1 марта 1967 года, центр Одессы

Тень появилась со стороны стены. Сначала это была небольшая точка в пространстве, маленькое черное пятно, которое можно было и не разглядеть. Он бы и не разглядел, если б не обостренное чувство тревоги, возникающее всегда, когда он приближался к своему дому.

Стоило только ступить ногой в свой переулок, как острые иглы под кожей моментально впивались в позвоночник, мешая двигаться и дышать. Собственно, ничего вначале и не было — просто он приближался к своему дому, в котором прожил не один год, и в обычных обстоятельствах ему было бы так легко и приятно возвращаться домой… Раньше — до этого момента, как в глубине позвоночника появился нервный тик, и он словно превратился в обезумевшее от страха животное, боящееся своей собственной тени.

Когда же он начал бояться собственной тени? К его обиде и ужасу, он совсем не помнил этого момента. Возможно, просто очнулся однажды ночью от тревожного, яркого, необычайно цветного сна — а в последнее время ему постоянно снились именно такие, тревожа старые, забытые раны, — и схватился за грудь, потому что стало трудно дышать.

Да, пожалуй, именно так это все и началось — ему стало трудно дышать, воздуха не хватало настолько, что перед глазами отчетливо заплясали черные точки, а к горлу потянулись скрюченные, сведенные судорогой пальцы, пытавшиеся разодрать кожу и гортань, чтобы впустить в нее воздух. Настоящий поток свежего воздуха в кровоточащую, разверстую рану своего горла, клокотавшего черной, лишенной кислорода кровью. Да, именно так все началось — с ощущения того, что он не может дышать.

Он никогда до этого не думал, что одними из самых страшных на свете являются муки удушья. К твоему лицу словно подносят плотную резиновую подушку, и ты больше не можешь пошевелиться. Жесткий, царапающий, лишенный воздуха язык уничтожает горло, скребет кожу, как наждак, потому что воздух — это все равно что влага, без него все вокруг превращается в жесткую, страшную, выжженную пустоту.

Он отчетливо помнил, как задыхался, как умирал, как стремительно нарастала резь в глазах. И это было похоже на падение в бесконечную пропасть, в которой не существует ничего, кроме острых утесов и выступов, о которые бьется в полете и без того истерзанное тело.

Еще он помнил то ощущение ужаса, которое вдруг стало таким же мучительным, как и нехватка воздуха. И это, пожалуй, было самым жутким, что только могло с ним произойти.

Он понимал, что находится в квартире один, что никто не прийдет ему на помощь. Он задыхался в одиночестве, в сплошной пустоте, и это было так же страшно, как и физические муки.

А потом все прошло, отпустило — как по мановению волшебной палочки. Он сам не понимал, как, обессилев, рухнул на край своей кровати и так застыл, не понимая, на каком находится свете. И ему хотелось лежать так целую вечность, чтобы не возвратилась эта боль…

На следующее утро придя на работу в институт, он сказал своему коллеге и другу, с которым сошелся ближе, чем со всеми остальными:

— Я здесь задыхаюсь. Я не могу здесь дышать. — Сказал искренне, пытаясь выразить словами то, что его мучает, потому что это невозможно было уже держать в себе. Он ни на что не надеялся — сказал просто так.

Реакция коллеги его поразила. Тот дернулся, буквально отлетел в сторону и зашипел, как гадюка, вытащенная на солнце:

— Молчи! Молчи!! Не смей такое говорить!

— Ты о чем? — Он ничего не понял, наверное, потому что полностью утонул в своих мыслях.

— Не смей такое произносить вслух! Нас всех из-за тебя посадят! Ты чудовище!! Если думаешь о себе, тебе плевать на свою собственную жизнь, так подумай о других!

Тогда он понял всю двусмысленность своей фразы и иронически скривил губы, а потом повторил — назло, так, как делал всегда:

— Послушай — я не могу дышать здесь! Не могу дышать в этой стране! Мне не хватает воздуха. Да, ты прав. Тебя посадят со мной? Так оно и к лучшему — давно тебе пора узнать настоящую жизнь.

Надо было видеть, с какой скоростью отскочил от него его коллега, человек, которого он считал своим другом. С горечью он понимал, что теперь на одного друга у него стало меньше. А потом засомневался — другом ли был он?

Жалости, что сказал правду, не было, ну вот ни капли. Он всегда говорил правду в лицо, он знал, что это было самым страшным его недостатком, который всегда отвращал от него и друзей, и коллег, и женщин. Но бороться с ним он не собирался. Да и недостаток ли это — говорить то, что он думает, в глаза?

В первый раз, когда его пригласили в Управление КГБ на Бебеля для так называемой «беседы», его допрашивал очень умный и, похоже, образованный следователь, который весьма умело парировал каждый его довод. А в конце концов сказал так:

— Вы зря думаете, что окружающие не в порядке, по той причине, что они не воспринимают ваши идеи, которые вы бросаете им в лицо. На самом деле непорядок с вами. Если девять из десяти человек думают почти одинаково, а взгляды десятого идут в полный разрез со всеми остальными и даже их шокируют, то проблема именно в нем. Это с ним не все хорошо.

— Не все хорошо? — усмехнулся он, тогда еще пытаясь хорохориться. — И как же вы это можете объяснить? Почему его взгляды так отличаются от общепринятых?

— Психическая болезнь, — следователь пожал плечами, — вот самое простое объяснение, не так ли? Только мало кому оно приходит в голову — из-за своей простоты. Люди устроены так, что в своих бедах вечно винят окружающих, не себя. Они ни за что не подумают, что это с ними что-то не так. И если мозг одного человека работает не так, как у остальных, это означает, что его мозг работает с нарушениями. Психическое расстройство, — повторил он. — Болезнь.

Тогда, после профилактической беседы, его отпустили, посоветовав не внушать студентам вредные идеи и не хранить дома литературу на иностранных языках без понятного перевода. Но слова следователя глубоко запали ему в душу своей губительной правдой и убийственной простотой.

Он пытался о них не думать, пытался стереть из памяти, но у него ничего не вышло — следователь сказал то, чего он не мог игнорировать. И время от времени эти слова возникали в его голове, причем, в самые плохие, тяжелые моменты, оставляя кровоточащую, открытую рану в той прочной броне, которую он пытался возвести вокруг себя.

Это было еще до начала приступов ночного удушья. Потом они стали повторяться все чаще и чаще, и ночи стали его кошмаром. Во всяком случае он так думал. Поначалу не зная, что настоящий кошмар ждет его впереди.

Потом пришли голоса. Они стали звучать в его сознании отчетливо и четко. В первый раз он услышал их, когда стоял на пешеходном переходе на улице Ленина, намереваясь перейти на Дерибасовскую. Обычный человек с портфелем среди таких же обычных, ничем не выделяющихся людей, как и он сам.

И вдруг в его голове с такой неистовой, громкой силой, что у него буквально подкосились ноги, прозвучал голос, который просто требовал, чтобы он перебежал дорогу на красный свет…

Он едва не выронил портфель, стал оглядываться по сторонам, пытаясь вычислить, кто это говорит с ним, а потом прячется за его спиной. Но по недоумевающим лицам окружающих понял, что с ним никто не разговаривает, что этот голос звучит исключительно в его голове. Это состояние наполнило его таким ужасом, что он полностью перестал себя контролировать и бросился переходить дорогу на красный свет. В этот момент с угла заворачивал троллейбус, и он едва не угодил под колеса. Визг тормозов, крики людей… Подхватив портфель, он мчался по Дерибасовской как сумасшедший, и ему страшно хотелось кричать. Так, задыхаясь, он кое-как добежал до своего дома… А потом уже к привычному удушью прибавился новый кошмар.

На стене появились глаза. Была ночь, в комнате было темно. Он лежал и смотрел на противоположную стенку, и вдруг она принялась раздвигаться, увеличиваясь в размерах все больше и больше, являя миру и его взгляду страшную бездонную пропасть, в которой полыхали отголоски адского пламени… А потом появились глаза.

Красные, просто алые, огромные, похожие на большие блюдца… Они взглянули на него с такой ненавистью, что он задрожал. А в голове зазвучал голос, все настойчивее и настойчивее заставляя его смотреть.

Он схватился руками за голову, испытывая боль во всем теле, покатился по полу, пытаясь спрятаться от этого жуткого взгляда. Он был атеистом и не верил в сверхъестественные мистические выдумки, забивающие человеческое сознание. Но этот взгляд, этот ужас заставил его подумать об аде. Эти глаза словно явились из самой преисподней, и он вдруг понял, что должен загнать их обратно. К тому же голос настойчиво требовал сжечь их.

Он побежал на кухню, схватил коробок спичек, вернулся в спальню. Принялся лихорадочно зажигать спички и бросать их в стену одну за другой, одну за другой…

Он пришел в себя, когда загорелся край ковра, лежащего на полу. Глаза к тому времени исчезли. Сбив пламя ногами, он потушил ковер. Затем, несмотря на холод, распахнул окно, чтобы прогнать из комнаты запах гари. А потом лежал на полу и истерически рыдал, вспоминая кошмар, заложником которого он оказался. Выбившись наконец из сил, он тут же, на полу, заснул.

С тех пор и видения, и голоса стали появляться постоянно. Однажды он проснулся от непонятной резкой боли в спине. Болело в двух местах сразу, под лопатками. Он подошел к зеркалу, стащил с себя пижаму… А дальше произошло невероятное.

Он словно увидел свою спину со стороны. Кожа на спине под лопатками лопалась, оставляя длинные уродливые кровоточащие раны. И оттуда, прямо из его плоти, прорастали… огромные черные крылья, похожие на оперенье какой-то хищной птицы.

Последний всплеск мучительной боли — и крылья вырвались наружу, распахнулись во всю ширь! Он взлетел под потолок комнаты, не чувствуя своего тела, нелепо размахивая руками и ногами. И так барахтался, переворачиваясь в этом потоке воздуха, то оставляющего его на месте, то увлекающего за собой.

Он может летать! Это странное, непривычное ощущение наполнило его огромным счастьем! Грудь расправилась, распрямилась, исчезли мучающие его боли. Все тело наполнилось небывалой легкостью и стало невесомым, как перышко. А грудь просто распирало от необъятной, невероятной радости! Он готов был обнять весь мир! И что это был за мир — открытый, светлый, наполнявший его огромным счастьем! Мир, в котором он занял свое достойное место среди таких же прекрасных, летающих людей, от которых исходил сияющий свет!

И возникший в голове голос все твердил и твердил ему, что он может летать, и эта эйфория легкости была верхом блаженства! Ему хотелось только одного — вылететь и объять, вобрать в себя весь этот мир.

Полет был фантастической сферой, в которой он вдруг занял первое место. А голос все советовал ему лететь дальше. Сначала советовал, затем — потребовал. Он открыл настежь окно и стал на подоконник.

Он жил на последнем, пятом этаже добротной «сталинки», которых было достаточно много в центре города. В его сердце тут же вспыхнула лавина радости — он вылетит в самое небо, поднимется выше облаков! И весь мир, все на свете будет принадлежать ему!

Но было холодно — конец зимы. В раскрытое окно ворвался резкий порыв ледяного ветра. Расцарапал кожу множеством ледяных иголок, залетел в рот, вызвав приступ мучительного кашля.

Он пришел в себя и увидел, что стоит на подоконнике, держась за оконную раму. Под его ногами открывалась пугающая черная бездна. Он ужаснулся. Спрыгнул с подоконника на пол. Крылья исчезли. А может, их вообще не было? Он лег на пол и… потерял сознание. В таком состоянии он лежал так долго, что, очнувшись, опоздал на работу, в институт.

Тогда-то и мелькнула у него мысль, что с ним происходит какая-то страшная беда, и надо бы посоветоваться со специалистом. Но голос стал твердить, что врач просто запихнет его в сумасшедший дом, где он умрет. Ведь это сплошной заговор всех — уничтожить его неповторимость, его индивидуальность. Вокруг — лишь завистники, которые мечтают его извести. И если уж у него есть дар — а у него есть дар, потому что он не такой, как все, — нужно молчать, прятаться, таиться от всех, терпеть и следить, чтобы не выдать себя ни единым словом.

И он стал следить за собой. Поведение его изменилось. Он стал ходить более медленно, чем раньше, говорить, растягивая слова, и пристально смотреть каждому собеседнику в глаза, стараясь понять, не таятся ли коварные умыслы у тех, кто постоянно притворяется и лжет, общаясь с ним.

А самое главное — у него появился страх возвращаться домой, и этот страх подкашивал его ноги, едва он появлялся в начале своего переулка.

Видения же стали повторяться постоянно. И самыми мучительными среди них, как ни странно, были черные точки. Сначала появлялась одна маленькая, едва заметная точка — где угодно, на полу, на стене. Потом они разрастались, их становилось все больше и больше. И наконец они захватывали его в плен, окружая плотным коконом, словно чудовищными рыцарскими доспехами, а затем кружили, кружили с такой силой и скоростью, что он буквально валился на пол.

Несколько раз он снова терял сознание. Однажды это случилось прямо в аудитории, посреди лекции. Какая паника тогда началась! Вызвали скорую помощь. Приехавшие врачи всего лишь с помощью нашатырного спирта привели его в себя. Затем сказали, что это спазм сосудов — сильно повысилось давление, в общем, всю ту ерунду, которую принято говорить. Он поддакивал и соглашался, и терпел мучительные уколы, хотя голос и говорил ему, что и здесь ложь — ему вкалывают простую воду.

Но от больничного он отказался и на следующий день пришел на работу, потому что гораздо страшнее ему было сидеть дома — там он погружался в вихрь этих видений все больше и больше и потом гораздо более тяжело, чем раньше, приходил в себя.

В этот день он пришел домой под вечер. Потянул на себя тяжелую дверь парадной. И сразу же увидел черную точку на стене.

Она приближалась. Он бросился к почтовым ящикам, прислонился к ним, надеясь, что прикосновение к холодному металлу защитит и спасет. На лестнице появилась спускающаяся вниз соседка.

Он не помнил ее имени — после голосов и повторяющихся видений у него начались провалы в памяти. Иногда он даже не мог вспомнить, как его зовут и какой сегодня день. Поэтому он и не пытался вспомнить имя соседки, точно зная, что из этого ничего не получится.

Женщина остановилась на середине лестницы. Ее глаза расширились.

— Товарищ Тимофеев… — взглянув на него, произнесла она с тревогой. На ее лице стал проступать отчетливый ужас. — Что с вами? Вам плохо?

Он все вжимался в ящики, пытаясь унять в теле нервную дрожь, и молчал. Соседка стала спускаться. Ноздри ее шевелились — она принюхивалась: очевидно, подумала, что он пьян, и пыталась учуять запах спиртного. Но он давно уже не употреблял алкоголь. Он и раньше ценил свежую голову и с трудом переносил спиртное, а теперь и подавно… Даже одна рюмка крепкого алкоголя могла настолько ухудшить его состояние и вызвать видения такие яркие, что после этого он мог и не вернуться в себя…

Лицо соседки стало хмурым. Запаха спиртного не было, и она явно не понимала, что с ним происходит. Он вдруг отчетливо понял, что она считает, что с ним что-то не то. Это откровение словно придало ему сил.

Придерживаясь сначала ящиков, а затем уже стены, он на ощупь добрался до лестницы и бегом помчался вверх. Он добежал до дверей своей квартиры с такой скоростью, которой раньше в себе не подозревал.

Двери его квартиры были открыты. Он остановился на пороге. Он не помнил, закрывал ли их, когда уходил. Проклятые провалы в памяти — они не давали ему жить спокойно. Он попытался вспомнить, оставлял ли раньше дверь своей квартиры открытой, и не смог.

Толкнул дверь ногой. В воздухе отчетливо чувствовался странный запах. Он сначала подумал, что это газ — уж очень сильно этот сладковатый, приторный аромат был похож на него. Но потом вдруг понял, что это сера.

Уверенностьего усилилась, когда точек стало еще больше, и на их фоне появились глаза. Огненно-алые, пламенеющие глаза из преисподней следили за ним. Он закричал, стал пятиться… Глаза не исчезли, они преследовали его…

Сжечь их! Отправить назад, в пламя ада, в огонь! Голос почему-то молчал. Но и сам, без голоса, он знал теперь, что нужно делать. Убрать их из своей жизни раз и навсегда! Убрать глаза демона, который явился за ним прямиком из преисподней!

Он бросился на кухню за спичками. Там этот странный запах был особенно невыносим. Он даже закашлялся, так много этой вони было в его маленькой кухне. Теперь запах больше не казался ему сладким и приторным — это был смрад, забивающий легкие и заставляющий слезиться глаза.

На краю сознания он подумал, что, как только покончит с демоном, то сразу вернется на кухню и откроет окно. А заодно и выяснит, откуда берется это противное, еле слышное шипение, которое слышнее всего было на кухне… Кое-как нашарив в ящике кухонного стола коробок спичек, он рванул в комнату. Алые блюдца неотступно следовали за ним…

Он ворвался в спальню и чиркнул спичкой, успев увидеть, как на конце крошечной головки затанцевал синий огонек пламени, который почему-то все больше и больше разрастается…

К уголовникам Анатолия Нуна перевели в конце декабря, перед самым Новым годом. До этого долгое время он был один — после того, как забрали его сокамерника. В камере он ужасно мерз — там было невыносимо холодно. В декабре Одесса оделась в белые одежды — в роскошный белый наряд, который всегда носила с аристократическим вкусом и грациозностью. Под снегом она была похожа на королеву в роскошных белых мехах. И для каждого одессита, знающего, какая роскошь — этот редкий снег в городе, появление белого пушистого вихря становилось настоящим праздником в душе.

В детстве, стоило выпасть первому снегу, вся детвора вываливала во двор — играть в снежки, лепить снеговиков, бросаться в сугробы да и просто беситься и орать, вываливаясь с головы до ног в белоснежной холодной пыли. Снежки летели со всех сторон, но, белые, попадая под воротник, превращались в растаявшие грязные струйки.

Так стало и с этой радостью во взрослой жизни — попав под воротник, она растаяла, растеклась и сползла по коже грязными струйками. Видимо, взрослые разучиваются испытывать радость. Никому из них и в голову не придет так сильно радоваться первому снегу, чтобы прыгнуть с головой в сугроб и вываляться в снегу полностью… Взрослые так не делают. Так и приходит взрослость. Похоже, взрослость — это насильственное лишение себя радости. К сожалению, Нун понял это слишком поздно.

Но те детские воспоминания о первом снеге остались в его душе крошечной цветной точкой, каким-то драгоценным сердечком, спрятанном в укромном уголке. И когда ему становилось совсем худо, а хуже тюрьмы в его жизни не было ничего, он мысленно доставал из укромного уголка этот разноцветный осколок счастья и пытался отогреть в застывших ладонях.

Здесь, в тюрьме, он тоже испытал радость от того, что пошел первый снег. Под потолком камеры было совсем крошечное окошко без стекла, забранное решеткой. Нун давно уже приладил уступы из нескольких кирпичей для того, чтобы подниматься наверх. Стоило приложить немного усилий, подтянуться на цепенеющих пальцах, и можно было схватиться за решетку и выглянуть в это крошечное окошко.

