложить лишь крайне грубую и карикатурную версию справедливости.

Путь, предложенный в этой книге, будет непростым, поскольку мы от него уже достаточно сильно отклонились. Однако нам все-таки следует пройти через тяжелый переходный период. Даже при самом оптимистичном раскладе на новом пути не обойдется без трудностей, которые будут изрядно раздражать.

Но несмотря на титаническое сопротивление переменам во время переходного периода и неизбежное несовершенство результата, предложенный мною путь – все равно лучшая из альтернатив.

На первый взгляд гуманистический подход к цифровой экономике будущего может показаться перераспределением доходов, хотя на самом деле между этими явлениями нет ничего общего. Чей-то вклад в экономику окажется более весомым, и такие люди будут зарабатывать больше, чем другие. Однако суть не в том, чтобы поддерживать иллюзию соревновательности там, где каждому гарантирована победа, а в том, чтобы честно признавать вклад всех вовлеченных сторон в общий успех и не давать хода мошенническим инициативам.

Наиболее весомые доводы в пользу гуманистического подхода к высокотехнологичной экономике вообще не привязаны к либеральной идее справедливости. Взамен они опираются на более точное соотнесение риска и достижений при распределении вознаграждения.

Ранее я описал крупнейшее долгосрочное преимущество нового подхода для бизнеса – экспансивное развитие экономики по мере того, как эффективность цифровых технологий будет проявляться более отчетливо. Определение стоимости всей информации из соцсетей (вместо того чтобы оценивать стоимость информации из топовых метаисточников, иначе говоря – из ведущих узлов сети) сформирует экономику, способную к дальнейшему росту в условиях, когда все больше операций совершается посредством ПО.

Прямо сейчас, поскольку мы не ведем учет стоимости основной массы информации, доступной в интернете, увеличение эффективности на основе технологий, по-видимому, тормозит развитие рынка, а не стимулирует его. Даже несмотря на то, что некоторым удалось сколотить приличные состояния. И это несусветная глупость.

Среди других преимуществ гуманистически ориентированной информационной экономики также можно назвать:

• расширение спектра долгосрочных бизнес-моделей;

• повсеместное и добросовестное соблюдение права интеллектуальной собственности, при котором его защита осуществляется не в порядке исключения и не в результате конфронтации;

• более предсказуемый характер финансовых и договорных обязательств относительно конфиденциальности и других рисков в цифроориентированной политике;

• и, как я уже отмечал, создание новой экономической модели, у которой есть перспективы даже в условиях растущего влияния информационной составляющей на материальное производство.

Более того, вышеперечисленные преимущества ощутят на себе как частные лица, так и большие корпорации, так что у мелких и крупных игроков появятся общие интересы.

При альтернативном развитии событий наивный фантастический этюд о пляже, с которого начиналась эта книга, может стать прелюдией к гуманистической экономике. Выдался солнечный день, и вы строите замок из песка. Можно ли построить прочный мост над крепостным рвом? Вы задаете этот вопрос чайке.

«Нет, нигде нет упоминаний о строительстве моста над такими огромными рвами, – отвечает чайка. – При таких размерах мосты из песка обрушиваются. Конечно же, можно внедрить в песок роботизированные песчинки».

«Нет, так не пойдет, – отвечаете вы чайке. – Это нечестно». Более того, вы не настроены тратиться на наноботов ради забавы с песком. Вы аккуратно сгребаете песок в горку и начинаете проделывать в ней отверстие, напоминающее огромную естественную арку в Кашгаре[113]. «Ну-ка, чайка, сооруди виртуальный симулятор этой арки». При помощи очков дополненной реальности вы ставите опыт по формированию симуляции. Вот оно, решение!

Потом вы обзваниваете всех друзей. Они в восхищении.

«Чайка, поторопись! Запости эту штуковину до того, как все рухнет». Чуть позже чайка говорит вам: «Твою арку скопировали пятьдесят восемь раз в разных уголках мира. Взгляни на вот эту громадину с пляжа в Рио». При помощи очков дополненной реальности вы и ваши друзья переноситесь на пляж в Рио-де-Жанейро.

Отлично, за сегодня вам удалось неплохо подзаработать. «Чайка, ведь в том казино неподалеку отличный ресторан, не правда ли? Давай гульнем!» Вы снова звоните друзьям: «Кто хочет перекусить?»

В привычных чаяниях среднего класса есть одна загвоздка – выстраивание собственного благополучия по принципу «все или ничего». На традиционном пути к благополучию среднего класса нередко попадаются серьезные препятствия. Вам либо досталась хорошая работа и высокий пост, либо нет. Вы взяли ипотеку, получили лицензию таксиста, вступили в профсоюз или заключили контракт на запись альбома – либо вам ничего не удалось. Те, кто не смог преодолеть все препятствия, также могут найти возможность преуспеть, но при этом они больше рискуют и находятся в более уязвимом положении.

То, что одному представляется обретением благополучия (благодаря финансовым запрудам), другой не столь успешный человек неизбежно воспримет как искусственно возведенные препятствия. Подобное устройство общества – чистое безумие, из-за которого многие представители среднего класса, которым хотелось всего-навсего создать крепкую семью или спланировать свою старость, выглядят негодяями. К примеру, на профсоюзных активистов вылили невиданное количество желчи.

Появление интернета усилило внутреннее напряжение, и молодежь стала крайне раздражительной: «Да кто такая эта певичка, которая запрещает мне бесплатно использовать ее музыку в моих видеороликах из-за закона об авторском праве?»

Рассматриваемый нами запасной план состоит в том, чтобы использовать всю мощь сетевых технологий для сглаживания путей к достижению финансового благополучия для среднего класса.

При такой системе богатство больше не будет распределяться отдельными порциями; оно будет нарастать постепенно. Жизнь в достатке не будет полностью гарантирована, но при этом станет доступна подавляющему большинству граждан, которые к ней стремятся. Нашим благосостоянием не будут распоряжаться чиновники – оно возникнет само благодаря рынку.

Постепенный рост достатка не решит серьезных философских проблем, связанных с такими понятиями, как авторское право, но отчасти лишит их способности провоцировать конфликты. В мире, где каждый начнет получать авторские отчисления за десятки тысяч мелких публикаций, сделанных в ходе активной деятельности в интернете на протяжении жизни, споры об авторстве все равно будут периодически возникать, однако изрядно потеряют в остроте.

Образование новых всеобъемлющих форм интеллектуальной собственности будет закономерным и произойдет почти незаметно. Возможно, новое поступательное накопление финансового благосостояния во время переходного периода встроится в традиционные институты вроде авторского права, профсоюзов и пожизненных постов и в конце концов вытеснит их. А может быть, обе системы будут функционировать параллельно. Не в моих силах прорисовать столь ранний набросок во всех подробностях.

В идеале можно будет достичь благосостояния во всех смыслах, а не только в плане денег, примерно так же, как сейчас принято тратить деньги. Будут приняты многочисленные дополнительные меры по созданию материальных благ вместо нескольких резких изменений статуса.

В мире сглаженных контрастов споры об установлении авторства и гонорарах, несомненно, никуда не исчезнут, но исход каждого такого спора перестанет обогащать одних и ломать жизнь другим. Последствия поражения в одной из битв за подтверждение авторства станут восприниматься как что-то вроде упущенной распродажи с хорошими скидками. Впереди будет ждать немало возможностей наверстать упущенное.

Сегодняшние масштабные запруды породили еще одну проблему – при их наличии удобно обстряпывать монопольные дела. Если каждый получит лицензию таксиста, лицензии обесценятся. С таким же успехом спекулянты могут скупить все лицензии и захватить рынок, тем самым лишив смысла процедуру лицензирования. Вместо этого нам нужно стремиться к такому укладу, при котором сумма выигрыша возрастает по мере увеличения числа игроков.

Таким образом, рассматриваемый нами вариант развития станет более понятен, если представить себе, как компьютерные сети могут способствовать появлению возможностей плавного поступательного накопления богатства. Эти возможности позволят поддерживать уровень жизни среднего класса и при этом не допустят, чтобы в выигрыше оставалась только одна сторона.

Одна из ключевых характеристик сети – ее топология, то есть способ соединения ее элементов. Топология некоторых сетей относится к так называемому типу «дерево». В древовидной сети четко выделяется вершина – главный узел, и ни одно соединение не образует петель. К примеру, Apple выступает главным узлом, иначе говоря «корнем»[114], в сети магазина приложений App Store, а вашему Apple-устройству отведена роль простого листочка. Вы не можете открыть собственный магазин и напрямую продать какое-нибудь приложение другому клиенту Apple. Имей вы такую возможность, вы бы образовали коммутационную петлю, но такой возможности нет.

Топология «граф» вводит меньше ограничений – в ней допускается образование петель. В сети, организованной по типу «граф», можно продать что-либо другому абоненту, который может перепродать это кому-то еще, а этот кто-то в конце концов продаст что-нибудь другое вам, причем во всех случаях не требуется подключение к главному узлу. Всем нам приходилось иметь дело с графами. К примеру, так организованы общественные связи. Вы можете подключиться к кому-то, подключенному еще к кому-то, кто также будет подключен к вам; таким образом вы формируете петлю. В интернет-коммерции такой тип графов не используется, из-за чего возникают большие проблемы.

До сегодняшнего дня сети, при помощи которых обычные люди могут немного подзаработать в интернете, формировались преимущественно по типу дерева. К примеру, вы можете заработать денег на eBay, но eBay в таком случае выступает корневым узлом. Продать что-нибудь на стороне, в обход корневого узла – значит нарушить правила использования ресурса.

С другой стороны, средний класс мог бы извлекать большую выгоду из коммерции в информационную эпоху, если бы продажи осуществлялись посредством более обобщенного графа, содержащего петли. Причина состоит в том, что распределение внимания и подключений в обобщенном графе становится плотнее и «гуще», чем в «дереве». К одному стандартному узлу подключается больше других узлов.

Самой разительной переменой в экономике со времен издания моей предыдущей книги стал бурный рост рынка приложений, которому положила начало компания Apple. Этот рынок генерирует серьезные финансовые потоки, и я считаю, что это говорит о том, что может существовать и лучший вариант информационной экономики, который принесет больше пользы обществу.

Однако на сегодняшний момент информационная экономика попросту не работает на полную мощность. Если бы существовала универсальная экономика приложений, она была бы достаточно мощной, чтобы средний класс мог удержаться на плаву. В своем теперешнем состоянии экономика приложений сводится к интернет-магазинам с конфигурацией типа «дерево», которые находятся в собственности крупных корпораций. Но даже в таком варианте этот сегмент экономики активно растет, хотя и не так быстро и не в тех масштабах, чтобы спасти средний класс.

Что до несметного количества различных мобильных разработчиков, то, по моим наблюдениям, среди них действительно выделяется высшая каста успешных предпринимателей, которая обслуживает не только частных лиц, но и по-настоящему крупные компании. Дела принимают превосходный оборот, особенно если вспомнить о бурном развитии индустрии программного обеспечения во время бума персональных компьютеров. Тем не менее экономика приложений остается не чем иным, как новой версией «звездной системы», причем еще худшей, чем старый Голливуд.

Голливуд, по крайней мере, финансировал актеров, подающих надежды, а также оплачивал страховые пулы, не перекладывая риски на третьих лиц. В противовес этому магазины приложений предполагают, что перспективные проекты должны финансировать себя сами. Игра Angry Birds стала суперхитом, но у кривой распространения менее успешных игр нет устойчивых подъемов. Вместо этого она резко устремляется вниз, падая до ничтожных показателей.

Та же схема повторяется в большинстве случаев, когда новички пытаются сделать карьеру в новой информационной экономике. Единицам удается что-то заработать, к примеру, на видеороликах в YouTube, поскольку Google начал делиться доходами от рекламы с топовыми звездными блогерами. Это большой шаг вперед, но звезд изначально не может быть много, и лишь ничтожному количеству видеоблогеров сейчас удается зарабатывать себе на жизнь созданием роликов, причем их старания не гарантируют материального благополучия в будущем.

В древообразной модели распределения доходов нет ничего удивительного, но она контрастирует с графообразным распределением внимания к контенту, которое обнаруживается в социальных сетях. Таким образом, сейчас наблюдается не-монетизированное распределение интереса в пользу среднего класса. Это значит, что очень многие продукты остаются за бортом. Подавляющее большинство людей не становятся звездами, но и не скатываются в полную безвестность, а занимают комфортную позицию в средней части диапазона.

Владельцы социальных сетей могут предъявить результаты исследований, которые указывают на принципиальное отличие графообразной структуры социальных сетей от древовидных сетей с большим количеством ограничений. К примеру, Facebook спонсировал исследования, в ходе которых было доказано, что пользователи этой соцсети получают более разнообразную информацию из широкого спектра источников [1]. (Однако это не отменяет моих претензий к Facebook насчет конфигурации, поощряющей негласное продвижение чужих рубрик. Это лишь доказывает, что информационные потоки в сетях-«графах» с тесными внутренними связями действительно плотнее по своей сути.)

Принцип организации социальных сетей позволяет большинству людей привлечь к себе внимание, что идет вразрез со «звездной системой», установившейся в корпоративных магазинах приложений, выстроенных по типу «дерева».

В общем и целом мы видим доказательства того, что информационная экономика, организованная по принципу графа, в состоянии поддерживать существование среднего класса в противовес подходу «победитель получает все», который сложился в древовидных экономиках. Монетизированная версия многопользовательской сети может предложить естественный путь к достатку среднего класса, который будет лучше нынешнего нагромождения запруд, служивших опорой среднему классу в эпоху доцифрового капитализма.

Признание ценности источников исходных данных – основополагающая идея гуманистически ориентированной информатики. За информацией стоят люди, и людям нужно платить за их вклад, который имеет определенную ценность и который можно передавать кому-либо или хранить в сети.

Таким образом, главной характеристикой гуманистически ориентированной информатики выступают двухсторонние ссылки, которыми обладали бы не только компьютерные сети, но и гипермедиа, если бы восторжествовали изначальные идеи Теда Нельсона и других пионеров отрасли.

Если бы сейчас в ходу были двухсторонние ссылки, домовладелец был бы в курсе, кто наживается на его ипотеке, а музыкант знал бы, кто скопировал его музыку.

Новые данные можно создавать любым способом. Возможно, это побочный эффект наших интернет-развлечений. К примеру, сетевые сервисы могут обнародовать список видео, отобранных вами для просмотра. В остальных случаях вы определенно создаете данные, когда пишете пост в блог или публикуете новый твит. Вы можете подключить веб-камеру или еще какой-нибудь датчик и транслировать в сеть необработанные данные. Также вы можете расшифровать свою ДНК или записать свою электроэнцефалограмму. Любая информация может попасть в сеть просто благодаря факту вашего существования.

Во всех этих случаях в гуманистически ориентированной информационной экономике при загрузке новых данных с локального устройства на сервер или в облачный компьютер сохраняется источник исходных данных. Из этого следует, что к данным будет прилагаться отчетный документ с указанием первоисточника, защищенный от сбоев и мошенничества посредством избыточного сообщения между локальными устройствами и серверами в облаке. Чтобы подделать или уничтожить сведения о первоисточнике, потребуются, как минимум, недюжинные усилия и готовность идти на большой риск.

В гуманистически ориентированной информационной экономике право на указание первоисточника будет отнесено к неотъемлемым правам личности подобно тому, как ради торжества демократии и рыночного капитализма были признаны всеобщими гражданские права и право на собственность.

Не тревожьтесь: отслеживание первоисточников обойдется не слишком дорого и не будет угрожать производительности интернета. Собственно говоря, интернет в результате станет работать еще быстрее и продуктивнее.

Сохранение данных о первоисточниках без признания всеобщих коммерческих прав в соизмеримом объеме привело бы к становлению полицейского государства с тотальной слежкой. Массовая коммерциализация первоисточников, напротив, создает сбалансированное будущее, при котором средний класс будет процветать и иметь должный политический вес. В таком обществе граждане могли бы самостоятельно распоряжаться своей жизнью, не подвергаясь недобросовестным манипуляциям со стороны невидимых владельцев серверов-сирен. Не стоит полагаться на сомнительные запреты во избежание катастрофических последствий нарушения конфиденциальности или принудительных установок – сама стоимость пользования данными удержит злоумышленников от крайних проявлений эксплуатации доступной информации.

Мы привыкли считать неизбежным параллельное существование двух малоприятных крайностей. Иногда информация находится в свободном доступе, но при этом люди становятся объектами чудовищной слежки и разного рода манипуляций. Таков привычный для нас мир Google, Facebook и других корпораций, но по мере совершенствования технологий этот путь становится все более скользким.

В противовес этому, клиенты могут ограничиться односторонними контактами, чтобы найти в интернете нужную информацию. Таков мир корпоративных магазинов приложений с древовидной топологией, в которые мы заходим со смартфонов. Такими магазинами владеют Apple, Amazon и другие корпорации.

Как ни прискорбно, в данном аспекте оплата сетевых ценностей также толкает нас на путь, который в долгосрочной перспективе заведет в тупик. Взять, к примеру, электронные книги: покупка электронной книги с точки зрения покупателя выглядит менее значимой, чем покупка бумажной книги в реальном книжном магазине. Приобретая электронную книгу, покупатель больше не ощущает себя на рынке гражданином первого разряда.

После покупки печатной книги вы можете либо перепродать ее, либо продолжать наслаждаться чтением по собственному желанию и вне зависимости от того, решите вы покупать другие книги или нет. Возможно, ваша книга заинтересует коллекционеров и вырастет в цене, так что вы сможете получить прибыль от первой покупки. Каждая покупка старой книги увеличивает вероятность получать деньги за счет повышения стоимости первоисточника. Вы можете попросить автора сделать на книге дарственную надпись, чтобы книга приобрела для вас особое значение и прибавила в цене.

Однако электронная книга лишает вас статуса гражданина первого разряда с коммерческой точки зрения. Вместо этого вы приобретаете всего лишь эфемерное право пользоваться ей в магазине чьей-то компании. Вы не можете ни перепродать книгу, ни предпринять что-либо еще, чтобы превратить свою покупку в инвестицию. У вас сужается диапазон решений. Если вам захочется воспользоваться другой читалкой или подключиться к другому облаку, в большинстве случаев вы потеряете доступ к книге, которую «купили». Так что это даже и не покупка вовсе, а договор, который вы заключили, несмотря на то что вы, как и все остальные, никогда не вчитываетесь в условия таких договоров.

Если информационная экономика и впредь будет развиваться в том же направлении, что и сейчас, так что каждый участник рынка либо управляет одним из серверов-сирен, либо остается обычным человеком, мечущимся между двумя крайностями некапиталистических систем – между мнимо бесплатными ресурсами и мнимым владением вещами, – то рынки, в конце концов, оскудеют и капитализм рухнет.

Таким образом, главная задача при моделировании устойчивой информационной экономики состоит в том, чтобы выстроить устойчивую модель транзакций. Основная идея, подкрепляющая эту задачу, сводится к поддержанию своего рода паритета между покупателем и продавцом с тем, чтобы транзакции не противоречили условиям социального договора.

Если социальный договор работает, вы признаете, что все, что хорошо для других, в конечном счете хорошо и для вас тоже, даже если в отдельные моменты может показаться, что это не так. В некоторых ситуациях вы, возможно, решите, что расклад не в вашу пользу, когда придется за что-то платить. Но и вам по условиям сделки будут платить другие, так что в конце концов сумма платежей с лихвой окупит начальные издержки. Также это побудит вас относиться с пониманием к потребностям продающей стороны, потому что время от времени вы сами будете выступать в роли продавца.

Взимание платы за доступ к информации, которую мы привыкли считать бесплатной, может показаться драконовой мерой в нынешних реалиях. Но вы будете относиться к этому иначе, зная, что и другие платят вам, когда пользуются информационными сервисами, в развитии которых вы частично участвовали в течение всей жизни.

Это единственный способ сосуществования демократии и капитализма, не вызывающий противоречий. Текущие модели интернет-коммерции создают новый вариант классового деления между полноправными игроками рынка и игроками с ограниченными правами. Это означает, что обществу недостает коллективной заинтересованности в поддержании демократии в долгосрочной перспективе.

Если мы сможем достичь паритета коммерческих прав, перед нами откроется великое множество вероятных моделей транзакций, которые следует рассмотреть. При этом структуры транзакций станут одним из ключевых элементов работоспособных информационных экономик будущего. Во избежание скоропалительных выводов я не берусь судить, какие модели окажутся более эффективными – на мой взгляд, пока рано делать такие прогнозы. Несомненно, грядущие поколения одаренных программистов, предпринимателей и экономистов изобретут принципиально новые модели транзакций, которые я сейчас даже не могу себе представить. Однако вся их гениальность будет потрачена впустую, если основополагающий паритет социального договора не получит выражения в базовых сетевых архитектурах.

Быть может, уже скоро появятся некоторые соображения относительно транзакций будущего.

Коммерческий паритет предполагает радикальное различие между тем, что я предлагаю, и миром, каким мы его знаем сегодня. Всем нам понадобится завести уникальный идентификатор для входа в информационную систему глобального общественного рынка, что противоречит нынешнему положению вещей, когда уникальные идентификаторы наподобие IP-адресов присваиваются машинам, а не людям.

Идентификация людей на данный момент проводится по мере необходимости, и большинство людей имеет множество идентификаторов, принадлежащих сторонним компаниям наподобие Facebook. Может показаться, что такой порядок дает преимущества частному сектору экономики над общественным, но на самом деле в долгосрочной перспективе он ему вредит.

Фундаментальные основы механизма подключения людей к сетям должны быть общедоступными, чтобы между предложением частных компаний поддерживалась справедливая динамичная конкуренция. Если механизм, при помощи которого люди связываются друг с другом или обмениваются собственными данными, находится в собственности сторонних концернов, невозможно преодолеть сопротивление среды и застой.

Вероятно, появление интернета расширило возможности общества, но в 70-х и 80-х годах прошлого века разработчики, по большей части молодежь, создавшие технологию, из которой позже развился интернет, были либо либералами, охочими до травки, либо консерваторами, которые баловались любительским радио, прятались от полиции и часто нарушали скоростной режим. (Я, конечно, немного преувеличиваю – но только слегка!) Оба лагеря сходились во мнении, что во главе угла строит анонимность, а значит, правительству не следует вести учет граждан, а людям не нужны документы от государства, удостоверяющие личность. Оглядываясь назад, я думаю, что все мы путали правительство со своими родителями. (И это несмотря на то, что ранние исследовательские проекты по разработке цифровых сетей финансировались государством.)

Как все меняется со временем! Когда я пишу эти строки, в консервативной повестке американской политики прочно укоренилась мысль о том, что граждане США должны повсюду носить с собой удостоверение личности государственного образца, чтобы принять участие в голосовании или просто избежать ареста, если у полиции возникнут к ним вопросы или они будут выглядеть подозрительно. Тем временем многие либералы поддерживают идею общедоступной системы здравоохранения, в которой предусмотрено использование универсального идентификатора.

Это как раз тот случай, когда приходится выбирать меньшее из зол. Возможно, вам не понравится идея глобального онлайн-идентификатора, но вам придется признать, что если вы не допустите изменения курса по инициативе правительства, то это все равно произойдет, но уже с подачи корпораций вроде Google и Facebook. Не исключено, что сейчас эти компании вызывают у вас больше симпатий и доверия, чем правительство, но вы должны представлять себе, что происходит с технологическими компаниями, когда они стареют.

Как ни прискорбно это говорить, но все новое со временем меняется. Не так давно Hewlett-Packard, изначально крупнейшая компания Кремниевой долины, с подачи которой начали подтягиваться все остальные, за короткий промежуток времени испытала на себе не только все прелести дрянного менеджмента, но и чудовищные, совершенно кошмарные скандалы, интриги в правлении и деморализацию персонала. Не исключено, что и с какой-нибудь из сегодняшних известных молодых компаний однажды случится нечто подобное. Это может произойти и с Facebook, и с Twitter. Это одна из веских причин, по которым такие компании не могут быть надежной основой онлайн-идентификации в долгосрочной перспективе.

Разумеется, коррупция, геронтократия и жестокость имеют место и в демократически избранных правительствах, но весь смысл выстраивания жизнеспособной демократии состоит в том, чтобы обеспечить стойкий фундамент для общественного устройства. Вы можете проголосовать за новых политиков, не уничтожая демократическое правительство, но если компаниям не дают погибнуть в ходе конкурентной борьбы, о свободном рынке не может быть и речи. Когда цифровые идентификаторы всего населения принадлежат огромным сторонним компаниям, те становятся «слишком крупными, чтобы рухнуть», но в такой ситуации деградируют и рынки, и правительства.

Одна из причин, по которой компании вроде Facebook должны заинтересоваться моим предложением, состоит в том, что лучше планировать режим регуляции, чем против собственной воли превратиться в унылое зарегулированное предприятие, что, вероятно, все равно случится. Представьте себе, что Facebook никогда не удастся перехватить рекламный бизнес у Google. На тот момент, когда я пишу эти строки, такая вероятность существует. В таком случае Facebook придет в упадок, что может спровоцировать ЧП вселенского масштаба.

Такой сценарий имеет предпосылки. Когда-то казалось немыслимым, что технологические гиганты вроде Silicon Graphics тоже могут развалиться. Если Facebook начнет проседать по продажам, жители разных стран мира рискуют внезапно лишиться давних дружеских и семейных связей. Возможно, также будет утрачен доступ к жизненно важным данным, таким как истории болезни. Компании могут неожиданно потерять связь с клиентами. Facebook – единственная среди многочисленных успешных сетей, которой удалось стать чем-то незаменимым еще на начальных этапах становления.

День ото дня Facebook все более напоминает электростанцию. Теперь это один из обязательных элементов инфраструктуры, а когда людям что-нибудь нужно, они в конце концов обращаются к правительству с просьбой удовлетворить их нужды. Вот почему власти теперь обеспечивают нам водоснабжение и электричество, поддерживают дороги в хорошем состоянии и тому подобное. Представителям бизнеса также необходим постоянный бесперебойный доступ к инфраструктурным объектам, так что в этом интересы корпораций и частных лиц совпадают.

Система должна предусматривать возможность краха Facebook, раз уж ту считают компанией. Поэтому ваш онлайн-идентификатор не должен быть полностью завязан на Facebook или какую-то другую компанию.

Государство должно взять на себя обязанность поддерживать функционирование самых главных онлайн-идентификаторов в долгосрочной перспективе. Это не значит, что всем будет заправлять правительство. Несложно провести черту, за которой прекращаются правительственные полномочия, и во всех случаях эту черту проводили.

Без удостоверения личности государственного образца очень сложно завести счет в банке. Вам необходим счет, но при этом вы можете выбирать между множеством банков, к тому же при желании можно свести контакты с банковской системой к минимуму. Государство закладывает базу, но не более того. Ваш банк может прогореть, но вы не потеряете ваш страховой номер. При этом, получая финансовый идентификатор, вы не попадаете в абсолютную зависимость от сторонних частных финансовых сервисов.

Достичь баланса между стратегиями, которые сработали с банками в досетевом мире, будет возможно и в гуманистически ориентированной экономике. В будущем, когда вы будете хозяином своих данных, вы, может быть, и согласитесь воспользоваться сервисами какой-нибудь компании вроде Facebook. Если Facebook обанкротится, ваш онлайн-идентификатор не исчезнет, ваша жизнь в интернете не рухнет, так как Facebook не будет единственным хранилищем ваших данных и вашего идентификатора.

С некоторыми любопытными вопросами придется разбираться позже. Какой объем памяти и какие вычислительные операции должны быть в общем доступе? Сколько возможностей необходимо предоставить каждому гражданину по праву рождения? По нему, вероятно, будет предоставлен минимальный объем возможностей, так что вам может потребоваться аккаунт в облачном вычислительном сервисе, чтобы поддерживать базовые элементы данных и выполнять простейшие транзакции. А может быть, государство выдаст каждому солидную порцию функционала при распределении объема памяти и вычислительных сервисов. В будущем нас ждут нешуточные баталии между либералами и консерваторами при обсуждении этих вопросов накануне очередных выборов!