А там — о драгоценный дар! Там был кусочек настоящего неба. И на него можно было смотреть. Правда, всего несколько минут, потому что тяжело было висеть так, между каменным полом и окном, повторяя свою собственную судьбу — висеть между жизнью и смертью.

И когда пошел снег, Нун так и висел на стене, как жалкий, раздавленный паук — вернее жалкая копия паука. И вдруг в глаза ему попала острая снежная пыль — да так сильно, что он засмеялся, а потом запел… Впервые нарушив странный обет тюремного, застывшего молчания, своими каменными стенами подавляющий любые звуки.

Но радость от первого снега длилась не долго — слишком уж сильна была взрослость Анатолия, слишком долго он лишал себя радости. Вместе со снегом к ночи пришел холод, и тогда Нун стал цепенеть. И так, цепенея, все ходил и ходил по камере. Он больше не читал стихи. Пребывание в тюрьме научило его молчанию.

К Новому году возобновились допросы. Сначала они были абсолютно бессмысленные, похожие друг на друга как две капли воды — такие же, как были раньше.

Но потом вдруг все изменилось. Анатолий очень хорошо запомнил момент, когда допрос стал другим. И интуицией, каким-то мистическим шестым чувством понял, что и в жизни его произойдут серьезные изменения, что все будет по-другому. Интуиция узников развивается и крепнет сама собой.

В тот день его повели на допрос с утра, но не на второй этаж, где обычно допрашивали все эти месяцы, а перевели через двор в совершенно другой корпус. Это было странно: идти по двору, по выпавшему снегу, который уже стал подтаивать и чернеть — белая роскошь не сохраняется в Одессе долго. И он чуть не опьянел от свежего воздуха, ударившего в голову, как молодое вино. Он шел бы так и шел — часами, сутками, до конца жизни! Но все перемещение длилось меньше пяти минут.

Под надзором двух вооруженных конвоиров Нун быстро пересек двор. Его ввели в двухэтажное, по виду — административное здание, завели в какой-то коридор. И очень скоро он оказался в комнате, ничем не напоминающей прежние помещения для допросов. Скорей, это был рабочий кабинет, уставленный строгой рабочей мебелью.

В кабинете были двое. С удивлением Анатолий увидел того самого следователя, который был на обыске в его квартире, допрашивал в самый первый раз и даже кормил бутербродами с чаем. Этот следователь сидел за столом и что-то писал.

В кресле у окна сидел еще один — высокий мужчина в штатском. Этого человека Нун видел первый раз в своей жизни.

— Садитесь, Анатолий Львович, — любезно сказал следователь, указав на стул. — Рад сообщить вам, что документы по вашему делу скоро пойдут в суд. Следствие закончено.

— Это радость? — Нун опустился на стул, не в силах сдержать ухмылку.

— Понимаю вашу иронию, — вздохнул следователь. — Может быть, у вас есть какие-то вопросы?

— Есть. Один, — мгновенно насторожился Анатолий — тюрьма выбила из него все иллюзии и доверчивость, и он прекрасно теперь знал: когда следователь проявляет любезность, это всегда не к добру. — Почему мне не разрешают свидания? Почему меня не может навестить моя родная сестра, Роза Львовна Нун?

— Свидания вам запрещены, — следователь отвел глаза в сторону, — вы проходите по такой статье…

— По какой? Убийство, изнасилование? Я кого-то ограбил, убил? Может, задушил маленького ребенка? — Нун никогда не умел вовремя остановиться, не собирался и теперь. — Какая у меня статья? Умышленное убийство при отягощающих обстоятельствах?

— Хуже. Антисоветская деятельность, — резко ответил следователь, — вы и без меня это знаете. Скажите спасибо, что ваша сестра не находится в соседнем, женском отделении.

Это была уже прямая угроза, и Анатолий замолчал. Он понял: теперь следовало молчать, и так наговорил лишнего.

— Но я вас вызвал совсем по-другому поводу, — следователь сложил бумажки в папку и встал из-за стола. — Вот этот товарищ хочет задать вам несколько вопросов.

С этими словами он быстро вышел из кабинета. Анатолий уставился на мужчину в штатском.

— Да вы не волнуйтесь так, Анатолий Львович, — улыбнулся тот, — я хочу просто познакомиться с вами, по-дружески побеседовать.

— Кто вы? — Голос Нуна сел.

— Сотрудник госбезопасности. Моя фамилия Печерский. И я недавно видел вашу сестру. Хочу сообщить, что у нее все в полном порядке.

— Роза арестована? — Он подался вперед.

— Что вы, нет! Она на свободе. И вы тоже скоро будете. Если, конечно, поведете себя правильно.

— Правильно — это как? — Анатолий почувствовал подвох.

— Будете выполнять все мои указания.

— Хотите сделать из меня стукача? — мгновенно среагировал он.

— Зачем же так грубо? Просто хочу наладить с вами сотрудничество, чтобы вы рассказывали мне разные интересные вещи, которые с вами происходят.

— Нет, — Нун так занервничал, что даже подался вперед, — нет. Сделать из меня вашего сексота — ничего не получится.

— Зря вы так, — мужчина укоризненно покачал головой. — А я только хотел сообщить радостную новость, что могу хоть завтра освободить вас из тюрьмы. И даже помочь перебраться туда, куда вы так хотите добраться, то есть за границу.

— В обмен на что?

— В обмен на информацию. Вы будете знать очень много интересующей нас информации — в Израиле. Сможете помочь бывшей любимой родине.

— Нет, — Анатолий повернулся к окну, но оно было задернуто шторами, и ничего не было видно.

— Ну, как хотите. — Мужчина встал, демонстрируя отлично сшитый, дорогой костюм. — Тогда хочу вас предупредить: принято решение перевести вас в другую камеру. Вы больше не будете один.

— Так это же хорошо! — воскликнул Нун абсолютно искренне.

— Рано радуетесь. Вас переведут в камеру к уголовникам. Вы ведь еще не видели здесь уголовников, правда? Сразу скажу: у них есть своя собственная иерархия, и вы им не понравитесь.

Нун молчал. Теперь он понял все. Его пытались сломать другим образом. Липкая струя ледяного пота скатилась вдоль позвоночника. Было даже страшно представить, что его ждет…

— Хочу дать вам один совет, — кагэбист обернулся уже в дверях, — вы ведь писатель? Вы должны хорошо подбирать слова, так? Как вы думаете, с каким словом ассоциируется тюрьма? Что самое главное в тюрьме?

— Я не знаю, — Нун смело выдержал его взгляд, — это два разных вопроса. Я никогда об этом не думал.

— На самом деле слово одно. Молчание, — веско сказал кагэбист. — Тюрьма — это молчание. Запомните это, Анатолий Львович. Если хотите выжить.

На следующее утро, около 6 утра, еще даже не рассвело, в его камере появился конвойный.

— Нун, собирай манатки! — крикнул. — Да побыстрей. Тебя переводят.

У Анатолия почти не было вещей. Все они легко поместились в сетчатой авоське — то, что он успел собрать дома, во время ареста. Поэтому через десять минут он уже шагал по длинному коридору следом за конвойным, а сзади его сопровождал еще один, появившийся из ниоткуда, вооруженный конвоир, демонстративно держащий руку на кобуре и дышащий в затылок.

Нуна снова провели через двор, но в этот раз в сторону, противоположную от административного здания, к выходу. Он успел разглядеть кованые ворота и стоящий за ними микрофургон. Возле ворот ему сковали руки сзади наручниками.

— Такое правило, — даже как-то любезно сказал конвоир.

— Куда меня везут? — Анатолий не сильно рассчитывал на ответ, однако конвоир неожиданно ответил, возможно, потому что Нун вдруг пробудил в нем что-то человеческое:

— В тюрьму на Люстдорфскую дорогу.

Анатолий похолодел. Об этой тюрьме рассказывали настоящие ужасы — о невыносимых условиях содержания, о жестоких порядках… Да и близость кладбища играла на руку любителям распространять страшные слухи…

Пожалуй, это было самое мистическое место города — между кладбищем и тюрьмой, дорога ужасов… И вот теперь ему предстояло отправиться в этот ад, в самую страшную неизвестность, точно по этой дороге — между кладбищем и тюрьмой… Между смертью и жизнью…

Лестница была извилистой, стены — выщерблены, и пока Нуна вели наверх, он все время думал о тех, чьи ноги истерли эти шаткие ступеньки. Сколько уголовников ходило по этим узким проходам, сколько судеб навсегда оборвалось в этих ужасных стенах? И вот теперь он в самой страшной уголовной тюрьме — кошмар, который не мог привидеться и во сне, потому что не снились ему такие сны. Его сны всегда были счастливыми.

Наконец, где-то в районе третьего этажа, где совсем извилистый лестничный пролет оборвался, не сменяясь другим, его вывели в длинный коридор с рядами одинаковых металлических дверей. В каждой из них было окошечко, забранное густой железной решеткой. Остановились где-то посередине. Конвоир глухо скомандовал:

— Руки за спину, лицом к стене.

Про руки было излишне, так как едва заключенного привезли в тюрьму, руки ему опять сковали наручниками. Нун повернулся так, как ему приказали. Щелкнул замок двери. С него сняли наручники и втолкнули внутрь камеры.

Он остановился на пороге, не зная, как себя вести, присматриваясь к новой для него обстановке. Самым первым и самым ужасным, что поразило его здесь, был запах. На него мгновенно пахнýло каким-то смрадным гнильем, и эти гнилые миазмы моментально забили ему ноздри.

Анатолий был очень утонченным, чувствительным и брезгливым человеком. Сколько себя помнил, всегда остро реагировал на запах. Плохо пахнущую еду ни за что не стал бы есть. Но здесь казалось, что эта камера гниет изнутри. И он не знал, даже не мог определить, что смешалось в этом ужасающем запахе: вонючие носки, человеческие испражнения, пот, запах несвежей пищи, застоявшийся воздух никогда не проветриваемого помещения… Страшно было даже представить, что отныне вся его жизнь будет проходить в этом аду.

Потом в глаза бросились нары. Камера была достаточно узкой и тесной, поэтому нары были устроены в три этажа. И — люди. Со всех нар на него смотрели люди с внимательными волчьими глазами, как будто они ощетинились, словно им подали сигнал опасности… Эти глаза были здесь повсюду. На мгновение у него мелькнуло страшное видение — даже в стенах и потолке, везде — только глаза. Он не понимал, как себя вести. Поэтому молча застыл на пороге.

Только позже Анатолий узнал, почему в камере было так много глаз. Тюрьма была переполнена, и в камеру, рассчитанную на шесть человек, забивали человек тридцать. Страшная скученность, антисанитария — все это создавало чудовищные условия, выжить в которых было настоящим подвигом. И еще он узнал (потóм, потóм — все было потóм!), что в тот самый первый момент он повел себя исключительно правильно. В тюрьме не выносили паникеров и болтунов. Правильным поступком было молчать.

— Принимай новенького! — крикнул конвоир ему в спину, и дверь захлопнулась.

К Анатолию подошел какой-то невысокий лысый мужчина средних лет.

— Статья? — прищурившись, спросил он.

Анатолий ответил. Мужичок презрительно скривился. Ткнул рукой в левый угол камеры:

— Последние нары возле стены видишь? На третий этаж полезай, наверх.

Нун подошел к нарам. Третий этаж был очень высоко, почти под потолком. Он закинул наверх котомку с вещами. Сердце на мгновение кольнуло — как же он заберется туда? Он никогда не занимался спортом, да и по жизни был тучным. Как же теперь? Однако выхода не было. Он уже собирался карабкаться наверх, но какой-то парень вдруг схватил сверху его котомку, причем с самым нахальным видом. Не растерявшись, Анатолий вырвал свои вещи из его рук.

— Посмотреть дашь, что там у тебя? Вдруг мне чего надо? — нагло прищурился парень.

— Нет, — твердо сказал Нун, бросая вещи обратно наверх.

Он был уверен, что парень полезет в драку. Однако тот, к его огромному удивлению, отошел. Сзади он услышал:

— Подойти сюда.

Анатолий пошел на голос. По самому центру камеры, на первом этаже, скрестив ноги по-турецки, сидел мужчина явно восточной внешности. Было ему не меньше пятидесяти. Коротко стриженные волосы были совсем седыми. Глаза выделялись жесткостью. Одет он был в теплый, очень приличный спортивный костюм, да и сзади него виднелось довольно дорогое новое стеганое одеяло. Оно очень отличалось от тех ветхих тряпок, которые были наброшены на все остальные нары, в том числе и на место Анатолия.

— Садись, — мужчина небрежно хлопнул ладонью по койке. — Меня зовут Эльмир. Как тебя величать?

Нун назвался. Мужчина кивнул, затем спросил:

— Из-за чего в политику влез? Чем зарабатываешь на жизнь?

— Ничем, — Анатолий старался отвечать спокойно, не показывать дрожи в голосе. — Я писатель.

— Писатель, правда? — оживился Эльмир. — Что же ты написал?

— Роман, — Анатолий отвел глаза в сторону, — о Моисее.

— Значит, хорошо знаешь Библию?

— Нет. Меня интересовало другое.

— Писатель… Писателя у нас еще не было. А я вот стихи пишу. Плохие, конечно.

— Ну, это не вам судить. Тем, кто читать будет.

— Правильный ответ, — Эльмир кивнул. — Ты вот что, писатель. Слушай сюда внимательно. Я тут главный. Если вопросы какие — сразу ко мне. Сам держишься тише воды, ниже травы. На рожон не лезь, со своим уставом не пробуксовывай. Никого трогать не будешь — и тебя оставят в покое. Я сказал.

— Я понял, — кивнул Анатолий.

— Это верно, понимай, — Эльмир вперил в него тяжелый взгляд неподвижных темных глаз. — Ну, лезь наверх. Понадобишься, позову.

Нуну не надо было повторять дважды. Кое-как он вскарабкался под потолок. На удивление, продавленная сетка нар оказалась удобной, а матрас — мягким. Он закрыл глаза и не заметил, как заснул.

Проснулся он от странного шума, который раздавался сразу со всех сторон. Несмотря на то что было три часа ночи, в камере никто не спал. Люди переговаривались, группками ходили туда-сюда, зачем-то стягивали с кроватей одеяла. Анатолий догадался, что именно ночью начинается настоящая жизнь.

Говорили все на каком-то странном жаргоне, которого он абсолютно не понимал. А потом, плюнув про себя, перестал даже прислушиваться. Прикрыл глаза, стараясь снова уснуть. Но дальше произошло невообразимое.

Со второго этажа за ноги сдернули какого-то мужчину, бросили на пол. На мгновение в воздухе мелькнули черные взъерошенные волосы, Анатолий это увидел. Затем на него начали набрасывать одеяла. А потом…

Били его ногами со всех сторон сразу. Из-под одеял были слышны сдавленные хрипы и приглушенные вопли. Единственными понятными Анатолию словами были «меси суку». От ужаса ему захотелось завыть. Но он молчал. Избиение несчастного длилось долго. Наконец жертву просто оставили на полу. Было видно, как сквозь тонкие одеяла щедро проступает кровь.

Утром в камере появились охранники и вынесли труп. Нун прекрасно понимал, что это труп — только мертвое тело могло пролежать на холодном цементном полу без единого звука.

Где-то через час после этого начался шмон. Всех заключенных выгнали в коридор и вверх дном перерыли всю камеру. Появилось тюремное начальство.

Два человека в форме страшно орали матом, выясняя, что произошло ночью. Все заключенные как один отвечали, что человек упал со второго этажа, а больше никто ничего не видел. Подошли к Анатолию.

— Ты, новенький… — Начальник тюрьмы крепко выругался сквозь зубы, — говори правду, иначе пойдешь в яму.

Нун не знал, что такое яма, но, прямо глядя начальству в глаза, сказал:

— Я спал, мало что видел. Знаю, что он упал на пол с койки. Сверху. И все.

— С койки… — Начальник тюрьмы сжал кулаки и расхохотался: — Койки у него здесь, санаторий, бл… Интеллигент хренов, где ж ты взялся на мою голову!

Схватив Анатолия обеими руками за грудь, он швырнул его в стену. Спина моментально отозвалась резкой болью.

— Говори правду! Замочу, сука! — продолжал неистовствовать начальник.

— Он упал со второго этажа. Это правда… — повторил Нун.

Начальник со злостью отшвырнул его от себя в сторону. Всех заключенных загнали обратно в камеру. Постепенно они угомонились.

— Писатель, подойди, — скомандовал негромко Эльмир через время.

Анатолий подошел, молча сел на нары.

— Почему не сказал правду?

— Это не мое дело.

— Почему? Ты же писатель, гуманист. А здесь ночью на твоих глазах убили человека.

— Значит, было за что.

— Было, — губы Эльмира иронично скривились, — стукачом он был. Сукой. Двоих моих людей из-за него в яму спустили.

— В яму? — переспросил Нун.

— Это карцер. Наказание такое. А ты молодец. Вот что я тебе скажу… — Эльмир сделал паузу, потом произнес со всей серьезностью: — Мне тебя на воспитание дали. Временно. О чем я, ты понял? Вижу, понял. Но я тебя трогать не буду. И никто не тронет. Живи себе спокойно. Только не долго ты здесь проживешь.

— Что это значит? — против воли вздрогнул Анатолий.

— У мусоров на тебя свои планы. Заберут тебя скоро отсюда. Временный ты, понял? Не знаю, что они задумали, но то, что ты выйдешь отсюда, это точно.

— Хотелось бы, — грустно усмехнулся Нун.

— Не на волю, — покачал головой Эльмир, — но бояться не нужно. Не впадай в панику раньше времени. Время все покажет… писатель. Ну, иди.

Снова забираясь наверх, Анатолий обдумывал слова Эльмира. Что ждет его здесь? Что еще приготовила ему судьба? И временно — это сколько? Ему стало страшно. Неопределенность была страшней боли. Сейчас уже конец декабря. Сколько же еще он пробудет здесь?

4 марта 1967 года, Одесса, Треугольный переулок

Голова раскалывалась на части. Ощущение было таким, словно к ней привязали чугунную плиту, и этой плитой изо всех сил бьют по стене безостановочно, и бить будут до первой трещины… Разумеется, в чугунной плите…

Ко всему прочему — отвратительный привкус во рту. Он добавился почти сразу, как только головная боль стала невыносимой. Абсолютно жуткое ощущение — тошнотворный, гнилостный запах, который, казалось, пропитал своими мерзкими миазмами всю комнату.

Еще ни разу в жизни оперуполномоченный Емельянов не страдал так жутко от похмелья. Впрочем, и не пил он раньше столько ни разу.

Как все вчера началось? Кажется, они обмывали премию, которую выписали оперу из соседнего отдела, разумеется, не ему — он никогда не получал премий, а в последнее время вообще чувствовал себя как мозоль на пятке начальства, которая мешает, ее терпят, но срезать окончательно боятся, потому как это может вызвать опасную утечку «крови», то есть информации из их отдела, что было бы совсем уж опасным и совершенно неконструктивным решением.

Емельянов ненавидел такие слова — они вроде разумные, но на самом деле ничего не объясняют. Противные уж очень… Раньше, еще во время учебы в университете, ему и в голову не могло прийти, что тупой советский бюрократизм может существовать в таком месте, как уголовный розыск. Однако именно в уголовном розыске его было более чем достаточно. Взять хотя бы эту кучу бумажек по отчетности! Емельянов вынужден был писать эту самую отчетность каждый день до синевы в пальцах. И попробовал бы возразить! Хотя он не раз говорил на планерке, что бюрократическое заполнение бумажек по отчетности очень сильно мешает оперативно-розыскной деятельности, которой, собственно, и должен заниматься старший оперуполномоченный по особо важным делам. Но все, чего он добился, это только раздражение начальства, выразившееся в коронной одесской фразе: «Шая, замолчи свой рот!»

Впрочем, Емельянову было это понятно: начальству давали по шее «на ковре», а оно давало им. Поэтому в конце концов он перестал выступать с претензиями — себе дороже, а стал вести себя так, как все вокруг, когда демонстрировали бурную видимость работы, а на самом деле — действовали исключительно, как им выгодно.

Однако это касалось только заполнения бумажек. В оперативной же работе Емельянов был безупречно честен, и в первую очередь — перед самим собой.

Так вот… Обхватив голову прохладной ладонью, он попытался вспомнить вчерашний день.

Сначала пили в соседнем отделе. Ну, там немного, чисто для проформы. Кто-то притащил домашнее сухое вино, и все выпили по стаканчику. Потом виновник торжества предложил более тесной компанией переместиться в шашлычную, которая недавно открылась возле вокзала. Мол, грузин, который там поваром работает, всем в жизни ему обязан, так как вытащил он его из криминальной кавказской «халепы», что дорогого стоит. А значит, накормит до отвала — вкусно и дешево.

Емельянов поначалу не хотел ехать. Накопилась усталость, да и коты голодные сидели дома. Ему хотелось выспаться и отдохнуть. К тому же он уже четко осознал, что все чаще и чаще прикладывается к бутылке. Заливает все свои неприятности, свою разуверенность в жизни, да и не дешевым сухим вином, а водкой. И не только в компании друзей, но и сам, один.

Он прекрасно понимал, что скрытый алкоголизм может являться частью работы в уголовном розыске — когда человек видит столько гадости, цинизма и зла, род людской начинает вызывать настоящее омерзение. И единственный способ удержаться на плаву — это залить водкой глаза.

Емельянов все это знал. Знал, что нигде не пьют так, как в уголовном розыске. И это уже начало его серьезно беспокоить — жить спившейся, циничной сволочью ему не хотелось.

Поэтому он отказался ехать в шашлычную. Но в коллективе его любили и буквально заставили «не портить компанию». В конце концов Емельянов согласился.

Шашлычная выглядела вполне прилично, несмотря на близость вокзала. Поначалу Емельянов думал, что это будет какая-то дыра, притон, а оказалось — вполне приличный ресторан.

Повар встретил их как родных, накрыл шикарный стол. Шашлык действительно был отличным. И там тоже было вино — терпкое молодое вино, которое бьет в голову и царапает горло. Потом конечно же кто-то побежал в ближайший гастроном за водкой. Так обычно и заканчивались все их гулянки. Водки было много, текла рекой, и поначалу было хорошо и весело.

Емельянов помнил, что в шашлычной они сидели долго, дольше всех остальных посетителей. И когда где-то после двух ночи он вспомнил о голодных котах и засобирался уходить, многие, в том числе и виновник торжества, еще продолжали сидеть.

На самом деле за котов Емельянов не переживал — они были «люди» привычные. Часто он не возвращался домой ночевать, находясь на очередном серьезном задании, поэтому каждое утро перед уходом на службу оставлял им двойную порцию их еды. А коты уже научились эту еду растягивать на весь день.

Емельянов помнил, как где-то в половине третьего он с другом Николаем плелся по Ленина, горланя на ходу какие-то песни. Потом на пути им попался открытый всю ночь гастроном. Они взяли еще водки и закуски — черствую булку, какую-то колбасу, которой Емельянов так и не ел: была у него такая особенность — когда он пил много, то не любил закусывать.

Последнее, что Емельянов запомнил, как они оказались где-то в районе горсада. Сидели на скамейке, пили водку, говорили по душам — Емельянов уже и не помнил, о чем. Единственное, что он вспомнил — как долго не мог понять, почему сослуживец называет его Константином: он привык, что он просто Емельянов, отзывался и на Емелю, хотя терпеть не мог этого прозвища. А то, что он Константин, уже забыл. Надо же — Константин…

Было около половины пятого, когда они оказались на площади Мартыновского, в самом центре, возле остановки. Чуть поодаль, возле ресторана «Киев», была ночная стоянка такси.

Николай соображал лучше, поэтому именно он остановил такси, которое и отвезло их обоих домой. Емельянов жил на улице Льва Толстого, его выгрузили первым. Он еще помнил, как поднимался по железной лестнице парадной на свой третий этаж, как открыл дверь квартиры и прямо в одежде рухнул на кровать. Страшно было даже подумать, сколько он выпил — две бутылки, три? Поэтому получил весь комплект — мучительную головную боль, тошноту и ужасающий запах во рту…

Но кошмары на этом не закончились. На него мгновенно, едва он пошевелился, уставились две пары глаз, обладатели которых уселись на краю его нерасстеленной постели. И с каким же укором они смотрели на него!

Люди не могут так смотреть. В этих глазах было столько молчаливого презрения и возмущения слабостью пустого характера Емельянова, что он покраснел от стыда.

Страшно было даже представить, что сказали бы ему коты, если бы умели говорить! Емельянов почувствовал себя совсем конченой тварью. Пошевелил рукой, пытаясь их прогнать, но коты никак не отреагировали, даже не пошевелись. Они открыто презирали Емельянова! И делали это намного честней и откровенней, чем люди.

— Шо уставились, троглодиты? — прохрипел Емельянов.

Один из котов, более агрессивный и боевой, ответил возмущенным шипением. Второй фыркнул. Емельянов понял, что надо вставать. Если уж коты стали его презирать — это совсем дно.

Кое-как, шатаясь из стороны в сторону, он поплелся на кухню, где отвалил щедрую порцию корма котам. Затем сунул голову под кран с холодной водой и стоял так до тех пор, пока не свело скулы. Но после этого ему действительно полегчало.

На минуту Емельянов почувствовал настоящее счастье от того, что живет не в коммуне, а в отдельной квартире, пусть даже крошечной, однокомнатной и без особых удобств. Страшно было даже представить, что подумали бы соседи, видя его таким!

На этой патетической ноте возвращения к жизни опера Емельянова раздался стук в дверь. Энергичный, громкий, бесцеремонный… Стучать так могли только с его работы. Застонав, он открыл дверь. Ворвались двое — опер из их отдела и шофер служебной машины.

— Десять утра! Где тебя черт носит? Начальство рвет и мечет! — с порога заорал опер. Парень был молодой, неопытный, на вчерашнюю гульку его не пригласили, так как недолюбливали, поэтому состояния сослуживца он не понимал.

— Не ори, — поморщился Емельянов, — я только после пяти утра домой вернулся. Была важная операция.

— Хорошо гульнули? — подмигнул знающий шофер.

— Начальство велело за тобой ехать, когда ты и к 10 утра на работу не явился! — с энтузиазмом встрял парень, не дав Емельянову ответить, впрочем, он и не собирался.

— Да пошел ты… — в сердцах бросил Емельянов.

— Ты что! — Опер аж закипел. — Знаешь, что произошло ночью? Убийство!

— Да ты что! Тьфу на тебя! — Емельянову реально захотелось плюнуть. — Да этого добра у меня каждый день по 10 штук! Чего орать?

— Он велел погнать за тобой машину и отвезти прямо туда, — как-то растерянно сказал парень, еще не привыкший к профессиональному цинизму сослуживца.

— Кого хоть убили? — вздохнул Емельянов.

— Женщину какую-то. В Треугольном переулке. Труп соседи утром обнаружили. Вот и поедем прямо туда.

— А шо за цаца? — прищурился Емельянов. — Шо за сыр-бор разгорелся? Шухер, пыль из носу? За какой такой хипиш опергруппу гонять?

— Ну… я не знаю, — совсем растерялся парень. Он не был одесситом — жил здесь всего год, в угрозыск на работу его направили из Запорожья. В Одессе он не прижился, не захотел, не смог понять ни города, ни его обитателей. Одесский язык безумно его раздражал. И он все строчил и строчил бесконечные рапорты, заявления и докладные записки с просьбой перевести его в другое место. Но все эти писульки начальство пока оставляло без внимания. Емельянов прекрасно об этом знал, так как был опытным опером, с везде налаженными контактами, но помалкивал себе в тряпочку. Он сам был не прочь избавиться от этого парня, который его сильно раздражал.

Емельянов быстро переоделся, добавил корма котам, чмокнул обоих в мокрые мягкие носы и быстро вышел из квартиры, хлопнув старенькой дверью, машинально в который раз подумав о том, что надо бы поменять замок.

— Треугольный переулок — это близко, — сказал уже в машине.

— Он тебе еще просил передать про дом, — вздохнул парень.

— Про какой дом? — не понял Емельянов.

— Ну, про этот… взорванный. Чтобы ты на место сбегал, с кем-то из комиссии или с жильцами поговорил и докладную записку написал.

— Тьфу ты! — в сердцах сплюнул Емельянов, у которого история со взорвавшимся домом буквально вылетела из головы.

На самом деле это было страшное ЧП. От взрыва газа рухнул целый дом, причем крепкий, совсем еще новый, построенный при Сталине. Рвануло в одной из квартир на верхнем этаже. Судя по первичному заключению, в квартире произошла утечка газа — то есть кто-то открыл вентили, а закрутить забыл.

И почти сразу появилась информация о сумасшедшем соседе. Несколько соседок, живущих в доме, в один голос твердили о безумце из квартиры, где произошел взрыв.

Говорили они одно и то же: мол, совсем чокнулся в последнее время. И пожары в квартире устраивал, и из окна бросаться пытался, и все время разговаривал сам с собой — шел по улице, жестикулировал и разговаривал. Точно сумасшедший!

Соседи и в ЖЭК писали, и в психиатричку — никакого толка. Поэтому многие жильцы дома были уверены, что сумасшедший и устроил взрыв — либо вентили забыл закрыть, потому что с головой не дружил, либо намерено хотел покончить с собой.

Из всех работ, которые только существовали на свете, это была самая мерзкая. Разбирать взрыв бытового газа в доме! Хуже этого могло быть только явное самоубийство. Однако разбираться следовало, поэтому начальство и поручило это отвратительное дело Емельянову — как самому опытному. А это дело было таким поганым, что он намеренно о нем забыл.

Но выбора не было. Работа как беременность — сама не рассосется. Поэтому Емельянов тяжело вздохнул, твердо зная, что после убийства в Треугольном переулке поедет к месту взрыва.

— А жильцов всех из дома отселили? — спросил он.

— Ну да, в санаторий Чкалова на Пролетарском бульваре. Хотя там неповрежденные квартиры есть. Но во всем доме, пока будут разбираться, отключили воду, свет, газ.

Час от часу не легче! Теперь ему предстояло ехать еще и на Пролетарский бульвар! Емельянов постучал костяшками пальцев в спину шофера. Тот был в плотной кожаной куртке, так что стук получился громким.

— Слышь, отец, понял, куда мы с тобой поедем после убийства?

Шофер буркнул в ответ что-то неразборчивое — в отличие от Емельянова, который жил интересными делами и не выносил рутины, он совсем не любил работать. Ну вот просто совсем.

Треугольный переулок, расположенный в самом центре Одессы, был одним из самых очаровательных и живописных уголков старого города. Еще не Молдаванка, но почти центр, а близость к Привозу и железнодорожному вокзалу делала этот переулок достаточно комфортабельным местом для проживания, хотя дома в нем стояли ветхие.

Емельянов знал, что именно в этом переулке родился знаменитый одесский певец Леонид Утесов, кто-то когда-то ему об этом сказал. Но Емельянов не любил музыку, певцами не интересовался и знал об Утесове лишь понаслышке, самое известное — что артист родился в Одессе, а потом уехал в Москву. Да еще, может, слышал пару песен, которые совсем не отложились в памяти. И сейчас, по дороге, он вспомнил все это только потому, что Треугольный переулок ассоциировался у него с этим артистом.

— Там бригада уже на месте работает, они сразу выехали, как только их вызвали. Соседи в милицию позвонили, — пояснил опер.

— Кто следователь?

— Сергей Ильич.

— Ну конечно! — злобно буркнул Емельянов, сцепив зубы, уже четко понимая, что сегодня явно не его день. — Пирамидону ни у кого не найдется? — не выдержал он.

— Держи, гуляка! — порывшись одной рукой в бардачке, шофер протянул Емельянову таблетки, и он засунул в рот сразу три штуки, не запивая водой.

Машина въехала в переулок, прокатила некоторое расстояние и остановилась у живописного двухэтажного домика. Шофер заглушил мотор, встал у обочины.

— Во дворе флигель, — коротко бросил парень. Емельянов вышел первым, изо всей силы хлопнув дверцей.

Двухэтажный флигель, явно выстроенный из досок, которые потом покрыли штукатуркой, находился в глубине двора. Протиснувшись среди деревянных палок, подпирающих веревки, на которых сушилось белье, Емельянов сразу заметил открытую дверь парадной. Поднялся по дощатой скрипучей лестнице. Молодой опер едва поспевал за ним, тяжело дыша.

— Отдельная квартира или коммуна? — бросил Емельянов, не поворачивая головы.

— Коммуна. Там еще трое соседей. Соседки и обнаружили труп, когда увидели, что дверь в комнату открыта и, несмотря на утро, там горит свет. Одна соседка проходила по коридору и все это заметила. Позвала другую. Вместе они и вошли внутрь. А там на полу и лежала эта женщина. Как они поняли, давно уже мертвая. Соседки и позвонили в милицию с уличного телефона-автомата.

Дверь квартиры была открыта настежь, и Емельянов вместе с опером (оперком, как он уже окрестил его про себя) оказались в длинном полутемном коридоре коммунальной квартиры. Он сразу понял, что нужная им комната — последняя по коридору, потому что за ней слышались голоса, шла какая-то возня.

К удивлению Константина, комната оказалась очень уютной. Стены, выкрашенные в оливковый цвет, зеленые шторы на окнах, плюшевая в тон мебель создавали ощущение покоя. Мебель казалась дорогой — мягкий диван, два кресла. С потолка свешивался матерчатый тоже зеленый абажур…

Посередине стоял стол, накрытый белой кружевной скатертью, которая сразу бросалась в глаза. На столе была расставлена посуда, стояла пустая бутылка из-под шампанского, два пустых бокала, чайные чашки, тарелки, разрезанный торт… Было понятно, что здесь что-то праздновали.

Емельянов двинулся вокруг стола и сразу увидел темный брезентовый мешок, в который было запаковано тело. Его не убирали до прихода опергруппы.

В комнате толпилось довольно много людей, вовсю орудовали эксперты. У двери застыл парень в милицейской форме, старательно отгонявший зевак. К Емельянову сразу подошел следователь Сергей Ильич:

— Не прошло и полгода! — с ехидной улыбкой пожал он ему руку, а затем протянул паспорт: — Вот она, наша красотка!

Женщина на фото действительно была хороша. Конечно, красоткой назвать ее было нельзя, но миловидное, чувственное лицо сразу запоминалось. У нее были красиво изогнутые губы, четкие скулы, ровный нос и изящный разлет бровей, длинные темные волосы, темные глаза. Внешность была очень необычной. А в жизни часто такое ценится гораздо больше, чем красота.

Емельянов развернул паспорт, принялся читать вслух:

— Вайсман Кира Эдуардовна… уроженка Одессы… Родилась 3 апреля. Через месяц ей должно было исполниться 29 лет, не замужем. Детей нет. Есть информация, чем она занималась? — поднял он глаза.

— Есть, — ответил следователь. — Мы нашли ее профсоюзную книжку, удостоверение и рабочий пропуск. Она работала гримером на Одесской киностудии. Вот удостоверение — гримерно-костюмерный цех. А еще нашли диплом об окончании театрального училища в Одессе по двум специальностям — костюмер и гример.

— Интересно, — задумчиво произнес Емельянов, — дамочка-то наша не простая, из мира искусства! Кино, высокие материи… Артисты…

И, не спрашивая разрешения, он присел и принялся расстегивать брезентовый мешок. Женщина лежала на спине. Лицо ее было не повреждено, лишь косметика расплылась: черные пятна от туши под глазами, размазанная губная помада ярко-красного цвета, сбившаяся в комки пудра, отчетливо заметные на уже остывшей коже… Длинные черные волосы были свободно распущены по плечам.

На покойной был домашний халат из набивного шелка — на синем фоне горели яркие вульгарные желто-красные розы. Емельянов нахмурился: домашний халат никак не вязался с шампанским и празднично накрытым столом. Уместнее было бы вечернее платье. Но, может, она переоделась в халат после ухода гостя? Ему подумалось, что с такой внешностью, как у этой женщины, это должен быть именно гость — мужчина.

Он стал осматривать тело дальше. И сразу же на шее, почти под челюстью, обнаружил отчетливо видный синяк в форме отпечатка мужского пальца. По всей видимости, женщину с силой схватили за челюсть, поворачивая к себе и крепко держа.

— Есть еще синяки на теле, — сказал подошедший к Емельянову эксперт, — и синяк на предплечье — как след удара кулаком. И еще такой же на спине. Судя по всему, убийца с силой ударил ее два раза — в предплечье и в спину. Потом схватил за челюсть и, сжимая, держал. Все это насильственные действия. А значит, самоубийство исключается, несмотря на причину смерти.

— Самоубийство? Какое самоубийство? Какая причина смерти? — тут же насторожился Емельянов.

— Отравление нембуталом, — ответил эксперт.

Емельянов прекрасно знал этот препарат. И совершенно не удивился, услышав это название. Но профессиональная смекался взяла верх, поэтому, прищурясь, он в упор уставился на эксперта.

— Почему именно нембутал? Это ведь мог быть любой другой барбитурат. Или снотворное — люминал, веронал.

Вместо ответа эксперт подошел к ящику буфета, стоящего возле стены. Ящик был приоткрыт. Внутри валялась небольшая стеклянная баночка с кристаллическим белесоватым порошком. На ней была вручную, криво приклеена простая белая бумажка, на которой простым угольным карандашом было написано большими буквами «Нембутал». Баночка была заполнена порошком примерно на четверть.

— Так мы все это и нашли, когда приехали, — сказал эксперт, — ящик никто из нас не выдвигал. К тому же, похоже, что баночку швырнули назад в спешке.