Для нас, людей, вполне естественно делать вид, будто мы бессмертны. Консерваторы, которые выступают против всеобщего доступа к услугам здравоохранения, наверное, возразят, что людям следует оплачивать услуги здравоохранения только по желанию, так как это дело потребительского выбора. Можно подумать, речь идет о каких-то инопланетянах, наделенных сверхспособностью решать, когда заболеть и сколько за это заплатить.

Похожим образом толпы приверженцев Пиратской партии, Linux и всеобщей открытости утверждают, что музыкантам следует наигрывать гигабайты музыки вживую, а не зарабатывать на записях. Я уже затрагивал эту тему в своей книге, но тем не менее резюмирую: эта стратегия надежно работает только с теми, кто навсегда останется здоровым и не обзаведется детьми. В сущности, она лучше всего срабатывает в тех случаях, когда у человека родители еще дееспособны и щедры.

Любое общество, которое состоит из настоящих живых людей, может успешно уравновесить досадные ограничения биологической реальности. За каждым должно признаваться экономическое достоинство, которое гарантирует, что вы не провалитесь в полную нищету, словно в пропасть, если заболеете, заведете ребенка или состаритесь. (Молодые, здоровые и бездетные взрослые люди, возможно, не нуждаются в защите от падения в пропасть нищеты. В молодости у меня подобной защиты определенно не было. Я приберегу этот вопрос для дебатов между либералами и консерваторами, которые следовало бы отделить от рассматриваемого проекта.)

Если мы требуем, чтобы все стали фрилансерами, тогда всем в конечном счете придется заплатить неадекватную цену в виде различных жизненных проблем. Многим окажется не под силу постоянно тянуть лямку фриланса из-за непредвиденных расходов, от которых никто не застрахован. Нам нужны все эти запруды, но не потому, что мы ленивые, а потому что мы – живые люди.

Когда существенная часть населения не получает достойного дохода, экономика вообще не в состоянии качественно функционировать. Даже те, кто самостоятельно добился заслуженного успеха, могут увязнуть в борьбе за выживание, помогая друзьям и членам семьи. Недавние несуразности на финансовых рынках, в частности, способствовали лишению пожилых людей гражданских прав: их сбережения, рабочие места и активы в одночасье испарились.

Даже в самых кошмарных и, бесспорно, трагических обстоятельствах всегда можно найти пути для самоуспокоения. К примеру, в местном джаз-клубе могут провести музыкальный вечер, чтобы собрать средства на оплату медицинских счетов пожилого музыканта. Но на каждого пожилого музыканта, получившего небольшое подспорье за счет благотворительного сбора, приходятся десятки других, оставшихся в тени.

Через несколько десятилетий все эти идеалисты, которые разрабатывали программное обеспечение с открытым исходным кодом или создавали Википедию, окажутся в том же положении, что и сегодняшние престарелые джазмены. Мы можем помочь одному человеку в неделю, организовав сбор средств на Reddit, чтобы успокоить свою совесть, хотя в среднем эффект от такой помощи будет равен нулю.

В гуманистически ориентированной экономике пожилые люди будут получать авторские отчисления соразмерно ценностям, созданным в более молодые годы. Как мне кажется, такое применение информационных технологий можно считать высоконравственным. Технология запоминает нужные данные. Суть идеи в том, что только при крайне несправедливом мироустройстве труд всей жизни многих продуктивных людей может быть забыт, а они сами – оказаться навечно отброшенными в начало пути.

С такими формулировками мои претензии к системе звучат несколько по-левацки. Однако представления о том, что можно считать легитимным капиталом, уже начали размываться. Правые наверняка придут в ярость. Тем не менее высказанное мною предложение не имеет ничего общего с перераспределением доходов и социалистическими идеями. Новые отчисления за творческие посты в сети, сделанные за всю жизнь, будут всегда изливаться на авторов бурным потоком, и это будет заработок, а не нормативные выплаты.

Мысль о том, что необходимо страдать и бороться с внутренними демонами лени, чтобы заработать себе на жизнь, глубоко укоренилась во всяком, кто знает, как преуспеть в условиях рыночной экономики. И на то есть весомая причина. Головокружительный взлет общего уровня жизни со времен Просвещения стал возможным благодаря зрелому поведению множества граждан, честно выполняющих свои обязательства. В частности, они исправно возвращали долги, тем самым способствуя воплощению идеи финансов в жизнь.

Таким образом, современное человечество в каждом новом поколении одержимо идеей передать потомству свой моральный кодекс, который можно выразить примерно так: «Ответственное и зрелое поведение лежит в основе большинства благ современного мира, среди которых преобладают инновации последних лет. Мы забываем, насколько все было плохо до недавних пор. До появления современных благ представлялось немыслимым по-детски предаваться праздности; это было нереализуемо. Дети постоянно умирали от непосильного труда и заболеваний, которые можно было предотвратить. Но теперь почти все дается чересчур легко. Если вам, дети, сейчас позволить облениться и праздно наслаждаться заслугами отцов, одно ваше поколение может начисто уничтожить совокупные достижения всех предыдущих».

Не утруждайтесь напоминать мне, как просто покатиться по наклонной и облениться. Ах, я хорошо знаю, насколько сладок соблазн.

Таким образом, с наступлением современной эпохи в нашу психику вошел перманентный духовный конфликт – нескончаемая перебранка внутренних голосов, один из которых звучит строго, по-родительски, а второй – лениво и по-детски. К сожалению, с появлением цифровых сетевых технологий эти голоса, из века в век силившиеся заглушить друг друга, зашли в тупик и были вынуждены пойти на сговор, хотя их соглашение выглядит по-идиотски.

Услышав, что я предлагаю людям частично зарабатывать себе на жизнь тем, что они делают и так под наблюдением облачных алгоритмов, родительский голос, скорей всего, заявит: «Нельзя зарабатывать на жизнь тем, что тебе нравится. Даже намек на такое таит в себе зерно недобросовестности. Как только дети пронюхают, что так можно, они никогда не согласятся принять тяжкие муки взросления и самоотречения, поступив на службу или выплачивая ипотеку, – и тогда наша цивилизация рухнет».

Детский голосок, естественно, не станет прислушиваться к этому брюзжанию, хотя по факту потребует того же самого, разве что аргументация будет несколько иной: «Зачем впутывать сюда деньги? Где деньги, там и алчность, погоня за успехом, а потом – старение и тоска. Вся правда за анархией; только анархия реально осуществима и бьет прямо в цель. Стоит ввести в нашу формулу деньги, и с ощущением свободы вскоре будет покончено».

Иными словами, обе стороны заявляют, что технологии, облегчающие жизнь, непременно приводят к бедности. Когда с этим согласны и родители, и дети, их практически невозможно переубедить. Это величайшая глупость нашего времени, настолько вопиющая, что ни одно поколение не сможет додуматься до такого самостоятельно. Потребуются совместные усилия нескольких поколений, чтобы все поверили в такую чудовищную и бессмысленную ложь.

Достаточно понаблюдать, как живется в современном мире самым главным счастливчикам, чтобы заметить, что такой подход к ответственности устаревает. Мы привыкли думать, что одним людям проще преуспеть, чем другим, и это действительно так – самым удачливым успех дается легко. Как поется в песне старины Бака Оуэнса «Act Naturally» («Веди себя естественно»), которую когда-то перепел Ринго Старр: «Из меня делают большую звезду… и все, что от меня нужно, – вести себя естественно».

Я не утверждаю, что все звезды ленивы, большинство из них и вправду трудятся не покладая рук, особенно на заре карьеры. Однако в продвижении некоторых карьер, причем не только в кино, но и в финансовой сфере, и во многих других отраслях, чувствуется едва уловимое дуновение удачи.

Тем не менее звезды, прославившиеся без особых усилий, пользуются всеобщим уважением. Даже несмотря на то, что они получают приличные суммы без суровых испытаний, которые, по мнению некоторых из нас, должны были выпасть на их долю. Мы уже свыклись с мыслью, что в рыночной экономике чужой успех может раздражать, но придется с ним мириться.

Я не уверен, стоит ли вообще касаться этой темы, которая так раздражает многих людей. «Один процент населения не мог столько заработать!» – говорят одни. «С точки зрения рынка они действительно заработали свои состояния, а вам лучше бы перестать им завидовать», – отвечают другие. Похоже, ни левые, ни правые даже не предполагают, что в будущем найдется место для множества звезд-счастливчиков, самостоятельно добившихся известности куда более легитимными способами, чем это принято сейчас.

Неужели так сложно допустить, что технический прогресс должен помогать все большему количеству людей стать чем-то большим, чем звезды-счастливчики? Сможет ли прижиться какое-то иное видение прогресса?

Растущее число успешных охотников за удачей – это не социализм и не торжество демонов лени из детства. Это говорит лишь о том, что расширяющийся рынок информационной экономики будет функционировать честнее, и его не будут сдерживать ни старомодные родительские нотации, ни детские страхи. Причем не важно, насколько они были оправданы в прошлом.

Через некоторое время сумасшедшее богатство таинственных инвесторов, взращенное на сетевых технологиях, может послужить как предупреждением, так и вдохновением. Я пытаюсь сказать следующее: то, что заработанные на сетях капиталы взлетели до небес за счет долгой эксплуатации остального населения, не значит, что подобная удача не может распространяться на более широкий круг людей, делая их звездами-счастливчиками. Дары современной цивилизации были бы доступны большему количеству обычных граждан, если бы их заслуги учитывались и вознаграждались подобающим образом.

Рынок труда вне сети приходит в упадок. Все больше людей либо зарабатывают на жизнь, прозябая на бесперспективных должностях почти у самого дна, либо прорываются на руководящие посты в элитарном секторе.

На мой взгляд, это значит, что наша экономика устарела и нуждается в реформах, чтобы идти в ногу с прогрессом. Однако кое-кто считает, что устаревают сами люди.

Ранее я уже выражал недовольство возмутительными отповедями, которые доносятся из каждого угла: «Если заурядные массы не могут достаточно заработать в современной рыночной экономике, значит, они не могут предложить рынку ничего стоящего. Нельзя искусственно влиять на рынок, создавая иллюзию ценности их труда. Пусть люди сами сделают себя ценными работниками».

В принципе, я не возражаю. Я не поддерживаю идею создания избыточных рабочих мест для имитации занятости. Это принижает труд и создает почву для мошенничества и коррупции.

Однако компании, ориентированные на интернет, без устали зарабатывают огромные капиталы, хотя их деятель – ность в сущности сводится к тому, что они назначают свою цену на сетевую деятельность обычных людей. Так что вовсе не рынок постановил, что обычные люди не котируются в интернете. Так получилось потому, что большинство людей выведены из процесса определения собственной коммерческой ценности.

Предложения гуманизировать информационную экономику часто встречают с глумливой ухмылкой. Слыханное ли дело: не только гении, но и обычные люди могут внести ценный вклад в мир, которым заправляют технократические элиты и суперкомпьютеры?

Такая реакция вполне понятна, ведь «безработный» привычно ассоциируется с «влачащим жалкое существование». Однако в ряде случаев сомнения в ценности чужого труда указывают на сильную подверженность предрассудкам.

Приведу пример: когда инвесторы без тени сомнения оценивают в десятки миллиардов долларов сервер-сирену, на котором хранятся данные о пользователях, не имеет значения, укладывается ли в бизнес-план вероятность получить соразмерный объем прибыли и как далеко она отстоит от реальных возможностей предприятия. В то же время инвесторы даже не задумываются, что люди – единственный источник столь ценной информации – могут представлять собой какую-то ценность.

Помимо прочего, идеологически ангажированные сторонние эксперты норовят наброситься на каждого, кто указывает на абсурдность замыслов, которые с недавних пор вынашивает Кремниевая долина. Даже не пытайтесь заикнуться, что всем этим юным дарованиям со свежими докторскими степенями следовало бы заниматься чем-то более значительным, чем подсовывать пользователям проплаченные ссылки. Вам тут же предъявят непрошибаемый контраргумент: ценность результатов современных облачных вычислений, видите ли, невозможно выразить в денежном эквиваленте. К примеру, совершенно непонятно, каким образом инвесторы собираются заработать на Twitter, но в его защиту твердят одно и то же: «Посмотрите, как много неучтенных ценностей они создали, усовершенствовав технологии, связывающие людей!» [1]

Хорошо, давайте разбираться со стоимостью произведенных ценностей. Все они совершенно реальны; если мы хотим строить растущую экономику, основанную на информации, признание за информационными продуктами реальной стоимости должно стать ее неотъемлемой частью. И с чего вдруг капитализм стал плодить неучтенные ценности?

Почему получается так, что сведения о действиях обывателя в сети приносят ошеломительную прибыль серверу-сирене, а частным лицам за точно такие же данные перепадают только ничтожные крохи в виде кратковременного удовлетворения своего эго и ускоренного поиска нового дивана, на который можно завалиться?

Иными словами, как только программное обеспечение станет ключевым инструментом в таких отраслях, как транспорт, энергетика и здравоохранение, разве индустрии связи и развлечений не станут для экономики важными средствами борьбы со спадами? Внедрение программного обеспечения за последнее время порядком подорвало две последние отрасли.

Когда решение определенных задач можно автоматизировать, фокус перемещается на те из них, которые не поддаются автоматизации. С экономической точки зрения главный вопрос состоит в том, кто получает плату за работу, выполняемую людьми на низовом уровне, который на данном этапе исторического развития невозможно автоматизировать.

Справедливая гуманистическая экономика устойчиво функционирует только при таких условиях, когда непосредственные исполнители задач, не поддающихся автоматизации, получают за свой труд оплату. Если оплату получают третьи лица, управляющие крупнейшими компьютерными сетями, экономика больше не может считаться справедливой.

Так обнаружат ли люди при гуманистической экономике достаточную ценность друг в друге, чтобы она давала возможность заработать на жизнь, как только облачное программное обеспечение при поддержке роботов и прочих гаджетов сможет удовлетворить все жизненные потребности и желания? Можно выразиться и более прямо: «Смогут ли обычные люди создать столько ценностей, чтобы подобное устройство экономики окупилось в долгосрочной перспективе?»

Отвечая на этот вопрос, мы можем отталкиваться от известных рассуждений о том, что люди могут сделать для серверов-сирен, и аккуратно перевести тему на то, что люди могут сделать для самих себя и друг для друга. Тут же напрашиваются как минимум два очевидных ответа.

Первый из них заключается в том, что людям всегда интересно, что выкладывают в сеть другие пользователи. Множество людей находят аудиторию для своих твитов, блогов и новых постов в социальных сетях. Поправки к статьям в Википедии, видеоролики на YouTube, моментальные снимки, подборки картинок, бесцельное блуждание по сети, вторичные реакции на инфопродукцию и смесь всего вышесказанного – и в самом деле, есть где разгуляться фантазии, чтобы предположить, что множество людей в обозримом будущем по-прежнему будут поставлять в сеть ценности такого рода, если их вклад будет учтен объективно и в полном объеме.

Кто-то может сказать: все это сущая чепуха, на которой невозможно выстроить экономику. И снова повторюсь: как можно считать чепухой продукт, приносящий пользу людям, которые его создали? И почему за эту чепуха приобретает реальную стоимость, когда ее использует в своих интересах центральный сервер где-то вдалеке?

Экономике нет дела до наших личных предпочтений. Если уж пользователи сумели удовлетворить свои фундаментальные потребности и доросли до среднего класса, то экономика должна иметь дело с предпочтениями других, хотим мы того или нет.

Трудно сказать, какая доля сегодняшней экономики основывается на удовлетворении наших желаний, а не потребностей, поскольку, как отметил Абрахам Маслоу[115], на наших глазах происходит смена парадигм. По самым скромным оценкам, к области желаний, переросших в потребности, следует относить не только индустрию развлечений, но и такие крупные отрасли, как косметика, спорт, досуг, туризм, дизайн, мода, гостеприимство, ресторанный бизнес, хобби, уход, эстетическая хирургия и большая часть гиковских забав.

Не столь важно, как трактовать деятельность этих отраслей – как удовлетворение потребностей или как исполнение личных желаний; в любом случае они будут монетизироваться посредством гуманистических вычислений вне зависимости от технологического прогресса. Когда роботы-домработники создадут других домашних роботов, которые смогут шить платья по выкройкам, найденным в интернете, возможность дальнейшей монетизации индустрии моды будет зависеть от полноты учета. В гуманистической информационной экономике учет будет полным, люди продолжат зарабатывать на жизнь в качестве модельеров, фотографов и моделей и смогут достичь благополучия.

Такая модель экономики будет охватывать больше сфер жизни, чем сейчас, так что дизайнеры по-прежнему будут зарабатывать деньги, даже если платья будут шить роботы на дому. Женщины, которые будут носить эти платья, возможно, тоже немного заработают на рекламе одежды, причем совершенно непреднамеренно.

Предположительно, в будущем на горизонте замаячат новые желания и потребности, которым не будет конца. Кто возьмется утверждать, какими они будут? Возможно, в придачу к рецептурным препаратам, которые будут получать из искусственных желез, появятся генетические модификации, которые помогут нам легче переносить космические полеты или наделят способностью к формированию сетей нейронов с целью стимуляции развития специфических способностей мозга, к примеру математической одаренности.

Что бы ни произошло в будущем, если контроль процесса может осуществляться в сети в виде информационных потоков, у нас появится выбор – монетизировать эту информацию или нет. Даже если сама идея денег исчерпает себя, у нас останется возможность решать, кому будут принадлежать полномочия и инструменты влияния – централизованным органам или непосредственно людям, создающим ценности. Причем выбор остается всегда, какие бы фантастические технологии у нас ни появлялись.

Если обесценить удовлетворение всеобщих желаний и потребностей, кроме потребностей всевидящего централизованного сервера-сирены, дальнейшее совершенствование цифровых технологий постепенно сотрет в порошок и капитализм, и демократию.

«Научатся ли наконец облачные сервисы чему-то эдакому – например, переводить с английского на китайский и обратно или грамотно управлять “умным домом”? Однажды наступит день, когда нам больше не придется платить, чтобы облачные сервисы продолжали обслуживать нас по высшему разряду».

Ущербные, развращенные и ни к чему не пригодные люди будущего транжирят наследие былых времен, эксплуатируя машины, давным-давно запущенные поколениями предков, – с этого начинаются повести «Машина времени»[116] Герберта Уэллса и «Машина останавливается»[117] Эдварда Форстера.

Что примечательно, некоторые хорошо налаженные облачные сервисы постепенно будут все меньше зависеть от обновлений, поступающих от реальных людей. Допустим, что когда-нибудь будет достигнута та степень автоматизации, при которой они будут функционировать автономно, не обеспечивая авторских отчислений. Когда-нибудь настанет время, когда система изучит достаточно существующих англо-китайских переводов, чтобы самостоятельно генерировать новые переводы в обозримом будущем.

Тут впору высказать главное замечание: в условиях рынка не существует абсолютных критериев определения стоимости товара. Вся суть рынка – ситуативное ценообразование.

Никого не шокирует, когда кинозвезде выдают чек на огромную сумму всего за несколько реплик, произнесенных в фильме. Было бы логично предположить, что некоторые звезды блокбастеров в свое время получали по миллиону долларов за неразборчивое ворчание. Если окажется, что при удачном стечении обстоятельств его оценивают в миллион долларов, значит, столько оно и стоит.

Когда-нибудь ваше ворчание может помочь автоматическому помощнику выстроить эффективную тактику взаимодействия с ворчливыми людьми. Спустя десятки и сотни лет, когда глобальные или даже межпланетные алгоритмы перевода достигнут такого совершенства, что необходимость в доработке будет возникать лишь от случая к случаю, запись вашего ворчания, возможно, будет стоить миллион долларов. В наши дни такое предположение кажется странным, но попробуйте представить на своем месте охотника-собирателя, жившего тридцать тысяч лет назад, – с его точки зрения, ворчание звезды на экране, оцененное в миллион долларов, тоже выглядело бы странно.

Действительно, даже если облачные алгоритмы когда-либо будут окончательно отлажены и перестанут нуждаться в мелких доработках, это следует воспринимать как сигнал тревоги. В таком случае возникший застой будет означать, что люди смирились с тем, что ими управляют старые программы. Эти программы будут принимать решения за нас, а мы даже не попытаемся изменить свою участь, иными словами, перестанем жить полноценной жизнью.

Живые языки нуждаются в постоянном поступлении примеров речи от живых людей, как и сервисы машинного перевода, чтобы оставаться актуальными. Если облако изучило все и ему больше не нужно обучаться переводу с английского на китайский, это значит, что языки перестали развиваться.

Ведущая роль в управлении облачными сервисами должна принадлежать людям. Нельзя позволять сети постоянно определять облик речи и овладевать ею. Гуманистическая экономика избавит общество от рисков злоупотреблений, которые могут привести к искусственной стагнации языка и тому подобным ловушкам.

Если сервисы машинного перевода достигнут такого совершенства, что для пополнения словарного запаса новыми оборотами им будет достаточно лишь одной сотой того объема данных, который они собирали на заре своего существования, неудивительно, что свежие поступления, обязательные для обновления баз данных в нужном объеме, будут оплачиваться в сотни раз лучше, чем сейчас.

Я уже предвкушаю знакомые возражения: к примеру, если внести вклад в отлаженный облачный сервис под силу лишь очень немногим, не разрушится ли кривая распределения доходов, допускающая существование среднего класса? Меня не удивляет, когда подобные опасения высказывает неомарксист, который, так или иначе, настороженно относится к капитализму, но я часто слышу такие доводы от скептически настроенных киберлибертарианцев, которые не верят, что простые люди могут получить пользу от информационной экономики.

Мне кажется, что всякая рыночная экономика исходит из того, что подавляющее большинство людей ленивы, лишены творческого начала, склонны к антиобщественному поведению и в целом несостоятельны в том или ином отношении. Чтобы сделать идею рынка приемлемой для простых людей, нужно так или иначе убедить себя в том, что люди, которым, как вам кажется, совершенно нечего предложить, то и дело будут заявлять о себе, нежданно-негаданно предлагая нечто до такой степени ценное, что вы даже не могли представить. Я не могу как-то обосновать это убеждение, но нам придется поверить в него, если мы хотим создать рынок, на котором все станут независимыми игроками. Следует озаботиться вопросом, допускают ли условия игры такую возможность в целом, исходя из того, что люди хотят и могут участвовать в этой игре.

Если в один прекрасный день подтвердится, что лишь немногие из людей способны предложить другим нечто стоящее, если автоматизация достигнет такого масштаба, когда почти все люди станут не нужны экономике, тогда станет понятно, что идею рынка пора отправить в утиль.

Но я не вижу повода для таких мрачных прогнозов.

Представьте себе информационное общество, которое опирается на частных лиц, к которым стекается множество скромных потоков различных авторских отчислений. Установилась новая система запруд для среднего класса, уменьшающая количество искусственных препятствий на пути к успеху. Что происходит, если кто-нибудь умирает?

Оборвутся ли потоки отчислений? Или они будут перенаправлены в общую кассу, пойдут на уплату налогов или на благотворительность? Перевесят ли выплаты покойным в конечном итоге выплаты, адресованные живым, и продолжат ли они расти до тех пор, пока не вытеснят из экономики всех живых так, как сейчас вытесняют бедных? А может быть, институт кибернаследования даст начало плутократии нового образца?

Главное преимущество информационной экономики с более широкой монетизацией состоит в том, что высота запруд нарастает постепенно, без резких скачков в доходах по принципу «все или ничего» по мере продвижения по карьерной лестнице. Следовательно, нет необходимости привносить в будущее старорежимные ограничения, громоздившиеся друг на друга на заре информационных технологий. После смерти запруды могут разрушаться так же постепенно, как и воздвигаться, вместо того чтобы рушиться в одночасье.

Выплаты покойным будут убывать по графику сглаженной функции. Поначалу прямые потомки покойного получат немного денег, но размер выплат будет потихоньку сокращаться, так что внукам по мере взросления придется прилагать все больше усилий для самостоятельного заработка.

В целом общая сумма выплат покойным постепенно сойдет на нет, так что призраки будущих Бетховенов, Эдисонов и Шекспиров не захватят все богатства мира.

Постепенное сокращение выплат удовлетворит одно из главных требований поборников реформирования института авторского права.

Если объем авторских прав и связанные с ними привилегии будут постепенно убывать, проблема утраченных работ и неустановленного авторства перестанет порождать дилеммы. Использование трудов покойных авторов со временем будет удешевляться и в конце концов станет бесплатным или почти бесплатным. Нынешнее отношение к интеллектуальной собственности, выстроенное по принципу «все или ничего», заманивает людей в игру с высокими ставками, которая неизбежно сделает кого-то несчастным. Плавное сокращение объема авторских прав позволяет достичь разумного компромисса с предсказуемым результатом в рамках принятых норм.

«Что делать крупным компаниям?» – задавать такой вопрос, пожалуй, куда более странно, чем спрашивать, чем заняться обычным людям в информационную эпоху. Некоторые из тех, кто задается подобным вопросом, впадают в крайний идеализм. С их точки зрения, крупнейшие институты современности, будь то правительства, церкви, банки или гигантские интернет-корпорации, попросту канут в Лету, а их функции возьмут на себя стихийные группы единомышленников, которые будут формироваться в кратчайшие сроки по мере необходимости. К примеру, колония на Марсе будет строиться на коллективные средства, собранные будущими переселенцами на площадке Kickstarter.

В силу ряда причин эта теория вызывает сомнения, хотя ее часто высказывают совершенно искренне, что называется, от всей души. В рассуждениях о том, как утопическая информационная экономика положит конец крупным организациям, включая корпорации, часто ощущается подспудное влияние левой идеологии. Я не единожды замечал, что на лекциях меня объявляют «противником корпораций» – вероятно, из-за того, что я ношу прическу, которая когда-то считалась контркультурной, хотя, по правде говоря, я признаю, что ведущая роль в экономике принадлежит крупным компаниям, с которыми мне было приятно сотрудничать. Я принимал участие в создании стартапов, которые на данный момент входят в состав таких корпораций, как Oracle, Adobe, Pfizer и Google.

Работа в исследовательских лабораториях Microsoft доставила мне огромное удовольствие, в том числе и благодаря проекту Kinect. Чтобы вывести на рынок то, что однажды назовут «трехмерной камерой», и побыстрее продать десятки миллионов таких камер, требовалось объединить усилия тысяч людей. После того как десятки миллионов камер были проданы, стихийному сообществу программистов, насчитывающему тысячи участников, стало намного проще писать программы, облегчающие жизнь. Глупо делать вид, будто низовая инициатива сама по себе способна достигнуть таких же результатов.

Будущее слишком непредсказуемо, чтобы знать наверняка, какие масштабные задачи, изначально предполагающие вертикальную организацию труда, по-прежнему будут требовать решения. Но можно совершенно точно сказать, что они не исчезнут полностью. Для хранения больших массивов данных нужны большие дата-центры, которые строят крупные компании. В гуманистической цифровой экономике по определению предполагается появление нескольких новых ниш для крупных компаний, в частности создание общедоступных сервисов упрощенного принятия решений, которые мы обсудим позже. Найдутся и другие футуристические проекты – стабилизация климата, перенаправление землетрясений[118] или создание пусковых комплексов, удешевляющих полеты в космос[119].

Крупные компании служат маховиками и балластом рыночной экономики, который придает системе определенный запас стабильности. (Выражаясь языком гиков, они играют роль фильтров низких частот.) Снижение экономической неустойчивости, вызванное деятельностью крупных компаний, всегда будет раздражать самых нетерпеливых молодых изобретателей-передвижников, зато большинству людей будет проще разобраться в экономической обстановке и успешно ориентироваться в ней на всех этапах жизненного пути.