И, пока Емельянов внимательно все осматривал, аккуратно положив баночку в пакет, чтобы не стереть отпечатки пальцев, эксперт добавил:

— Нембутал бывает как в таблетках, так и в таком виде. Как порошок он легче растворяется в любом напитке — воде, вине. И еще один интересный момент. Таблетки — аптечная форма продажи, только по рецепту. А вот порошок покупают незаконно, с рук. Это нелегальная форма продажи. Есть такие специальные каналы, которые снабжают этой гадостью всех желающих. Стоит дороже, чем в аптеке, но рецепта никто не требует.

— Почему же гадость? — усмехнулся Емельянов. — Очень даже приличное снотворное. И нервы, говорят, хорошо успокаивает.

— Вы его принимаете? — нахмурился эксперт.

— Ни за что! — отмахнулся Емельянов. — Я человек консервативный, предпочитаю нервы по старинке успокаивать — водкой. А вот новомодные дамочки, слышал, очень даже его обожают.

— Нембутал — это наркотик, — резко сказал эксперт. — Он вызывает привыкание и изменяет психику. Это страшная вещь. И смертельная — стоит только превысить дозу.

— Да уж… Что здесь и произошло. Если, конечно, дамочке не помогли эту дозу превысить, — вслух размышлял Емельянов. А размышлять было о чем.

Нембутал… Барбитурат, который действительно чаще всего использовался как снотворное средство, вызывал смерть от остановки дыхания. При этом смерть довольно мучительную — передозировка провоцировала рвоту, и человек просто захлебывался рвотными массами.

«Нембутал» — это было торговое название. Именно под этим названием препарат поступал в торговые сети. Настоящее название этого препарата — пентобарбитал. Но об этом мало кто знал.

Емельянову в своей практике несколько раз приходилось сталкиваться с этим жутким препаратом. Так как стоил он довольно дорого, то был популярным прежде всего в высших партийных кругах. Жены и дочери партийных бонз носили его в сумочке как карманное средство, ну, как, к примеру, аспирин. Еще он был достаточно распространен в среде деятелей искусства. Многие представители богемы не мыслили жизни без этого препарата, принимая его не только на ночь, но и днем — для стимуляции.

Однажды у Емельянова было дело, о котором он до сих пор не хотел вспоминать. Некий высокопоставленный чиновник, глава одного из райкомов партии, был найден в своей квартире мертвым. Домработница обнаружила его лежащим в спальне на ковре возле кровати. В квартире партийный деятель был один — все его семейство отправилось на отдых в Крым.

Шухер был страшный! Естественно, подключили и уголовный розыск. Когда эксперт сказал, что в горле покойного застряли рвотные массы, Емельянов сразу заподозрил неладное. Но едва он попытался заикнуться, что в смерти этой что-то нечисто, начальство подняло страшный шум, ведь с самого верха было велено писать, что заслуженный большевик умер от сердечного приступа, так как не щадил здоровья и сил на тяжелой ответственной работе, так сказать. Пожертвовал жизнью ради советского дела.

Емельянов помнил, как повыходили газеты с огромными, почти во всю полосу некрологами — и это еще до результатов вскрытия! Это уже потом эксперт провел вскрытие и сказал, что партиец умер от передозировки нембутала. И, судя по состоянию печени и прочих внутренних органов, он принимал этот препарат в огромных количествах и не один год.

Проведя полный обыск квартиры партийного покойника, Емельянов обнаружил в стене тайник, где хранился почти годовой запас этого препарата в порошкообразной форме…

Но едва он заикнулся о том, что ответственный и всеми уважаемый большевик был наркоманом со стажем и умер от передозировки барбитурата, как ему пригрозили самым серьезным образом: сказали, что вышвырнут с работы и отдадут под суд. В общем, рисковать было глупо. Поэтому так и осталось в деле, что председатель райкома партии умер от сердечного приступа. И с тех пор у Емельянова просто снимало крышу, когда в деле появлялись подобные препараты. И в этом случае неприятностей, похоже, тоже было не избежать.

Покойная работала на Одесской киностудии — значит, там, среди киношников, были открытые каналы по продаже наркотических средств! Вполне вероятно, что сидеть на какой-то гадости там было то ли делом привычки, то ли делом престижа. А значит, Емельянову предстояло разворошить осиное гнездо. Тем более, если выяснится, что препарат женщине дали насильно.

Когда он только подумал об этом, эксперт словно прочитал его мысли.

— Кстати, — произнес он задумчиво, — под правой лопаткой у покойной есть очень интересная точка… И, похоже, она одна такая на теле. Хотя подтвердить это может только вскрытие.

— Чем интересная? — вздохнул Емельянов, уже зная, что не услышит ничего хорошего.

— Да тут как будто след от инъекции. И этот укол ей, похоже, сделали насильно. Смотри, шприц вошел под углом, поэтому на ранке выступило несколько капелек крови. А это означает, что препарат ей могли ввести, когда она сопротивлялась. Если взяли большое количество порошка, развели водой и залили в шприц, а потом вкололи полный шприц под лопатку, то смерть могла наступить в течение 10 минут или даже раньше…

Константин снова вздохнул. Похоже, убийство. Впрочем, это было понятно с самого начала. Предсмертной записки не было. А зачем тянуться за снотворным после праздничного ужина с шампанским? Неужели она собиралась лечь спать, даже не убрав посуду со стола? Ответ Емельянову был ясен: передозировка, не самоубийство, а самое настоящее убийство! Господи, вздохнул он третий раз, ну и возни теперь будет!

Он приступил к осмотру квартиры. И уже почти сразу же в тумбочке возле кровати нашел кое-что интересное — пачку писем. Емельянов позвал одного из сотрудников и попросил их прочитать, а сам принялся осматривать комнату покойной.

Осмотр длился недолго, и когда закончился, опер нахмурился: ничего! Вот просто ничего. У покойной было мало вещей. Обычная одежда невысокого качества — не импорт, не от фарцовщиков, все то, что продают в советских магазинах. Не было и дорогой иностранной косметики, все только советского производства. Денег — сущие гроши, он насчитал 9 рублей 28 копеек. Никакой иностранной валюты. Много хороших книг, потрепанных — видно, что покойная любила читать. А вот драгоценностей почти не было. Только серебряные цепочка с кулоном, серьги с агатом и пара колец. Из золота — тоненькая золотая цепочка, сережки с жемчугом и одно тоненькое колечко с какой-то стекляшкой, явно не драгоценным камнем. А еще — Емельянов обратил на это внимание — в квартире не было найдено никаких мужских вещей. Если у покойницы и был любовник, то он не жил с ней вместе, в этой квартире. Думая об этом факте, опер поинтересовался у эксперта:

— Слушай, а она случайно не была девственницей?

— Нет, конечно, — ответил тот сразу. — Нет, но, судя по первичному беглому осмотру, полового контакта перед смертью у нее не было.

— То есть ее не изнасиловали?

— Нет, — уверенно ответил эксперт.

Емельянов нахмурился. Нищенское имущество мертвой женщины никак не вязалось с дорогим снотворным препаратом. Откуда она брала деньги, чтобы покупать нембутал? Ведь стоил он не пять копеек!

Может, ей покупал этот препарат тайный любовник, следов которого в квартире не было? Но тогда почему он не дарил ей дорогие подарки? Все в этой комнате свидетельствовало о том, что женщина жила не просто не богато — она испытывала материальную нужду. Откуда тут взяться таким дорогостоящим привычкам, как глушить свой мозг элитным снотворным?

Мысли Емельянова отвлек сотрудник, появившийся на пороге.

— Тут одна из соседок говорит, что знает, с кем пировала покойница. Вроде как последней ее перед смертью видела, — горячо произнес он. Видно было, что лейтенантик очень старается доказать, что он — настоящий опер.

Емельянов двинулся на унылую коммунальную кухню — в точности такую же, как и все коммунальные кухни. Он уже знал, что его тут ожидает: чад, гарь, закопченный потолок, множество стоящих один на другом столов и шкафов, почти на каждом — груда посуды, как чистой, так и грязной…. Только один стол был почти девственно чист. Емельянов сразу понял, что это стол покойной.

Посреди кухни его уже ждала соседка — толстая тетка лет шестидесяти, по внешнему виду похожая на торговку. И действительно, как он позже выяснил, она торговала на Привозе уже неизвестно сколько лет.

— Кирочка хорошая была девочка, вежливая… — начала она визгливо сразу же, без предисловий. — Никому плохого слова не сказала! Я ее с самого детства знала, тут она и выросла. И родители ее тут жили, пока были живы. А потом похоронила их обоих в один год, бедняжечка. И осталась одна-одинешенька на свете! — Соседка причитала, и Емельянов пока не прерывал этот поток — ему надо было послушать. — Только вот в жизни ей не повезло, — продолжала она на той же ноте. — Замуж так и не вышла, бедняжечка! Но никого из мужиков домой не водила, — тут ее тон изменился, став назидательно-строгим.

— Когда вы видели Киру Вайсман в последний раз? — поднял на нее глаза Емельянов.

— Так вчера с четырех дня она все по кухне бегала, готовила. Гостей ждала.

— Откуда вы узнали, что должны быть гости?

— Так она сама мне и сказала: мол, на ужин моя самая дорогая подружка придет! Возвращение отпраздновать.

— Какое возвращение? — не понял опер.

— Три дня назад Кирочка вернулась из Москвы. Она туда в командировку ездила, по работе.

— И долго отсутствовала?

— Больше недели, точно. Дней восемь или десять даже ее не видела.

— Куда именно она ездила, не знаете?

— Не знаю, голубчик! — искренне вздохнула соседка. — Стала бы она мне рассказывать такие подробности! Я ведь тетка простая, все на Привозе торгую. А Кирочка, она из мира кино! Общалась все со звездами. Не стала бы она со мной откровенничать.

— Значит, в гости к ней должна была прийти подруга?

— Да, и пришла. Я потом ее видела.

— Одна или с кем-то?

— Одна. Подружка вроде не замужем, как и сама Кира. И да — подруга ее курит, а Кира табачного дыма не выносит, поэтому подруга курила тут, на лестнице. Несколько раз я ее видела.

— Во сколько подруга ушла, знаете?

— Да часов около девяти вечера. — Соседка задумалась. — Точно в девять. Еще по радиоточке сказали. Кирочка провожать ее пошла, а потом вернулась одна.

— А в этот вечер, после девяти, к ней никто больше не приходил?

— Так откуда ж мне знать, голубчик? — снова искренне удивилась соседка. — Я в десять часов к себе пошла спать и заснула как убитая! Но вроде тихо у нее было. Думается мне, что не приходил к ней никто.

— Но точно вы этого не знаете?

— Конечно не знаю. Откуда, голубчик?

— А подругу вы часто у Киры видели?

— Да, она часто приходила.

— Имя знаете? Фамилию, где работает?

— Вроде Вероника… Или Валерия… Да, Валерия, точно, Лера. Так Кирочка мне ее и представила: это моя подруга Лера. А фамилию не знаю, и где работает тоже. Откуда?

— Кто еще кроме подруги приходил?

— Ну, пару раз видела ее коллег. Кира говорила, что это коллеги по цеху приходили, и мужчины, и женщины. Еще у нее какой-то дальний родственник был, но он из Одессы вроде уехал. Ну а подруга часто приходила.

— А мужчины, ухажеры? — настаивал Емельянов. — Встречалась она с кем-нибудь?

— Не знаю, голубчик, — вздохнула соседка. — Она такая скрытная была. Мужчины… да, пару раз приходили. Не больше… Так она никогда ничего не рассказывала. А если я спрашивала — говорила, мол, коллега в гости зашел. И все.

Как Емельянов ни старался, больше ничего интересного из соседки выудить не удалось. Он вернулся в комнату. Подошел к сотруднику, которому поручил разбирать письма.

— Кто ей писал? — спросил.

— Любовных посланий нет, — ответил тот. — В основном по работе, а еще от подруги.

— Имя подруги?

— Валерия Лушко. Живет вроде тут, поблизости, на улице Чкалова.

— Это хорошо, что близко, — хмыкнул Емельянов. — Ноги не бить. Вот что, смотайся на Чкалова и притащи мне сюда эту Валерию Лушко, если она дома. Если нет, выясни у домашних или у соседей, кто такая, где работает. И быстро.

Валерия Лушко оказалась парикмахершей. Работала она в салоне на улице Советской армии, по сменам. И в этот день была дома.

Высоченная крашеная блондинка несколько вульгарной внешности, несмотря на то что привел ее сотрудник уголовного розыска к месту убийства подруги, испугана не была, наоборот — в ее туповатых глазах засветилось плохо скрываемое любопытство. Прямо с порога она нагло поинтересовалась, можно ли тут курить, после чего Емельянов цыкнул на нее, требуя вести себя более прилично.

Тогда дамочка напустила на себя вид сплошной добродетели и показала для официального протокола, что вместе с Кирой Вайсман училась в театрально-художественном училище, однако потом пошла по парикмахерской линии, так как парикмахеры больше зарабатывают.

Жила эта Валерия Лушко одна в коммуне на улице Чкалова, родом была из Николаева. Тут же она сообщила, что родители Киры умерли 10 лет назад, отец — от язвенного кровотечения в больнице на Слободке, а мать — спустя полгода от сердечного приступа. И Кира в 19 лет осталась совсем одна.

— Это вы были вечером у нее в гостях? — Константин сам вел протокол.

К тому моменту, когда Валерию Лушко привезли, тело Киры уже убрали из квартиры. Поэтому Емельянов отправил восвояси большинство сотрудников. К тому же он отлично умел писать стенографически.

— Я конечно, — сев на стул, Валерия Лушко как-то очень быстро растеряла весь свой вульгарный вид, и было видно, что чувствует она себя неуверенно.

— В котором часу вы пришли?

— В пять часов вечера. Кира меня пригласила. Она вернулась из Москвы три дня назад, но звать меня в гости не спешила, так как не хотела говорить на неприятные темы. А тут решила все же поделиться.

— Какие неприятные темы? — насторожился опер.

— Так провалилась ведь ее поездка в Москву! — воскликнула Валерия. — Она ж хотела там устроиться на работу и больше не возвращаться в Одессу, но у нее ничего не вышло. Господи, ведь, как она мечтала уехать из Одессы, бросить эту нищенскую жизнь гримера на киностудии! Долго копила на эту поездку, взяла отпуск за свой счет… Но у нее ничего не получилось…

— Куда она хотела устроиться на работу? — продолжал Емельянов, почувствовав, что в этом деле может быть важна каждая деталь.

— Знаете, есть такой знаменитый артист в Москве, Леонид Утесов? — спросила Лушко. — Он ведь бывший одессит, кстати.

— Конечно знаю, — Емельянов вздрогнул — лишь недавно он сам вспоминал, что Утесов родился как раз в Треугольном переулке.

— Родители Киры очень хорошо знали этого Утесова, — продолжала пояснять подруга, — в молодости они с ним соседями были, здесь, в Треугольном переулке. А потом отец Киры стал завхозом, и там же где-то работал и этот Утесов. И вот Кира решила, что Утесов поможет ей, ну, по старой памяти. Она знала, что у него есть свой оркестр, это что-то вроде своего театра. И вот хотела устроиться у него работать. К тому же она слышала, что Утесов страшный бабник, как и все артисты. И хотела… в общем… — Валерия замялась.

— Произвести на него впечатление, — закончил за нее опер.

— Ну, в общем… да. Можно и так сказать… Кирочка, она же красивая была. За ней такие артисты упадали! Но она никогда не хотела быть просто очередным курортным романом. Ей нужен был такой серьезный человек, который помог бы ей устроиться в Москве. Она прямо бредила этим и очень не хотела жить в Одессе.

— И что произошло дальше?

— Ну что… Кира накопила денег на поездку. А до этого написала Утесову. И он, представьте, ответил: мол, приезжайте! И назначил ей встречу в каком-то театре. Кира носилась как на крыльях!

— Вы видели это письмо? — перебил Валерию Емельянов.

— Нет, — покачала она головой. — Не видела. Кира, как вернулась из Москвы, сразу его уничтожила.

— Почему? Все-таки письмо знаменитости, — искренне удивился опер.

— Вы знаете, там, в Москве, что-то пошло не так. В общем, подробностей я не знаю… Кира не рассказывала… Знаю только, что она встречалась с Утесовым и с его дочерью Дитой. Они очень любезно ее приняли. Но… и все. Похоже, на Утесова она не произвела впечатления. Я так думаю, что он ею не заинтересовался. Сказал, что все места в оркестре заняты, и технические должности тоже… Ну и он не может помочь ей с работой. В общем, отказал. Кира помыкалась — а Москва огромная, и никого она там не знала, да и кто стал бы ее слушать! На работу, вот так, с улицы — ну кто возьмет? Так что вернулась она в Одессу. Хорошо хоть с киностудии не уволилась, а просто отпуск взяла. На это мозгов хватило. А я ей говорила: глупостей не делай, не увольняйся! Кто там знает, как оно сложится в этой Москве! Там и без тебя знаешь сколько? Хорошо, что она меня послушала… — Валерия прижала платок к глазам.

— И вы праздновали ее возвращение в Одессу? — снова перебил ее Емельянов.

— Да, — встрепенулась Лушко. — Кира хотела поднять себе настроение шампанским. Когда она позвонила ко мне на работу, в парикмахерскую, голос у нее был совершенно убитым. Но вчера… Вчера я ее просто не узнала! Она светилась вся, и настроение у нее было просто отличным.

— А что случилось? Она объяснила?

— Нет. Я же говорю: Кира была очень скрытной. Сказала только, что, кажется, у нее появился шанс получить хорошие деньги. И если он выгорит, она все равно переберется в Москву.

— Хорошие деньги? У гримера с киностудии? Что это значит? — Емельянов сразу сделал пометку в блокноте. Похоже, здесь уже намечался след.

— Понятия не имею! — искренне вздохнула Валерия. — Она ничего не объяснила. А я ведь знала, что из нее клещами ничего не вытянешь. Бесполезно было и расспрашивать.

— А сами вы как думаете, что это значит?

— Думаю, встретила какого-нибудь богатого мужика. Захомутать кого-то и так выбиться в люди — это была одна из ее идей. Но раньше у нее ничего не получалось.

— Расскажите мне о ее романах, — попросил опер.

— Да я и не знаю всего, — задумалась Валерия. — Знаю, что в юности, лет в 18, она собиралась замуж за какого-то мальчика. Но родители ее были против их отношений. Кира даже собиралась сбежать из дома. Но родители выследили и все разбили, ну и закончилось все.

— Кто он, знаете?

— Нет, — покачала головой Лушко. — Не знаю. Она даже имени никогда не называла. Говорю же, скрытная была. Сказала только, что он потом женился, и у него уже трое детей. Потом у нее был роман с каким-то женатым. Но ей надоело прятаться, и они расстались. Позже тоже были какие-то романы, но я толком ничего не знаю о них.

— А в последние месяцы у нее был любовник?

— Постоянного — нет, не было. Были какие-то одноразовые встречи. Но Кира после них всегда сильно переживала, поэтому прекратила это.

— Ладно, — вздохнул опер. — Вернемся к вчерашнему вечеру. В котором часу вы вернулись домой?

— Было около девяти. Кира пошла меня проводить, я же здесь поблизости живу.

— Она собиралась куда-то зайти после этого?

— Нет. Сразу пошла домой.