В текущих бизнес-планах потребительских сетей первое место отводится рекламе. Какова будет роль рекламы в гуманистической информационной экономике?

Реклама может прибегать к манипуляциям и нечестным приемам, а также серьезно искажать факты. Но такое поведение свойственно большинству людей; это неотъемлемая часть нас самих, избавиться от которой не проще, чем отрезать себе конечности.

Как-то знойным летним днем в 90-е годы я ехал в нью-йоркском такси. По радио назойливо дребезжала слащавая рекламная заставка. «Вы не могли бы убавить звук?» – попросил я. Подумав, что меня не услышали, я обратился к водителю погромче: «Пожалуйста, сделайте радио потише!» Снова зазвучала реклама сети мебельных магазинов, и тут из-за перегородки, разделявшей нас с таксистом, раздался голос с резким пакистанским акцентом: «Мистер, выключать радио вы будете в своем собственном такси. Но это мое такси, а не ваше. Не кричите на меня».

И тут меня осенило: ведь это я наигрываю на флейте ту надоедливую мелодийку. Я и мой друг – композитор Марио Григоров, специализирующийся на саундтреках, – время от времени подрабатывали сочинительством музыкальных заставок для рекламы, а конкретно эта вещь была записана год назад по заказу одного рекламного агентства. Помнится, мы убили на нее уйму времени, по многу раз дорабатывая мелодию, стараясь угодить клиенту и сделать ее достаточно зубодробительной, чтобы разрушить томное уединение пассажира такси, которым так хочется насладиться в жаркий день.

В век массмедиа реклама занимала ведущие места в бизнес-планах задолго до появления цифровых технологий, так что нет причин полагать, что она исчезнет благодаря техническому прогрессу. По правде говоря, следует воздать рекламе должное – она веками играла главную роль в становлении современного мира. Реклама окружила прогресс романтическим ореолом и создавала противовес человеческой склонности цепляться за старые привычки.

Меня не на шутку раздражает, что размещение проплаченных ссылок в поисковиках и социальных сетях в мире интернета также именуется рекламой. В самом крайнем случае это следует квалифицировать как тактические рекламные решения, хотя местами это больше похоже на одну из форм прямых манипуляций прямо под носом у пользователя. Настоящая реклама занимается тем, что романтизирует предложения товаров и услуг. В наше время это принято называть «брендингом», однако романтическая или, если хотите, героическая реклама не ограничивается продвижением брендов.

Компания Apple занималась не чем иным, как брендингом, когда тратила колоссальные суммы на телевизионные ролики, билборды и печатную продукцию, чтобы представить публике такую вещь, как, например, iPad. Тактическое размещение ссылок подобного рода, впервые примененное Google, не могло не стать апофеозом брендинга. И в самом деле, подобные ссылки, которые за определенную плату подсовывают пользователю, могут повлиять на ваше решение приобрести iPad или что-то вроде того. Однако все еще неясно, как лучше перевести настоящую рекламу бренда с телеэкранов, билбордов и раскаленных нью-йоркских такси в сумасшедший мир интернета, охваченный хаосом.

Я не ставлю перед собой цели пропагандировать мое видение утопии как единственно правильное, однако мне представляется, что в любой прогрессивной экономике стильная и романтичная реклама всегда будет существенной частью нашего жизненного опыта. К размещению проплаченных ссылок я отношусь не столь оптимистично. Наша интернет-реальность должна работать так, чтобы ссылки на лучшие предложения естественным образом оказывались на виду.

Постоянно принимать решения, поддерживающие функционирование прогрессивной информационной экономики, – выше человеческих возможностей. Допустим, вы захотели вызвать такси. Сегодня уже возможно вызвать такси через приложение на смартфоне, но прежде чем сделать это, пользователю приходится принять около десяти независимых решений[120].

Десять опций – это много, а возможность пересмотреть весь этот клубок решений выпадает нечасто. В некоторых случаях решения предопределены заранее[121], что порядком раздражает, но в то же время дает скрытое осмысленное преимущество.

Представить дальнейшее развитие событий несложно: оформление заказа разрастется до сотен и тысяч решений. Такой вариант определенно не исключен, если вы хотите обзавестись роботом для ухода за пожилыми или напечатать что-то на собственном 3D-принтере.

В любом альтернативном экономическом укладе будущего должно найтись место для идеи упрощения пользовательских интерфейсов хотя бы до той же степени, до которой снизошли современные серверы-сирены. Это значит, что требуется снизить плотность принимаемых пользователями решений до того уровня, на котором остается когнитивное пространство для свободы и творчества.

Если серверы-сирены предоставят единственную возможность облегчить бремя принятия решений в информационной экономике, тогда нам конец. В таком случае в будущем возможен один-единственный уклад высокотехнологичного общества.

Впрочем, почти наверняка у нас есть и другие варианты. Представьте себе, что в будущем появится индустрия упрощенного принятия решений, настроенная (наберите в легкие побольше кислорода!) на функционирование независимо от других сервисов. Сервисы для упрощенного принятия решений можно будет выбирать по своему усмотрению так же, как вы сейчас выбираете страхового агента. Специфические возможности и особый формат сервисов будут генерировать подборки решений, которые можно принять или отклонить разом. В любое время можно переключиться на другие сервисы, не навлекая на себя санкций. Такие сервисы будут защищены от возможного возникновения конфликта интересов, так что здесь открывается поле для административного регулирования.

К слову, допуская появление новых типов персональных помощников, мы пополняем арсенал ответов на вопрос: «Чем будут заниматься люди будущего?» В мире честного и добросовестного учета интернет-активности сами собой возникнут новые обширные категории обслуживающих профессий.

В ранних экспериментах, таких как Second life[122], мы уже наблюдали зарождение новых профессиональных ролей – от дизайнеров аватаров до промоутеров виртуальных мероприятий. Facebook и другие компании также способствуют становлению новых видов занятости, таких как защита и восстановление корпоративной репутации, но эти профессии, как правило, довольно консервативны и вдобавок скучны.

По моему предположению, как только экономика станет гуманистической, учет интернет-активности рано или поздно превратится в интересное занятие. Специалистов по учету будут привлекать для внесения новых пунктов в список задокументированных ценностей, способствующих совершенствованию сети. Они будут не только добиваться оплаты вклада своих клиентов в сеть, но и содействовать росту экономики. Их деятельность в чем-то пересекается с политикой, а в чем-то – с расследованиями. Это вам не «ботаны» из секретной лаборатории, а герои из блокбастеров.

Новые возможности для карьеры, такие же непривычные, как и те, о которых я вам рассказываю, а то и вовсе лежащие за пределами моего воображения, должны были бы уже появиться, однако сетевые структуры во главе с серверами-сиренами душат ростки подобного развития.

Если попытаться представить, что значит быть человеком в обществе с гуманистической экономикой, я предположу, что каждому предстоит сделать важнейший жизненный выбор – сколько внимания мы готовы уделить взаимодействию с информацией. Можно отлынивать от повседневности и стать клиентом сервиса упрощенных решений, но при этом удвоить усилия в реализации своих талантов, которые послужат источником дохода и благосостояния. Альтернативный вариант – зациклиться на личных подробностях взаимодействия с информационным пространством. В этом случае можно оптимизировать свой доход от информационных потоков и сколотить состояние, однако в результате такого выбора вам не увидеть полной картины. Гуманистическая экономика предоставит широкий спектр промежуточных решений, отвечающих разным типам характера.

И снова напомню, что моя аргументация не направлена против корпораций и не ратует за перераспределение доходов. Путь к успеху в растущей экономике подразумевает, что крупные игроки и частные лица должны одинаково стремиться к наилучшим результатам. Иными словами, в экономике должно найтись место для крупных корпораций, способных решать масштабные задачи, не превращаясь в серверы-сирены.

Стоимость вычислений в гуманистической экономике не должна устанавливаться чисто механически; ценообразование всегда должно в значительной степени зависеть от рыночных переговоров. Мы никогда не сумеем заранее определить точную стоимость конкретной информации, так как невозможно предсказать, насколько ценной она может оказаться. При каждом использовании данных стоимость информации пересматривается с учетом контекста.

В будущем нас ожидает намного больше коммерческих мероприятий, чем в теперешнем мире. Всякий раз, когда запускается код, множество людей получают небольшие отчисления. Невозможно выполнять вычисления без данных. Таким образом, если сохранен источник исходных данных, объем вычислений, как правило, можно расширить для получения дополнительных сведений о тех, кого следует благодарить за саму возможность произвести расчеты.

Amazon уже вряд ли удастся продать книгу по нулевой цене, как это иногда случается в наше время – разве что в порядке исключения, поскольку будет почти невозможно скомпоновать информационный поток из элементов, за которые не установлена определенная стоимость или для которых не найдется потенциальных покупателей. В реальном мире нередко раздают разные вещи или щенков задаром только потому, что владельцу тяжело их содержать. Но с информацией почему-то принято обращаться иначе. В информационной экономике должно быть намного меньше дармовщины, чем в реальном мире.

Верхней границы цен не будет. На каждом уровне продаж продавцы получат возможность повышать цены до тех пор, пока рынок сможет их выдерживать, однако цены будут оставаться на приемлемом уровне за счет конкуренции.

Вышеуказанный принцип будет применим не только к данным, но и к коду. В наши дни компьютерный код либо является объектом собственности, либо распространяется с открытым исходником. В моем сценарии будущего возможен еще и третий вариант, который, вероятно, станет общепринятым. Программа будет запоминать тех, кто написал каждую строчку кода. Все эти люди будут получать наноплатежи при каждом выполнении кода. Программист, написавший код, который применяется повсеместно, будет получать прямую выгоду от выполнения кода без необходимости встраивать код в схему сервера-сирены. Парни из Google могли бы разбогатеть на своем поисковике, не создавая частного шпионского агентства. В то же время открытое сообщество программистов могло бы постепенно развернуться во всю мощь, избавившись от ограничений, присутствующих в современном сообществе разработчиков открытого ПО.

Сейчас я полагаю, хотя это наверняка не окончательный вывод, что расчет цен при выполнении транзакций в гуманистической экономике должен производиться смешанным образом. При таком подходе цены устанавливаются отчасти по ситуации посредством консенсуса между покупателями и продавцами и отчасти автоматически, согласно глобальному курсу. Таким образом, стоимость каждого товара будет состоять из двух компонентов – «текущего» и «исторического».

Предложенная схема ценообразования мотивирована необходимостью учитывать стоимость того, что уже было сделано людьми. Капитализм страдает от провалов в памяти. До определенного момента экономика слишком концентрировалась на настоящем моменте и текущих вопросах, тем самым повышая вероятность экономического краха на фоне всеобщего достатка.

«Текущая» составляющая стоимости будет выводиться из соглашения между покупателем и продавцом. Как и в реальном мире, здесь существуют разнообразные механизмы согласования интересов. В некоторых случаях продавец реализует товары в розницу по фиксированным ценам без возможности торга. В других ситуациях можно устроить аукцион или установить цену переговорным путем. В зрелой информационной экономике должны появиться новые способы ценообразования. Чуть позже мы поговорим о кое-каких любопытных перспективах, наметившихся за последнее время.

«Исторический» компонент стоимости будет состоять из автоматических поправок к текущему уровню цен, которые будут обеспечивать выполнение условий общественного договора и поддерживать экономическое равновесие. Вот несколько примеров таких поправок, которые могут быть включены в «исторический» компонент цены.

• Что-то из прошлого – например, налоги.

• Что-то, способствующее росту цен. Расчет соотношения относительного вклада поставщиков данных и стоимости транзакций для того, чтобы люди получили вознаграждение сообразно своему вкладу в сеть. Покупатель и продавец не могут установить такую цену, которая оставит в дураках других участников рынка, вступивших в игру ранее и без участия которых настоящая транзакция не состоялась бы. Ветераны рынка, в свою очередь, остаются полноправными субъектами экономики, хотя им придется считаться с рыночными механизмами – они все равно не смогут долго удерживать высокие цены. Следующая поправка исключает ценовой шантаж.

Что-то, способствующее снижению цен. Планомерная коррекция способов блокировки программного обеспечения или других препятствий для конкуренции, чтобы заранее избежать подобных антимонопольных проблем. При этом санкции будут накладываться не по усмотрению чиновников, а по итогам беспристрастного математического расчета. Результаты вычислений дадут ответ на вопрос, во сколько обойдется покупателю товар или услуга, если бы при «заполнении формы» были выбраны другие опции?[123] Предположим, когда-то вы выбрали другого мобильного оператора, а теперь хотите вызвать такси со смартфона. Если прошлый выбор другого мобильного оператора при заполнении формы повлек за собой заметную разницу в стоимости заказа такси, превышающую пределы допустимого, это следует расценивать как пример несостоявшейся попытки привязки к сервису. Во избежание риска злоупотребления привязкой к сервису со стороны поставщиков услуг взимаемая плата частично, но не полностью корректируется. При нынешнем порядке вещей предприятия вынуждены прибегать к привязке, чтобы получать прибыль в интернете, но в описываемом мире будущего в этом не будет необходимости.

«Историческая» составляющая транзакций в целом подлежит централизованному регулированию. При недостаточном уровне контроля централизованное регулирование перестает быть маховиком, который стимулирует рост экономики, предотвращает застой и помогает избегать кейнсианских ловушек. Если транзакции зарегулированы сверх меры, теряется мотивационный аспект рынка, так как доходы предприятия будут в основном определяться делами давно минувших дней.

Вот простой пример, как можно зарабатывать на облачных сервисах в гуманистическом будущем при полном учете всех видов интернет-активности. За основу берется та же сомнительная методика расчета, которая широко применяется в облачных сервисах нашего времени.

Вы находите будущую жену или мужа на сайте знакомств. Ваша свадьба попадает в поле зрения алгоритмов, обслуживающих сайт. Годы идут, вы по-прежнему вместе[124], и алгоритмы обнаруживают все больше вероятных корреляций, способствующих вашему сближению, которые можно использовать для соединения других вероятных пар. Когда некоторые пары также вступают в брак, система автоматически выносит заключение, что корреляции, выведенные из вашего случая, оказались особенно полезны для вынесения рекомендаций другим парам. В результате вы получаете дополнительные наноплатежи[125].

Подобные эффекты просчитываются уже сейчас, но платежи не поступают. Закон Мура закономерно предполагает, что микропроцессоры облачных компьютеров легко справятся с дополнительной задачей, а от дополнительных платежей, способствующих расширению рынков, выиграют все участники, включая компании, выполняющие облачные вычисления. В условиях экономического роста дополнительную мороку полагается компенсировать не только платежами.

Подтвердится ли выведенная корреляция? Вообще-то бизнес не заботят научные вопросы. Честно говоря, как я уже объяснял, я отношусь к подобным алгоритмам более чем скептически. Невероятно сложно разрабатывать схемы экспериментов, в ходе которых можно было бы отделить влияние самих алгоритмов на результаты от их прогностической силы. Подобные алгоритмы обладают способностью к самоподтвержению, если люди часто ими пользуются. Однако с экономической точки зрения критика бьет мимо цели. Суть в том, что до тех пор, пока будущие пары оплачивают услуги сервиса, который использовал ваши данные, вы оба будете получать прибыль от сайта – правда, только сообразно вкладу.

Данное обстоятельство отсылает нас к «текущей» составляющей расчета причитающихся вам наноплатежей. Размер платежа должен быть пропорционален ценности данных, которая выводится из вашей жизненной ситуации или поведения, заработков продавца вплоть до выдачи конечного результата и объема прибыли, которую удалось извлечь из информации лично вам или вашему сервису по упрощению решений. К примеру, если служба знакомств взимала дополнительную плату с пар, заключивших счастливые браки, вам будет причитаться некоторая доля в комиссии.

При каждом обращении к результатам вычислений, которые привели к заключению брака, выстраивается схема взаимосвязей, указывающая на вас как на источник исходных данных, в результате чего вам начисляется наноплатеж.

Предположим, к примеру, что служба знакомств выпускает рекламную продукцию со сценами веселой свадьбы очередных молодоженов. При подборе пары данные, полученные путем анализа вашего брака, сыграли более важную роль по сравнению с данными, полученными при анализе других браков. В таком случае вам полагаются отчисления за обращение к вашим данным, а так как за счет рекламы у службы организации праздников дела пошли в гору, вы получите дополнительное вознаграждение. Если бизнес-модель вашей службы знакомств строится на символических месячных взносах, размер отчислений устанавливается в ходе регулярных ежемесячных расчетов[126].

В результате возникает животрепещущий вопрос: каковы финансовые последствия неудавшегося романа в условиях сетевой экономики?

Ответ на вопрос, что забывает, а что запоминает цифровая сеть, является ее главной характеристикой. Вопрос можно сформулировать и по-другому: как в этой сети проявляется энтропия?

Вторая важнейшая черта касается страховых пулов и в особенности их структуры.

Мне проще всего объяснить идею страхового пула, вспомнив один разговор, к которому я возвращался много раз. Позвольте задать вам один вопрос: «Сколько, по-вашему, должен стоить, к примеру, просмотр видео онлайн, несмотря на то что ролик можно запросто скопировать?» Большинство людей соглашаются, что следовало бы заплатить какие-то деньги, но не слишком большие. Какую сумму, по их мнению, следует считать справедливой?

Большинство опрошенных отвечают примерно так: «Я бы суммировал все затраты на производство видео и разделил полученную сумму на число зрителей, так чтобы все мы оказали бы поддержку создателям ролика. Это было бы справедливо».

Лучше бы зрители, которым понравилось видео, предложили заплатить достаточно, чтобы покрыть страховой пул, финансировавший пакет видео, в котором оказалось несколько более-менее успешных роликов. Судьба капиталистической экономики и сохранение гражданских свобод в равной степени зависят от того, согласятся ли зрители заплатить создателям видео больше.

Свобода требует учитывать цену риска. По этой причине венчурные компании составляют инвестиционный портфель. Одни вложения окупятся с лихвой, другие полностью прогорят, а третьи будут балансировать между двумя полюсами. Киностудия или издательство играют по тем же правилам. Вряд ли хиты окупят неудачные затеи, которые были поддержаны из личных симпатий и прочих некоммерческих соображений, хотя на самом деле никто не знает, какое произведение станет хитом.

Развитие интернет-коммерции принесло пользователям немалую выгоду в виде бесплатных сервисов, позволяющих тешить себя иллюзией, что кто-то другой оплатит доступ к произведениям, не ставшим хитами, а сами мы заплатим только за хиты. Например, создание первого фильма могут оплатить мама с папой. Такой образ мыслей – прямой путь к плутократии и стагнации.

В условиях реального рынка все игроки делают несколько вариантов инвестиций, чтобы обезопасить себя в ситуации неопределенности. Большой разброс инвестиций увеличивает ваши шансы достичь успеха, причем не только по стандартному сценарию, но и в нестандартных случаях, открывающих новые перспективы, о которых вы даже не догадывались. Вот почему большая часть страховых пулов предполагает инвестиции не только в предложения, за которыми стоят очевидные хиты, но и в произвольные подборки совершенно безумных мелких проектов. Эксцентричный стартап, кинофильм или книга может дать толчок чьей-то перспективной карьере или положить начало новому жанру – как знать?

Подающие надежды молодые люди от души глумятся над студиями, венчурными фондами и тому подобными организациями, которые, по их мнению, не дают хода новым игрокам. В новых «открытых» системах претендентам проще потешить самолюбие, но они не получают достаточной материальной поддержки, компенсирующей риски. В результате все мы становимся беднее.

Текущая архитектура сети концентрирует капитал и власть таким образом, чтобы прибыль сосредотачивалась в одних руках, а риски возлагались на всех остальных. Сейчас обычно предполагается, что люди должны финансировать свои проекты самостоятельно, пока не проявится их коммерческий потенциал.

В качестве наглядного примера можно привести YouTube, где можно бесплатно выкладывать ролики. В кои-то веки ролики могут принести хоть какую-то прибыль, если вам будет сопутствовать удача. Таким образом Google извлекает выгоду из страхового пула, однако не несет издержек в полном объеме.

Тут следует вспомнить, что происходит в сетевых финансовых структурах, где действует почти такая же схема. Посредством удивительных возможностей цифровых сетей финансовые концерны могут принимать рискованные решения, не покрывая стоимость рисков, и при этом получать прибыль в случае успеха. Сейчас такие компании иногда называют «слишком крупными, чтобы рухнуть».

По существу, на сегодня сформировался глобальный страховой пул, в котором каждый из нас вынужден оплачивать риски, но сервер, который снимает с пула сливки, при этом находится в частной собственности. Эту практику также называют «приватизацией прибыли и обобществлением риска».

В контексте новой модели достижения успеха естественно предположить, что обычный человек, отвечающий на вопрос о том, какая сумма оплаты прибыли, полученной посредством сети, может считаться справедливой, мнит себя без пяти минут боссом, управляющим сервером. С такой позиции может показаться, что отказ оплачивать риски в формуле успеха – вполне честное и оправданное решение.

Рассмотрим стартап Airbnb.com, который очень быстро взлетел и, по всей вероятности, входит в число скороспелых деликатесов, до которых особенно падки инвесторы. Звучит как очередная байка из Кремниевой долины в ряду типичных историй успеха, в которых стартапы мгновенно приносят огромные состояния.

Однако здесь есть подвох: бизнес-план Airbnb состоит в том, чтобы притворяться, что риска не существует. Замысел таков: поскольку сейчас люди много путешествуют, в их отсутствие дома наверняка остается пустая комната, которая простаивает понапрасну. Совокупный жилищный фонд планеты не всегда используется в полном объеме!

Таким образом, Airbnb применяет стандартную схему оптимизации мира за счет возможностей сетевых технологий. Ресурс связывает людей, подыскивающих жилье, с владельцами свободных спальных мест, помогая им встретиться в правильном месте в правильное время. Мощь интернета вполне способна обрушить гостиничный бизнес по примеру того, как Napster и другие подобные ресурсы обрушили звукозаписывающую индустрию! В скором времени на Airbnb вполне может оказаться больше свободных спальных мест, чем во всех гостиницах мира, причем почти бесплатных.

Так обычно рассуждают в Кремниевой долине. И это действительно работает – но только до поры.

Наряду с миллионами успешных сделок были и крайне неприятные истории. Одна жительница Сан-Франциско сдала жилье арендаторам с Airbnb, которые устроили в доме разгром и вдобавок украли все, что смогли унести, включая важные персональные данные.

Один из основателей Airbnb написал в блоге компании, что несколько неудачных примеров не должны обесценивать миллионы успешных транзакций. Люди в основной своей массе неплохи, возмущался он. Я согласен, что люди в основном хороши, к тому же в работающей экономике необходимо, чтобы миллионы удачных транзакций компенсировали влияние глупцов, жуликов и простых случайностей[127].

Вот так должны работать деньги, если мы хотим, чтобы у нас было хоть какое-то будущее. Преступники и подлецы встречаются редко, но от встречи с ними никто не застрахован.

Нам нравится воображать себя вечно молодыми, живущими в мире всеобщего взаимного доверия. Совершенный мир, не знающий риска и трагедий жизненного цикла биологического существа, может строиться на одном доверии, но тогда и в экономике не будет нужды.

Выяснять, стоит ли людям, рассчитывающим на прибыль, честно оплачивать связанные с нею риски, – не совсем правильная постановка вопроса, хотя тут однозначно следовало бы ответить утвердительно. Однако вопрос о величине страховых пулов остается открытым.

Если размер страхового пула достигает масштабов всего общества, тогда это уже не страховой пул. Сейчас это происходит с Google, Facebook, сетевыми финансовыми структурами и другими компаниями, работающими по принципу серверов-сирен. В этом определенно проявляется дилемма локального и глобального.

Если каждый вынужден быть собственным страховым пулом, то мы возвращаемся туда, откуда начали. В такой ситуации мы будем вынуждены отрабатывать каждый кусок хлеба. От материального благополучия не останется и следа, средний класс исчезнет. Страховые пулы имеют смысл только при условии, когда их возможности превосходят ресурсы частных лиц, однако уступают обществу в целом. Так что для выживания среднего класса в прогрессивной информационной экономике нужно, в частности, правильно определить категорию группы риска – не слишком большую и не слишком низкую, как в сказке о девочке и трех медведях.

Рассматриваемый проект может лишь обозначить альтернативный вариант, но не претендует на доскональную проработку всех возникающих вопросов. Предполагаю, что на практике в гуманистической экономике обнаружится довольно широкий спектр групп риска.

Не забывайте – мы исходим из того, что в действительности существуют только частные лица. Если группы риска станут выступать в роли частного лица и получать прибыль за счет реальных людей, проект, вероятно, забуксует.

Тем не менее группы риска могут спонсировать частных лиц. Профсоюзы инвестируют в учеников, венчурные компании – в изобретателей, музыкальные лейблы одно время вкладывались в малоизвестных музыкантов, и наконец, что примечательно, эта книга пишется в эпоху, когда издатели все еще инвестируют в авторов.

В следующей главе мы рассмотрим, какие приемы можно использовать для долгосрочного покрытия рисков на более приемлемых условиях.

Как мы уже говорили, когда наш заработок будет зависеть от компьютерных сетей, будет достигнут баланс интересов между стремлением заработать и нежеланием тратить деньги. Как и раньше бывало в таких случаях, каждому следует осознать: раз уж мы хотим сохранить свободу воли в качестве полноправных игроков рынка вместо того, чтобы руководствоваться исключительно политическими соображениями при общении друг с другом, нам придется заплатить свою цену, причем довольно весомую.

На сегодняшний день мы свыклись с мыслью, что нынешняя шаткая интернет-экономика может существовать всего в двух формах – ложной свободы и ложной собственности. На каком-то этапе мы будем вынуждены перейти к более устойчивым моделям экономического поведения, в рамках которых все граждане станут полноправными участниками информационной экономики. Но это не значит, что нужно принуждать сразу всех играть по новым правилам.

Принудительная реформа экономики вряд ли обойдется без эксцессов. Программное обеспечение отчасти сгладит переходный период, сделав процесс более плавным и добровольным. Утописты пытались рассчитать идеальную модель экономического поведения для обывателей, но мы пойдем иным путем: новая экономика будет предлагать все больше различных способов транзакций, чтобы каждый смог выбрать для себя наиболее приемлемые варианты.

Иными словами, люди смогут выбирать «экономические аватары». Когда-то давно я имел удовольствие первым побывать аватаром в огромном виртуальном мире. Когда вы становитесь аватаром, можно стать другим существом, например львом или клингоном[128]. В наше время идея аватаров известна всем.

Вместе с тем ваш способ взаимодействия с информационной экономикой будет основываться на переменных характеристиках, как если бы вы в экономической жизни были кем-то другим. Возможно, с вами даже будут взаимодействовать совсем не так, как вы ожидали.

Продавец может подумать, что сервис или контент оплачивается по факту приобретения, но с точки зрения покупателя такой вариант деловых отношений выглядит точно так же, как будто первый образец предлагается бесплатно. Сеть будет настраивать интерфейс для транзакций таким образом, чтобы каждый пользователь мог выступать в той ипостаси, которую он предпочитает в конкретный момент.

Возможно, это прозвучит странно, но такая возможность поможет обывателям сориентироваться в новых экономических реалиях и укрепит экономику в целом.

В экономиках старого образца формат транзакции определяет продавец, а покупателю остается либо принять, либо отклонить предложение. В усовершенствованной гуманистической экономике это не единственный вариант взаимодействия.

Благодаря «умным» программам покупатель и продавец могут предпочитать разные способы транзакций и тем не менее продолжать сотрудничество. Подобно тому как облачный сервис может переводить с английского на китайский, он может выступать посредником между участниками рынка, предпочитающими вести дела по-разному.

Экономические аватары нужны хотя бы потому, что без них представителям низовых ступеней информационной экономики будет сложно проявить инициативу и мобильность. Если сейчас редакция газеты захочет ввести месячную абонентскую плату, а вы живете бедно, вы либо раздобудете пиратскую копию, либо согласитесь на заведомо невыгодные вам условия. Если вы бедны, однако при этом подаете надежды и заинтересованы стать активным игроком в развитой информационной экономике, у вас есть третий вариант – вступить в транзакцию, которая на первых порах предоставит вам бесплатный доступ к газете, чтобы не нарушать социально-экономического договора[129].

Как и было сказано, что-то похожее уже происходит с наличными в реальном мире. При помощи наличных можно взаимодействовать с другими участниками рынка, не раскрывая всех данных о себе. Текучая онлайн-экономика в ее нынешнем виде поддерживает открытость только в одностороннем порядке. При разработке нового механизма взаимодействия необходимо сохранить избирательную непрозрачность обеих сторон, обеспечиваемую наличным расчетом. При этом нельзя отказываться от преимуществ доступа к огромным массивам ценных данных, которые можно использовать с выгодой. К сожалению, у наличных слишком короткая память для цифровой экономики.

Как бы кто ни представлял себе онлайн-экономику, всем рано или поздно придется что-то покупать и продавать, становясь полноценными участниками рынка. Если вы ничего не покупаете, у вас не получится ничего продать, хотя в будущем почти любую вещь можно будет создать онлайн прямо из ничего – с этим проблем не будет.

Вы не должны бесплатно пользоваться чем-либо, имеющим цену. Именно так поступают сегодня серверы-сирены, и смысл гуманистической экономики состоит в том, чтобы избавиться от этой модели взаимодействия.

Однако каждый захочет, чтобы все этим и кончилось. В качестве утешительного приза, убеждающего нас в справедливом устройстве жизни, экономические аватары позволят нам делать вид, будто мы урвали свой кусок пирога. Какое-то время мы даже сможем смаковать его, потому что нам так легче. Наша экономическая жизнь полна разных уловок – взять хотя бы распродажи, которых могло бы и не быть, если бы мы не шли на поводу у эмоций. Не будь всех этих игрищ, экономика рухнула бы. Человеческий разум еще не дорос до реалий современности, и мы восполняем пробел театральными эффектами.

Итак, представьте себе, что в экономике будущего, какой она мне видится, можно будет вести дела таким образом, чтобы иметь возможность опробовать продукт перед покупкой. Но в таком случае придется заплатить немного больше, когда вы все-таки решитесь на покупку. Элементы театральности, лежащие в основе создания экономических аватаров, помешают вам точно отследить причинно-следственную связь между повышением цены и апробацией товара.

Этот принцип будет работать в обе стороны. Можно сделать вид, что вы запрещаете другим опробовать продукт перед покупкой, но в действительности, когда покупатель все-таки купит у вас что-нибудь, ему придется заплатить чуть большую сумму. Так что вам будет безразлично, как выглядела сделка с точки зрения покупателя.

Всякая жизнеспособная экономика должна функционировать главным образом за счет добровольного участия, а не за счет принуждения. Однако переход в статус полноправного участника экономики не будет форсироваться, так как в вашем распоряжении будут аватары. Возможно, на первых порах люди, не привыкшие к двусторонним взаимодействиям, отдадут предпочтение аватарам, которые поддержат созданную ими иллюзию.

Доход Google, Facebook и других серверов-сирен уже сейчас основывается на сложных филигранных расчетах, похожих на те, о которых я рассказывал. Публичные продажи, подсчеты баннерных переходов и поведенческие модели (а также другие приемы из настольной книги серверов-сирен, быстро прирастающей новыми уловками) не всегда корректны в строго научном смысле, однако вполне пригодны для управления отраслью. Эти расчеты лежат в основе ценообразования в ходе множества онлайн-транзакций, как то расчет платы за размещение рекламы или ссылки в поле зрения пользователя.

Гуманистическая экономика распространит применяемую методику расчета на других участников транзакций и сделает взаимодействие симметричным. По этой причине ко всем сторонам онлайн-транзакций будут применяться одни и те же правила оценки стоимости.

Так, если, к примеру, Google разместил рекламу с упоминанием о вашей свадьбе и выручил некоторую сумму на размещении ссылки и результатах баннерных переходов, на ваш счет должен тотчас поступить платеж, соразмерный с доходами Google.

Заметьте, что больше незачем тревожиться, откуда поступит наноплатеж – от Google или от службы знакомств. Каждый расчет, выполняемый на каком угодно компьютере, автоматически генерирует наноплатежи всем пользователям, предоставившим свои данные для расчета. И мелкие, и крупные игроки получат свою долю прибыли в рамках общей системы.

Таким образом система подтверждает, что каждому участнику рынка присвоен статус гражданина первого разря – да. Это похоже на то, как в пределах одного государства курсирует единая валюта, а все держатели валюты, кем бы они ни были, наделены равными правами. Недопустимо, чтобы в разных магазинах ходили разные версии доллара.

На практике становление гуманистической экономики будет проходить намного сложнее, чем в двухстраничном изложении, но сложности можно преодолеть. Все, что мы делаем в сети, уже сейчас чертовски запутанно. Предложенные. мною методики расчетов – отнюдь не сенсация; их применяют относительно часто.

Принцип использования единых механизмов определения стоимости для всех сторон сделки при расчете цен можно назвать экономическим сетевым нейтралитетом. Термин «сетевой нейтралитет» применяется для описания принципа, согласно которому предприятие, перенаправляющее данные, не должно пользоваться связанными с этим преимуществами в корыстных целях. К примеру, интернет-провайдер, который также оказывает услуги видеостриминга, не вправе замедлять трансляцию видео с ресурсов-конкурентов, чтобы на их фоне его стримы смотрелись более выигрышно. Нарушение сетевого нейтралитета идет вразрез с принципами функционирования сети и концентрирует рычаги влияния на уровне транспортировки данных.

Экономический сетевой нейтралитет попросту обобщает изложенную выше идею, признавая, что при главенстве информационных технологий экономика становится одной из форм перемещения данных. Придерживаться экономического сетевого нейтралитета следует по той же причине – для предупреждения чрезмерной и бессмысленной концентрации власти и богатств в зависимости от занимаемой игроком позиции, что также квалифицируется как риск злоупотребления.

Прогрессивная экономика должна предлагать разные варианты участия в ней без предварительного накопления внушительного стартового капитала. Это не значит, что блага будут доставаться даром. Тем, кому нравится жить в иллюзии, в конце концов придется заплатить по кредиту, за счет которого она поддерживалась.

На мой взгляд, еще слишком рано решать проблемы, порожденные принципами, которые я отстаиваю. Но я предполагаю, что наши общие долги будут погашены отчасти в ближайшее время, а отчасти в отдаленном будущем.

В ближайшем будущем каждому придется сбалансировать статьи доходов и расходов в своем бюджете. Так что если вы хотите свести к минимуму первоначальные затраты (как в том случае, когда вы решаете опробовать продукт перед покупкой), тогда ваш доход, получаемый от других людей, в конце концов будет определенным образом отрегулирован. При этом будет учтено, что те, кто приносит вам прибыль, приняли аналогичное решение с учетом стоимости вашего предложения[130].

Со временем при благоприятном развитии событий люди свыкнутся с мыслью, что нужно платить другим так, как вы хотите, чтобы платили вам. Чем больше предполагается совместных проектов (даже в тех случаях, когда общность интересов лучше всего поддерживается за счет театральных эффектов), тем выше вероятность того, что рынок будет расти и работать без перебоев. Рано или поздно психология общественного договора возьмет свое.

Сама по себе симметрия в экономических транзакциях может привести к полному краху. Разве поначалу нам не захочется бесплатно набрать всякого добра, хотя нам самим нечего противопоставить ожиданию дармовщины со стороны окружающих, а потом начать взимать плату за товарообмен? Нечто подобное происходит, когда в стагнирующей традиционной экономике начинается депрессия.

Впрочем, вспомните об «исторической» части расчета стоимости, о которой мы говорили ранее. Текущий компонент ценообразования особенно страдает от все тех же старорежимных кейнсианских катастроф, которые всегда обрушивали рынки. Однако «исторический» компонент стоимости – это что-то новенькое, ставшее возможным только в информационной экономике, управляемой мощными компьютерами, появившимися в соответствии с законом Гордона Мура.

Итоговые выплаты за ранее опубликованные данные будут задавать импульс экономике, что позволит избежать застоя.

При заключении сделки между двумя людьми, использующими разные способы транзакций, один из участников, выражаясь языком прошлого, может предложить иное соотношение наличных и кредитных средств, чем рассчитывал получить другой. Такой способ взаимодействия сторон всего лини, отыгрывает на микроуровне то, что мы сейчас постоянно наблюдаем на рынке ипотечного кредитования, разве что с большей дотошностью.

Как было показано ранее, когда вы обязываетесь выплатить ипотеку, вы можете принести миру новый капитал, потому что ваше обещание само по себе создает новую стоимость. Распространение этого принципа на остальные стороны сделки может открыть новые пути получения легитимного доступа ко всеобщему кредиту для населения. В этом кроется главная причина, почему в работающей информационной экономике информация необязательно должна распространяться бесплатно, чтобы оставаться доступной[131].

В будущем должен появиться механизм наподобие «центрального банка» сети, иначе у нас не получится создать растущую экономику. Появление нового капитала должно отображаться в денежном эквиваленте, при этом в систему необходимо вводить новые деньги.

Поскольку люди будут стремиться получать доход и делать выгодные покупки, создаваемый фонд не превратится в благотворительную организацию, которая будет спонсировать бесплатную раздачу всех мыслимых благ. Пользователи будут выплачивать взносы в общий фонд с той же регулярностью, с которой сами прибегают к его услугам посредством механизма финансирования их аватаров.

Чтобы просчитать все, что может произойти при развитой гуманистической цифровой экономике, придется уплатить свою цену. Она будет немалой, но не станет непосильной ношей на фоне того, что уже сегодня делают серверы-сирены. К примеру, поисковики должны постоянно перетряхивать весь интернет в поисках утраченного контекста, так как все ссылки односторонние, а не двусторонние.

Затраты на расчеты будут сродни затратам на управление или поддержание цивилизации. Налоги, как их ни назови, рано или поздно встроятся в дыхательный цикл усовершенствованной сетевой системы кредитования, которая вдыхает и выдыхает деньги, как воздух, по миллиарду раз в секунду, уравновешивая оборот наличных и заемных средств.

Налоги – горькая пилюля, которую нужно проглотить, хотя это всегда нелегко. Если вы готовы рассматривать только утопические сценарии без централизованных органов власти и налогов, у вас получится только фальшивая утопия, где концентрация власти за неприступными воротами частной собственности достигает запредельных масштабов. В результате открываются неограниченные возможности для злоупотреблений, что приведет к невиданному ранее застою и нищете. Взносы, о которых я говорю, необязательно называть налогами; можете использовать иные формулировки, если вам так угодно, – вложения в инфраструктуру или что-нибудь еще. Приличная цивилизация дает вам шанс поймать удачу, но ее завоевания никогда не даются даром.

А как насчет тех, кто окажется в нижней половине кривой нормального распределения доходов в информационной экономике? Ведь им придется платить за информацию больше, чем они на ней зарабатывают. Поскольку эта проблема приобретает актуальность в свете высказанных мною соображений, ее следует рассматривать, исходя из реальных альтернатив, а не отвлеченных утопий. Утопия по своей природе – всего лишь еще одна коварная сирена.

Попытки создать общество с абсолютно плоским распределением дохода неизбежно, хотя и непреднамеренно порождает новые средоточия власти. Революция может лишить привилегий старых богачей, но за это придется расплачиваться возвышением непререкаемой коммунистической партии вкупе с политбюро и легионами хитрых пройдох и лизоблюдов, образующих новый привилегированный класс. Верная тактика борьбы с концентрацией власти – не пытаться изничтожить корпорации, а создавать им противовесы.

Похожие побочные эффекты проявлялись и при попытках сделать информацию бесплатной. Проекты вроде Linux и Википедии, вероятно, ослабили кое-какие старые центры силы, тем самым расчистив дорогу новым. Так каким же образом усиливающаяся зависимость от частных шпионских служб пересекается с деятельностью рекламных агентств, которым мы сами дали право вечно шпионить за каждым из нас? Мы позволяем им зарабатывать миллиарды, манипулируя данными в выдаче компьютерных сетей, которые мы полагаем открытыми и прозрачными, усматривая в них средство сокрушения элит. Таков результат «бесплатного» доступа к сетевым ресурсам.

Вернемся к основному посылу нашего проекта: в конечном счете лучше платить за доступ к информации ради формирования среднего класса. В связи с этим стоит рассмотреть трудный вопрос, затронутый ранее: как гуманистическая экономика обеспечит доступ к информации для тех, кто не может выбраться с низших уровней, а значит, будет вынужден вкладывать в облачные сервисы больше, чем может получить взамен?

Для начала следует поинтересоваться, сколько людей попадет в такую ситуацию. Если экономика в целом растет, ответ очевиден: в неудачном положении окажется менее половины населения. В условиях полной стагнации за бортом уже половина населения. Если экономика вообще не растет или находится в упадке, рынок работает вхолостую или, что еще хуже, превращается в плутократию. Но нет причин полагать, что в информационном пространстве внезапно иссякнет нескончаемый поток инноваций и творческих начинаний, так что следует ожидать, что в долгосрочной перспективе гуманистическая информационная экономика будет расти.

Кроме того, потерпеть крах в информационной экономике еще не значит впасть в нищету. Должно быть, многие люди смогут найти себя в реальном мире и достичь успеха. В развитой информационной экономике профессии с большой долей ручного труда, такие как уход за детьми, изготовление струнных инструментов или массаж, вероятно, будут оплачиваться даже лучше, чем теперь. По-видимому, чем совершеннее становятся наши электронные гаджеты, тем дороже искусная ручная работа. За счет контраста с виртуальным миром материальные вещи приобретают исключительную ценность.

Помимо прочего, мастеров творческих ремесел, по определению требующих человеческого участия, в информационной экономике также ждет процветание – они будут задавать тренды и поставлять облачным алгоритмам самые ценные данные для примеров. Хочется надеяться, что людей, которым будет не под силу расплатиться за доступ к информации, окажется совсем мало. Не будем утверждать, что таких вообще не найдется, так что следует серьезно озаботиться их статусом.

Что прикажете делать тем, кого рынок обрекает на участь неудачника? Что значит быть банкротом в мире запредельно высоких технологий? Мы пока этого не знаем. Расчеты не могут творить чудеса: если на центральной площади мало места, алгоритм не в силах создать новый изгиб пространства-времени так, чтобы освободить пространство для тех, кто не желает платить за жилье, но по-прежнему хочет жить в центре.

Как бы ни совершенствовались информационные системы, порочный круг проблем, связанных с недостатком мотивации и ответственности, никуда не исчезнет. Что и говорить, придется предоставить доступ к информации всем без исключения, иначе с социальной и экономической мобильностью в обществе будет покончено. А такое развитие событий влечет за собой катастрофические последствия.

Сам я склоняюсь к либеральным взглядам, так что буду выступать в поддержку государственного вмешательства. Однако, с другой стороны, идея гуманистической экономики не может сводиться к либеральному или консервативному мировоззрению. Либерал, вероятно, предложит расширить систему социального обеспечения, возможно, прибавив к списку спонсируемых государством нужд более продвинутую версию общественной библиотеки, где можно будет распечатать, к примеру, протез конечности, который вам предоставят бесплатно. В рамках такой модели государство будет взаимодействовать с сетевыми ресурсами в интересах граждан, которые не могут сами заплатить за услуги информационных сервисов. Выгодоприобретатели получат доступ к информационным ресурсам, но, вероятно, не в самом комфортном формате.

Консерватор, скорей всего, предпочтет передавать граждан, не способных оплачивать услуги информационных сервисов, под опеку церкви или благотворительных фондов, которые предоставят им доступ к информации. Подобные прецеденты имели место и в доцифровом мире. В юности я не раз прибегал к услугам читальных залов религиозной организации «Христианская наука», которые обнаруживались почти в каждом населенном пункте. Они милостиво предоставляли бесплатный доступ к широкому спектру сведений, причем нравоучений и церковной агитации там было намного меньше, чем в любой из современных социальных сетей или в поисковиках. Однако ни библиотеки, ни читальные залы не требуют, чтобы авторам книг не выплачивали гонораров.

В последнее время у меня сложилось ощущение, что в условиях гуманистической информационной экономики было бы лучше, если бы люди могли легко хранить секреты своего богатства. Дело в том, что это ослабило бы предрассудки в отношении единой иерархии статусов. Я обнаружил, что люди проявляют себя лучше, когда существует несколько иерархий статусов, тесно переплетающихся между собой.

Разумеется, всякий сервер-сирена в первую очередь жаждет раздобыть сведения об уровне нашего достатка. Но в мире, где сирен заставили умолкнуть или хотя бы сбавить тон, специфические маркеры богатства могут быть скрыты под покровом конфиденциальности.

В Кремниевой долине принято считать, что для получения высокого статуса человек должен быть богатым или, по крайней мере, зажиточным разработчиком либо иметь еще какие-то знаки отличия. Все эти критерии настолько смешались, что не всегда ясно, какие статусы выше котируются.

По-моему, эта милая особенность нашего тесного мирка служит достойным примером для подражания.

Если климат начнет катастрофически меняться, техногики насытят атмосферу корректирующими частицами или разместят в космосе зеркала, которые будут отражать избыток солнечной энергии. Когда политическая система окончательно перестанет справляться со своими обязанностями, мы создадим новые плавучие государства, бороздящие Мировой океан. Если иссякнут запасы редкоземельных элементов, мы примемся за добычу полезных ископаемых на астероидах. Мы найдем новые источники воды на Луне. Человечество не хочет признавать конечность ресурсов нашей планеты.

По той же причине техногики могут поддаться соблазну самоуспокоения и начать грезить наяву об оптимизации экономики. Однако мы уверены, что технические разработки, способные решить основные проблемы современности, заявят о себе вовремя, независимо от того, вписываются ли они в текущий экономический уклад. Более того, мы рассчитываем, что всегда найдется компетентный специалист, который реализует разработку на практике, легко преодолев любые препятствия со стороны экономических и политических систем.

К этой вере технарей можно относиться скептически, и в нашей правоте необходимо сомневаться, чтобы мы не слишком зазнавались. Однако вместе с тем наши убеждения не то чтобы совсем лишены оснований. Изначально я настроен оптимистично и уверен, что люди будут постоянно овладевать новыми навыками. Тем не менее с нашей стороны было бы глупо притворяться, будто нам известно, сколько времени потребуется для доведения до ума каждой конкретной технологии.

Предположим, что и вправду можно улучшить климат планеты техническими средствами, однако на разработку и внедрение необходимых технологий уйдет лет двести. Проект обещает стать величайшей победой человечества, но решение должно подоспеть до конца нынешнего столетия[132].

Учитывая неопределенные сроки разработки технологий для решения фундаментальных проблем человечества, принявших угрожающие масштабы, довольно странно, что поиски возможных решений финансируются чисто символически и бессистемно, часто под влиянием каких-нибудь чрезвычайных происшествий. Нам нужно хотя бы ненадолго забыть о зеркальном лабиринте экономики и кулуарных сварах политических элит, чтобы полностью сосредоточиться на главном. Самым разумным ответом на глобальное изменение климата стало бы усиленное финансирование всех масштабных исследовательских проектов по оздоровлению климата, сопоставимое, по крайней мере, с суммарными объемами вложений в Манхэттенский проект и космическую программу «Аполлон». Одновременно должна быть развернута обширная сеть экспериментов в области социальной инженерии с целью поиска альтернативных путей снижения антропогенных выбросов углерода на тот случай, если технические меры сработают не так быстро, как нам хотелось бы.

Выполнение этих условий сейчас кажется невозможным. Но при этом бессмысленные гигантские пригороды-призраки вокруг таких мест, как Лас-Вегас, благодаря ипотечному кризису прошлого десятилетия возникали практически сами собой. По тем временам обвал рынка обошелся неимоверно дорого, причем лишь спустя несколько лет стало понятно, что последствия финансовой катастрофы куда более разрушительны, чем кто-либо мог подумать.

Можно найти множество объяснений, почему политические рычаги бездействуют в тот момент, когда потребность в них особенно велика. Раньше мы никогда не сталкивались с долгосрочными политическими проблемами истинно мирового масштаба. К примеру, угроза распространения ядерного оружия затрагивала множество стран, но не успела охватить всю планету. Решение проблемы зависело от соглашения небольшого количества людей.

Люди склонны объединяться в группировки, и потому политическая деятельность в человеческом обществе изначально предполагает образование племенных союзов и конфронтации между разными племенами. Мы можем проводить конференции о глобальных изменениях климата, однако не уделяем должного внимания прозвучавшим выводам. Сама по себе идея мировой политики может импонировать нашему рассудку, но не находит отклика в душе.

Воображать, что технари наведут порядок в мире, когда в экономике и политике царит хаос, крайне наивно. Мы не можем работать поодиночке; мы лишь даем силу другим людям. Чтобы наши усилия привели к положительным результатам, мир должен находиться в относительно здравом рассудке.

Тем не менее мы весьма далеки от здравомыслия. Доказательством тому может послужить полное бездействие в отношении глобального изменения климата. Как утверждалось ранее, нам стало известно о нем только благодаря массивам научных данных. Но массивы бизнес-данных имеют больший вес и перечеркивают возможную пользу, которую нам могли бы принести открытия, сделанные в ходе фундаментальных исследований климата.

Я не выступаю против массивов бизнес-данных, напротив, я преклоняюсь перед ними. Возможно, предельно автоматизированная экономика будущего предоставит нам больше личной свободы, ведя более развернутый учет этих данных.

Тем не менее мы на свой страх и риск продолжаем путать финансовые сводки корпораций и данные фундаментальных исследований.

Итак, давайте перефразируем вопрос о здравомыслии в отношении глобальной политики: как наладить взаимодействие между массивами научных и коммерческих данных так, чтобы они не смешивались? Не стоит жертвовать бизнес-данными в пользу научных – на мой взгляд, улучшение коммерческих показателей большого бизнеса приведет к лучшим результатам. Чем лучше чувствуют себя рынки, тем меньше они вмешиваются в работу ученых.

Рынки чувствуют себя хорошо, когда расширяются. Это ключевой момент, который следует принимать во внимание, рассматривая пути наилучшей интеграции рынков в реальный мир.

Если рынок простаивает или сужается, каждый игрок старается защищать свои позиции и подрывать чужие. Противостояние обостряется, когда победителем может стать лишь один игрок, так что весь смысл игры сводится к тому, чтобы взять верх над конкурентами.

Если рынок расширяется, выигрывают все. Решения, продиктованные соображениями обоюдной выгоды, все чаще оказываются наиболее рациональными. Шансы преуспеть, создав что-то новое, выше, чем шансы выиграть за счет вытеснения с рынка старых игроков.

Я не утверждаю, что растущий рынок автоматически подстроится под реальные нужды. Во время идиотского ипотечного бума рынок недвижимости в Лас-Вегасе рос. Но, как я и утверждал, если рост останавливается, участникам рынка сложно думать о чем-либо, кроме бесконечного соперничества друг с другом. Борьба за перераспределение доходов или концентрацию ресурсов непременно обращается внутрь рынка, при этом основное внимание уделяется делам отдельных людей, а не глобальным проблемам внешнего мира.

Хотя бы поэтому накопление богатства по принципу серверов-сирен, который возобладал в первом десятилетии нашего века, – не самый разумный подход. Когда венчурная компания открыто заявляет о том, что ей интересны лишь те капиталовложения, которые способствуют сужению рынков [1], нам всем следует понимать, что мы ввязываемся в игру с единственным победителем и заставляем мир игнорировать реальность.

На смену экономике противостояния должно прийти постоянное расширение рынков, которое обеспечат информационные технологии посредством монетизации все больших объемов информации. Это создаст предпосылки для формирования нового мышления, предполагающего, что в выигрыше могут оказаться все.

Если бы экономика функционировала безупречно, наша деятельность была бы всецело подчинена интересам человечества – или, по крайней мере, стремилась к такому порядку вещей, который считался бы единственно возможным идеалом экономической жизни общества. Таким образом, когда деятельность определенно расходится с интересами человечества, стоит поразмыслить, на чем основаны заблуждения, отделяющие экономические интересы игроков от реальных потребностей общества.

Я подозреваю, что эффект сирены уже сейчас порождает иллюзии, занижающие различные потенциальные выгоды, например пользу от квот на выброс углерода. Подобные квоты – один из возможных сценариев адаптации рынков к базовым потребностям общества в противовес таким бессмысленным проектам, как застройка пригородов пустующими домами.

Сама идея экономики основывается на принципе обратной связи, которая должна поступать достаточно быстро для принятия адекватных решений. Долгосрочные последствия глобального масштаба проявляются не так быстро. Введение углеродных квот продиктовано попыткой компенсировать запаздывание обратной связи.

Тем не менее при наличии сегодняшней непродуктивной и однобокой сети финансов существует вероятность, что катастрофические спекуляции и переплетение углеродных квот с производными финансовыми инструментами сведут на нет смысл этих квот. С другой стороны, если подобные махинации будут невозможны, введение квот столкнется с мощным сопротивлением.

Внедрением таких механизмов, как углеродные квоты, могут заняться правительства разных стран, однако не похоже, что они могут самостоятельно принимать решения в вопросах инвестиционных стратегий. Дело в том, что грязные дела приносят больший доход. Чтобы воплотиться в жизнь, углеродные квоты тоже должны стать отчасти грязным делом, но их спонсирует слишком много блюстителей альтруизма, которые не потерпят никаких авантюр. Из-за этого механизм углеродных квот с большой вероятностью никогда не заработает.

Экстравагантные экспериментальные идеи в области финансов – не всегда признак надувательства. Попытки решать проблемы климата все же предпринимаются. Именно поэтому я ратовал за применение новых нетривиальных финансовых инструментов в своей предыдущей книге[133]. Такие инструменты нам действительно нужны, но еще нужнее более честный и последовательный подход к сетевой экономике. Он может возыметь крайне полезный побочный эффект – новый подход сильно осложнит сохранение грязных дел в тайне.

Давайте рассмотрим, как работает старорежимное законодательство, направленное на борьбу с финансовым мошенничеством. Противники дерегуляции финансового рынка в США отмечают, что Великая депрессия представляла собой серию частых и разрушительных обвалов рынков, которая тянулась десятилетия. Законы, принятые в качестве ответных мер, казалось, оживили рынок и поддерживали условия для его функционирования ровно до тех пор, пока дерегуляция конца ХХ века не отбросила экономику обратно в первозданный хаос.

Нет полной уверенности в том, что возврат к прежней политике финансового регулирования будет оправдан, к тому же законодательству все труднее поспевать за развитием технологий. Едва ли изменение формулировок законодательства способно предусмотреть все потенциальные уловки программистов. Отказ от серверов-сирен в сетевой архитектуре, возможно, даст тот же эффект, что и старомодное финансовое регулирование. Однако после него можно будет пресекать на корню даже самые изобретательные сетевые схемы.

Если бы домовладельцам, взявшим ипотеку, полагалось что-то вроде авторских отчислений независимо от того, получена ли прибыль от кредитных средств, тогда не возникало бы проблем с чрезмерной задолженностью. Цена риска была бы установлена с самого начала, и инвестор, создавший риск, выплатил бы ее. Прибыли распределялись бы между теми, кто создает основную ценность, а именно домовладельцами, обязавшимися выплатить ипотеку. Экономическая симметрия предотвратила бы риски, которые несут инвесторы по причине непредсказуемого поведения других людей, при этом используя чужие деньги.

Более честный и подробный учет поставщиков данных, вероятно, мог бы достичь тех же результатов, которые ранее обеспечивало финансовое регулирование старого образца, но иным, не столь политизированным путем[134]. Если мы добьемся обязательной привязки источников данных к реальным людям, поставляющим эти данные, то в результате не только получим финансовое вознаграждение за предоставленную информацию, но заодно не позволим «кидалам» искусственно завышать стоимость данных.