— Может, после вас она кого-то ждала?

— Нет, — снова твердо сказала Валерия. — Нет, Кира собиралась помыть посуду и лечь спать. У нее от шампанского разболелась голова.

— Она собиралась принять от головной боли какие-то медикаменты? — наступал Емельянов.

— Что вы, нет конечно! — воскликнула девушка. — Кира никогда никаких таблеток не принимала. Она была противницей любых медикаментов.

— Так-таки и любых? А снотворное она принимала? — Емельянов даже прекратил писать, такую важную информацию говорила эта Лушко, даже не подозревая об этом.

— Какое снотворное? — удивилась Валерия. — Да она ни разу не пила его, никогда в жизни! Она была уверена, что это отрава, что таблетки придумали специально, чтобы людей травить!

— В ее доме не было снотворных препаратов? — Емельянов снова склонился над бумагой, записывая показания подруги.

— Нет, — мотнула головой Лушко. — У нее вообще не было лекарств в квартире. Насчет таблеток у нее были просто средневековые взгляды. Я еще смеялась над ней из-за этого.

— А если бы вам сказали, что в ее комнате нашли такой препарат, как нембутал, что бы вы подумали?

— Что это не ее! Что принес другой кто-то. А что это такое? — Вопрос Валерии прозвучал абсолютно искренне.

— Кира жаловалась когда-нибудь на то, что плохо спит? — Емельянов не ответил, а спросил сам.

— Нет. Со сном у нее было все в порядке. Она жаловалась только, что не высыпается, когда ночные съемки на киностудии, а она на гриме. А вообще она всегда так легко и быстро засыпала, что я даже завидовала ей. Могла прямо стоя заснуть, — улыбнулась непроизвольно Лушко.

— Откуда вы это знаете?

— Мы как-то ездили с ней отдыхать на Каролино-Бугаз, жили в одном номере, и я видела. У нее вообще все со здоровьем было в порядке.

— Она пила алкоголь?

— Очень мало, не злоупотребляла. Пила только шампанское, а крепкие напитки не переносила.

— Вы не знаете, у нее были с кем-нибудь конфликты — может, на работе, с соседями?

— Нет, что вы, — Валерия снова улыбнулась, теперь уже иронично. — Понимаете, Кира всегда была очень хитрой и держала все свои эмоции при себе. Никаких конфликтов у нее никогда не было.

Больше Емельянов, как ни старался, не услышал ничего интересного. Но подруга Киры и без того наговорила достаточно. Убийство, похоже, подтверждалось.

— Так, — Емельянов облизал мгновенно пересохшие губы, — вы говорили кому-нибудь об этом, кроме меня?

— Говорил, — кивнул инженер, — говорил товарищам из органов госбезопасности. Они очень внимательно выслушали мои слова, кое-что записали, да и только. А это очень важный момент. Если в доме действительно жил такой человек, вам, как карательным органам, обязательно нужно установить его связи и личные данные. Все это может нести опасность.

— Да, согласен, — опер деланно кивнул. — А вы, может, подозреваете, кто это мог быть? Кто-то из ваших соседей?

— Да что тут гадать! — вдруг вмешалась одна из женщин, сидевших в первом ряду, похожая на торговку с базара. — Псих этот был, с пятого этажа! Тот, кто сгорел!

Читая оперативную разработку, Емельянов уже знал, что при взрыве погиб некто Тимофеев, преподаватель Политехнического института, 45 лет. Жил один, женат не был, коллеги по работе и соседи считали его странным. Он стал единственной жертвой взрыва, так как утечка газа, судя по всему, произошла именно в его квартире.

— Так, — опер тяжело вздохнул, чувствуя, что снова проваливается в какую-то бездонную яму и про себя кляня свое начальство чем попало. — Вы хорошо его знали?

— Я? Нет, видела всего пару раз. Но по нему сразу было видно, что он чокнутый.

— А ведь она правду говорит! — вмешалась еще одна женщина. — Я его вечером, когда взрыв произошел, в парадной встретила. Аккурат за час до взрыва. И перепугалась.

— Почему? В каком он был состоянии? — Емельянов все-таки сделал пометку в блокноте, хотя десять минут назад думал, что этого не придется делать, что вся история — сплошной пустяк.

— В страшном! — Женщина сделала трагическое лицо. — Глаза у него были совершенно безумные. Смотрел — и словно ничего не видел. Совсем стеклянный взгляд. Я сначала подумала, что он пьяный, так как он еще и шатался, и припадал к стене. Но потом принюхалась — запаха алкоголя не было. А еще он бормотал себе что-то под нос.

— Что именно? — насторожился Емельянов.

— Да я не разобрала! Что-то вроде «они повсюду, они в стене…» Ну бред какой-то. Я еще тогда подумала, что он совсем свихнулся.

— А за две недели до этого, — вступил в разговор молодой парень, — он из окна хотел выброситься, представляете?! Я с друзьями поздно домой возвращался и увидел, как он стоит на подоконнике, в полный рост. Так стоял, словно прогнуть вниз хотел. Я уж было думал бежать к телефону-автомату, звать милицию, скорую. А он с подоконника сошел, и все. Помню, я еще тогда подумал, что у нас в доме чокнутый завелся. Надо бы сообщить, куда следует, чтоб на лечение его отправили, что ли. А потом вдруг — бац, и взрыв…

Тут все снова заговорили одновременно, и Емельянов понял, что затронута тема, которая интересовала всех. Было очевидно, что люди, пострадавшие от взрыва, говорили и думали об этом не один раз. Он дал им всем выговориться, подождав минут пять, а потом снова поднял вверх руку.

— Так, тихо всем! Снова говорит кто-то один. Кто из соседей знает, с кем общался этот Тимофеев? Может, он дружил с кем-то в доме? Ходили в гости друг к другу чаю попить, например.

Все снова загалдели, а потом смолкли. И вдруг в тишине раздался голос женщины, которая испугалась Тимофеева в подъезде:

— Да я же знаю! Это Лариска! Лариса Клименко из 23 квартиры! Она к нему подкатывала!

— Здесь есть Лариса Клименко? — Емельянов обвел глазами собравшихся.

— Нет ее, — откликнулась молодая девушка. — Она с утра в город уехала. И до сих пор не вернулась.

Емельянов записал в блокноте имя и фамилию: «Лариса Клименко». Потом снова повторил, что если кто что вспомнит, пусть обратится с заявлением, и распустил людей. Через десять минут он уже стоял в кабинете главного врача.

— У вас есть список всех людей, кто здесь живет? Вы же переписали их данные по документам, так? Нужна вся информация по Ларисе Клименко.

— Да, сейчас, — главврач порылась в бумагах на столе, достала какой-то журнал. — Вот, здесь все записано. Клименко Лариса Андреевна, уроженка Одессы, 43 года. Вот ее паспортные данные, смотрите. Работает вроде портнихой в ателье на проспекте Мира. Как я поняла, в квартире в сгоревшем доме она проживала одна.

— Во взорванном доме, — машинально поправил Емельянов, затем уточнил, в какой комнате сейчас проживает Лариса Клименко, и пошел в жилой корпус.

Женщина жила в комнате номер 8, там было заперто. Пока опер дергал дверь, отворилась соседняя. Выглянула та самая девушка, которая и вспомнила про Ларису Клименко.

— А Лариса пока не возвращалась. Я бы вам сказала. А я Аня. — Девушка откровенно кокетничала с ним, но Емельянову она почему-то не понравилась — было в ней что-то ехидно-хитрое, а он не любил таких.

— Вы хорошо ее знали? — подошел он к ней.

— Ну как хорошо… Она маме наволочки и пододеяльники прострачивала. Она портнихой в ателье швейном работает. И весь дом судачил, что она была просто помешана на мужиках.

— В каком смысле? — насторожился Емельянов.

— А в прямом! — воскликнула Аня. — У нее ж мужик за мужиком в квартире сменялся, позор просто! А как она за эти Тимофеевым бегала — это ж было сплошное посмешище! Он, конечно, был дядька красивый, ничего не скажешь. И жил один, значит, жилплощадь есть. Но точно был не от мира сего, подвеенный какой-то, — пожала плечами она. — И разговоры какие-то странные вел. А один раз я подслушала… Ну, когда Лариса зашла к нам, маме заказ принесла. И вот она сказала… — Аня запнулась.

— Что именно? Не бойтесь, говорите! — подбодрил ее опер.

— Ну, сказала, вроде Тимофеева вызывали на допрос в КГБ. Она все боялась, что его арестуют. А он вдруг к вечеру вернулся домой.

— Значит, у них были отношения, он ей доверял? — сделал Емельянов простой вывод.

— Ну, да, — кивнула Аня. — Она все время шастала к нему в квартиру. Конечно были. Только вот вместе они никогда никуда не ходили. А в его квартире Лариса торчала постоянно. Влюблена в него была, ну как кошка. А он, я так понимаю, ее вообще не замечал. Знаете, было аж обидно за нее.

— Сколько времени длились эти отношения, не заметили?

— Ну, месяца три — четыре точно. Она в последнее время такая гордая ходила — значит, думала, что с ним все серьезно. А у него точно с головой что-то было!..

— Ясно. У меня к вам просьба, — доверительно заговорил Емельянов. — Вот вам мой служебный номер телефона. Когда Лариса вернется, попросите ее мне срочно позвонить. Хорошо?

— Хорошо! А мне можно звонить? — улыбнулась призывно Аня, явно кокетничая.

— Всем можно, — отрезал опер. Впрочем, он тут же смягчил свой тон, исключительно из хитрости. — А вы не знаете, куда она пошла? Может, она на работе?

— Нет, — мотнула головой Аня. — У нее сегодня выходной. Она не каждый день работает, у нее сменный график. Куда пошла, не знаю. Утром собралась, и ушла, часов около 11. Да, маме сказала, что едет в город.

По дороге на работу Емельянова мучило какое-то странное чувство, словно он нащупал зацепку. Дело, казавшееся совсем пустяковым, превращалось во что-то серьезное. Псих «террорист» и его сексуально озабоченная подруга как-то не укладывались в общие рамки. Тут уже могло наклюнуться что-то интересное. Конечно, это означало, что Емельянову придется заниматься еще и этим делом. Но хоть не бумажки заполнять!

— Пролетарский бульвар, 33, останови, — скомандовал он шоферу, и машина остановилась прямо напротив Одесской киностудии.

Не откладывая дела в долгий ящик, Емельянов решил пообщаться с коллегами Киры Вайсман, раз уж он оказался здесь поблизости.

На киностудии жизнь била ключом. Показав свое удостоверение на вахте, Константин попросил отвести его в нужный цех. И, пока в сопровождении вахтера он шел по киностудии, вовсю разглядывал каких-то людей в исторических костюмах. Дамы в кринолинах и мужчины в дивных одеждах курили, ели пирожки, болтали. Емельянову казалось, что он никогда не поймет этот причудливый мир кино. Он любил реальность, а здесь, в этом мире, жили исключительно фантазиями. А лучше, чем кто-либо другой, Емельянов знал, что именно к фантазерам и мечтателям жизнь бывает особенно несправедлива и жестока.

В цеху вовсю кипела работа. Вахтер подвел его к представительной даме лет пятидесяти. Как оказалось, какой-то начальнице. Вкратце сообщив, что Киру Вайсман обнаружили мертвой в ее квартире, Емельянов попросил рассказать о ней. Немного поохав для приличия, дама совершенно не изменилась в лице. Более того, глаза ее даже злобно сверкнули. И опер понял, что она недолюбливала покойницу.

— Ну что вам сказать, — дама нервно переступала с ноги на ногу, — Кира была не особенно дружелюбна, наш коллектив не ценила и не уважала. Она все считала, что судьба несправедлива к ней и она достойна большего. Очень хотела уехать в Москву, стремилась туда изо всех сил. Поэтому к нам относилась надменно и презрительно. Насколько я понимаю, она взяла отпуск, чтобы поехать в Москву и попробовать там устроиться. Но, кажется, у нее ничего не получилось, потому что она вернулась.

— Кира Вайсман была хорошим работником?

— Ну каким может быть работник, который тяготится своей работой и выполняет ее из-под палки? — пожала плечами дама. — Не скрою, у нее были определенные способности, да и дело свое она знала очень хорошо. Но ее отношение к работе все портило.

— С кем из коллег она дружила?

— Разве что с Наташей Игнатенко. Их столы стояли рядом. Сейчас я вам ее приведу.

Наташа Игнатенко оказалась миловидной пухленькой брюнеткой. Узнав о смерти Киры, она искренне расплакалась. Это были настоящие слезы, Емельянов умел это понять.

— Да, мы дружили, — немного успокоившись, сказала она. — Ну, насколько это было возможно с характером Киры. Она была очень скрытной.

— Вы знаете что-то о ее личной жизни? С кем она встречалась?

— Сама Кира мне ничего не рассказывала. Но кое о чем я догадывалась. Слухи ходили по всей киностудии, все об этом говорили.

— О чем именно? — Емельянов приготовился записывать.

— У нее был роман с актером Павлом Левицким. Он приехал из Харькова сниматься на Одесскую киностудию, потом ему предложили место в Русском драматическом театре, и он решил остаться в Одессе насовсем. И с Кирой у них был очень бурный роман. Она потеряла свою осторожность, и все стали о них сплетничать, судачить о том, что Кира таскается, бегает за актером. А потом они расстались.

— Из-за чего? — нахмурился Емельянов.

— Левицкий увлекся другой женщиной, актрисой театра. А Кира не смогла это перенести. И очень страдала. Актеры, знаете, вообще непостоянны. Потом Левицкий бросил и ту актрису, но Кира его так и не простила, хотя он хотел вернуться к ней.

— Вы не знаете, Кира принимала снотворное? — перевел разговор в другое русло опер.

— Кира? Уверена, что нет! Она вообще таблетки не выносила, говорила, что у нее на них аллергия.

— А многие актеры принимают снотворные препараты?

— Да почти все. Без этого в актерской профессии не выжить. Нужно какое-то успокоительное. Здесь на этом добре вся киностудия сидит. Да еще и на нескольких препаратах сразу!

Поблагодарив девушку и отпустив ее, Емельянов задумался. Подруга Киры Валерия ничего не сказала о ее романе с актером. Не знала или не хотела говорить? А роман, оказывается, был бурный. Левицкого придется допрашивать. Емельянов поморщился — ему все больше и больше приходилось погружаться в чуждую ему актерскую среду.

На следующее утро из своего кабинета он позвонил главврачу. В голосе той чувствовалась тревога:

— А Лариса Клименко не возвращалась, — сказала она. — Сегодня мне звонили с ее работы, спрашивали о ней. Она должна была выйти на смену и не вышла. Не знаю даже, что и думать.

Емельянова охватило самое плохое предчувствие. Чего-то подобного он ожидал. А потому не мешкая отправился получать все данные на Ларису Клименко в паспортный отдел.

Через час на столе Емельянова лежала вся полученная информация и несколько фотографий.

Лариса Клименко оказалась вдовой, муж ее умер десять лет назад. Детей не было. И, судя по документам, живых родственников тоже, так как она была из детдома.

Квартира, в которой проживала Клименко, принадлежала ее покойному мужу. На фотографии было отображено стандартное, даже несколько нагловатое лицо — так во всяком случае подумал Емельянов. Судя по данным, Лариса Клименко была крашеной блондинкой, рост 162 сантиметра, вес — 55 килограммов. Выглядела моложе своих лет. Обыкновенная, ничем не примечательная женщина, таких — легион. Глядя на фотографию, можно было подумать, что такие женщины не попадают в беду. Однако тяжелое предчувствие не покидало опера.

Емельянов позвал того самого парня, который привез его в Треугольный переулок, и дал задание:

— Обзвони-ка, мил друг, ты мне все больницы, позвони в морг, узнай, не поступала ли женщина с такими приметами.

Сам он уже узнал по базе, что в списке пропавших без вести Лариса Клименко не значится. Впрочем, как раз это было понятно — кто бы стал подавать заявление в милицию и разыскивать ее, особенно так, сразу?

Через час парень заглянул в кабинет Емельянова:

— Все узнал! Докладываю: есть такая в городском морге. Привезли вчера ночью, около трех. Подобрали на улице. Судя по описанию, все совпадает.

Константин буквально помчался в морг. Ему повезло — дежурил знакомый патологоанатом, Виктор Васильевич, с которым ему уже не раз приходилось иметь дело. Это был достаточно толковый специалист.

Виктор Васильевич показал тело. Сомнений никаких не оставалось — в морге действительно была Лариса Клименко.

— Ее доставили ночью, около трех, — прикуривая сигарету, заговорил патологоанатом. — Наряд милиции вызвал скорую. Обнаружили ее поздние гуляки. Она лежала на ступеньках Главпочтамта, на Садовой. Сначала решили, что она пьяная, но запаха алкоголя не было. Вызвали милицию. При ней не было никаких вещей, сумки тоже не было.

— Одежда?

— Вот, — Виктор Васильевич отрыл шкафчик, достал пакет. Емельянов принялся рассматривать вещи: коричневое пальто, розовое шерстяное платье, черные туфли на высоком каблуке, бежевая комбинация, розовые чулки, белое нижнее белье… В карманах пальто ничего не было. Не было также ни украшений, ни часов.

Емельянов внимательно смотрел на тело и вдруг вздрогнул. Под подбородком, слева, у покойной Ларисы Клименко виднелся точно такой же синяк, как на лице Киры Вайсман! Это был отпечаток большого мужского пальца.

— Какая причина смерти? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Отравление нембуталом, — ответил врач. — Ей укол сделали под лопатку. Я нашел точку с застывшими каплями крови. Значит, дамочка не покончила с собой.

И тут Емельянов потерял дар речи! Перед ним на столе в морге лежало тело женщины, имевшей точно такие же признаки смерти, как и Кира Вайсман, гримерша из Треугольного переулка!

Однако эти женщины даже не были знакомы! Но, выходит, их смерти были связаны?

Емельянов растерялся. К такому сюрпризу он был не готов.

— Хочешь, удивлю? — спросил врач.

— Ну попробуй, — убитым тоном произнес Емельянов, все еще не пришедший в себя.

— У меня лежит труп еще одной дамочки, который имеет точно такие же признаки смерти — отравление нембуталом, след от инъекции с кровью и синяк на лице. Труп без документов, не опознан и тоже доставлен с улицы. Лежала на скамейке рядом с жилым домом. Но в этом доме она не жила.

— Показывай! — вскинулся опер.

Они перешли в соседнее отделение, и врач выкатил из шкафа каталку. Под простыней оказалось тело миловидной молодой девушки с коротко стриженными каштановыми волосами.

— Возраст — до 35 лет, рост 175 сантиметров, вес — около 50 килограммов. Худощава, с плохо развитой грудью. Имеется шрам от аппендицита. И, что самое интересное, она была в одной ночной рубашке, даже без нижнего белья и без обуви! И это в феврале! Поэтому нашедшие ее и вызвали милицию.

У Емельянова была фотографическая память, и он сразу отметил, что по базе данных женщина с такими приметами в розыске не значится. Ее не искали. Дело разрасталось на глазах как снежный ком.