Более честная сетевая экономика не устранит всех рисков, но даст возможность брать на себя их более осознанно, так как непосредственным создателям ценности начального уровня будет доступна вся информация о рынке. Реализация этого простого замысла открывает далеко идущие перспективы. В основе любого грязного дела всегда лежит иллюзия создания «чего-либо из ничего», хотя на самом деле в начале всегда было «нечто». В развитой информационной экономике всегда запоминается первоисточник – то самое «нечто».

Серверы-сирены зарабатывают деньги, сворачивая проект человеческой цивилизации в целом. Они будут блокировать любые попытки изменить реальность к лучшему, так как ни одно из возможных улучшений не вписывается в их искусственный и чуждый человеку мир, где можно «сделать что-то из ничего». Серверы-сирены – полная противоположность углеродных квот.

Итак, одно из потенциальных преимуществ, которые нам принесет отправка серверов-сирен на свалку, очевидно, будет связано с расчисткой оперативного простора для инвестиций иного толка, к примеру для тех же углеродных квот. Но есть еще одна идея применения сетевых технологий для решения проблем с изменениями климата, которая, возможно, тоже сработает. В ее основе лежит восприятие сетевых технологий, при котором взаимодействие с сетью ощущается как игра.

Специалисты по ценным бумагам, управляющие фондами производных финансовых инструментов и высокочастотными трейдерами, воспринимают это как компьютерную игру. Примерно так же воспринимали ипотечный пузырь или более ранний пузырь доткомов[135] мелкие инвесторы, которые раздували их своими срочными вкладами и сами же от них пострадали. Взаимодействуя друг с другом в сети в режиме реального времени, люди застревают в петле обратной связи. Этот эффект проявляется наиболее ярко в социальных сетях.

Чтобы какая-либо идеалистическая финансовая схема работала исправно, взаимодействие с ней должно доставлять удовольствие на бессознательном уровне. На подобной стимуляции подсознания держится как индустрия развлечений, так и кибернетические сети.

В основе любого рынка лежит петля обратной связи с характерным запаздыванием. Между актом выбора и получением обратной связи от рынка возникает интервал, продолжительность которого варьируется в зависимости от типа транзакции. Время запаздывания обратной связи во многом определяет, какую пользу люди могут получить от данного рынка.

Небольшие интервалы в обратной связи часто подвергают критике, с которой я склонен согласиться. Высокочастотный трейдинг, вероятно, не в состоянии аккумулировать сведения о реальном мире, поскольку подобная информация не успевает встроиться в петлю обратной связи. Критические замечания такого рода подходят к проблеме с новой стороны – не так, как более привычный вопрос справедливости. Даже не затрагивая тему справедливости, мне есть в чем упрекнуть высокочастотный трейдинг – дело в том, что это чистой воды абсурд.

Аналогичным образом критикуют практику квартальных отчетов, хотя в данном случае временные рамки намного шире. Необходимость сдавать отчетность вынуждает компании отчитываться перед инвесторами четыре раза в год, даже если специфика бизнеса предполагает планирование на несколько лет вперед. В случаях с самыми масштабными проблемами человечества обратная связь еще медленнее: изменения климата происходят в течение десятилетий и веков.

В связи с этим мирное сосуществование рыночных сил с проблемой глобального изменения климата возможно лишь в одном случае. Для этого в информационном пространстве должен быть запущен механизм, обеспечивающий быструю и привлекательную отдачу от действий, приобретающих принципиальное значение в более отдаленной перспективе.

Похоже, владельцам автомобилей, дающих постоянную отдачу в виде эффективного энергопотребления (например, Toyota Prius), нравится играть в игру под названием «энергоэффективное вождение». Тот же принцип можно применить и в других сферах жизни, и соответствующие ему проекты уже были представлены многими исследователями, например Натали Джеремиженко[136].

При таком подходе ваш углеродный след также можно будет постоянно подсчитывать[137] Благодаря механизму экономических аватаров вам не придется немедленно расплачиваться за выбросы углерода и раскрывать свою личность. Вы сможете вникнуть в систему учета вредных выбросов на досуге, когда вам будет удобно.

Вот тут-то нас и подстерегает серьезная проблема. Такой подход требует непрерывного учета всей вашей деятельности, что, в свою очередь, может вызвать к жизни такой кошмар, как общество тотальной слежки. Уже сейчас имеются случаи своеобразных бунтов против «умных» счетчиков электроэнергии, отправляющих собранные сведения напрямую коммунальным службам [2]. Доступ к электроэнергии имеет жизненно важное значение, так что обратная связь по углеродному следу может привести к появлению по-настоящему жуткого сервера-сирены нового образца.

Дайте волю воображению, и оно не поскупится на ужасающие сценарии. В вашей платежке за электроэнергию появилась отметка о том, что ваша девушка слишком засиделась у вас в гостях, а значит, вы проживаете в одной квартире вдвоем. Поэтому, вследствие увеличения числа жильцов, вам повысили квартплату. Ваш холодильник слишком долго простоял открытым, в результате чего уровень потребления энергии поднялся выше желательной отметки. Ваших друзей тут же оповестят, что вам следует посещать занятия по экологичному образу жизни и приготовлению пищи. Или вы однажды услышите такие речи: «Эй, чувак, что насчет экономии электричества? Лампы в теплице? Власти уже оповещены».

Удастся ли найти инженерные решения для совершенствования схем обратной связи, которые помогут людям проживать жизнь более осознанно, избегая концентрации власти в руках очередного сервера-сирены? Поговорим об этом в следующих главах.

Вокруг таких запутанных проблем, как интернет-безопасность, конфиденциальность и идентификация пользователей, сформировалась целая индустрия, которая также захватывает сопредельные отрасли. В числе последних можно назвать антивирусную защиту, управление онлайн-репутацией, восстановление доверия, восстановление данных, службы поддержки, работающие на условиях субподряда, хитрые системы защиты доступа и так далее. Список примеров можно продолжать до бесконечности. Одно время я раздумывал, каким образом удовлетворение такого рода потребностей может поддержать средний класс в течение длительного времени[139]. Думаю, миллиарды людей могли бы работать друг на друга – один может устранять уязвимости в конфиденциальности и сетевой безопасности другого.

Если отвлечься от всякой мрачной ерунды, можно сказать, что экономика, построенная по такому принципу, не принесет достатка. Если средний класс не будет зарабатывать на чем-то еще, его представители не смогут рассчитываться друг с другом посредством взаимной поддержки. Существуют ли иные способы справиться с серьезными угрозами?

Все три жутких сетевых проблемы – конфиденциальность, идентификация и безопасность – имеют долгую историю, но в настоящий момент они достигли катастрофического масштаба из-за больших массивов данных и сетевых эффектов. Многое из того, что говорится по поводу этих проблем, само по себе довольно любопытно. Но в данном контексте я пойду простым путем и буду рассматривать их как выражения все тех же подспудных тревог.

Жуть начинается, когда информационные системы получают возможность свести на нет человеческую деятельность. Такое случается, когда вы чувствуете себя уязвленным из-за того, что поток информации не считается с вашим законным стремлением контролировать свое личное информационное пространство. С той же проблемой сталкиваются организации, пострадавшие, к примеру, от хакерских атак.

Все три проблемы возникают из-за постоянно сталкивающихся интересов могущественных игроков, которые надеются захватить контроль над всей вашей деятельностью в инфо-пространстве.

Наиболее явный источник сетевых угроз, вызывающий перманентное раздражение, – преступники и вандалы. Однако, на мой взгляд, законопослушные корпорации и правительства недалеко ушли от злоумышленников в плане нагнетания жути.

К примеру, Google требует от вас «открытости», чтобы упростить сбор всех ваших данных, даже если вы изначально не входите в поисковик посредством сервисов компании. При этом Google не желает отчитываться в том, как компилируется и используется собранная информация. Facebook требует, чтобы у вас был один-единственный идентификатор, поскольку так проще сопоставлять различные сведения о вас и оказывать заметное влияние на опции, которые будут подбрасывать в поле вашего зрения. Однако эта соцсеть также не желает раскрывать свои способы использования ваших данных, а также пытается не допустить посягательства на них со стороны Google.

Кредиторы и страховщики также обязывают клиентов предоставить им личную информацию, но не слишком распространяются о том, как принимаются решения на основе предоставленных сведений. Даже если вы попытаетесь просматривать веб-страницы анонимно, вас все равно отследят и идентифицируют сотни неопознанных «маркетинговых» компаний, пока вы не достигнете высшей степени мастерства в использовании техник маскировки.

Махинации сторонних корпораций постепенно изменяют вашу жизнь самым непостижимым образом. Нельзя сказать наверняка, что могло бы произойти, если бы облачный алгоритм выдал иное заключение о вашей способности выступать в роли заемщика, спутника жизни или наемного работника.

Вся эта жуть в основном обусловлена тем, что большинство людей не являются чокнутыми учеными.

С точки зрения программиста ситуация выглядит примерно так: «Ну-ка, обыватели, раскрывайте все подробности своей жизни перед интернетом, мир движется в сторону прозрачности, которая станет началом золотого века. Делиться – это здорово. Тем не менее шифруйтесь, как помешанные, пользуйтесь VPN и тому подобными вещами. Только самым продвинутым под силу не наделать шума в цифровом лесу».

Суть подобных размышлений сводится к тому, что чем лучше вы разбираетесь в компьютерной технике, тем больше у вас прав самостоятельно распоряжаться своей жизнью, реализуя свои истинные намерения в цифровом пространстве. Но мы, техногики, должны служить человечеству, не превращаясь в привилегированный класс.

Жуть из интернета проникает в жизни обывателей посредством приемов различной степени сложности. В частности, преступники и вандалы крайне редко демонстрируют выдающиеся технические способности, хотя иногда попадаются весьма продвинутые злоумышленники. В подавляющем большинстве случаев обыкновенные хулиганы с весьма посредственными навыками попросту находят лазейки, возникшие по причине мелких ошибок жертвы или по недосмотру.

Ни один человек не в состоянии запомнить столько идентификаторов и паролей, как нам бы хотелось, и в этом заключается одна из главных сложностей интернет-коммерции. Так что сейчас индустрия безопасности склоняется к новым схемам идентификации – например, пользователя просят рисовать разные загогулины. Проблема в том, что мы обречены на бесконечную игру в кошки-мышки с преступниками.

Если бы люди вели себя как совершенные машины, тогда мы, вероятно, могли бы поддерживать и периодически обновлять различные логины для разных типов электронных данных, но в реальном мире совершенных людей нет. Пользователи не понимают смысла решений, которые необходимо принимать бесчисленное количество раз, выбирая те или иные опции настроек конфиденциальности. Даже ведущие компании систематически нарушают предписания политики безопасности. Ни один свод правил не в силах охватить всех странностей, которые порою случаются в интернете.

Способ, при помощи которого серверы-сирены избегают прямой ответственности за любые свои действия и перекладывают риски на периферийные узлы сети в лице пользователей, также отчасти поощряет беспечное отношение к сетевой жути. Откровенно говоря, даже компании, специализирующиеся на сетевой безопасности, иногда забывают устанавливать пароли и настройки доступа, не шифруют данные и в целом не столь скрупулезно прорабатывают все прочие детали. По этой причине злоумышленники в конце концов находят бреши[1].

Большинство компаний, владеющих социальными сетями, допускают утечки личной информации, манипулируют пользовательскими настройками конфиденциальности и, так или иначе, нарушают правила использования персональных данных. Работая над этой книгой, я собирал примеры подобных манипуляций, однако количество таких случаев просто зашкаливает. Кроме того, новые примеры обнаруживаются так часто, что я оставил попытки составить подборку самых вопиющих злоупотреблений.

Компании, владеющие социальными сетями, настолько запятнали свою репутацию, что в скором времени им едва ли удастся восстановить доверие к своим коммерческим площадкам. Это заранее перечеркивает один из самых благоприятных сценариев дальнейшего развития – выстроить достаточно успешный бизнес и тем самым способствовать общему росту экономики вместо того, чтобы опустошать ее.

Если бы люди имели неограниченный объем памяти и на них всегда можно было бы положиться, с сетевыми угрозами было бы покончено (хотя в таком случае люди не зависели бы от компьютерных технологий так сильно, как теперь). Но в реальном мире большинство людей просто не в состоянии добросовестно выполнять скучную монотонную работу, связанную с обеспечением безопасности.

Как правило, людям нравится чувство открытости и взаимного доверия при обмене информацией, однако мы постоянно наблюдаем, как наивная открытость порождает паноптикумы[140]. Пока вы делитесь информацией, за вами постоянно наблюдают поисковые машины, компании, выполняющие маркетинговые исследования, и кредитные организации, которые оказывают непосредственное влияние на вашу жизнь. Однако никто из них не раскрывает нюансов своей деятельности.

Опасения киберактивистов чаще всего связаны с традиционными правительствами и правоохранительными органами, что может намекать на потенциальные злоупотребления со стороны бизнеса или религиозных организаций. Тем не менее новоявленные движения вигилантов, пирамиды шантажа или секты технофриков могут повторить судьбу социальных сетей и фондов производных финансовых инструментов, которые всего за несколько лет необузданного роста превратились в монстров.

Возможно, знакомый демон совсем не так страшен, как тот, о котором вы ничего не знаете. Прозрачный мир, о котором так мечтали технократы-идеалисты, может отчасти сдерживать произвол старорежимных правительств, однако это лишь расширит полномочия сетевых властей нового образца подобно тому, как открытый доступ к информации и открытый исходный код программ обеспечивают функционирование серверов-сирен, близкое к работе поисковых машин. Не только устаревшие формы власти внушают тревогу; ее будущий облик вызывает не меньшие опасения.

Невозможно обеспечить равновесие сил, просто сделав сеть полностью открытой и бесплатной. Напротив, простодушная открытость фактически дает карт-бланш новым самым изощренным способам концентрации власти, которые наводнят интернет новой жутью и приведут к обоснованной паранойе.

Жуткий мрак, который сейчас творится в цифровых сетях, не без ехидства предсказал один из моих приятелей-литераторов, причем еще в ту пору, когда исследования сетевых технологий находились в зачаточном состоянии. Помнится, тридцать лет назад я беседовал с Уильямом Гибсоном, основателем киберпанка – одного из поджанров научной фантастики. Я умолял его не изображать виртуальную реальность столь мрачной и зловещей.

Одно время мне казалось, что я должен внушить миру позитивное восприятие виртуальной реальности при помощи гипноза. Мы, техногики, мечтали проложить путь в будущее, исполненное добра и возможностей для творчества, как будто злоупотребления властными полномочиями – не более чем дурные привычки, которые наверняка исчезнут навсегда, стоит лишь однажды сокрушить их посредством технологического перехода.

Тогда Билл меня изрядно развеселил. Его остроумная отповедь, произнесенная с неподражаемым теннессийским акцентом, положила конец нашему разговору: «Джарон, я устал. Но над нами сгущается тьма».

Конечно, это было сказано в шутку. Я знал, что Билл не прислушается к моей просьбе не описывать виртуальную реальность как нечто зловещее, иначе разразилась бы литературная катастрофа!

Спустя несколько десятилетий мы, похоже, начали прокладывать дорогу в один из романов Билла. Но повесть еще не окончена; она еще только начинается.

Прежде чем тревожиться о том, что и кому видно в Facebook и не опасно ли вводить пароль от Wi-Fi в кафе, следует разобраться с более серьезной проблемой – хорошо ли люди понимают значение своих основных действий, например прогулок. А между тем паранойя еще только на подходе!

На рубеже веков компания Google выкупила небольшой стартап у горстки разработчиков, среди которых был и я. Тот стартап открыл новое направление в деятельности компании – машинное зрение, к которому относились такие начинания, как приложение Google Goggles. Я затронул эту тему лишь затем, чтобы было понятно, что я пишу не о чем-то далеком и расплывчатом, а о мире, к созданию которого сам приложил руку.

В числе прочего, хорошо отстроенное машинное зрение способно отслеживать местонахождение людей независимо от того, попадают ли они в зону видимости подключенного к сети устройства с камерой. К примеру, распознавание лиц или изучение походки (с учетом специфических движений, которыми сопровождается ходьба) поможет добиться желаемого эффекта. Вскоре будет крайне сложно не попасть в поле зрения одного из таких устройств, находясь в общественных местах.

Машинное зрение таит в себе множество угроз. Разве не было в нашей истории войн и смертей во имя того, чтобы правительства никогда не заполучили технологий, позволяющих установить местонахождение любого гражданина в любой момент? И тем не менее в силу некоторых культурных трендов нам недавно представился удобный случай предложить столь же мощное орудие некоторым калифорнийским компаниям, благодаря которым каждый, у кого найдется достаточная сумма денег, сможет насладиться преимуществами нашего изобретения.

Давным-давно, работая над фильмом «Особое мнение», я предположил, что лицо героя может быть запечатлено билбордами и встроено в рекламные объявления. Тогда у него не получится сбежать от полиции, потому что полицейские увидят, на каких билбордах мелькало его лицо. Вот так мог бы осуществляться государственный надзор, ради которого госаппарату не пришлось бы даже пальцем шевельнуть. Классическая уловка серверов-сирен – держаться в стороне, одновременно наслаждаясь информационным превосходством. Когда-то я даже выпустил деморолик на эту тему.

Вне всякого сомнения, Facebook уже сейчас встраивает лица ваших друзей в рекламные объявления, и геолокационные сервисы уже отправляют таргетированную рекламу на мобильные телефоны конкретным людям, когда они появляются в тех или иных местах.

Так к чему же мы придем в итоге? На данный момент вырисовывается совершенно жуткая тенденция. Каждая из ранее описанных мною технологий, способных оставить без работы множество людей, представляет явную угрозу. Чем сильнее влияние ложной модели автоматической «эффективности» в обществе, тем выше вероятность внезапного возникновения проблем, так как в такой ситуации все большее количество игроков будет действовать в обход общественного договора.

Когда-нибудь для изготовления копии ключей, возможно, будет достаточно фотографии, на которой случайно запечатлена чья-то связка ключей на столике в кафе. 3D-принтеры также будут применяться для производства составных частей бомб, средств фиксации, орудий пыток и другого преступного реквизита. (Активисты движения за право ношения огнестрельного оружия уже распространяют в сети файлы для 3D-печати огнестрела с открытым исходным кодом.) Программное обеспечение такси с автопилотом однажды можно будет взломать, чтобы сбивать пешеходов и тут же покидать место происшествия, доставлять автобомбы к местам скоординированных ударов или похищать людей.

Несмотря на реальную возможность использования высоких технологий с целью причинения вреда, я придерживаюсь мнения, что это не более чем инструменты нашей воли. Алгоритм машинного видения изначально разрабатывался безо всякого злого умысла. Тем не менее нелепо утверждать, будто проблема этичного использования программных инструментов ограничивается уровнем личной ответственности.

На что действительно следует обратить внимание, так это на экономические инициативы. Всех сил полиции не хватит, чтобы искоренить преступную деятельность, подкрепленную экономическими мотивами. По этой причине запреты не работают. Сколько законов ни издавай, при нынешних темпах прогресса законодательная база все равно будет отставать от новых соблазнов. Поэтому почти никто из виновников не был привлечен к ответственности за финансовые махинации, связанные с Мировым экономическим кризисом.

Единственный эффективный способ противостоять угрозам из интернета и бороться с ними должен опираться на базовую экономическую модель. Если экономическое устройство общества склоняется к поддержке разработок, не несущих в себе угроз, делать грязные дела захотят только прирожденные злодеи. Они встречаются довольно редко, так что с ними пусть разбираются правоохранительные органы. В любом обществе обнаруживается некоторое количество социопатов и немало трудных подростков. У законопослушных компаний и специалистов не должно оставаться мотивов нагнетать жуть.

Долгосрочная цель, скажем, стратегии безопасности не может сводиться к тому, чтобы перехитрить преступников, так как преступники в итоге резко поумнеют. (На коротких отрезках времени, само собой, возникают оперативные задачи, когда нужно перехитрить плохих парней.)

Стратегическая цель систем безопасности должна заключаться в том, чтобы изменить расстановку сил в игровой модели таким образом, чтобы ослабить мотивы, подталкивающие к совершению преступлений. В этом вся суть игры в цивилизацию.

При нынешнем устройстве сетей одной из вероятных реакций на опасности интернета является желание избегать подключения к облачным программам. Возможно, вам захочется как можно чаще исчезать с радаров, чтобы вас не могли отследить. Вам должно быть стыдно, ведь облачные вычисления дают очевидные преимущества, число которых в будущем будет только расти.

Уже сейчас люди, не задумываясь, нажимают кнопку «да», разрешая отслеживать их перемещения через смартфон, а потом ожидают, что облако порекомендует им один из ближайших ресторанов, подсчитает, сколько километров они намотали во время пробежки, и предупредит о возникших на пути автомобильных пробках. Можно ли найти более убедительные доводы в пользу того, чтобы смириться со слежкой и наблюдением со стороны сторонних облачных алгоритмов? Безусловно, найдется немало аргументов в пользу отслеживания. Один из них я уже приводил: в любое время можно узнать, сколько вредных выбросов вы производите.

Другие примеры лежат в области гибридной, или дополненной, реальности – технологии, которая вносит виртуальность в нашу повседневную действительность. Типичный пример реализации технологии дополненной реальности – солнцезащитные очки, создающие иллюзию присутствия виртуальных объектов в реальном мире. Когда вы идете по весеннему саду, очки могут показывать какие-то сведения о цветах, которые встретятся вам по пути, а вокруг насекомого, которое опыляет это растение, может появиться подсветка с пояснительной запиской.

К счастью, скоро у всех появится возможность увидеть природу в сопровождении пояснительных записок с научными сведениями о живых организмах и взаимосвязях всего сущего. Я уже испытал это на себе в ходе исследования дополненной реальности и могу сказать, что это настоящее чудо. Возможно, поначалу вам покажется, что дополненной версии природы недостает чего-то важного, зато технология позволяет взглянуть на мир в новом свете, не вторгаясь в него. Не стоит опасаться, что вы утратите способность воспринимать красоту реального мира. Напротив, на фоне виртуальности реальный мир только выигрывает.

Быть может, птички и пчелки вас не увлекают, однако в этом случае найдется что-нибудь, достойное вашего внимания. Еще одно потенциальное преимущество отслеживания – возможность сохранения впечатлений.

Допустим, однажды вам удалось разобраться с принципом действия какого-нибудь головоломного прибора после того, как ваш друг объяснил вам, как он работает, однако спустя годы вы вновь перестали понимать его устройство. Переживите миг озарения во время разговора с другом еще раз во всех подробностях, а лучшего напоминания и не придумаешь. Возможно, для этого вам понадобятся солнцезащитные очки с функцией дополненной реальности.

Невозможно извлечь из недр памяти какую-либо информацию, если она не резонирует с нашим непосредственным опытом либо внутренними переживаниями, которые связаны с сопутствующими воспоминаниями. Существующие технологии не позволяют фиксировать и воспроизводить различные психологические состояния, однако с их помощью можно собрать множество информации о том, что сопутствовало вашим действиям и ощущениям. Записанную информацию можно сделать пригодной для воспроизведения, так что можно будет собрать на удивление богатую сокровищницу мнемонических схем.

Воспроизводимые аспекты ранее приобретенного опыта послужат мощным стимулом для разума, пробуждающим дремлющие мысли, чувства, эмоции и даже таланты. Основной инструмент воссоздания мультисенсорных ощущений из прошлого поможет проявиться воспоминаниям, навыкам и догадкам, которые в противном случае так и остались бы неосознанными, несмотря на то что они всегда пребывают с вами, томясь где-то на задворках сознания.

В тех случаях, когда вам изменяет память, но при этом где-то в коре больших полушарий вы чувствуете зацепку, которая наведет вас на верный след, вы будете погружаться в прошлое. Где я нашел рецепт того блюда? Не затевал ли я раньше похожий спор с другом?[141]

Одна из первых попыток найти способ свести воедино и сохранить все жизненные впечатления, поддающиеся сохранению, воплощена в «Живых стримах» [2] Дэвида Гелернтера[142]. Мой коллега Гордон Белл из Microsoft Research стал пионером в области разработки ПО для сохранения личных впечатлений в персональных информационных системах [3].

На подготовительном этапе наши разработки делали акцент на интересах пользователя. Разумеется, мы осознавали все возможные угрозы. Но ведь реальный мир сам движется навстречу жути.

Компании вроде Facebook конструируют цифровые запоминающие устройства для своих многочисленных пользователей в интересах сторонних клиентов, желающих манипулировать данными и решать, что разместить прямо под носом у пользователя. К счастью, эта коммерческая разработка была выпущена задолго до появления устройств, способных собирать глубоко личную информацию. У нас еще есть время их изобрести и тем самым перехватить инициативу.

Дополненная реальность может стать такой же опасной, как и любые продвинутые информационные технологии, но все угрозы связаны с тем, что ее могут использовать серверы-сирены. Технология дополненной реальности и в самом деле выглядит довольно жутко, когда другой стороной договора оказывается распорядитель и владелец ваших воспоминаний, выведенных на внешнее устройство. Когда мне было около двадцати, я даже не подозревал, что когда-то люди будут думать, что наделять сторонние кор – порации такими полномочиями – это «стильно, модно и молодежно».

В придачу к первым смутным догадкам относительно того, во что может превратиться жуткая версия дополненной реальности, вообразите себе такую ситуацию: молодой парень приезжает домой из колледжа и хочет вновь увидеть свою бывшую комнату такой, какой она была в день его отъезда, прежде чем родители устроили в ней комнату для гостей. Он надевает очки, и тут у него перед глазами повисает сообщение: «Чтобы вспомнить вашу старую комнату, прочтите и подтвердите свое согласие с последними изменениями в политике конфиденциальности компании Х. Также от вас требуется согласие использовать разработанные компанией сервисы для персонализированной навигации в течение года и опубликовать книгу, над которой вы сейчас работаете, в интернет-магазине компании. В противном случае можете распрощаться с вашей бывшей комнатой».

Вне дома опасностей становится чуть больше, так как у вас меньше возможностей контролировать ситуацию. Всякий раз, когда пользователя просят выразить согласие с условиями использования какого-то программного продукта, расписанными на несколько страниц мелким шрифтом, он принимает их, не читая. И даже если вы потратите время и прочтете договор до конца, условия вскоре будут пересмотрены, так что на чтение дурацких лицензионных соглашений уйдет весь рабочий день. В тех случаях, когда пользователь может выбирать не только «все или ничего», опции резко усложняются и меняются слишком быстро, так что и в этот раз придется потратить весь рабочий день только на то, чтобы разобраться в настройках. Вот так обстоят дела с настройками конфиденциальности на Facebook. Умение хорошо управляться с ними стало сомнительным и отталкивающим достижением, которое некоторые воспринимают как повод похвастаться.

Люди нажимают кнопку «да» не потому, что они понимают, на что идут. Просто это единственная возможность воспользоваться продуктами компании, а в противном случае останется лишь целиком бойкотировать их, что, кстати, будет не так-то просто. Вот еще один пример того, как в современной цифровой реальности поощряются практики, напоминающие мягкий шантаж.

Информационные технологии в корне изменяют наши главные ожидания от жизни. Посредством гибридной реальности пока нельзя вновь побывать в комнате, где вы выросли, хотя можно оправдываться тем, что отказ в доступе к таким развлечениям не представляет столь уж серьезной проблемы. Но когда люди привыкают к тому или иному информационному сервису, их когнитивный стиль и способности претерпевают изменения под влиянием постоянного доступа к данному сервису, так что отказ от возможности пользоваться им – серьезное испытание. То, что сейчас представляется неважным, однажды может привести к катастрофическим последствиям, особенно если третья сторона получит возможность манипулировать виртуальной средой, к примеру заблокировать воссоздание вашей бывшей детской с целью оказания давления.