1 марта 1967 года, Люстдорфская дорога

Дождь пошел около девяти вечера, но Анатолий едва расслышал его из-за множества громких голосов. Было совсем темно. Лампочка горела вполнакала, и по грязным, поросшим грибком стенам как призраки плясали рваные тени. И на этом фоне — голоса, голоса…

В камере всегда было шумно, но особенно по вечерам. Казалось, с наступлением ночи жизнь возобновлялась. Эта непонятная активность ночной жизни в тюрьме в первое время была для него китайской азбукой, абсолютно непонятным явлением. Но потом он понял.

И дело было не только в том, что по ночам охрана была менее бдительна. И не в том, что именно ночью можно было общаться с другими камерами, передавая записки по веревке. А в том, что ночью почти у всех, заключенных за густой решеткой, отрезанных напрочь от мира, появлялась новая, другая энергия, словно в них вливалась свежая кровь. Если бы Нун был религиозен, то сказал бы, что здесь не обошлось без нечистой силы. Но он был писателем, человеком, призванным тонко чувствовать человеческую душу. Поэтому говорил себе, что дело здесь в самой разрушительной и страшной силе из всех — в надежде. Именно надежда на то, что ночь принесет новый день, и этот день будет совсем другим, заставляла кровь заключенных закипать в их жилах в преддверии утра.

Конечно, никто из его сокамерников не понял бы этой мысли, выскажи он ее, ни за что не осознал бы и не высказал вслух. Но Анатолий был твердо уверен, что дело именно в этом: надежда — самый лживый и страшный разрушитель из всего существующего, убивший не одно будущее.

И если бы он составлял свои молитвы, то добавил бы кое-что лично от себя: убейте надежду. Пусть вам повезет вовремя убить в себе надежду. Ту отчаянную веру, которая заставляет цепляться за прошлое. Лишь только когда нет никакой надежды, можно встать на ноги и очень осторожно попытаться двигаться вперед. Маленькими шагами. Чтобы выйти. Чтобы выжить. Для этого нужно только придушить в своей душе ее — лживую, тщетную надежду. И это самое простое, но и самое сложное дело из всего.

По ночам Нун никогда не принимал участия в общем веселье. Он ни с кем не разговаривал, не сидел за общим столом. Лежа на своих верхних нарах, на третьем этаже, отстраненно наблюдал за происходящим внизу, рисуя собственные картины и образы. Анатолий был сторонним наблюдателем этого не похожего ни на что мира. И постепенно его оставили в покое.

Там, наверху, было не так уж и плохо. Чувство страха постепенно исчезло, он научился взбираться наверх, и со временем такая отстраненность — высотой — стала его внутренней свободой. Той самой свободой, которую никто не может отнять — кроме него самого.

Было около девяти вечера. Нун давно уже забрался наверх и закрыл глаза. Снизу галдеж не утихал. Сокамерники обсуждали какие-то записки — в тюрьме их называли малявами, что-то варили на керосинке и ели. Кто-то умудрился достать спиртное — крепкий домашний самогон — и угощал всех. В тюрьме доставали за деньги все что угодно, и даже алкоголь — от дешевого самогона до дорогого вина. Несколько раз Анатолия пытались угостить, но он полностью потерял интерес к спиртному. Он вообще не понимал, как раньше литрами мог пить коньяк. А главное — зачем.

Только здесь, в тюрьме, Нун по-настоящему оценил хорошее самочувствие и свежую, ясную голову. Но, как и многое другое, это понимание пришло к нему слишком поздно.

Закрыв глаза и вытянувшись на спине, он слушал шум дождя. Нары, на которых он лежал, были ближе к окну — ближе всех остальных. И только теперь он оценил этот дар судьбы.

Ему было доступно то, что не было доступно всем остальным: слушать шум дождя, вой ветра, шелест веток деревьев, росших поблизости, перекличку часовых в тюремном дворе, шаги…

Оказалось, что это было просто огромное богатство! Оно делало его самым богатым человеком на свете. И не важно, что это было крошечное, забранное густой решеткой, узкое окошко под самым потолком, и выглянуть в него было нельзя. Это богатство, которым обладал он один, делало его невероятно счастливым. И каждую ночь он наслаждался этим сполна.

Нун закрыл глаза и постепенно стал погружаться в сонное забытье. Голоса внизу совершенно не мешали этому. Появились какие-то смутные, давно забытые образы. Капли дождя барабанили в такт маминой песни, той самой, которую в детстве она так часто ему пела! Как жаль, что теперь он не мог вспомнить слов…

Еще он слышал вой сирены в порту, под который так любил писать свои книги. В такую дождливую погоду, как сегодня, он обязательно открыл бы окно, и вся комната наполнилась бы этим тоскливым призывом — жить, несмотря на туман, жить, несмотря ни на что. Он бы писал и слушал, а дождь за окном выбивал бы по камням какую-то свою тайную истину. А он писал бы строку за строкой, чтобы ее разгадать.

Тело стало легким, словно погружалось в какую-то непонятную невесомость. И вдруг неизвестно откуда послышался резкий, тревожный голос мамы: «Толик, выходи!.. Выходи!..»

Голос зазвучал так ясно, так отчетливо, что Анатолий моментально открыл глаза. Откуда здесь, в тюрьме, мама? Откуда выходить — отсюда? Как? Проломить стены, выбить потолок и, как раненая птица, взлететь вверх? Это был просто сон. Обычный сон, не имеющий ничего общего с реальностью.

Именно в этот момент резко, со скрипом, загрохотал железный замок камеры. Охрана открывала дверь.

Все внутри камеры смолкли. Охранники не появлялись здесь в такой час. И это странное нарушение уже привычного режима у всех вызвало тревогу. В тюрьме любое изменение — не к добру.

Дверь камеры распахнулась, на пороге возникли трое — двое караульных в форме и какой-то офицер высокого ранга.

Офицер выступил вперед.

— Анатолий Нун — кто?

В камере была такая тишина, что если б сейчас, в марте, пролетела муха, ее было бы слышно.

— Я, — отозвался он со своего третьего этажа.

— Встать! — рявкнуло начальство.

Анатолий поспешно слез, стараясь двигаться аккуратно, чтобы не упасть.

— Лицом к нарам!

Он повернулся. Его обыскали. Развернули лицом к камере — к морю странных, разных, человеческих глаз.

— Собирайся на выход.

— С вещами? — уточнил он.

— Можешь собрать свое барахло, — начальник жестко ухмыльнулся, — хотя тебе оно не понадобится.

Нун его не понял, хотя почувствовал в этих словах что-то очень плохое. Аккуратно сложил свои вещи в сетчатую авоську, собственно, их-то почти и не было, и пошел на выход. Его вывели в коридор. Дверь камеры захлопнулась. В коридоре было темно, пусто и холодно.

Нуна удивило то, что ему сковали руки. Обычно так делали при перевозке в другое место. Это его насторожило. Все было не так. Он ожидал, что его поведут в какой-то кабинет или в другую камеру, но его вывели в тюремный двор.

Дождь давно закончился, но плиты двора были мокрыми, кое-где даже собрались большие лужи. Было невероятно холодно. Анатолий в своей легкой одежде — осеннем плаще, в котором его и привезли в тюрьму, мгновенно попал в эпицентр этой мартовской стужи, тут же пронизавшей все его тело тысячей отравленных кинжалов. Он задрожал, ему свело судорогой ногу, а его все вели и вели через двор.

Нуну казалось, что шествие это длится бесконечно. Но через время его подвели к воротам. Справа он увидел приоткрытую дверь, его толкнули в нее. Он вошел. Это было маленькое помещение без окон, ярко освещенное, нечто вроде караульной будки. Внутри стоял стол и два стула. За столом сидел какой-то человек. Анатолий мгновенно узнал того кагэбиста, который допрашивал его и перевел к уголовникам. Его фамилия была Печерский. Он отчетливо запомнил лицо этого человека. И вот теперь видел его перед собой.

— Доброй ночи, Анатолий Львович. Вы, конечно, помните наш разговор, — начал Печерский сразу.

— Помню. — Губы Нуна еле шевелились от холода.

— И вы не изменили свое решение?

— Нет, — более громко сказал он.

— Отлично! — Печерский почему-то довольно потер руки. — Тогда нам с вами предстоит небольшое путешествие. Вещи свои оставьте здесь. Да, положите к стене, прямо на пол. И переоденьтесь. На улице холодно, а на вас плащ почти летний. Плащ тоже оставьте здесь.

Анатолий, с которого сняли наручники, положил авоську с вещами и плащ, затем натянул на себя какое-то старое пальто с меховым воротником, которое ему протянули. Оно было тяжелым и теплым. От воротника отвратительно пахло псиной. Пальто оказалось на него мало, и пуговицы он не мог застегнуть, но сразу почувствовал себя намного лучше.

В помещении появился еще один мужчина. Как и Печерский, он был в штатском.

— Это твой жмурик? — хмыкнул.

— Он самый, — в тон ему ответил Печерский.

— Руки ему сковать? — Мужчина достал из кармана своего пальто наручники.

— А зачем? — Печерский пожал плечами. — У него и так поджилки трясутся. А потом еще хуже будет.

На протяжении всего этого разговора у Анатолия буквально холодела кровь. Он вдруг понял, что сейчас его поведут убивать, но не на расстрел, так как официального приговора не было, а подло, тайно, под покровом ночи, чтобы потом оформить бумаги о естественной смерти в больнице. Для этого у него и отняли вещи, а потом переодели в чужую одежду.

Вещи будут целые, без дыр, их выдадут Розе после его смерти как доказательство того, что ее брат умер от естественных причин. Все это так ясно, отчетливо встало перед его глазами… Теперь он понимал и слова начальника в камере, и шутливое «твой жмурик». Этим жмуриком, то есть покойником, был он. Значит, речь шла о его смерти…

— Что ж, на выход, — Печерский поднялся из-за стола. Второй тут же схватил Анатолия под локоть и с силой потащил, буквально выволок из помещения.

Его вывели за ворота тюрьмы. Он увидел, что в отдалении стоит черный автомобиль. Нуна повели к нему. Второй мужчина сел за руль, а Печерский толкнул Анатолия на заднее сиденье и сам сел рядом. При этом спокойно произнес:

— Нам недолго ехать, не беспокойтесь.

Как будто он о чем-то спрашивал! Взревел двигатель, и машина покатила направо от тюрьмы. Завернула за угол, к кладбищу.

Ехали действительно недолго. Очень скоро автомобиль пересек дорогу и остановился совсем рядом с кладбищенской стеной. Двигатель заглушили.

Печерский открыл дверь и вышел. Второй мужчина вытащил Анатолия. Впереди мелькнула открытая калитка кладбища.

— Здесь, — небрежно бросил Печерский, и мужчина, еще сильнее вцепившись в Нуна, буквально потащил его через калитку.

Наконец они оказались на кладбище. Вокруг был лес из темных крестов. Под ногами чавкала разбухшая от дождя грязь. И в воздухе стоял жуткий запах прелой, гнилой листвы, какой ни с чем не спутаешь.

Нун всегда боялся кладбищ и не любил их. Они вызывали у него какой-то глубинный ужас — просто на подсознательном уровне. И никогда, ни разу за свою бурную и пеструю жизнь он не был на кладбище ночью…

Весь суеверный, панический ужас, подпитываемый темными, страшными легендами вдруг поднялся к его горлу, сжал, перекрыл воздух… Анатолию на миг показалось — еще мгновение, и он завоет. Не закричит, а именно завоет — как обезумевший зверь, завоет от этой первобытной тоски, которая вырывает сердце видом крестов, чернеющих в темном небе… Ноги его стали ватными. Он почти не мог идти, и человек, взявший его под локоть, уже буквально волочил его на себе.

— Где? — выругавшись, обернулся он к Печерскому.

— А чего далеко ходить? Да здесь!

Анатолия толкнули к одной из могил. Он увидел какой-то покосившийся крест и могильную плиту из черного мрамора. В этот момент луна вышла из-за облаков и осветила все вокруг призрачным светом. В этом свете могилы и лесá крестов выглядели еще ужаснее.

— На колени, сука! — Мужчина ударил Нуна ногой под колено. От боли, от неожиданности он не сумел сдержать равновесия и плюхнулся прямо в жидкую грязь. Чтобы не упасть ничком, уцепился рукой за могильную плиту, пытаясь выпрямиться. Но новый удар в спину, снова ногой, заставил его замереть в этой позе — прислоненным к плите, полусогнутым, на дрожащих коленях.

Разум обострился до такой степени, что, несмотря на темноту, Нун видел мельчайшие детали, и самое главное — он видел, как Печерский засунул руку в карман пальто, а затем вытащил ее. В свете луны блеснула темная сталь пистолета. Щелкнул предохранитель.

И тут Анатолий впал в какой-то странный ступор. Время вдруг растянулось, ужас исчез, словно растворился в темной дыре непонимания. Мозг словно отказывался принимать все то, что происходит, одновременно фиксируя каждую мелочь.

Печерский приставил пистолет к голове Нуна. Он почувствовал его леденящий холод, и ступор ушел, на его место пришла дрожь, от которой стало содрогаться все его тело. Он дрожал и дрожал, воздуха не хватало по-прежнему. С губ его вырвался вой — звериный вой в темноту, на луну. Вой приговоренного к смерти.

— Страшно? — Губы мучителя растянулись в едкой ухмылке, напомнив Анатолию чудовищную улыбку Гуимплена. Печерский словно стал его двойником, выйдя из тени.

Ответить Нун не мог. Время застыло бесконечным ужасом этой последней минуты и всем, что он видит в ней: жидкую грязь, серебристый свет луны, вереницу крестов, черные могильные камни…

Печерский прижал пистолет сильней. Анатолий закрыл глаза. Раздался щелчок. Затем — хохот. Все так же хохоча, Печерский убрал руку. Выстрел был холостым. Нун упал лицом вниз.

В тот же самый момент на его голову обрушился страшный удар. От этого заплясали настоящие огненные искры, завертевшие пространство, закружившие все вокруг. Анатолий потянулся к ним и рухнул в темноту, в которой все исчезло. Могил и крестов в этой темноте тоже не было…

Он пришел в себя на заднем сиденье автомобиля, который мчался сквозь ночь. Голова болела невыносимо, однако, к своему удивлению, Нун мог соображать достаточно ясно. Застонав, он попытался сесть. Это ему удалось. И даже получилось открыть пошире глаза.

Он увидел, что машина едет посреди бесконечных полей. Местность была Анатолию совершенно не знакомой. За рулем был мужчина, который его ударил. Он бесконечно насвистывал себе под нос какую-то мелодию. Они были вдвоем — Печерского в машине не было.

Нун понял, что теперь совершенно не кажется для них опасным: после экзекуции, по их мнению, он должен был полностью превратиться в развалину.

Куда же его везут? И что будет с ним дальше? Этот вопрос волновал Анатолия больше всего. И совершенно неожиданно для себя самого он почувствовал охватившую его ярость.

Да, он не был бойцом. Он всегда считал себя человеком исключительно мирным, ненавидящим оружие и насилие. Именно поэтому пытка с фальшивым расстрелом показалась ему особенно отвратительной и ужасной.

Но невероятно: в нем внезапно появились некие силы от противного. Ярость, бушующая, клокочущая ярость вдруг закипела изнутри, поднялась из самых глубин и раскаленной лавой растеклась по всему его телу.

Как эти твари могли так поступить с ним? За что? Кто вообще дал им право вот так безнаказанно распоряжаться людскими судьбами? И дело даже не в том, что Нун хотел жить, — он всегда любил жизнь. Дело в том, что после этого униженного стояния на коленях в жидкой грязи и пистолета, поднесенного к голове, он уже никогда не сможет жить так, как прежде. Он никогда больше не будет прежним. Эти твари, не стреляя, застрелили его душу.

Но они просчитались. Они планировали пробудить в нем страх, превратить в дрожащее, бесхребетное животное. А вместо этого породили на свет ярость чудовища, способного испепелить эту землю. Благодаря им он, писатель Анатолий Нун, стал чудовищем. Что ж… Значит, он будет бояться самого себя. И они будут бояться его.

В голове настойчиво зазвучал голос мамы: «Толик, выходи! Выходи!» Обеими руками Анатолий схватил шофера за шею и стал душить с такой силой, что тот выпустил руль. От неожиданности он растерялся и тем самым потерял все свое преимущество.

Машина съехала с дороги. Дальше все произошло быстро, как в ускоренном кино. Резкий удар, грохот разбитого стекла. Нуна отбросило назад. Шофер лежал лицом на руле, по которому растеклась кровь. Еле двигаясь, Анатолий открыл дверь и выбрался наружу.

Машина врезалась в дерево. Было непонятно, погиб шофер или нет, но Нун не собирался выяснять. Насколько мог, он заспешил прочь от места аварии. Вокруг не было ни души.

Впереди виднелись железнодорожные пути. Анатолий понятия не имел, где находится. Эта местность была для него совершенно незнакомой. За железнодорожным переездом виднелись огни.

Он поспешил туда, но вдруг сообразил, что опрометчиво идет прямо посередине дороги. Свернул в сторону, влево, пошел по полю, как вдруг…

Нун не заметил в темноте, что местность была неровной. В какой-то момент земля вдруг ушла из-под его ног, и, взмахнув руками, он покатился в овраг, снова больно ударившись головой. Последнее, что он почувствовал, было то, как катится все ниже и ниже…

1 марта 1967 года, Бурлачья Балка

Попеременно его бросало то в жар, то в холод. Состояние было странным — в одну минуту его с головой накрывало горячей волной, словно по телу протекала раскаленная лава, а в следующую — зуб на зуб не попадал от холода, он буквально извивался от дрожи. И эта странная перемена одного состояния, резко перетекающего в другое, мешала сосредоточиться на чем-то одном.

При этом голова у него не болела. У него вообще ничего не болело, и это было странно. Анатолий отчетливо помнил, как падал в овраг. Помнил, как крутилось и билось о землю его тело. Он был твердо уверен, что умрет. И на этом, собственно, все…

И вдруг — такое вот неожиданное принятие себя, лежащего в горизонтальном положении, в чем-то мягком, себя, живого, дышащего, умеющего думать… Это было очень странно.

В первую минуту этого возвращения к жизни Нун боялся открыть глаза. Боялся иллюзии — а вдруг он действительно умер и нет у него никакого тела. Но постепенно, когда приливы жара и холода все отчетливей заставляли его чувствовать свою плоть, он осмелел настолько, что стал дышать ровно. Теперь уже просто необходимым следующим шагом было открыть глаза. И наконец-то он размежил веки, думая, что в них сейчас хлынет солнечный свет. Однако никакого света не было.

Наверное, потому что был довольно серый, пасмурный день. Открыв глаза полностью, Анатолий попытался рассмотреть все вокруг, чтобы понять, где он.

Он лежал в постели на простой металлической кровати с мягкой, растянутой железной сеткой. Она была застелена бельем сомнительной чистоты, из белоснежного ставшим серым.