И это не чья-то личная проблема. Что, если популярные очки дополненной реальности в качестве ответной меры скроют от взглядов прохожих реальную вывеску на магазине, отказавшемся оплачивать какой-нибудь обзор или геолокационную метку?

До чего же жуткое и плачевное зрелище будет представлять собой мир, где ваши друзья и родные не увидят тех виртуальных объектов, которые видите вы. А все потому, что вы заключили договоры с противоборствующими империями, навязывающими вам свои ограничения.

Очень плохо, что телефоны и мобильные операторы, к которым они подключены, не позволяют нам совместно использовать приложения, но будет еще хуже, если люди не увидят одинаковых дополнений к миру, в котором мы все живем.

Опасения, вызванные сетевыми угрозами, тесно переплетены между собой, однако по мере приближения к крайним точкам страхи претерпевают трансформацию. К примеру, если бы нас совершенно не заботили проблемы конфиденциальности, риск кражи личных данных утратил бы актуальность. Если все круглосуточно находятся под надзором, каждый человек представляет собой единый и неизменный континуум идентичности, неподверженный внешним влияниям, вследствие чего вероятность кражи личных данных полностью исключена. В случае похищения личных данных человек как будто раздвоится на глазах или внезапно перенесется в другое место со скоростью света. Поскольку кто-нибудь всегда что-нибудь ищет, подобные выходки не будут так просто сходить с рук.

Один из аспектов «идентичности» состоит в том, чтобы обеспечить уникальный способ доступа к ресурсам. Так стоит ли переживать о том, что кто-то может украсть вашу гитару, велосипед или ботинки, если любой 3D-принтер  тут же выплюнет точно такую же вещь на замену?

А что произойдет, если все смогут в равной степени шпионить за всеми? Кое-кто полагает, что в сегодняшнем интернете устанавливается именно такое положение вещей, хотя в действительности это не так. В силу разного уровня технической подготовки участники рынка фактически изолированы друг от друга. Крупные игроки также разделены на уровни по таким критериям, как владение центральными привилегированными серверами с закрытыми внутренними данными и возможность контролировать подключения других людей. Но если бы мы и вправду могли шпионить друг за другом на равных условиях, некоторые утопические идеи были бы вполне реализуемы. Возможно, в рамках больших чисел в обществе стало бы даже больше конфиденциальности. В некоторой степени всем было бы все равно, что какой-то конгрессмен затвитил фото своего члена – какая тоска! Когда не особенно хочется подсматривать за другими, личная жизнь вновь становится неприкосновенной, а именно на это и рассчитывают активисты движения в поддержку «прозрачности».

Возможно, золотой стандарт будет едва ли отличим от всепроникающего шантажа, если шантаж станет действительно всеобъемлющим. Распространение эффекта взаимно гарантированного уничтожения на все общество может стать хорошим стимулом для соблюдения общественного договора каждой из сторон и тем самым улучшить ситуацию с безопасностью в сети. Если бы все были одинаково беззащитны перед сетевыми угрозами, интернет стал бы намного безопаснее. Если любителя «лулзов» было бы так же просто деанонимизировать и подвергнуть преследованию, как и жертву травли в интернете, тогда бы случаев травли в сети заметно поубавилось. В целом мысль довольно интересная, но увы, она не имеет никакого отношения ни к реальности, в которой мы живем, ни к будущему, которое нас ожидает, если мы будем двигаться в том же направлении.

Главная причина несостоятельности чарующих идей цифровой утопии – серверы-сирены. Мы не строим общество взаимной зависимости, в котором каждый станет гражданином первого класса в информационном пространстве.

При нынешнем способе организации цифровых сетей, выбранном произвольно, а не в силу необходимости, неизбежно появление сверхценных центральных узлов, которые становятся желанной добычей для злоумышленников. К слову, ими могут оказаться и легитимные участники традиционных рынков.

Децентрализованное распределение ценностей, власти и влияния – верный способ устранить мотивы, которые подталкивают к злоупотреблениям. Проще всего добиться желаемого, создав более массовую и доступную коммерческую среду, чем мы имеем сегодня.

С недавних пор при вступлении в интернет-сообщество, к примеру через социальную сеть Facebook, нас принуждают либо распрощаться с конфиденциальностью, либо взвалить на себя непомерный груз, самим став программистами. Подключаясь к серверам-сиренам, во избежание нежелательных взаимодействий приходится изворачиваться как можно проворнее. Информация из социальных сетей может дать подсказку для того, кто захочет подобрать пароль к вашему личному кабинету в интернет-магазине, а ваши настойчивые попытки взять кредит в банке могут внушить ложное впечатление о вашей кредитной истории.

Впрочем, предположим, что любой оператор облачного компьютера, будь то социальная сеть, многоуровневая схема с Уолл-стрит или один из исполнительных органов власти, обязан оплачивать полезные сведения, которые вы предоставили. Тогда любой сервер-сирена будет вступать с вами в полноценные коммерческие отношения. Вы получите имманентное неотчуждаемое коммерческое право на данные, которых без вас не существовало бы.

Из этого, в частности, следует, что Facebook должен будет отчислять вам небольшие суммы в тех случаях, когда сведения, автоматически поступившие от вас, помогли какому-либо предпринимателю сделать успешное предложение вашему другу, и тот в итоге совершил покупку. Если ваше лицо мелькает в рекламе, вы также получите плату. Если ваши перемещения по городу отслеживают и на основании полученных сведений власти приходят к выводу, что усовершенствованная разметка повысит безопасность пешеходов, вы получите микроплатеж за предоставление ценной информации.

По сравнению с новыми разновидностями гражданских прав наподобие цифровой конфиденциальности, коммерческие права в большей степени приспособлены к огромному разнообразию диковинных мелких инцидентов, которые порою случаются в нашей жизни.

По ходу дела всегда будут возникать вопросы толкования цифрового права. Вероятно, вы согласитесь, что и в наше время вполне приемлемо разрешать фотографировать себя на публике в том же смысле, что и до появления сетей. Но когда на стороннем сервере хранится множество автоматически отснятых фотографий, по которым можно отслеживать все, что вы делаете на публике, это выглядит довольно рискованно. Как провести черту между этими двумя случаями?

Даже если четкая грань будет проведена, как претворить этот запрет в жизнь? Это так же бесполезно, как и борьба с музыкальным пиратством. Вы никогда не узнаете, какие серверы-сирены незаметно собирают на вас досье. Выражаясь точнее, вы никогда не узнаете этого, пока мы используем сети в их сегодняшнем виде, поскольку копирование сведений о вас не оставляет следов.

Как я уже отмечал, в мире всеобщего коммерческого права на информацию компании вроде Facebook также останутся в выигрыше. Это связано с тем, что при растущем рынке возможностей в целом больше, чем при сужении рынка. Но такие компании, как Facebook, на данный момент в большей степени способствуют сужению, чем совокупному расширению рынков.

Впрочем, интернет-империи, вероятно, несколько запаздывают с претворением в жизнь собственных долгосрочных интересов. Итак, всегда ли компании будут вынуждать пользователей бесплатно отказаться от своих коммерческих прав, кликнув по форме, которую никто никогда толком не читает, как это делается сейчас? Безусловно, да, но так как на кон будут поставлены живые деньги, на рынке появится новая сфера услуг. Ее заполнят посредники и юристы, желающие в обмен на долю помочь вам вернуть деньги, которые причитаются вам в соответствии с вашими коммерческими правами.

Вот оно что! Неужто мы действительно хотим жить в мире, погрязшем в судебных разбирательствах? Открыто признаюсь, что в рассматриваемом сценарии будущего возникнут свои неприятные моменты, однако я также должен отметить, что в отдаленной перспективе все равно придется выбирать меньшее из зол. Претензии к юристам и посредникам будут выглядеть куда менее нелепо, чем попытки обеспечить соблюдение прав пользователя посредством политических решений и запретов в череде бесконечно запутанных непредвиденных ситуаций, которые уже сейчас превращаются в неуправляемый фарс.

Взамен я предлагаю будущее, в котором людям есть что поставить на карту и есть о чем поспорить, так что споры неизбежны. Такова цена того, чтобы не стать легкой добычей чьих-то бредней на тему обобщения данных.

Если получение учтенных данных от любого пользователя создает долговое обязательство в отношении человека, ставшего источником информации, обнаруживается несколько системных преимуществ. Приведу один пример: на первых порах будет вестись точный учет того, кто, о ком и какого рода сведения собирает. Когда на кону деньги, можно принимать сколько угодно законов о неприкосновенности личной жизни и неразглашении конфиденциальной информации, но они не решат и малой толики тех задач, с которыми справится учет.

До появления сетевых технологий незначительный дисбаланс власти и информированности, как правило, не внушал особых беспокойств, потому что информационные технологии были недостаточно развиты, чтобы оказывать заметное влияние на нашу жизнь. К примеру, считалось нормальным проводить фотосъемку в общественных местах, не спрашивая согласия окружающих.

Тем не менее во время фотосъемки возникал небольшой информационный дисбаланс: тот, кого фотографируют, мог и не знать, что его снимают. Фотограф был хозяином положения и извлекал из этого выгоду. Тем не менее незначительное неравенство в положении сторон время от времени создавало напряженные ситуации, вызванные деятельностью папарацци. Противоречия, однако, были не столь серьезны, чтобы подорвать основы общественного договора.

У камер, объединенных в сеть, уже есть определенное влияние, поэтому дисбаланс власти в наши дни из незначительного превращается в весьма серьезный. Если компания или правительство в любой момент может узнать, чем занят каждый из нас, а люди, за которыми наблюдают, не владеют всей информацией, то большинство людей оказывается в крайне уязвимой позиции. Непрерывная слежка со стороны вездесущих камер могла бы воплотить в жизнь один из самых известных мрачных сценариев в научной фантастике, а человек, выросший в таком мире, никогда не изведал бы чувства собственного достоинства.

Поскольку сейчас у нас есть связанные в сеть камеры, привычное неравенство в доступе к информации, имевшее место при фотографировании, усиливается настолько, что с ним более нельзя мириться. Сейчас люди имеют право знать, когда и как за ними следят. И как можно достигнуть паритета при фотографировании, если считать его чисто умозрительным правом?

У кого найдется достаточно времени, чтобы провести ревизию всех своих фотографий, снятых в общественных местах? Их тысячи, а то и миллионы. Что делать с теми фото, которые, на ваш взгляд, не должны храниться в сети, поскольку могут повлиять на одобрение вашей кредитной заявки или реализацию других планов? Что вы предпримете – позвоните в полицию или в некую новую онлайн-версию арбитражного суда? Еще неизвестно, хватит ли человечеству времени, чтобы вынести окончательное решение в спорах о законодательном урегулировании и правовом сопровождении использования информации.

Однако коммерческое право может быть и более гибким. Каждая ваша фотография будет регистрироваться не только в аккаунтах фотографов, но и в вашем аккаунте. Затем, как заведено в бизнесе, будет делаться дублирующая запись, так что случаев мошенничества станет существенно меньше.

Что немаловажно, коммерческое право автоматически вовлекает вас в процесс распределения выручки при каждом получении прибыли от ваших фотографий. Это будет делаться в соответствии с настройками, которые вы установите для «текущих» транзакций. Кое-кто захочет большей конфиденциальности и запросит такую сумму за использование своих фото, что это будет равносильно запрету. Но большинство людей все равно предпочтет более рациональные стандартные настройки.

Из этого следует, что наберется достаточно людей, допускающих слежку за собой с целью получения данных для решения таких задач, как повышение безопасности пешеходов. При этом за пользователями закрепляется право самостоятельно определять, какая часть жизни может отслеживаться, а какая должна оставаться неприкосновенной.

Преступник, установивший высокую цену за свои данные, чтобы избежать слежки в момент совершения преступления, будет вынужден оплатить стоимость своих данных в том случае, если правоохранителям понадобится лицензия на отслеживание его действий для вынесения обвинительного приговора. С другой стороны, если правоохранительные органы не добьются обвинительного приговора, стоимость использования данных будет удержана из бюджета департамента. Для поиска оптимального варианта взаимодействия, обеспечивающего эффективную работу полиции и защиту гражданских свобод, баланс сил будет корректироваться в реальном времени. Возможно, с полиции, в отличие от гражданских лиц, будут взимать фиксированные платежи за использование личных данных. Тем не менее взвешенное промежуточное решение относительно объема доступа к цифровой информации не будет требовать постоянного толкования.

Согласно заранее оговоренным условиям, умеренность в регулировании доступа к информации укрепит не только положение полиции, но и гражданские свободы. Борцы за гражданские права получат доступ к ценной информации, поскольку каждый человек отныне будет вправе коммерчески использовать свой аккаунт, а также смогут пользоваться общественными ресурсами, которые являются более надежными и быстрее получают финансирование.

Тем временем у полиции будет возможность повышать плотность слежки с помощью облачных сервисов для выявления преступных схем. Как отмечалось ранее, можно подделать один идентификатор, но невозможно подделать данные тысяч конкурирующих сервисов наблюдения, если вы хотите прикинуться кем-то другим. Полиции придется платить за право использовать эти данные, так же как сейчас приходится оплачивать служебные автомобили и мегафоны. В демократическом обществе полицейские функции не могут осуществляться «бесплатно». Все силы должны находиться в равновесии.

Сделать информацию предметом коммерческого права – единственный подход к проблеме конфиденциальности, который позволяет подобрать оптимальный вариант взаимодействия для всех игроков. В гуманистической экономике вопросы конфиденциальности уже не будут решаться по принципу «все или ничего». Вместо этого за доступ к вашей информации придется платить реальные деньги. Возможно, некоторые ваши фото будут более востребованы, другие – менее, но все ваши данные не будут постоянно находиться в свободном доступе. Никто не сможет использовать их для создания самого мощного облачного компьютера в мире.

Повсеместное использование принципов честной коммерции в информационном пространстве поможет нам создать более комфортный и сбалансированный мир. Но пока вместо этого мы воспринимаем коммерческое использование информации как явное исключение из принципа всеобщего равенства, лежащего в основе демократии

Некоторые либертарианцы-идеалисты предпочли бы освободить рынки от любого регулирования. Впрочем, давайте на минутку представим, что регулирование все же будет присутствовать в экономиках будущего.

В таком случае контролирующий орган будет вынужден вырабатывать тактику регулирования ценовой политики с тем, чтобы информация не падала в цене, но и не дорожала сверх меры. Если стоимость информации становится неподъемной, менее преуспевшие граждане будут вытеснены в порочный круг социальной пассивности, а в экономике может возникнуть застой, так как инновации будут обходиться слишком дорого. Если информация резко упадет в цене, может повториться модель сервера-сирены, что приведет к массовой безработице и экономическому спаду. Как и всегда, оптимальный вариант придется искать наощупь, и, скорее всего, он обнаружится где-то посередине.

Критерием определения оптимальной цены может послужить число возможных угроз. Правильной следует считать такую стоимость информации, при которой сервер-сирена не в состоянии получать доход от собранных данных, не повышая их стоимость. При этом цена не должна быть слишком высокой, чтобы в процессе создания добавочной стоимости оставалась возможность получения прибыли. (Завышенная стоимость информации говорит о том, что верхняя прослойка игроков оказывает на пользователей давление сродни шантажу). Иными словами, правильно установленная цена сводит угрозы к минимуму.

В мире, описанном в этой книге, любой сервер-сирена будет вынужден оплачивать информацию, которую он о вас собрал, пропорционально предполагаемой ценности полученных сведений для будущих транзакций. За вами все равно будут периодически шпионить, особенно если вы клиент сервиса, который, так или иначе, связан с вами. Однако если компания предложит вам заняться какой-либо оплачиваемой работой в сети, успех предприятия должен будет зависеть от создания добавочной стоимости каким-то иным путем, помимо шпионажа. Например, за счет уникальных профессиональных навыков продавца.

В рассматриваемом сценарии нет ничего противозаконного. Ревнители морали и максималисты не будут наседать на бизнес, решительно осуждая всякое вторжение в личную жизнь. Не будет ни бойкотов, ни демонстративного игнорирования, ни безумных кампаний со стороны предпринимателей, желающих захватить как можно больше личных данных, наподобие тех, что сейчас проводят кредитные агентства или корпорации типа Facebook. Вместо всего этого в черно-белом мире, зажатом между крайностями, открывается более взвешенный срединный путь.

Всегда найдутся желающие заполучить в собственность потенциальные рычаги влияния – взять, к примеру, так называемых рекламодателей Google и Facebook, которые постоянно конфликтуют друг с другом. Им тоже придется принимать во внимание стоимость полученной от вас информации, чтобы иметь над вами власть. Стоимость информации будет определяться сообразно ее ценности. Банальный шпионаж в манипулятивных целях, например ради возможности устанавливать разные цены для разных покупателей, потеряет всякий смысл, если при этом не будет создаваться добавочная стоимость каким-то иным путем.

Это более тонкий вопрос, чем может показаться на первый взгляд. Вы назначаете цену за информацию, которой без вас не существовало бы. Скорее всего, вам придется воспользоваться услугами одного из платных сервисов; все-таки постоянно держать ценник в уме слишком хлопотно. Какую же цену назначить? Если запросить слишком много, потенциальные покупатели могут отвернуться от вас. Если поставить низкую цену, вы не заработаете на данных столько, сколько могли бы.

Идеальная стоимость информации всегда на порядок выше себестоимости, иначе невозможно получить прибыль. Источником прибыли должна служить добавочная стоимость.

Если сервер-сирена потратит доллар на просмотр данных, которые позволяют выманить у вас два доллара в ходе различных манипуляций, тогда сервер получит прибыль в размере одного доллара. Однако такое развитие событий предусмотрено вероятностным расчетом, в результате которого установлено, что вам причитаются внушительные отчисления по факту использования вашей личной информации с целью получения прибыли, даже если цель заключается в том, чтобы манипулировать вами.

Таким образом, вы можете рассчитывать на выплату вознаграждения, скажем, в размере семидесяти пяти центов. Возможно, сервер-сирена попытается прибегнуть к лоббированию изменений в законодательстве, чтобы уменьшить размер выплат пользователям по транзакциям такого рода. Но даже в этом случае в запасе останется множество других транзакций, которые будут менее выгодны для сервера-сирены, так как по большому счету он играет в ту же игру, что и вы. И вы, и сервер будете гражданами первого класса, к которым применяется одинаковый свод правил.

Разработчик, заинтересованный в ваших или чьих-нибудь еще данных, сможет создать свой бизнес только в том случае, если ему удастся придать полученным сведениям уникальную ценность, которая с лихвой окупит стоимость покупки данных. В теории, данные, полученные за счет шпионажа, должны были бы утратить всякую ценность, поскольку затраты в виде наноплатежей людям, чей вклад был учтен, практически уравновешивают прибыль от их непосредственного использования.

Тем не менее использование шпионских сведений во многих случаях будет окупаться. При любой экономической модели споры о том, какой способ использования данных может считаться добросовестным, несомненно, будут продолжаться. Обществу всегда будут нужны правозащитники и в особенности поборники права на конфиденциальность. Инновационные предприятия по-прежнему будут вынуждены периодически продавать себя скептически настроенной публике.

Задача обойти критические точки становится приоритетной, если мы хотим найти дорогу в высокотехнологичное, но при этом гуманное будущее. Люди не должны превратиться в совокупность нулей и единиц. Не стоит ожидать, что мы либо полностью откажемся от конфиденциальности, либо будем отстаивать ее с пеной у рта.

Лучшие идеи – это те, что могут быть реализованы фанатично, поскольку разработчики склонны к одержимости, но дающие удовлетворительный результат. Современные демократические страны с рыночной экономикой в своих лучших проявлениях время от времени демонстрируют это качество. В идеале архитектура цифровых сетей, способных так здорово проводить в жизнь полномасштабные социальные изменения, будет развиваться в направлении посреднических функций, а не делить людей на сорта.

Университет Сингулярности расположился прямо по соседству с офисом Google в Маунтин-Вью, штат Калифорния, прописавшись на территории исследовательского центра НАСА, который приватизирован лишь наполовину под влиянием современных тенденций к отказу от излишеств. Университет – занятное местечко, в котором встречаются славные толковые ребята. Они поддерживают любопытные исследовательские проекты и предлагают замечательные образовательные программы, и все же я иногда над ними посмеиваюсь. Время от времени ко мне обращается кто-то из университетских, и я всегда чувствую себя несколько неловко, когда пытаюсь объяснить причину своего веселья. Просто наше восприятие этой организации разделяет что-то вроде пропасти, через которую не так-то просто перебросить мост.

Напомню, что идея сингулярности предполагает не только совершенствование технологий, но и ускорение темпов прогресса. Стоит зайти на территорию кампуса, и тебя тут же начинают строить. Как это у тебя, презренного магла, не хватило чутья, чтобы сделать самый главный вывод? Ведь мы, простые смертные, никогда не меняемся (хотя я не согласен с этим утверждением), а технологии, словно какие-то сверхсущества, развиваются и трансформируются независимо от нас, совершенствуясь с нарастающей скоростью. Из этого следует, что однажды прогресс стремительно рванет вперед, и мы в одно мгновение останемся не у дел. Возможно, нас мгновенно умертвят, так как новому искусственному сверхинтеллекту понадобятся молекулы нашего организма для куда более возвышенных целей. А может быть, нас будут содержать в качестве питомцев.

Рэй Курцвейл, один из основателей этого университета, с восторгом ожидает явление божественной виртуаль – ной реальности, которая поглотит все наши мозги во время пришествия сингулярности, которая будто бы наступит «в ближайшем будущем». Тогда мы сможем пережить «любой» сценарий и испытать все возможные удовольствия.

Другие, не мудрствуя лукаво, рассчитывают на то, что развитие медицинской науки также должно ускориться и наделить людей физическим бессмертием. Возвращаясь к старому вопросу, где все мы будем ютиться. если люди будут жить вечно, но все еще захотят обзаводиться деть – ми, – у нас есть несколько вариантов ответа. Разумеется, можно переселиться на звездолеты, а также уменьшить размеры человеческого тела при помощи биоинженерии. На моей памяти, такое предложение выдвинул Марвин Минский несколько десятков лет назад, и в тусовке сингуляристов к этим мыслям периодически возвращаются.

В наши дни фантазии такого рода вдохновляют многих успешных молодых предпринимателей и инженеров Кремниевой долины – и, как я смею предположить, таких энтузиастов большинство. Основная идея состоит в том, что резвый старт, который обеспечивает основание перспективного сетевого бизнеса, – это не что иное, как предпосылка к куда более важным достижениям, которые вы совершите в столь же рекордные сроки. Очень скоро благодаря своей исключительной технической смекалке самые умные программисты станут не просто бессмертными, а бессмертными супергероями.

Ранее я узнал, что Питер Тиль, основатель PayPal и один из акционеров Facebook, ведет образовательную программу в Стэнфорде и внушает слушателям, будто им не следует мыслить в терминах рыночной конкуренции, а сразу наметить себе нишу, которую они могли бы «монополизировать». По сути, это концепция сервера-сирены в чистом виде. Так что в Кремниевой долине уже само собой разумеется, что делить рынок с конкурентами – унизительное занятие.

Между этими посылами есть определенная взаимосвязь, которую следует понимать. Тиль также ратует за бессмертие, которым будут наслаждаться топовые акционеры се – тевых монополий. Массивы биологических данных должны быть мгновенно превращены облачными алгоритмами в эликсир бессмертия. Вот на такое будущее рассчитывают в Кремниевой долине. Культура заправил интернета настолько отличается от общечеловеческих понятий, что я сомневаюсь, поддается ли она описанию. К примеру, колумнист «New York Times» Дэвид Брукс как-то приводил рассуждения Тиля по поводу заметок некого студента, набравших популярность в интернете. Однако он отказался комментировать строки, которыми были озаглавлены заметки:

«Ваше сознание – это программа. Программируйте свой разум. Ваше тело – всего лишь корпус, вмещающий сознание. Замените тело. Смерть – это болезнь. Излечитесь от смерти. Близится вымирание нашего вида. Боритесь и побеждайте».

Похоже, большинство обычных людей так и не поняли, что укрепление мощи сетевых монополий идет рука об руку с зарождением новой религии, основанной на вере в бессмертие.

Кремниевая долина – далеко не первое сообщество, взращенное в процессе решения разноплановых задач. Это повторение старого спектакля, но теперь его разыгрывают инженеры, которые настолько самозабвенно упражняются в искусстве морализаторства, что сами подчас начинают верить в собственные изречения.

Вы, наверное, удивитесь, когда узнаете, что принесение в жертву животного некогда определило исход давнего соперничества между первыми прототипами сетей? Между двумя величайшими мастерами драматических сцен – Николой Тесла и Томасом Эдисоном – разразилась так называемая «война токов». Тесла сделал головокружительную и даже романтическую карьеру инженера, никогда не упуская возможности окружить себя ореолом зловещей тайны. Однажды во время званого ужина он заставил воздух светиться, а на другой вечеринке вызвал у гостей непроизвольное мочеиспускание путем воздействия звуковых волн определенной частоты. Даже сейчас подобные выходки смотрелись бы экстравагантно, но тогда они воспринимались едва ли не как чудо. Эдисон внешне производил впечатление более прямолинейного человека, однако в действительности он играл в ту же игру. Электричество на первых порах воспринималось не только как физическое явление, но и как сказка с элементами фарсаи ужасов.

В начале XIX века врач Джованни Альдини устраивал публичные представления, при помощи электродов заставляя свежие трупы содрогаться в конвульсиях. Он обрел популярность, сделав примерно то же, что и Рэй Курцвейл в наше время, – Альдини заявил, что обладает исключительными познаниями в области техники, которые остановят древний круговорот жизни и смерти. Возможно, фигура Альдини послужила прототипом доктора Франкенштейна, героя одноименного романа Мэри Шелли.

Каждый театральный жест был пронизан дерзким стремлением заключить силы жизни и смерти в розетки, которые сейчас можно найти в каждом доме. Так, Эдисон публично убил слона электрическим током. По официальной версии, в этой сцене был задействован «демон» – переменный ток (АС), применяемый в установках Теслы, хотя Эдисон, безусловно, понимал, что его собственная разработка – постоянный ток (DC) – также способна убить животное.

Когда я ставлю телефон на зарядку, я иногда думаю о том слоне. Существование электричества обусловлено фундаментальными законами природы, едиными для всей планеты, но вряд ли электротехника достигла бы современного уровня развития, если бы в свое время техногики не сочиняли мрачных мифов об электричестве.

Так что Университет Сингулярности продолжает давнюю традицию. Большинство технарей – весьма посредственные шоумены, но когда инженерный талант сочетается с артистическим дарованием, мой вам совет: поберегитесь!

Несмотря на богатое культурное наследие, совершенно очевидно, что признавать за Университетом Сингулярности статус высшего учебного заведения несколько нелепо. Уточню свою позицию: я не задаюсь вопросом, насколько реалистична та или иная технология. В сущности, я занимаюсь разработкой компонентов устройств, которые мои университетские друзья считают предшественниками сингулярности. К примеру, я разрабатывал прогнозирующие модели различных участков головного мозга и системы прямого взаимодействия компьютера с нервной системой человека.

Разница между нами состоит в том, что я признаю, что все эти штуки сделаны учеными, к которым принадлежу и я. Я подчеркиваю, что технологии не создают себя сами, а разработка – не автоматический процесс. Все технологии создаем мы, люди.

Конечно, всегда можно развлечься обращением фигуры и фона, как мы ранее наблюдали на примере иллюзии с вазой. Однако все-таки стоит принять как должное идею превосходства человеческой воли над технологическим детерминизмом. Дело в том, что только она допускает существование экономики, в которой люди вольны зарабатывать на жизнь так, как им хочется, и свободно распоряжаться своей судьбой. Кардинально менять общество, не ставя во главу угла свободу самовыражения, – это все равно что лишить человека собственного достоинства, права на самоопределение и возможности влиять на окружающий мир.