Комната была небольшой, словно вытянутой в длину, с низким потолком. В ней было два окна, ставни в которых были раскрыты. В окнах виднелись какие-то растения, похожие на кусты. Нун понял, что находится в частном доме.

Обстановка комнаты была скудной. Посередине стоял большой квадратный стол, вокруг него — несколько стульев. У противоположной стены — трехстворчатый шкаф. Еще — кресло, покрытое какой-то светлой тканью. Над столом висел матерчатый бежевый абажур. В общем, самая обыкновенная обстановка для сельского дома. Вплотную к кровати была придвинута табуретка, на ней были разложены всевозможные лекарства — таблетки, ампулы, а еще стояла металлическая коробочка со шприцами.

Там же, на табуретке, Анатолий увидел скомканный окровавленный бинт. Приложив руку к голове, обнаружил тугую марлевую повязку. Очевидно, его перевязали и лечили, возможно, даже делали уколы. Но кто и зачем? Почему с ним кто-то возился, с человеком, подобранным буквально на улице?

В комнате никого не было. Когда Нун полностью очнулся и открыл глаза, приливы исчезли. Теперь он чувствовал приятную, расслабляющую теплоту в своем теле и понял, что в комнате очень тепло. Это было странно, так как печки он не увидел.

Анатолий попытался пошевелить сначала рукой, затем — ногами. Это удалось ему без труда. Все его конечности функционировали нормально. Значит, при падении он ничего не сломал. Это было приятным открытием.

Он сделал попытку сесть. И это удалось тоже без труда. Когда уселся, обнаружил, что одет в какой-то старый спортивный костюм. Его собственная одежда исчезла. Судя по тому, что он чувствовал себя достаточно свободно, костюм был больше его размера.

Нун опустил ноги на пол, а затем встал. Возле кровати стояли стоптанные тапочки. Надев их, попытался подойти к столу. А вот это как раз и оказалось самым тяжелым.

Голова кружилась страшно, и с первой попытки ему не удалось сделать даже нескольких шагов. Едва удержавшись на ногах, он был вынужден опуститься на кровать. Очевидно, травма головы была все-таки серьезной.

Странно, что Нун совсем не ощущал этого, когда душил шофера машины. Четкой, яркой картинкой из памяти выплыло воспоминание о том, что он сделал.

А если он убил этого человека? Тогда его поймают и дадут реальный уголовный срок. И он станет убийцей. Как странно получилось: чтобы подавить его волю, парализовать ужасом и превратить в бессловесное животное, ему устроили показательную казнь. Но вместо этого он открыл в себе такой фонтан ярости, который позволил ему бороться. Всю свою жизнь он считал, что не способен на насилие. Оказалось, еще как способен. Он способен убить человека. Это открытие и пугало его, и радовало одновременно.

Может, как раз этой решительности, этой силы бойца не хватало ему раньше. Открой Анатолий в себе этот яростный источник до ареста, все могло бы сложиться по-другому.

Прошло несколько минут, пока его дыхание не восстановилось полностью. Он даже сумел не только подняться, но и сделать два шага. Ноги сами несли его к столу. Там было что-то навалено, и он хотел рассмотреть, что это такое. Может, хоть так удастся выяснить, куда он попал. К счастью, стол был близко. Нун сделал еще несколько шагов и уцепился за спасительную поверхность.

Стол был прикрыт газетами. Он отодвинул их в сторону и застыл. На столе были разложены… зубы. Самые настоящие зубы! Чуть позже, немного справившись с шоком, Анатолий сообразил, что это не настоящие зубы, а зубные коронки. К тому же из драгоценных металлов. Среди этой груды попадались не только коронки, но и целые вставные челюсти с выложенными в ряд золотыми зубами.

В свое время Нун насмотрелся достаточно много военной хроники. И видел такие сюжеты о концлагерях — столы, полные золотых коронок, часов, колец… Еще тогда это оставило в нем ужасающий осадок, это было красноречивее любых слов о зверствах фашистов. Почему же он видит это теперь?

Анатолий почувствовал смутную тревогу. Ясно, что он попал куда-то не в простое место. От этих вещей пахло чем-то ужасным. И он вдруг отчетливо понял, что, скорей всего, это следы какого-то преступления. Где же он находится?

В этот момент послышался характерный стук. Дверь открылась, и на пороге возник мужчина лет сорока, низкорослый, лысоватый, с рыжеватыми висками с проседью. Увидев Нуна на ногах, он сначала застыл, а потом хохотнул:

— Смотри-ка! Уже поднялся. Быстро ты. А я укол тебе иду делать. Вот, хочу шприцы прокипятить.

— Спасибо, — Анатолий внимательно смотрел на мужчину. — Где я нахожусь? Куда попал? Кто вы?

— Меня Толян зовут. Толян Жмых величают. Погоняло такое.

По характерному разговору мужчины, по своеобразной кличке Нун понял, что мужчина сидел, и не раз. Похоже, его угораздило попасть к ворам.

— А тебя мы в овраге нашли, — продолжил мужчина. — С разбитой башкой лежал. Ты от мусоров утек, так?

— Так, — скрывать смысла не было. — Меня куда-то везли из тюрьмы. И по дороге я сбежал.

— Ну вот, мы так и подумали. Что наш, значит. Башка у тебя была вся разбитая. Кровищи — во! Ну, мы тебя подобрали и в дом занесли, среди нас бывший доктор есть, он тебе лекарства и выписал. А уколы я еще по лагерю делать умею. Три дня ты был в отключке.

— Три дня? — ужаснулся Нун.

— А то! Но доктор сказал, что это нормально, когда башка треснутая. Сильно ты стукнулся. Как подживать начнет, сказал, в себя придешь.

— И точно. А где я нахожусь — в смысле, где находится этот дом?

— Бурлачья Балка. Место так называется. Там, внизу, рыбный порт. И Ильичевск поблизости. А еще чуток — и паромная переправа.

— Вы живете здесь?

— Ну как живем… Дом у нас здесь. Домá у нас по разным местам. Потом узнаешь. Ты мне вот что скажи: жрать хочешь чего? Я мигом могу сварганить!

— Нет, спасибо. Есть не хочу. Я бы выпил чаю.

— Это я тебе принесу. Чай или чефир?

— Чай.

— А по какой статье ты сидел?

Он назвал. Толян поскучнел, словно разочаровался.

— А… Из этих, значит.

— Но я с уголовными сидел, — поспешил быстро сказать Анатолий, словно оправдываясь.

— Ну? И кого из серьезных ребят знаешь?

— Эльмира. Он в камере был смотрящий.

— Да ты шо? Ну, если Эльмир подтвердит, шо ты не шкура, а честный мужик, значит, повезло тебе, что ты попал к нам.

Нун пожал плечами. Он даже не сомневался, что у них есть способ связаться с Эльмиром, который закрыт на зоне.

— А вот пожрать тебе бы надо, — вздохнул Толян. — Ну ничего, к вечеру доктор придет и скажет, что тебе делать. Он у нас хороший доктор, хотя и не у дел. Всех нас штопает, если чего.

Банда. Нун вдруг понял, что попал в какую-то банду, и содрогнулся. Этого еще не хватало! И место какое-то странное. Зачем его вообще везли в эти края? В другую зону? Раз есть паромная переправа, значит, рядом не одна лазейка для контрабандистов, чтобы тайком переправлять людей или вещи за рубеж. Он вдруг вспомнил, что действительно слышал разговоры о том, что богатые люди, которые хотели сбежать из СССР, могли за деньги переправиться за рубеж в этих краях, в румынскую Констанцу или Стамбул. А откуда — уже дальше на запад.

У него было несколько знакомых евреев, которые действительно переправились так. Но стоило им это целое состояние! Интересно, зачем же его везли в эти края? Может, хотели вышвырнуть из страны тайком?

Какая жуткая ирония судьбы — он, писатель, считавший себя таким образованным, умным, способным на многое, представителем высшего класса, попал к тем, кого презирал и от кого отворачивался всю свою жизнь, к бандитам! И как теперь быть, как теперь жить с этим?

А никак. Решение пришло само собой. Главное — выжить, а все остальное не важно. И он выживет. Если понадобится, стиснет зубы. Он уже и так открыл о себе многое. Например, жуткую способность к агрессии. Может, еще что-то откроется? Или не откроется, а останется в нем это умение постоять за себя?

Думая обо всем этом, Анатолий снова прилег на кровать — голова у него стала опять страшно кружиться, до настоящей рези в глазах. Пока он обдумывал ситуацию, в которой оказался, Жмых вышел из комнаты, а через какое-то время вернулся с большой металлической чашкой, из которой шел пар. Он поставил ее на стол и буквально заставил Анатолия подняться с кровати и выпить чай, который он принес.

Чай оказался на удивление вкусным. Такого Нун не пил никогда в жизни. Это удивление отчетливо отпечаталось на его лице.

— Шо, сечешь, шо не помои лакаем? — хохотнул Толян. — Да, чай отменный! Мы его у контрабандистов изымаем. С товаром. А эти шкуры за такие бабки фуфло возить не будут. Так шо чаек — высший класс.

— В смысле — изымаем? — Анатолий снова с удовольствием глотнул ароматную горячую жидкость.

— В прямом. Шоб мы их не трогали и шоб они свой процент имели с наших лохов. Они вкумекали, шо сообща лучше работать. Умный у нас хозяин.

— А кто у вас хозяин?

— Узнаешь в свое время, — хмыкнул Жмых. — Если доживешь, — хохотнул. Нун не понял, шутка это или прямая угроза, но думать об этом не стал. Допив чай, он снова попытался встать, чтобы поставить чашку на стол, но не смог. Темнота в глазах стала сплошной и словно разлилась по всему телу, до дрожи в руках и ногах, забывших, к чему они вообще и зачем.

— Слышь, ты бы лег, Баян, — спохватившись, Толян выхватил чашку из его рук и насильно усадил на кровать.

— Баян? Почему Баян? — не понял Нун.

— А это я тебя так прозвал, — охотно объяснил Жмых. — Ты ж смурной какой-то. Все, как лежал, бормотал и бормотал. Я думал, что это ты просто складно звонишь, как баян, а прислушался — ты стишки читаешь! Я так толком и не разобрал, шо то за стишки. Смешно мне стало. Выходит, в натуре складно звонишь. Вот и прозвал тебя Баяном. А как вообще твое имя?

— Анатолий, — ответил Нун и, вздохнув, добавил: — Анатолий… Это… Резниченко.

Уже понимая, к каким людям попал, произносить свою настоящую еврейскую фамилию он поостерегся.

— Выходит, тезка! — хохотнул Жмых.

— Выходит, так, — горько улыбнулся Нун.

Баян… Ну и имечко! Однако, сложив все обстоятельства, он подумал, что это и неплохо. Баян так Баян. Могло быть и хуже…

— А вот там, на столе… — Анатолий повернулся в сторону стола с зубными коронками. Похоже, головокружение мучило его намного меньше, чем любопытство.

— А, это? Это мы стоматолога взяли. Представляешь, все золото в зубные коронки вплавил! А сверху бежевой краской покрасил, мол, для зубоврачебного дела надо! Барыга! Спасибо хозяину, он у нас прошаренный, сразу смекнул, какую дать наметку. А то бы упустили золотишко, — расхохотался Толян. — Ну как взяли мы его, вот он визжал! Особенно когда понял, что мы хотим ему в колено пальнуть, шоб стал поразговорчивей. И сам в конце концов все и выдал, сука. Так что вот такая тебе стоматология!

Очевидно, Жмыху понравилось откровенничать, он разошелся, уселся верхом на стул, а локти с упором положил на стол. Видно было, что он давно ни с кем не разговаривал.

— А еще был у нас случай… Чудака на резиновой лодке случайно к нам занесло, мол, порыбачить он собирался на другой стороне. Ага, порыбачить, в открытом-то море! Ясно, шо к баркасу турецкому или румынскому шел. Да как доказать? Из вещей в лодке ни хрена не было. Ну действительно ни хрена! Только сапоги резиновые, наживка сухая да удочки. Мы и обыскали его, и лодку разодрали буквально на куски — ничего! Ну ничего нет, ни денег, ни золота! Хотели уж было его отпускать. Думали, а может, и взаправду такое вот чудо! И тут хозяин дай да и сломай его удочку. А там — мать честная! Удочки все как на подбор из золота оказались. Вылил, сучонок, золотые штыри — палки, обмотал их всяким, будто настоящие удочки, и так припрятал весь свой капитал! Не нищим рыбаком собрался он за бугор тыриться, а с деньжищами такими, шо мама не горюй! Положил бы там в банк, да за сразу и заделался настоящими фраером! Ну, мы и почистили его конкретно. Да и бока намяли за то, шо всех пытался надурить. Только нашего хозяина не надуришь. Он у нас такой, шо сквозь стены видит. А то и упустили бы, если б не он…

Во время всего этого рассказа Анатолий сидел ни жив ни мертв. Отчаянный ужас от сознания того, куда он попал, просто парализовал голос и дыхание. Эти бандиты подкарауливали тех, кто тайком, с помощью контрабандистов, пытался перебраться за рубеж, бежать из СССР. Если бы их поймали, в родной стране их ждала бы верная гибель. А если б они сумели спастись и перейти границу, перед ними открылся бы весь мир… Анатолий почувствовал легкую зависть.

Да, но хозяин этой банды был явным наводчиком, именно он наводил на тех, кто пытался бежать. Кем же мог быть этот человек? Ответ был только один. И, додумавшись до него, Анатолий похолодел, настолько ужасной представала эта невольная правда. Но все-таки, не удержавшись, он спросил:

— Так кого же вы раздеваете?

— Как кого? — Толян вскинул на него наивно-удивленные глаза. — Жидов…

Он полюбил спать в сарае, в котором была большая дыра в крыше. Если бы ему сказали раньше, что способность концентрировать в себе спокойствие для того, чтобы собраться с мыслями, он ощутит в хлипком деревянном сарае, лежа на голых досках, он бы даже не засмеялся в ответ!

Когда-то он восхищался собой за собственную эстетику и утонченность, строго отделял себя от окружающего быдла, живущего серой, скотской жизнью от бутылки к бутылке.

А вот теперь судьба так крутанула свое колесо, что он не просто оказался в рядах презираемых им когда-то членов общества, но и сам вынужден был стать бандитом, вором — чтобы выжить.

Другого выхода у него все равно не было. Оставалось только вцепиться в жизнь всеми зубами. И думать о том, что рано или поздно он найдет свой путь домой.

Анатолий лежал на деревянном топчане, натянув до подбородка вонючий тулуп на козлином меху, и глядел на звезды. Дыра в крыше была довольно большой, и он без труда мог разглядеть целый фрагмент звездного неба. Этот яркий кусок казался ему больше футбольного поля. А звезды, эти ослепительные бусины, вкрапленные в черный бархат, никогда не стояли на месте, а двигались и вели с ним задушевный разговор.

Стоял конец марта, было страшно холодно. На полях еще не сошел снег. Нун мог бы спокойно спать в отапливаемой хате, тем более что ему постоянно предлагали — он очень вырос в глазах бандитов после того, как рассказал, что написал книгу. Но он ни за что не променял бы свой рай под звездным небом на простое тепло.

В сарай Анатолий попал совершенно случайно — брал в нем какие-то инструменты и вдруг увидел топчан. В тот же день он освободил топчан от мусора, немного убрал и в самом сарае и сказал, что теперь будет спать здесь. Ему принесли тулуп на козлином меху — боялись, что пропадет, сгинет от воспаления легких такая ценность. И, к своему удивлению, он прекрасно ужился на своем топчане и не только не простудился от холода, но и почти не чувствовал его, с наслаждением погружаясь в свои мысли. Просто лежал и думал, где находится его дом.

Где то место, последний приют, который примет его израненную душу? Где никто не помешает ему жить, он сможет делать то, что он хочет, и ему простят, что он слишком сильно отличается от всех остальных?

Когда-то он стремился уехать из этой страны, потому что ему не хватало воздуха, он буквально задыхался среди каменных джунглей пустых городов, где ходили строем под одну и ту же музыку, подчиняясь вездесущему кукловоду из центра. Во всем этом действительно была правда — но не до конца.

На самом деле Нун хотел уехать, потому что хотел постоянно носить свое собственное лицо, не снимая его по прихоти какой-то нелепой цензуры. Он мечтал быть не еще одной единицей из безликих каменных городов, а самим собой, человеком, который умеет так тонко чувствовать в этом мире, что способен передать другим окружающие его краски.

Именно в таком месте, которое позволило бы ему эту роскошь — жить в согласии с самим собой, — был бы его дом. И больше всего на свете он мечтал увидеть это место. Открыть свой путь домой.

Звезды утешали. Они были благосклонными слушателями этой безумной и бездонной надежды, питающей его. Он говорил с ними беззвучно, рисуя собственным воображением ослепительные краски своего мира, хотя его переполнял целый океан слов, каждое из которых обладало удивительным и удивляющим смыслом, понятным для всех. И вопреки всему он точно знал, что рано или поздно покинет мир, где существуют только два цвета — белый и черный, покинет, чтобы окончательно найти свой путь домой.

Но для этого необходимо было выжить. Это было самой важной задачей, самой главной целью. И это у него получалось. С каждым днем голова его болела все меньше и меньше, пока постепенно не прошла совсем. И тогда ее заняли другие мысли.

В тот первый день, когда Нун узнал, что банда занимается грабежом евреев, пытающихся нелегально, контрабандным способом выбраться из этой страны, он чуть не сошел с ума от отчаяния и ужаса. Он все время думал, что обязательно себя выдаст — хоть словом, хоть взглядом провалит свой единственный шанс на спасение.

Поэтому тогда после слов Толяна он схватился за голову и почти упал на кровать.

— Ты чего, братан? — перепугался Жмых.

— Извини, брат, — застонал Нун. — Голова закружилась, все как в тумане…

— Да… Здорово тебя по черепушке стукнули. И потом еще добавили. Ну ничего, доктор разберется.

Банда стала собираться к вечеру. С ужасом Анатолий увидел, что она большая — восемь человек. Жили они все в разных местах, но эта лачуга в Бурлачьей Балке была чем-то вроде их штаб-квартиры. Разного возраста и внешности, все они вызывали у него одно только чувство — дикое отвращение. Но, сославшись на боли в голове, Нун мог кривиться сколько угодно — гримасы были позволены тому, кто был на волосок от смерти.

Однако к нему отнеслись нормально. Он ждал настороженности, но ее не было. Слава о его подвиге — о том, что он завалил мента, мусора, уже расползлась в определенных кругах. Милиционер, однако, не умер. Из разговоров бандитов Анатолий понял, что машину нашли возле оврага, а водителя в тяжелом состоянии отправили в больницу. Про себя он выдохнул — неизвестно, как бы он жил дальше, зная, что убил человека.

Так же он понял, что их страшно позабавил этот случай: впервые за все время сидевший по политической статье пытался сбежать из-под конвоя, замочив перевозчика. Для мира, где насилие было нормой жизни и правилом поведения, это было невероятным. Ведь по политическим статьям сидели в основном интеллигенты — презрительно обесцененные властью культурные люди. А воспитание, культура, достоинство никогда не позволяли им постоять за себя.