Таким образом, по большому счету нельзя доказать, что интерпретировать события будущего с позиций сингулярности в корне неверно. Однако все попытки внести ясность будут приводить к торжеству ошибочных данных и неверных стратегий. Само собой, если вы всерьез полагаете, что между человеком и машиной нет никакой разницы, мои доводы не будут для вас весомым аргументом.

Там, где ярый сторонник идей Университета может разглядеть зачатки сингулярности, которая якобы наступит когда-то в будущем, я увижу всего лишь хаотичное нагромождение различных разработок, выполненных настолько безграмотно и безответственно, что каждая из них может послужить причиной гибели множества людей, как у Форстера в повести «Машина останавливается». Так что давайте посмотрим на ситуацию с моей точки зрения и не будем никого убивать, ладно?

На наших глазах начинается новый виток отрицания смерти. Хотя Facebook появился относительно недавно, мы уже успели увидеть, что происходит, когда кто-то из пользователей умирает. В частности, когда умирает кто-то молодой, друзья иногда берут на себя управление его страничкой и какое-то время обновляют ее, как будто владелец по-прежнему жив. Вооруженные силы США одно время финансировали исследовательский проект по созданию интерактивных видеосимуляторов погибших солдат, которые могли бы контактировать с их семьями. А вместо покойного хип-хоп исполнителя Тупака Шакура на сцене однажды выступила голограмма в сопровождении различных оптических эффектов.

Отношение к смерти – личное дело каждого, и я не берусь судить о том, как надлежит чтить память ушедших родных и близких. Но я не могу не отметить, что при попытках воскресить мертвых мы размываем грань, которая отделяет их от живых. В мире все относительно; сглаживая горечь утраты, мы обесцениваем тайну бытия.

Я не стану называть имени одного из самых успешных сетевых финансистов, который сколотил одно из величайших состояний в мире, используя компьютерные технологии для оптимизации сложных финансовых комбинаций мирового масштаба. Он убежден, что приносит миру пользу, движет человечество вперед и преумножает капиталы ради общего блага. (Так ли это на самом деле, я не знаю.)

Кроме того, он большой фанат фитнеса и здорового образа жизни. Когда в деньгах нет недостатка, стремление к идеальному здоровью и безупречной физической форме часто выливается в безумные «турне» по духовным наставникам и шарлатанам со всего мира. И никакие деньги не помогут отличить одних от других.

Учитывая все вышесказанное, я был порядком удивлен, когда этот парень однажды заявил мне: «Капитализм стал возможен только благодаря смерти». Он общался с некоторыми исследователями из числа кибергуру, которые считают, что вскоре решат проблему смерти. Ведь старением и смертью управляют гены, которые, по всей видимости, можно модифицировать.

Как он пояснил, смерть лежит в основе любого рынка. Дальнейший ход мысли в принципе понятен; возможно, даже нет необходимости его озвучивать, однако я все же приведу кое-какие соображения. Старение и смерть освобождают место для новых поколений, одержимых желанием реализовать свои устремления. Если бы люди перестали быть смертными, тогда наш вид, превратившийся в общество вечных и невыносимо скучных победителей, оказался бы в состоянии стагнации, куда худшей, чем в Средневековье. Восторжествовавшая плутократия задушит всякий росток творческой мысли.

Вспомните о тенденциях к ускоренному развитию технологий, которые образуют перевернутый вверх тормашками слайд, на который проецируются фантазии Кремниевой долины, устремленные ввысь. Смерть уже попала на прицел. Ни одно заседание работников научно-исследовательского отдела в Google, как, впрочем, и любое другое стандартное мероприятие, не обходится без презентаций о победе над смертью. Посыл, как правило, сводится к тому, что до бессмертия нам осталось сделать полшага. С поправкой на общую ошибку восприятия, у нас, вероятно, уйдет на это всего несколько десятилетий. По крайней мере, в теории.

Таким образом, перед нами вырисовываются два конкурирующих технологических тренда, ориентированных на борьбу со смертью. Один из них основывается на медийных ресурсах, второй – на биологических исследованиях, и для получения первых результатов потребуются десятилетия.

Через несколько лет более-менее качественная симуляция покойного, возможно, «пройдет тест Тьюринга». Это значит, что члены семьи погибшего солдата будут относиться к симуляции как к живому человеку. В кругах техногиков, одержимых технологиями бессмертия, возобладала тенденция сводить всю философию искусственного интеллекта к хорошо сработанному инженерному проекту. Лично я осуждаю такой подход, но в глазах приверженцев данной концепции цифровой призрак, выдержавший тест Тьюринга, заодно проходит и проверку на приемлемость.

Кроме того, многих также приводит в восторг продление реальной жизни за счет достижений медицины – любопытное наложение идей, не правда ли? Искусственный интеллект и призраки, проходящие тест Тьюринга, должно быть, вполне сгодятся для обывателей, но техноэлита вкупе с прослойкой самых богатых людей мира захотят чего-нибудь получше. По-видимому, уже в этом веке наше общество дождется первых плодов прогресса: обычным людям будет гарантировано бессмертие в формате симуляции, которой смогут насладиться только те, кто на нее смотрит, но не сам покойный. А самые богатые смогут претендовать на лавры библейского Мафусаила.

Один из самых убедительных доводов в пользу распределения доходов между средними классами – возможность избежать ситуации, в которой богатое меньшинство живет исключительно долго, а представители других слоев не могут позволить себе подобного.

Однажды много лет назад, когда мы за завтраком беседовали об искусственных сердцах, Марвин Минский предположил, что продление жизни следует удешевить настолько, чтобы оно стало доступным каждому. Однако мы наблюдаем нечто иное: некоторые вещи резко дешевеют, а другие столь же резко дорожают. Например, принтеры стоят невероятно дешево, а чернила для них обходятся в круглую сумму. Телефоны сами по себе недорогие, но услуги мобильных операторов стоят безумно дорого. Магазины Wal-Mart предлагают дешевые товары, но рабочие места все равно исчезают. Программное обеспечение распространяется якобы «бесплатно», но интернет почему-то не создает столько же рабочих мест, сколько уничтожает.

В наши дни проще поверить в говорящую чайку из первой главы, чем в продление жизни для всех в мире, где капитал и власть концентрируются вокруг серверов-сирен.

Когда продолжительность жизни в первый раз заметно увеличится, возникнет серьезный конфликт интересов. Предположу, что первая вспышка случится не на территории Соединенных Штатов; возможно, в роли застрельщиков выступят российские олигархи или арабские шейхи из стран Персидского залива.

Если вообразить часы, отсчитывающие время до пуска монетизированной цифровой экономики, то отсчет уже пошел. Хватит ли у среднего класса ресурсов и влияния, чтобы умерить амбиции владельцев серверов-сирен, жаждущих стать практически бессмертными плутократами? Подобное развитие событий предвидел Г. Дж. Уэллс в повести «Машина времени».

Если средний класс в этот момент окажется достаточно сильным, можно будет найти какой-то компромисс. Когда понятие «естественной» продолжительности жизни изживет себя наряду с понятием «естественного» климата, в силу вступит новый общественный договор относительно медицинского обслуживания.

Если средний класс окажется слишком слабым, наступит хаос. Как правило, население выражает протест против мер жесткой экономии в довольно мягкой форме. Но стоит гражданам осознать, что члены их семей обречены умирать раньше, чем представители противоестественного и изолированного высшего класса, безудержный народный гнев разразится во всю мощь. Как бы мы ни романтизировали революции, они представляют собой всего лишь очередную форму террора, примененную на практике. С нашей стороны было бы благоразумно развернуть во всех странах мира программу поддержки среднего класса до того, как наступит роковой момент.

С тех пор как я заговорил о перспективах нельсонианской экономики, чаще всего мне задают вопрос о механизмах принуждения. С чего бы людям переставать копировать контент? С чего бы людям переставать жульничать? С чего бы им прекращать перекладывать созданные ими риски на плечи других?

Так вот: причина, по которой пользователи не будут копировать контент, иными словами – не будут безвозмездно извлекать прибыль из информации, заключается в том, что копирование подрывает источник их собственного благополучия. Вот так выглядит сетевая версия золотого правила нравственности.

Ни одна цивилизованная экономика не может существовать без утверждения общественного договора. Любая рабочая аутентичная экономика по определению должна поддерживаться больше за счет добровольного участия, чем за счет принуждения. В действительности нет ничего сложного в том, чтобы вломиться в чей-то дом, обокрасть автомобиль или стащить что-нибудь в магазине, а полицейских не так уж и много. Полиции отведена решающая роль в поддержании правопорядка, но главная причина, по которой в реальном мире не крадут все подряд, состоит в том, что в нашем мире не принято красть.

Некоторые читатели предпочтут моральные обоснования этическим и заявят, что красть просто-напросто нехорошо. Так или иначе, суть в том, что у полиции никогда не хватит сил навязать стандарт поведения, который отвергает большинство населения.

Меня огорчает, что даже идеалистически настроенные интернет-активисты полагают, что все сводится к принуждению. Мы привыкли к двойным стандартам в сети, где нужно либо мириться с вероломством и враждебностью тотальной анархии, либо сдаться на милость ведомственного контроля. Анархия властвует на сайтах вроде 4chan и в неподцензурных комментариях к видеороликам и статьям. Тем временем большая часть контента и высказываний проходит через ведомственные каналы наподобие магазинов приложений или социальных сетей, где применяется политика цензуры. Настоящей свободы нет нигде. (Многие онлайн-проекты, изначально задуманные открытыми и свободными, по факту душит правящая элита.) Настоящая свобода должна основываться на добровольном согласии большинства проявлять терпимость друг к другу большую часть времени.

Истории известно множество примеров разрыва работающих общественных договоров. Государства гибнут, и целые народы содрогаются в убийственных конвульсиях. Но в то же время в истории сохранилось немало «чудесных» примеров, когда вполне приличные общественные договоры принимались добровольно. Американский эксперимент[143] – один из таких примеров, но подобным образом возникают любые проявления демократии. Всемирная паутина в дни своего становления, до захвата власти серверами-сиренами, тоже выглядела чудом.

Создание опытного экземпляра общественного договора, возникшего «чудесным» образом, стало бы большим скачком через пропасть на энергетическом ландшафте. Вероятно, для этого потребуется вмешательство исключительного политического гения или счастливое стечение обстоятельств. Однако нелепо думать, что большинство людей откажется принять взаимовыгодный общественный договор в своей сетевой жизни.

Разумеется, перед нами встанет проблема принуждения к соблюдению общественного договора, но говорить о принуждении уместно лишь в том случае, когда правила нарушает лишь ничтожное меньшинство. Цивилизация по определению остается преимущественно добровольным делом – то есть чудом.

Один из самых тяжелых вопросов в сценарии гуманистической экономики – как выбраться из того положения, в котором мы оказались. Кто выйдет вперед и отважится рискнуть, чтобы узнать, суждено ли новому миру стать реальностью? Это не только политический, но и экономический вызов. Нынешняя экономика по достижении определенного уровня развития должна каким-то образом поспособствовать качественному скачку в новую, более масштабную экономику из гигантского пузыря неучтенной ценности. Но откуда взять средства для наращивания кредитной части на первых этапах большого рывка?

В «беспроигрышные дела», которые до недавнего времени не требовали особых усилий, теперь приходится вкладывать все больше финансовых ресурсов. Трудно умерить аппетиты после событий вроде Мирового экономического кризиса, который принес финансистам солидный куш. Тогда финансовая сфера была освобождена от необходимости компенсировать риски, хотя сделка такого рода оказалась всего-навсего недолговечной иллюзией. Рядовых граждан, в свою очередь, освободили от необходимости оплачивать услуги интернет-сервисов, хотя и эта уступка оказалась иллюзорной.

Соблазны дармовщины в цифровых сетях отчасти отсылают нас к проблемам финансирования общественного здравоохранения в США. Никто не хочет оплачивать услуги, в которых, возможно, не возникнет потребности, поэтому молодые и здоровые не любят оплачивать медицинскую страховку. В краткосрочной перспективе может показаться, что необязательность страховых взносов преумножает благосостояние и степень свободы для тех, кто избегает их оплаты.

Однако позже, когда начнутся неизбежные проблемы со здоровьем, расплата за иллюзии выходит дороже и по деньгам, и по утраченной свободе, чем взвешенная и дальновидная позиция. Когда каждый в установленном порядке вносит свою лепту в покрытие общих рисков, жизнь не становится безоблачной, но в этой ситуации, по крайней мере, легче преодолевать трудности и остается больше пространства для маневра.

Тем не менее необходимо вмешательство политического гения, чтобы добиться согласия выплачивать страховые взносы. Возможно, это могло бы подействовать, если все люди бы были похожи друг на друга. В однородных обществах, похоже, с этим полегче; общий враг не так уж страшен. Однако в цифровом мире традиционные вдохновляющие идеи, как ни прискорбно, утрачивают силу.

Интуитивно понятный механизм экономических аватаров дает понять, каким образом может состояться переход к экономике нового типа. Текучая природа цифровых систем допускает сосуществование старых и новых экономических моделей в переходный период, что поддерживает мотивацию пользователей постепенно переходить к новым экономическим отношениям.

Каждый будет вправе оставаться в мире иллюзорно «бесплатных» сервисов, сколько пожелает. В то же время у человека, решившего, что с него хватит «дармовщины», всегда будет возможность присоединиться к коммерческому общественному договору, обеспечивающему возможность заработка.

Из этого следует, что для людей, не оплачивающих пользование информацией, будет заведена двойная бухгалтерия, так что у них будет возможность в любой удобный момент переключиться с «бесплатного» режима в режим всеобщих микроплатежей. Принцип отсроченного выбора позволит взять лучшее от обоих миров.

Если подтвердится наша основная гипотеза и монетизация все больших объемов информации даст толчок экономическому росту, тогда спустя некоторое время множество людей получат дополнительную возможность зарабатывать. В какой-то момент вы можете решить обналичить все, что вам причитается, даже если в результате больше не сможете бесплатно скачать что-либо в интернете.

И тут перед нами встает куда более каверзный вопрос: как разработать механизм учета того, что было сделано до введения новой модели, на начальном этапе становления инновационной информационной экономики?

Википедия ввела специальные правила использования материалов из «Британской энциклопедии» 1911 года издания, попавших в свободный доступ. Как мы решим проблему вознаграждения в монетизированной информационной экономике, когда начнем аналогичным образом встраивать в новую реальность наследие прошлого?

Ранее отмечалось, что иллюзия чуда в случае с облачными сервисами «автоматического» перевода в действительности объясняется использованием массива переводов, изначально выполненных людьми. Представим, что в то время, когда в облако загружались образцы переводов, сделанных людьми, существовал более совершенный вариант информационной экономики. В таком случае алгоритм запомнил бы всех переводчиков, и те из них, кто еще жив, могли бы получать авторские отчисления.

Однако момент упущен, так что сейчас мы не располагаем ни одной подходящей методикой восстановления истории происхождения данных, которую следовало сохранить. Мы потеряли важные сведения из-за технических недоработок. Когда установится усовершенствованная информационная экономика, вопрос восстановления данных будет зловещей тенью преследовать несколько поколений, взывая к социальной справедливости. Для этого потребуется заключить грандиозную сделку.

Возможно, всем представителям потерянных поколений, согласившихся на «бесплатность» и «доступность» ради процветания серверов-сирен, стоит предоставить солидный первоначальный кредит, обеспеченный неучтенной ценностью их вклада в экономику? Интуиция подсказывает, что это не лучшая идея. Крупные платежи в начале любого финансового предприятия обычно плохо окупаются. У тех, кому посчастливилось выиграть в лотерею, спустя несколько лет едва ли остается что-то от выигрыша. Должна быть разработана процедура, в рамках которой можно было бы разобраться в новых правилах игры, чтобы начать зарабатывать.

Некоторые способы быстрого обогащения, вероятно, будут основаны на том, что кто-то вносит весомый вклад в информационное пространство, но не получает должного вознаграждения в рамках экономики серверов-сирен.

Если сейчас молодые киберактивисты сочтут мою идею безумной, то через тридцать или, допустим, сорок лет она покажется им крайне привлекательной. Однажды экономике все равно придется встать на новые рельсы. Вероятно, это произойдет после катастрофы, вызванной массовым выходом на пенсию тех, кто был рожден во время демографического взрыва.

Мы можем преодолеть панглоссову гордыню и свыкнуться с мыслью, что люди, которым выпало быть актерами в этом спектакле, могут и должны взять на себя ответственность за события, которыми они могут сознательно управлять. В этом случае нам предстоит решить, какие актеры должны будут взять на себя ответственность, чтобы разобраться в возможности установления более совершенной информационной экономики.

Вот кое-какие актеры, которые могут прийти на кастинг:

• тысячи гиков;

• стартапы;

• традиционные правительства, центральные банки и т. д.;

• многочисленные серверы-сирены;

• Facebook и его аналоги;

• объединения нескольких гигантских серверов-сирен.

Высококвалифицированные технические специалисты все еще могут подарить нам поразительное будущее, в значительной степени лишенное ограничений, – остальным такое просто не под силу. Однако круг гениальных компьютерщиков и разработчиков столь же поразительно узок.

Тысяча лучших гиков сообща могли бы направить будущее мировой экономики в нужное русло.

Это, однако, не значит, что в сообществе гиков может возникнуть даже самый скромный вариант такого сотрудничества. С таким же успехом можно предположить, что тысяча ведущих политиков из разных стран могли бы совместно разработать будущий политический курс для всего мира. Хотя утверждение истинно, нет объективных причин полагать, что так и случится.

Но поскольку эта книга посвящена предположениям, размышлениям, пропаганде и призывам надеяться на лучшее, почему бы не представить себе, что тысяча ведущих разработчиков примут решение о сотрудничестве, чтобы совместными усилиями предотвратить исчезновение среднего класса и демократии в информационных экономиках?

Может быть, коллаборация гиков примет вид одного из наших типичных диковинных сборищ в каком-нибудь странном месте, на нейтральной территории. Там будет много попкорна и роботов.

Возможно, мы придумаем что-то вроде того, о чем говорилось в бизнес-предложении с устройством космического лифта. Мы просто сделаем это, не дожидаясь одобрения, а руководство различных компаний просто поставим перед фактом.

Мы поздравим друг с друга с очередным спасением мира, а потом закажем целый грузовик эспрессо и пиццы и всего за ночь напишем программу для робота-татуировщика или чего-то похожего. На следующее утро мы отправимся спать. Возможно, сделанные роботом свежие тату будут причинять нам дискомфорт, однако мы сможем спокойно выспаться, зная, что не лишили работы реальных тату-мастеров.

Это случается почти каждый день. Я получаю бизнес-предложение от учредителя какого-то стартапа, который надеется вырастить гуманистическую экономику из крошечного зернышка. Перед моим взглядом предстает мелкий сайт без финансовой поддержки, в активах которого значится лишь правильный дизайн и удачно выбранный момент, который будто бы должен вырасти во что-то наподобие Facebook и изменить мир. Может быть, этот сайт похож на социальную сеть, мотивирующую пользователей с самого начала платить друг другу за контент.

Я не читаю все эти бизнес-предложения, потому что сейчас я уже вышел из игры и более не занимаюсь стартапами, а провожу исследования в лабораториях крупных компаний, так что обращаться ко мне действительно бесполезно. Но тем не менее если такой способ двигать прогресс вообще работает, то это самый трудный способ.

Стартапу, работающему по принципам гуманистической экономики, придется самому стать сервером-сиреной, иначе у него не будет достаточно рычагов влияния, способных взять под контроль деятельность других серверов-сирен. Если кому-то удастся провернуть такое дело, я буду только рад, однако этот замысел полон внутренних противоречий.

Это не значит, что стартапы принципиально несовместимы с идеалами гуманистической информатики, как доказывает вышеупомянутый пример Kickstarter. Возможно, стартап предоставит новую платформу для какой-либо персональной деятельности, которая в процессе развития сможет предоставлять рабочие места, даже если не будет называться работой. Kickstarter, Etsy, древний eBay и тому подобные проекты – первые крошечные шажки в нужном направлении, заслуживающие уважения. (Раз уж на то пошло, сюда же относится проект Second Life, в настоящее время несколько заглохший виртуальный сервис для создания, покупки и продажи разных виртуальных штуковин.) Такие проекты согласуются с принципами гуманистической информатики.

Даже если Kickstarter вырастет до гигантских размеров и превратится в такую же крупную компанию, как Apple, он, вероятно, все равно не достигнет той мощности, которая потребовалась бы для компенсации сокращения рабочих мест после внедрения самоходных транспортных средств, автоматизации производства и исчерпания природных ресурсов. Возможно, Kickstarter мог бы стать одним из способов достижения благоденствия, но только в том случае, если бы у нас было больше времени. Мировая экономика должна перейти в новую фазу.

Представление о том, что перемены могут быть инициированы только снизу, по-видимому, только усугубляет проблемы, которые, как мы надеемся, решит гуманистическая экономика. Дело в том, что это утверждение в корне неверно. Ошибочно полагать, что не существует механизма делегирования властных полномочий и рычагов влияния сверху вниз. Те, кто цепляется за надежду, что власть можно упростить, попросту не хотят замечать новейших механизмов делегирования полномочий.

Всякая попытка создать истинно низовую стихийную сеть для координации человеческой деятельности также способствует появлению некоего нового узла, который неизбежно становится центром сосредоточения власти, даже если разработчики не задавались такой целью. В прошлом центром власти могла быть коммунистическая партия. В наши дни, если все открыто, анонимно и разрешено для копирования, компания с мощнейшими компьютерами, занимающаяся анализом поисковых запросов, может измерять и моделировать все, что происходит в сети, чтобы потом продавать третьим лицам основанную на расчетах возможность влиять на ход событий. Система, задуманная полностью открытой, переродится в очередной сервер-сирену, создавая новый формат централизованной власти. Сама по себе открытость не работает. Из Linux всегда получается Google.

Честно говоря, обеспечить распределение влияния в цифровой сети, избежав полной централизации, так, чтобы могли существовать средний класс и рынок с максимальной свободой конкуренции, возможно только при условии изначального существования сильного низового движения. Заняв по-детски наивную позицию, вы позволяете кому-то другому исполнять роль взрослого.

И все же сценарий с ведущей ролью стартапов не то чтобы совсем невозможен. Теоретически новый стартап может стать более влиятельным, чем Facebook, сохранив верность первоначальному замыслу и побуждая критическую массу других серверов-сирен перейти к новому, гуманистическому этапу деятельности.

Опыт работы в стартапе восхитителен. Я благодарен судьбе за то, что мне удалось основать несколько компаний, и я желаю всем того же. Если вы горите желанием попытать счастья в стартапе, дерзайте, особенно если вы еще не обзавелись детьми. Возможно, вы разбогатеете (хотя, скорее всего, нет). В любом случае вы многому научитесь и заодно узнаете, на что способны.

Итак, если у вас есть подходящая идея для стартапа, не позволяйте мне вас обескуражить, но и не присылайте мне свой бизнес-план.

Тем не менее нам следует хотя бы частично обдумать нисходящие пути становления новой экономики, чтобы удостовериться в том, что информация, которая должна быть монетизирована, действительно монетизируется. Вероятно, эта мысль многих собьет с толку; низовые самоорганизующиеся движения сейчас в моде. Но если учет транзакций между пользователями можно будет вести на месте, суть финансов сведется к некоторым довольно скучным договоренностям относительно правил взаимодействия сторон, которые выстраиваются сверху вниз и признаются всем миром. Если вы не согласны с таким ходом мысли, вам будет намного сложнее найти замену исчезающим запрудам среднего класса.

В решающий момент трудно не угодить в ловушку. Сейчас, когда я пишу эти строки, центральные банки, мягко говоря, не пользуются всеобщим доверием. А сама идея правительств становится тяжелой обузой и в основном вызывает презрение. Однако с точки зрения поколения моих родителей правительство Соединенных Штатов создало систему социального страхования, слетало на Луну и построило сеть федеральных скоростных автомагистралей. Маловероятно, что объединение разномастных систем, которое зовется интернетом, появилось бы на свет без руководящей роли правительства. В последнее время правительства выглядят нерешительными, финансово несостоятельными и недостаточно компетентными, чтобы идти в ногу со временем. Государственное регулирование, адекватное последним достижениям Кремниевой долины и новейшим схемам сетевых финансов, – это что-то немыслимое. Что ж, флаг им в руки.

Быть может, однажды правительство снова выйдет на арену. В таком случае идеи, приближенные к моим наброскам будущего, могут найти выражение в петициях, обращенных к правительству. И нам, возможно, удастся добиться эффективных мер.

Может случиться, что правительство больше никогда не выйдет на арену. Не исключено, что мощь цифровых технологий столь высока, что политика в ее традиционном понимании не сможет удержаться в прежнем статусе. Может быть, сетевые технологические и финансовые компании вырастут до глобальных масштабов и станут слишком совершенными и слишком хорошо осведомленными о делах граждан, чтобы правительства могли найти способ их контролировать.

Так что правительства, наверное, останутся в прошлом. Возможно, с этого дня гонка серверов-сирен будет творить принципиально новую историю, а обычные люди смогут добиться соблюдения своих политических прав в результате борьбы с теми, кто захватит контроль над ведущими серверами.

В таком будущем есть своя романтика, особенно с точки зрения хакеров, и, по-видимому, нас ожидает будущее, обрисованное субкультурой технократов. В научной фантастике само собой разумеется, что хакер – герой, который побеждает злодейскую систему компьютерной безопасности негодяя силой своего интеллекта. Но до чего же паршиво выглядит мир, в котором взломать что-нибудь в сети – последний шанс отстоять свою свободу и человеческое достоинство. В хорошем мире для этого не приходится прибегать к саботажу. Стремиться к будущему, в котором доступны столь скромные блага, – очевидно, не такая уж и утопия.

И все же может случиться так, что подчиненное положение правительства окажется невечным. Время, в котором нам довелось жить, во многих отношениях аномально. Большинство развитых стран захлестывает волна старения. Высокий уровень развития медицины подразумевает большое количество стариков, которые начинают чудить, концентрируя вокруг себя капиталы и голоса избирателей. Развитая медицина обеспечивает золотой век для самых безумных ученых и политиков.

Помимо прочего, волны иммиграции, ставшие возможными благодаря современной цивилизации, привели к изменению этнического состава во многих странах. Причем это характерно как раз для тех регионов, где наблюдаются самые высокие темпы роста доли пожилого населения. Вот вам универсальный рецепт безалаберной политики. Вероятно, возможность перестройки цифрового мира представится, как только вымрет поколение тех, кто был рожден на волне «беби-бума», а также мои чудаковатые соотечественники из «поколения Х» и я сам. Может быть, политика и экономика возродятся к середине века, когда мы и, возможно, еще поколение Facebook, уйдем с дороги.

Хочу обратиться с просьбой к технократам будущего: экспериментируйте, будьте терпеливы, не идите на поводу у идеологий и не спешите, иначе не будете успевать усваивать все уроки. Находите удовольствие в чем-то другом, кроме манипулирования природой экономики. Экономика, как и здравоохранение, относится к тем вещам, которые должны оставаться надежными, стабильными и занудными.

Сколько сейчас серверов-сирен? По моим ощущениям, насчитывается несколько дюжин серверов-сирен, от которых не скрыться, и еще несколько тысяч других, которые вторгаются в вашу жизнь лишь эпизодически. Среднестатистический человек часто и напрямую сознательно взаимодействует с десятком серверов-сирен вроде Facebook. В сфере финансов их вдвое больше – речь идет о медицинском страховании и маркетинговых исследованиях, основанных на больших массивах данных. Многие из этих серверов оказывают непосредственное влияние на жизнь большинства людей, но по большому счету почти никому не известны. Также серверами-сиренами владеют ведущие разведывательные службы многих государств, криминальные структуры и некоммерческие организации.

Стоит ли ожидать повсеместного распространения серверов-сирен в будущем? Появление множества серверов-сирен не поможет создать средний класс, но хотя бы обеспечит устойчивое существование довольно многочисленного высшего класса. Он, в свою очередь, создаст достаточно развитую экономику, основанную на предоставлении услуг, чтобы поддержать средний класс. Последнему же достанется работа, которую невозможно выполнять посредством компьютерных программ.

Однако возможен и другой сценарий, при котором появятся десятки миллионов серверов-сирен, а то и больше. Внушительное количество этих серверов создаст средний класс. В настоящее время сетевые технологии, похоже, развиваются в ином направлении. Самые крупные серверы-сирены создают ниши для мелких информационных узлов, но в то же время полностью их обесценивают.

Незначительные политические изменения, вероятно, обратят наметившуюся тенденцию вспять, породив десятки миллионов микроскопических шпионских контор. Например, может быть введен запрет на хранение информации более чем о сотне человек. Это будет сделано на основании онлайн-договора, заключенного без прямых переговоров, касающегося финансового вознаграждения для людей, чьи данные хранятся на сервере. Также появятся представительские инструменты для ведения переговоров о размере платы за пользование данными.

Мелкие игроки уровня семейного бизнеса, вроде издательств, звукозаписывающих лейблов и, если заглянуть в будущее, диковинных дизайн-бюро по 3D-печати, внезапно приобретут особую ценность. В этом заключается один из гипотетических способов перехода к гуманистической информационной экономике. Возможно, однажды проведут эксперимент, чтобы выяснить, можно ли пойти таким путем.

Тем не менее кратчайший путь к гуманистической экономике, который я здесь продвигаю, предусматривает наделение коммерческими правами пользователей, а не серверы. Люди также могут объединиться в группы, чтобы создавать страховые и инвестиционные пулы. Экономические модели, изначально основанные на поддержке безликих структур, всегда будут создавать пропасти, в которые легко угодить. Признав за индивидом экономические права, мы сохраним широкий спектр возможностей и одновременно избежим большей части типичных ошибок.

Что намерен предпринять Facebook, когда нарастит мощность? Что случится, если приоритетным направлением станет экономика обмена? Возможно, Facebook посеет зерна, из которых взойдет гуманистическая информационная экономика. В результате совершенно точно возникнет потенциал для получения большего дохода, чем от одной рекламы.

Крупные облачные компании потребительского сегмента, вынужденные бороться за право продавать практически одной и той же аудитории один и тот же продукт, – не слишком ли жалкая картина вырисовывается? Все облачные компании гоняются за одной и той же группой так называемых потенциальных «рекламодателей».

Facebook и Google выпускают принципиально разные продукты и специализируются на совершенно разных отраслях. Почему им приходится напрямую конкурировать друг с другом?

Пока рекламе отводится роль главного бизнес-инструмента для получения прибыли онлайн, наши перспективы будут строго ограничены. При постоянном увеличении количества сфер деятельности с ведущей ролью облачного ПО в ходу останется все меньше продуктов досетевой эпохи, которые потребуется рекламировать. К примеру, сегодня мы рекламируем компьютеры, смартфоны и планшеты, но не исключено, что когда-нибудь все эти вещи будет извергать из себя домашний 3D-принтер, штампующий одно изделие за другим по шаблонам из облака, выложенным в открытый доступ. Тогда не останется ни одной компании, готовой платить за рекламу.

Почему Google, Facebook и остальные корпорации обрекают себя на будущее, полное грызни за все тот же весьма скромный кусок пирога, который к тому же неуклонно уменьшается?

Facebook, должно быть, заинтересован в поиске возможностей для экономического роста. В компании всем заправляет один-единственный человек, так что есть инструмент для подавления сопротивления со стороны паникеров в совете директоров и среди акционеров.

Достаточно мощный сервер-сирена способен как минимум заронить зерно гуманистической информационной экономики. Нельзя утверждать, что у всякой крупной компании достанет мощи в одиночку изменить мир, но она, так или иначе, сможет указать верную дорогу.

Цифровой мир стал на удивление крепко спаянным. Хотя сетевая карта часто изображается как кипучее изобилие различных видов деятельности, окруженных ореолом тайны, по факту ее обычно мониторит считаное число компаний. (Даже вездесущие стартапы часто финансируются все тем же устоявшимся узким кругом венчурных инвесторов, а их основатели надеются, что их выкупит одна из тех самых немногочисленных крупных компаний.)

Эти компании порою готовы вцепиться друг другу в глотки, хотя и не всегда. Несмотря на реальные трения, все компании параллельно поддерживают дружеские отношения и время от времени действуют сообща. Почти все серверы-сирены, так или иначе, зависят друг от друга.

Если бы эта книга была написана несколько десятилетий назад, когда цифровые сети существовали только в теории, тогда все собрались бы в заполненной дымом курилке послушать мою очередную фантазию. Сегодня меня бы слушали в конференц-зале с кристально чистым воздухом в одном из пафосных гольф-клубов на морском побережье. Генеральные директора крупнейших сетевых компаний рассядутся за большим столом, а юристы и мелкие сошки займут места вдоль стен и примутся яростно делать пометки. В зале также будут присутствовать руководители крупных компаний из Кремниевой долины и главы крупнейших венчурных

финансовых организаций, ориентированных на сетевую деятельность.

Боссы соберутся в гольф-клубе и заведут разговор о главной финансовой проблеме: в отдаленном будущем экономика начнет увядать, если она «эффективна» исключительно с точки зрения центральных серверов. В конце концов, такая политика приведет к тому, что экономика будет не в силах удовлетворить потребности самих боссов. Как насчет того, чтобы вместо этого создать условия для роста экономики?

Далее будет подготовлено соглашение о разработке функционально совместимых логинов. Это значит, что пользователь, зарегистрированный в Apple Store, будет автоматически подключен к Amazon, Windows и другим сервисам. Социальные сети и другие сайты будут работать по тому же принципу. Каждый сайт разработает план по превращению клиентов в полноправных участников рынка, которые не только тратят, но и зарабатывают деньги, чтобы переход к новой экономической модели дался как можно легче.

Поначалу обыватели будут зарабатывать не так уж и много, если других пользователей заинтересуют их твиты, блоги, обновления в социальных сетях, видеоролики и тому подобное. Все это само по себе не обеспечит достаточной бизнес-активности для трансформации экономики, однако будет содействовать образовательной функции, которая играет решающую роль в переходный период. За это время люди научатся искать возможности для приличного заработка онлайн. Вместо того чтобы занижать планку ожиданий до того уровня, когда начинаешь подумывать о подработке в качестве «механического турка» за жалкие гроши, люди начнут конкурировать между собой, продавая, скажем, шаблоны конструкций для 3D-принтеров. При этом они будут воспринимать заработок – притом весьма приличный – не как противоположность шэрингу, а как его улучшенную версию.

Возможно, возведение мостов между крупными онлайн-сервисами и превращение всех пользователей в полноценных участников рынка в конечном счете выведет нельсонианскую экономику из частного сектора без вмешательства со стороны правительства.

С точки зрения Уолл-стрит, непризнанный до недавних пор, но не менее ценный вклад обывателей в облако в конце концов будет учтен. Из этого следует, что можно наращивать капиталы с целью создания товарной стоимости на всем, что делают люди в интернете в эпоху сетей. Внезапно инвесторы обнаружат, что зарабатывают на сообществе блогеров (при этом блогеры будут знать об этом, а риски не станут утаивать, как в случае с ипотечными кредитами, которые компании тайно использовали для усиления своего влияния).

Экономика продемонстрирует потрясающий рост. Накануне следующего собрания генеральных директоров гольф-клуб буквально засыплют деньгами.

Тут раздадутся стоны моих друзей, симпатизирующих левым идеям: зачем вообще впутывать сюда крупных игроков? Однако тяжеловесы не инопланетяне; они всего лишь люди, занимающие конкретные должности. Если мы устроим революцию и свергнем их, появится новый класс крупных игроков.

Так почему же тяжеловесы станут сотрудничать друг с другом? Чтобы вывести экономику на новый уровень энергетического ландшафта, потребуется колоссальный запас ресурсов, куда больший, чем может аккумулировать отдельная компания или финансовая организация. Поодиночке ни Apple Store, ни интернет-магазин Amazon не достигнут такой мощи так же быстро, как могли бы, действуй они слаженно на глобальном рынке.

Чтобы понять, почему так получается, придется вспомнить основы алгебры. Начнем с закона Меткалфа, согласно которому эффективность сети пропорциональна квадрату количества узлов. Сумма квадрата числа пользователей Apple и квадрата числа пользователей Amazon намного меньше, чем квадрат числа учетных записей в объединенной базе пользователей.

Таким образом, элиты могут прийти к выводу, что имеет смысл сотрудничать друг с другом, так как в целом это оживляет конкуренцию на рынке. К тому же масштаб проектов, равно как и диапазон возможностей, при этом значительно увеличивается.

Боссы вовсе не собираются вступать в подлый сговор! Прошу вас, блюстители антимонопольных законов будущего, если на ваших глазах будет происходить такое собрание или что-то вроде того, пожалуйста, призадумайтесь на минутку, прежде чем вы вломитесь в дверь и всех повяжете. Правильно обустроенный фундамент корпоративного сотрудничества даст начало формированию более конкурентного рынка, что принесет пользу не только представителям крупного бизнеса, присутствовавшим на собрании, но и среднему человеку, причем последнему – в особенности. Это был бы прекрасный миг, который правительство не должно спугнуть.

Быть может, мои фантазии покажутся вам безумным бредом. Генеральные директора всех крупных сетевых компаний, находящиеся в одном помещении, беседуют друг с другом на языке разума, даже когда судятся из-за патентов или улаживают еще какие-то текущие конфликты. Звучит неправдоподобно. Я не стану оспаривать ваш вердикт, однако предложу взглянуть на ситуацию в иной временной перспективе. Разве она выглядит более безумной, чем пути, которыми все эти компании достигли вершин могущества, начав с нуля? Разве это более безумно, чем первоначальное сотрудничество разных организаций, благодаря которому появился интернет?

Если в культуре Кремниевой долины и есть какая-то прелесть и благодать, так это то, что мы освобождены от многих убийственных и занудных светских мероприятий, обязательных для посещения. Я говорю о тех, на которых вы должны сесть за стол в отведенном вам месте и выбирать блюда из говядины, рыбы и овощей в меню, притворяясь, что вы внимаете скучным тостам и глупым шуткам, пока не придет время уходить. Но иногда нам все-таки приходится бывать на таких сборищах.

Однажды на одном таком мероприятии за белоснежными скатертями меня усадили между владельцем Amazon Джеффом Безосом и Эриком Шмидтом, который тогда занимал должность генерального директора Google. Это было еще до появления электронных книг Kindle. Две важных шишки из Кремниевой долины воззрились друг на друга и внезапно затеяли страстную перепалку, будто торговали на бирже. Однако на этот раз предметом торга были не ценные бумаги, а цифры и подробности, касающиеся книжного бизнеса. Все произошло мгновенно, на одном дыхании.

Тем временем на сцене кто-то вещал об установке компьютера, работающего на солнечной энергии, где-то в Африке. В моем сознании тут же возник образ гиены, до отказа накачанной кофеином: она пыталась поколотить собственное отражение в зеркале. Я сидел за столом, бездумно глядя впереди себя, и сам себе казался куском целлулоидного фона из мультфильма 20-х годов, который вклинился между двумя буйными персонажами, копирующими действия друг друга, причем пленка двигалась с двойной скоростью.

Эрик и Джефф – мои хорошие знакомые, так что я знал, что они в действительности двигались не быстрее обычного, хотя скорость движения, считавшаяся нормой для такого мероприятия, резко контрастировала с тем унылым состоянием, в котором я тогда пребывал. Это состояние называется «пытаюсь закончить книгу». Процесс работы над книгой диктует авторам особое восприятие времени.

Попытка довести первую книгу до конца затянулась не то что на годы – на десятилетия. Договор с издательством нависал надо мной, как дамоклов меч, высунувшийся из радиоуправляемой модели вертолета, следящего за каждым моим движением.

Бесконечное нервное напряжение можно попытаться обратить в шутку. Между самыми неторопливыми подрядчиками установилось негласное состязание: кто дольше всех просрочит контракт на написание книги, прежде чем придется вернуть аванс. Орнетт Коулман и Джон Перри Барлоу[145] продержались пару десятилетий.

Дело было вовсе не в моей лени. За те годы, что я тянул со сдачей книги, я участвовал в создании нескольких стартапов, которые вошли в состав крупных компаний. Я стал отцом, руководил межуниверситетской исследовательской программой, записал диск на одном из ведущих лейблов, составлял и исполнял симфонии, разъезжал с концертами по всему миру. Между делом я писал множество статей и вел авторскую колонку в ежемесячном журнале. Но писать книгу – это совсем другое.

Книга – это не просто чтиво; в ней размышления достигают кульминации и оформляются в обоснованную точку зрения. Мне было сложно закончить книгу лишь потому, что мои мысли еще не созрели, хотя я и не был готов это осознать. Мне и вправду потребовались все эти годы, чтобы подготовить к публикации «Вы не гаджет». Если бы за моими плечами не стояли долгие годы литературных упражнений, мне бы никогда не удалось создать книгу. Когда я наконец-то собрался с мыслями, я довольно быстро управился с финалом. Издать книгу, когда я еще не готов, значит умалить значение не только моей книги, но и всех книг. Тем временем оба титана Кремниевой долины подошли вплотную к осознанию того, что в силу выпавшего на их долю руководства некоторым количеством центральных компьютеров интернета они получили возможность всего за каких-то несколько лет подчинить весь книжный мир своей воле.

Не то чтобы меня напрягало чтение книг с планшета, но меня тревожат закулисные политические и экономические интриги и изменение восприятия времени, которые могут повлечь за собой массовое распространение электронных книг.

Вероятно, книги в электронном формате кое-что теряют – вряд ли они займут то же место в потоке человеческой жизни и мысли, которое занимала бумажная книга. Разрушим ли мы культуру ради сохранения или оцифровки книг – по-прежнему неизвестно.

Тем не менее я поражаюсь тому, что книгоиздатели не осознают эмоциональной значимости бумаги. В наш позолоченный век они все еще пытаются продавать книги как потребительский товар по цене, приемлемой для широких масс, и возможности развития бизнеса уплывают у них прямо из-под носа. До тех пор пока длится эпоха сирен, у нас будет лишь опустошенный рынок с ослабленным и оттого исчезающим средним классом. Чтобы выжить, книжный бизнес должен производить продукцию для верхушки – для богатых.

В музыкальном бизнесе верхние сегменты рынка принимают вид безумно дорогого оборудования для аудиофилов и лимитированных изданий на виниле запредельно высокого качества. В книжном бизнесе должны быть сверхлимитированные издания таких книг, как эта. Экземпляры, переписанные вручную монахами на бумагу ручной работы с использованием органических чернил, произведенных по стандартам этичной торговли, будут продаваться только в VIP-залах во время вечеринок, на которые почти невозможно попасть. Послушай-ка, издатель: вместе с этими строками ты публикуешь совет, который мог бы принести тебе целое состояние, но ты предпочтешь проигнорировать такую возможность пережить тяжелые времена.

Те, кто слишком молод, чтобы уловить аллюзию, тут же вспомнят комментарий одного из американских военных чинов в широко известном документальном фильме о войне во Вьетнаме, который называется «Сердца и мысли». Он тогда заявил, что чтобы спасти деревню, ее необходимо уничтожить.

Как будут выглядеть книги, когда Кремниевая долина возьмется за издательское дело? Вопрос по-прежнему открыт. И если бы я был уверен, что тот или иной сценарий действительно неизбежен, я бы не морочил себе голову понапрасну, пытаясь повлиять на ход событий. Я могу лишь запечатлеть на бумаге собственные мысли насчет того, что, на мой взгляд, случится с отраслью, если ничего не изменится. Мы кое-что узнали, наблюдая за тем, что произошло с музыкой, видео, фотографией и СМИ. Предлагаю вашему вниманию один из возможных вариантов развития событий (но далеко не единственный).

• Пропускных барьеров для начинающих авторов станет намного меньше; все, что нужно, – только написать чертову книгу, просто написать ее и выложить в сеть. Такая возможность появилась уже сейчас, но в будущем она будет еще доступнее. Привлекать «литературных негров» будет даже проще, чем теперь, их можно будет находить на краудсорсинговых платформах или вовсе заменить искусственным интеллектом. Сервис будет автоматически собирать восхитительные аннотации: «Книга, которую мы все так ждали!» С сетевым самиздатом будет еще меньше хлопот, чем сейчас. Самопровозглашенным авторам, возможно, придется доплачивать за публикации или просто смириться с пристальным вниманием шпионских сервисов и более назойливой рекламой.

• Численность издаваемых авторов вскоре практически сравнится с количеством читателей, готовых платить за их книги, как это случилось с музыкой.

• В результате появится несколько хороших книг от авторов, которые в противном случае так и остались бы неизвестными. Обычно такие книги становятся популярными в ходе быстрого роста рынка или при «стихийном появлении» нового способа презентации книг или устройства для чтения. Если какая-нибудь компания выпустит новую читалку, на какое-то время авторы книг, которые можно прочесть только при помощи данного устройства, получат преимущество. Таким образом, интересный автор, заявивший о себе в удачный момент, при случае сорвет большой куш в результате технологического перехода.

• Совокупный объем финансов, которые получают авторы, зарегистрированные в системе, уменьшится и составит лишь некоторую долю от сумм, которые они получали до появления цифровых сетей. Гонорары будут выплачивать за счет доходов от рекламы и платежей от читателей, связанных договорами и обязательствами с поставщиками книг и производителями устройств для чтения.

• Большинство писателей будут зарабатывать не на продажах своих произведений, а за счет окололитературной деятельности в режиме реального времени – давать выездные лекции, встречаться с читателями, оказывать консалтинговые услуги. В результате изменится демографический профиль авторского контингента. В рядах писателей будут преобладать бездетные молодые люди, располагающие внушительным пассивным доходом или выгодной должностью. Среди литераторов почти не останется независимых ученых, обремененных семьями.

• Многие писатели будут притворяться коммерчески успешными и вкладывать средства в подкрепление иллюзии. Большинство из них прибегнет к помощи родственников или наследства. Постепенно сформируется отдельная прослойка интеллектуальных плутократов.

• Читатели станут гражданами второго сорта с точки зрения экономики. (Вкратце повторю почему: покупая бумажную книгу, вы становитесь владельцем вещи, которую можно перепродать. Стоимость вещи при этом может увеличиться или уменьшиться. Когда читатель «покупает» электронную книгу, он всего-навсего заключает договор о предоставлении доступа, однако не приобретает капитала – ему нечего перепродать, у него нет товара, стоимость которого могла бы повыситься. Это противоречит всем принципам рыночной экономики[146]. Если владеть капиталом могут лишь отдельные привилегированные игроки, а все остальные могут только приобретать услуги, рынок рано или поздно начнет пожирать сам себя, пока не обратится в свою противоположность.)

• Книги будут интегрированы в сетевые приложения, видеоигры, виртуальные миры и прочие цифровые форматы, которым еще только предстоит завоевать популярность. Поначалу это принесет авторам солидный доход за счет новизны, прежде чем крупнейшие серверы приспособят новшество для своих нужд.

• Распределение показателей продаж книг будет еще более неравномерным, чем на традиционных рынках. Писательская элита будет крайне немногочисленна, а великое множество авторов будут писать только ради того, чтобы потешить свое тщеславие; лишь немногие удержатся где-то посередине.

• Многие будут читать только те книги, которые им подсунут прямо под нос алгоритмы краудсорсинговых платформ. Имя автора зачастую так и останется неизвестным, причем читатели даже не поймут, где заканчивается одна книга и начинается следующая.

• Многие книги можно будет прочесть только на конкретном устройстве – например, планшете, выпущенном той или иной компанией.

• Рынок заполонят книги, генерируемые алгоритмами или написанные с использованием каторжного труда. Выпуск массовых партий подобной литературы настолько подешевеет, что даже при очень скромной прибыли получится заманчивое бизнес-предложение.

• Некое подобие книги будет вмещать намного больше информации, чем когда бы то ни было, однако планка качества в целом заметно упадет.

• Одна и та же книга у разных читателей или при повторном прочтении может выглядеть по-разному. С одной стороны, это улучшит качество обновлений и сведет к минимуму контакты с типографией, но в то же время будет сложнее прочувствовать ритм и лирическое настроение прозаических произведений. Публика утратит всякий интерес к извещениям об окончании работы над рукописью; одновременно усилится эффект «информационного пузыря».

• Инструменты поиска чтива превратятся в поля сражений между дельцами. Эти баталии будут выглядеть крайне непривлекательно. Интерфейс для чтения станет трофеем в конкурентной борьбе и будет испорчен спамом и манипуляциями.

• Писательское ремесло утратит престиж. Кто-то решит, что это способствует торжеству демократии и антиэлитарных практик, но все остальные будут усматривать в этом снижение стандартов качества.

• Читателей ожидает долгая морока с восстановлением забытых паролей, продлением срока действия кредитных карт и кабальными договорами, вынуждающими пользоваться неподходящими устройствами и мобильными сервисами в течение нескольких лет. Смена поставщика повлечет за собой потерю собственных библиотек, пометок и даже собственных литературных опусов. Сетевой нейтралитет сохранится лишь в виде красивой теории, но не будет реализован на практике.

• Технически подкованные книгочеи будут потешаться над не столь искушенными читателями, которым будет сложно разобраться с новой системой. Чем больше вы похожи на хакера, тем больше у вас преимуществ.

• В целом чтение книг будет обходиться дешевле, чем сейчас. Удешевление книг будут превозносить на все лады как преимущество для потребителей, но при этом доходы от литературного труда будут по-прежнему проседать. Если бы подобные тенденции существовали только в мире музыки, литературы и прочих медиа, это можно было бы расценивать как одну из примет становления несокрушимого мира цифровых технологий и всепожирающих программ[147]. Однако стоит распространить их на транспорт, промышленность, здравоохранение, образование и другие жизненно важные отрасли, экономика начнет угасать, что в долгосрочной перспективе практически не оставляет шансов на сохранение капитализма. Да, я в который раз повторяю основную идею книги, но в любом случае об этом следует говорить как можно чаще.

• Когда книги практически повсеместно перейдут в цифровой формат, владельцы ведущих серверов, переадресовывающих запросы читателей, которые предположительно будут управляться из Кремниевой долины, станут еще богаче и влиятельнее, чем сейчас.

Что же не так с этим списком? В нем есть как положительные, так и отрицательные моменты, но общая модель выглядит нерабочей и странной, как будто мы «вместе с водой выплескиваем ребенка». Книга – не артефакт, а продукт синтеза всех проявлений человеческой индивидуальности, выражающей себя в контексте человеческой истории. Экономическую модель нынешних сетей следует оптимизировать, чтобы сохранить этот синтетический эффект, иначе сетевые технологии не принесут нам никакой пользы.

Вот такие письма каждое утро приходят мне на электронную почту:

«Я постдок[148] в университете таком-то. […] Пишу научную работу по коллективным творческим проектам. Хотелось бы узнать, не могли бы вы порекомендовать подходящую литературу по теме. Выражаясь точнее, мы собрали эмпирические подтверждения […], указывающие на то, что публика предпочитает коллективные проекты индивидуальным. Мы изучаем эту закономерность на примере […] онлайн-сообщества, в котором ребята создают мультфильмы, видеоигры и интерактивное искусство. Мы читали вашу статью о „цифровом маоизме“ на Edge.org и хотели бы поинтересоваться, известны ли вам другие специалисты, утверждающие, что индивидуальные проекты выполнены более качественно, чем коллективные».

Это письмо написал сотрудник одной из самых передовых компьютерных лабораторий в мире. Как ни прискорбно, я быстро выхожу из себя, когда пытаюсь отвечать на такие вопросы.

В мире хай-тека никто не спешит воплощать в жизнь свои измышления на этот счет. Мы чтим представителей бизнес-элиты как бессмертных героев. Я еще ни разу не видел подтверждений того, что в результате коллективных или индивидуальных экспериментов с облачным ПО можно получить наработки, равноценные проектам Стива Джобса.

Так что обычно я даже не представляю, с чего начать ответ на такое письмо. Посмотрите вокруг, обратитесь к истории: повсюду рок-звезды, изобретатели и великие физики. Даже в статьях Википедии, посвященных достижениям человечества, говорится в основном о заслугах конкретных личностей, а не коллективов. Как мое старое эссе от 2006 года может быть единственным описанием преобладающей модели всего на свете?

Во-первых, я хотел бы отметить, что это предположение не подразумевает, будто человек должен давать тот же результат, что и алгоритм или коллектив разработчиков[149]. Это не так. Также отмечу, что рыночный принцип распределения, который обычно выражается фразой «победитель получает все», преподносится как единственно возможный метод оценки продуктивности людей и машин.

Я изо всех сил стараюсь донести свою мысль как можно более деликатно, но в самом конце не могу удержаться от ехидства: «А вы бы захотели отправить робота, запрограммированного коллективом сотрудников, заняться сексом вместо вас, потому что у него лучше получается? Или вы предпочтете заняться сексом самостоятельно и улучшать свои навыки по мере практики?»

Смысл человеческой жизни – просто жить, и нам нет резона придерживаться иных точек зрения. Тем не менее этот аргумент недостаточно убедителен. Перескажу своими словами один из ответов на вопрос с подвохом: «Я бы хотел завести себе робота для сексуальных утех – самого лучшего из всех доступных моделей. Все остальные тоже выиграют от этого. Если я по-прежнему отдаю предпочтение сексу с живыми людьми, хотя в моем распоряжении будут роботы для секса, то я буду саботировать совершенствование роботов в эгоистических целях, задерживая поступление сведений о первых сексуальных контактах с роботами».

Попробуйте пустить в ход логику: «Можно получить роботизированный секс и без робота, но тогда половая жизнь, лишенная личностного аспекта, утратит остроту; из нее уйдут страсть, нежность, построение взаимного доверия и любви». Как правило, в этом ключе попытки обратиться к логике терпят крах.

Теперь перейдем к критериям успеха: «Если рыночная цена – единственное легитимное доказательство качества товаров и услуг, то почему мы до сих пор ломаем головы над доказательством теорем? Давайте лучше устанавливать истинность той или иной теоремы путем голосования, а для пущего эффекта сделаем голосование всеобщим, хотя сотни миллионов людей вообще не понимают математики. Вас устроит такой вариант?»

Полдня проспорив с приверженцами нового мышления, окрыленными свежими примерами дельцов, добившихся власти и богатства за счет сети, я обычно могу изменить ход их рассуждений – но только на оставшиеся полдня. Однако на следующий день они снова возвращаются в ряды идеальных половых партнеров для роботов.

Видя в людях всего лишь элементы цифровой сети, разработчик совершает медленное интеллектуальное и духовное самоубийство и медленное убийство всех остальных. Если мир будет переосмыслен и перестроен таким образом, что люди станут неотличимы от других составных элементов, тогда человеческая цивилизация придет в упадок.

Тяжело не поддаться влиянию идей, заложенных в самую суть системы, в которой вы пытаетесь выжить и преуспеть. Если для достижения наибольшего экономического успеха надо воспринимать людей как элементы сетевой архитектуры, подобное мировоззрение будет укреплять свои позиции всякий раз, когда вы попытаетесь достичь успеха.

Мы пока не придумали ничего лучше, чем воспринимать систему как совокупность информации. Я не пытаюсь избавить вас от привычки рассуждать о человечестве в терминах информатики; я и сам живу такой жизнью. Однако я настаиваю, что возможны и другие пути построения информационной экономики, которые, в отличие от дороги, на которую мы ступили, не ведут к саморазрушению.