Поэтому Анатолий вызывал некое удивление — как редкий экспонат. К концу дня бандиты стали называть его братаном, в их мире это означало высшую степень доверия.

К вечеру они собирались с добычей. Когда перевозчиков не было, занимались гоп-стопом — грабили случайных прохожих и дорогие автомобили.

Как Анатолий понял из разговоров, особым шиком было остановить дорогую машину — любым способом. Для этого можно было просто подсесть к водителю в качестве пассажира, если тот был готов остановиться, или же сыграть в ДТП, когда один бандит ложился на дороге, вроде бы сбитый машиной. Если автомобиль останавливался, и шофер выходил, остальные выскакивали из кустов. Кроме того, часто грабили в поездах.

Словом, банда была крепко сбитой и профессиональной. Большинство ее членов отмотали не один срок. Это были опасные, закаленные в боях и на зонах гастролеры, для которых не существовало ни морали, ни правил. И Нун сразу же, в самый первый момент, прекрасно понял, что его просто уничтожат, прикопают без следов, посмей он вякнуть что-нибудь против.

Самым опасным было то, что чувство страха было бандитам неведомо, и о страшном, опасном они говорили со смехом, смакуя самые отвратительные подробности «дел», вспоминая детали и безмерно гордясь собой.

Говорили, естественно, на жаргоне. Поначалу тонкое ухо Нуна резали отвратительно грубые, безграмотные слова. Некоторых он вообще не понимал. Но постепенно догадался, о чем идет речь.

Сказать по правде, он так и не понял, зачем они его спасли, почему не оставили умирать там, во рву. С такой травмой головы смерть наступила бы скоро. Однако бандиты не только спасли его, достав из глубокого оврага, но еще и лечили и почти приняли в свои ряды.

Тогда, в первый день, лежа на кровати, Анатолий с огромным интересом вглядывался в их лица, по чертам и шрамам пытаясь догадаться, через что кто прошел. И одно было общим у всех — глаза. У всех у них были какие-то свинцовые глаза. Прожженные, как будто просматривающие сквозь металл и картон мельчайшие детали. Так Нуну казалось все время, пока он наблюдал за ними. Бандиты, понаблюдав за ним, через какое-то время полностью расслабились.

На столе разложили дневную добычу — в основном бумажники, кошельки. Вслух громко обсуждали содержимое. Анатолию было страшно интересно, что еще, кроме жажды наживы, связывает между собой членов банды и удерживает их в этой дыре.

Особенно поразил его красивый черноволосый парень с яркими, чувственными чертами лица. Он сразу подумал, что против такого не устоит ни одна женщина.

— Это наш артист, — хмыкнул Жмых, тут же поймав взгляд Анатолия, — мы зовем его Красавчиком. Он по-настоящему артистом работает.

— Где? — изумился Нун.

— А хрен его знает! Артист больших и малых театров! Но не это для него главное. А самое главное для него — бабы.

— В каком смысле? — не понял Анатолий.

— Баб обирает. Бабы слетаются на него как мухи на мед. Просто млеют от него. Он заводит красивый роман, лезет к бабе домой. И так ее обрабатывает, что она или сама ему деньги отдает, или он все выносит из хаты, опоив бабу снотворным. Конечно, если в хате есть что вынести.

— А как его до сих пор не поймали? — удивился Нун.

— А кто будет жаловаться? — усмехнулся Жмых. — Сам подумай! Бабы стыдятся, шо мусора смеяться будут да на работе известно станет, а у кого и муж есть. И потом — всякое такое: осуждение общественности, стенгазета, партийное собрание… Короче, конец бабе. Вот и молчат в тряпочку. А шо делать, если сами дуры, кого в квартиру впустили? Мусора все так и говорят. Мол, с мужиком сама кувыркалась, а чего теперь жалуешься? Не разобралась? Так надо было лучше смотреть! Вот такая история. И наш Красавчик всегда шикует, всегда при деньгах. Деньги у него постоянно водятся.

Анатолию от этого рассказа стало противно и страшно. Но сказать было нечего. Да он и не мог ничего сказать. Оставалось только терпеть, стиснув зубы. И смотреть.

В первый день к вечеру, совсем с темнотой, появился доктор. Он был старенький, похожий на классического университетского профессора, каких показывают в фильмах, — с длиной окладистой бородой, и выглядящий точно как персонаж старой царской империи.

Было странно, что такой человек находится в банде, что его что-то связывает с нелюдями, промышляющими разбоем и грабежом. Анатолий вновь поразился тому, какие извилистые линии судьба порой вычерчивает прямо через человеческие жизни.

Врач начал с того, что снял повязку с его головы. Затем стал ее ощупывать.

— Как себя чувствуете, голубчик? — У него был бархатистый, спокойный голос — ну прямо для студенческой аудитории!

— Голова кружится сильно, — честно признался Нун.

— Вам повезло, голубчик, — доктор улыбнулся, закончив осмотр, — вы в рубашке родились. Сантиметром ниже — и никто бы вас не спас! А так все будет очень даже хорошо. У вас две раны были, правда?

— Две, — горько вздохнул Анатолий, — в первый раз ударили пистолетом по голове. А второй — когда свалился в овраг.

— Били вас специально так, чтобы не убить, — пояснил врач, — напугать — да, но не убить. Поверьте, эти чекисты — мастера своего дела. И если бы хотели убить, то били бы совсем иначе.

Чекисты… Анатолия резануло это устаревшее, совершенно не подходящее к нынешней жизни слово. Но, подумав, он пришел к выводу, что в нем что-то есть, врач прав. Ведь эти далекие кровавые чекисты — предки тех самых кагэбешников, которые так себя ведут сегодня. Можно сказать, что даже в чем-то их превосходя.

— Сразу видно, что вы умный и культурный человек, — неожиданно сказал врач. — Как же вы умудрились дойти до всего этого?

Нуну страшно хотелось ответить: а вы? Но он промолчал. Именно тогда впервые в его душе и появилась, а затем крепко вызрела мысль: надо выжить. Любой ценой. Любым способом. А для того, чтобы выжить, надо молчать.

— Через пару дней будете как новенький, — сказал врач. — Повязку сниму послезавтра. И на будущее прошу — берегите голову!

— Это мое самое слабое место, — попытался пошутить Анатолий, но шутка вышла несмешной. И в разговоре повисла долгая неловкая пауза.

— А правду говорят, что вы писатель? — вдруг спросил врач.

— Правду, — кивнул Нун. — Вернее как — я пытаюсь им стать. Но, честно, пока выходит не очень.

— Ваше счастье, что у вас не получается, — вздохнул врач. — Нет судьбы печальнее, чем судьба писателя. Это всегда судьба пророка, который не нужен в своем отечестве. Рано или поздно его бросят на заклание. И его разорвет толпа, которая ничего не смыслит в таком даре. И даже не хочет понять.

— Все верно, — кивнул Анатолий.

— Даже больше вам скажу: как бы ни была печальна ваша судьба, она подарила вам бесценный опыт. Берегите его.

— Вы умеете предсказывать? — прищурился Нун.

— Бывает, — без улыбки кивнул врач, и Анатолий снова удивился тому, как доктору удается находить верные слова.

Потом врач сделал ему два укола, наложил повязку и ушел, вернее уехал — Анатолий услышал шум автомобиля, отъезжающего от дома. Он побоялся спросить у Жмыха о том, что привело врача в банду — боялся разочароваться в этом странном лжепророке, который отвергал истины и превращал их в тонкую пленку разума в этом жутком бандитском притоне.

Все последующие дни Нун думал и наблюдал — «снимал узоры», как сказали бы бандиты. Его почетное вхождение в банду произошло только спустя неделю. Вернее спустя целых восемь дней. Он считал.

В тот день бандиты вернулись под утро. Они принесли с собой первые лучи рассвета и богатую добычу — им повезло ограбить несколько богатых еврейских семей. В первом случае с добычей все было ясно: на столе высилась груда бумажных денег и массивные золотые украшения. А вот во втором — дело оказалось похуже.

Чертыхаясь, матерясь на все голоса, бандиты вытащили из старой сумки… целую кучу книг. Это были очень старые книги — в антикварном переплете, с загнутыми страницами, с кое-где потрескавшейся кожаной обложкой.

— Вот сука! — завопил один. — И тащить все это надо было! Спалить бы в печке эту погань! Ну кто подобную хрень несет через границу?! Суки чертовы!

Анатолий осторожно слез с кровати и подошел к столу. Книги! От вида забытых книжных страниц у него перехватило дыхание. Он не видел книг столько времени… Взяв в руки, принялся листать, испытывая неимоверное наслаждение.

— Выбросить эту погань и очистить стол… — вдруг снова донеслось до него.

— Подождите! — Он сам даже не понял, откуда взялась у него смелость возразить. — Это очень ценные книги. Смотрите, вот это первое издание басен Крылова! Это настоящие раритеты. Они стоят больших деньг.

— А ну ша! Баян дело говорит! — крикнул Толик Жмых. — Ну, продолжай.

— Их потому и везли, что продать как можно дороже. В них деньги вложили.

Книги аккуратно спрятали обратно в сумку. А через три дня Толик вывалил на стол кучу бумажных денег:

— Ну ты даешь, братан! Да тут больше, чем за золото!

Так писатель Анатолий Нун стал вором.

Выехать из страны… В 1967 году это представлялось абсолютно невозможным. Однако люди умудрялись это сделать, как-то находили пути — иногда очень опасные и даже противозаконные. Учитывая политику СССР по отношению к другим странам, это было более чем рискованно. За это вполне можно было заплатить жизнью. Но, несмотря на риск, на это шли.

На фоне замедления темпов развития экономики страны внешнеполитический курс СССР стал более стабильным, чем в предшествующий период. Консерватизм внешней политики определялся тремя факторами.

Во-первых, отношения с Западом постоянно балансировали на грани разрыва — от «разрядки» к новому витку «холодной войны». Во-вторых, в странах социализма зрели серьезные внутренние противоречия, связанные, в том числе, с начавшимся после ХХ съезда партии кризисом мирового коммунистического движения. Важным фактором являлось нестабильное положение СССР в «третьем мире». Гонка вооружений была непомерно тяжелым бременем для советской экономики и требовала от руководства страны поиска компромисса с лидерами западных государств.

Первым шагом на пути к «разрядке» стало улучшение отношений СССР с Францией. Президент Франции генерал Шарль де Голь в 1966 году заявил о выходе страны из военной организации НАТО. Он стремился к проведению независимой от Америки внешней политики. В том же 1966 году де Голль посетил СССР.

В ходе визита была принята декларация, провозгласившая стремление СССР и Франции укреплять атмосферу «разрядки». Стороны договорились о проведении регулярных консультаций с целью развития франко-советских отношений.

Для СССР геополитические интересы, облаченные в идеологическую оболочку, стали решающими в отношениях с социалистическими и развивающимися странами. Советское руководство во внешней политике ставило три приоритетные задачи: устранить угрозу распада социалистического лагеря и еще теснее сплотить его в политическом, военном и экономическом отношениях, нормализовать отношения между Востоком и Западом, продолжать политику последовательной поддержки «прогрессивных» движений и режимов во всем мире.

СССР был связан дипломатическими отношениями более чем со 130 государствами. Почти половину из них составляли развивающиеся страны.

Ко второй половине 1960-х годов в мире сложилась достаточно стабильная биполярная политическая система. Восточный и Западный блоки, возглавляемые СССР и США, достигли стратегического равновесия, основанного на доктрине гарантированного взаимного уничтожения. Проще говоря — СССР догнал США в мощи ядерных сил.

Добившись равенства в этом, стороны приступили непосредственно к разрядке. Было начато осуществление совместной советской программы «Союз — Апполон». США и СССР подписали первый договор об ограничении стратегических вооружений.

Вместе с тем продолжавшаяся гонка ядерных вооружений, сосредоточение управления ядерными силами Запада в руках США и ряд инцидентов с носителями ядерного оружия вызвали критику ядерной политики США, которая постоянно усиливалась. Возрастающие противоречия в принципах управления ядерным оружием в командовании НАТО привели Францию к выходу из этой организации.

17 января 1966 года произошел один из крупнейших в мире инцидентов с мировым оружием — загоревшийся при заправке в воздухе бомбардировщик В-52 ВВС США произвел аварийный сброс четырех термоядерных бомб над испанским селением Паломарес. После этого случая Испания отказалась осудить выход Франции из НАТО и ограничила военную деятельность ВВС США на территории страны, приостановив испано-американский договор 1953 года о взаимном сотрудничестве.

Сомнительные международные события, откровенно двуличная политика СССР в отношении стран мира и граждан собственной страны привели к тому, что количество людей, желающих покинуть СССР, увеличивалось с колоссальной скоростью. Все факты, касающиеся выезда евреев за рубеж, числа отказников и случаев разрешенной эмиграции хранились в архивах КГБ под строгим грифом «совершенно секретно».

По инициативе КГБ партийное руководство СССР узаконило эмиграцию евреев в Израиль, попутно установив квоту и засекретив сам факт решения. После этого разгорелась секретная дискуссия, что было абсолютно небывало для советской номенклатуры.

«По представлению Комитета госбезопасности президиум ЦК КПСС 12 октября 1965 года определил количество эмигрантов в Израиль из Советского Союза в пределах 1500 человек», — так докладывал председатель КГБ в те годы Владимир Семичастный. То есть высший орган власти по инициативе главной спецслужбы страны узаконил эмиграцию евреев в Израиль и взял обязательство выпускать определенное количество человек в год, и количество это ограничивалось — 1500. Всё. Не больше. В истории советской власти, уже показавшей, что она способна на многое: на коллективизацию, продразверстку, пятилетки, карточки и всевозможные запреты, подобного решения еще не было. Однако все было не так просто — этому предшествовала довольно сложная история.

При Хрущеве отношения с Израилем находились на точке замерзания. Так, к примеру, 4 мая 1962 года на президиуме ЦК Политбюро обсуждался вопрос: поздравлять ли президента Израиля по случаю национального праздника? Решили: утвердить проект поздравительной телеграммы президенту государства Израиль Ицхаку Бен-Цви, но текст телеграммы и ответ на нее в печати не публиковать. А если посольство Израиля в Москве обратится с просьбой выступить по московскому телевидению по случаю национального праздника, оставить просьбу без ответа.

Почему же между государствами возник такой холод? По одной простой причине: власти Израиля часто поднимали тему о свободе эмиграции евреев из СССР. Ко всему прочему какой-то журналист разозлил этим вопросом Никиту Хрущева во время его встречи с президентом США Джоном Кеннеди в Вене 4 июня 1961 года. И тут же был организован поток писем советских граждан еврейской национальности в средства массовой информации, проще говоря — в газеты. Спецслужбы в СССР работали отлично!

В них публиковались письма приблизительно такого содержания: «Уважаемый Никита Сергеевич! Прочитала в газете Вашу пресс-конференцию с журналистами в городе Вене. Меня крайне возмутил вопрос израильского корреспондента. Скажите, о каких евреях идет речь, которые хотели бы выехать в Израиль? Нас не режут, не дискриминируют, а если негде помолиться, то мы молитв все равно не знаем. А старики уж как-то дотянут без них…»

И все эти письма говорили об одном: евреи в СССР счастливы и никуда ехать не хотят. Однако к лету 1965 года Хрущев был уже свергнут. Ревизия его правления шла по всем фронтам, и в том числе — по болезненному еврейскому вопросу. Коллективное руководство склонялось к тому, что с Израилем лучше начать дружить. И вот в июне 1965 года новый президент Израиля Шнеер Залман Шазар прислал в Кремль конфиденциальное послание. В этом увидели сигнал для нормализации отношений. Президент Израиля просил решить вопрос об эмиграции.

19 августа 1965 года перед заседанием президиума ЦК в узком кругу поговорили «о письмах, поступающих в Совет министров СССР по вопросам выезда граждан еврейской национальности на жительство за границу». В СССР именно так и решались важные вопросы — они назывались «вопросы, не включенные в протокол». В этом случае расшифровка такой формулировки означала, что речь шла о послании президента Израиля новому председателю президиума ВС СССР Анастасу Микояну.

Постановили следующее: «Президиуму Верховного Совета СССР продумать предложения и внести в ЦК». По этому вопросу выступили четверо: председатель Совета Министров СССР Алексей Косыгин, сам Анастас Микоян, второй секретарь ЦК Николай Подгорный и ответственный за практическую идеологическую работу Петр Демичев.

Свои предложения в лице Владимира Семичастного внес и КГБ. Тогда же беспротокольным способом и установили цифру — не более 1500 человек в год. Это напоминало обязательство Кремля выпускать людей по плану-разверстке, как было заведено и к чему привыкли. Но как выполнить этот план в стране, где по переписи живет 2 миллиона 266 тысяч 334 человека еврейской национальности? Это было совершенно непонятно.

Трудно вспомнить какое-то другое решение советского руководства, которое бы пересматривалось так часто, как решение по эмиграции в Израиль — квота на отъезжающих то падала, то росла, а временами и совсем отменялась. Потом снова возникала — уже на более высоком уровне. Ну а пока принятое решение оставалось государственной тайной особой важности.

Президенту Израиля Залману Шазару был послан официальный ответ: «В связи с посланием Его Превосходительства Президента государства Израиль Залмана Шазара от 24 июня на имя Председателя Президиума Верховного Совета СССР А. И. Микояна относительно выезда на постоянное жительство в Израиль советских граждан для воссоединения со своими семьями поручено сообщить следующее.

Президенту, вероятно, известно, что в течение 1963–1965 годов советские органы власти дали разрешение в установленном порядке на выезд в Израиль полутора тысячам советских граждан. Разумеется, советские компетентные органы власти и в дальнейшем будут рассматривать в духе гуманности подобные просьбы советских граждан, придерживаясь действующего в СССР законодательства и правил выезда за границу».

О квоте не было ни слова: наверху боялись утечки информации и мирового общественного резонанса, который, несомненно, последовал бы за этим.

Первые итоги были подведены к зиме 1967 года. Их доложил ЦК тот же главный кагэбист страны Владимир Семичастный. Картина вырисовывалась очень интересная. Приорететными областями для «этнической санации» были определены Западная Украина, Северная Буковина, Закарпатье и Прибалтика, то есть те регионы, которые отошли к СССР по пакту Молотова — Риббентропа. Прибалтика при этом проблемы не представляла, но с мнением украинских товарищей приходилось трепетно считаться, ведь костяк политбюро составляли кадры из украинской партийной организации.

Это были прежде всего Л. И. Брежнев и А. Н. Подгорный. Тот же Владимир Семичастный до переезда в Москву при Сталине возглавлял украинский комсомол. Голос первого секретаря ЦК Компарии Украины Петра Шелеста тоже звучал весомо, с ним приходилось считаться.

Интересно, что украинскому филиалу КПСС, единственному, кроме большой КПСС, разрешалось называть свое руководство Политбюро. И теперь выходило, что терять граждан еврейской национальности предстояло Украине. Тут же возникал вопрос: если выпускают евреев, почему нельзя сделать квоту на выезд в Канаду украинцев? Словом, вопросов было много, и вопросов очень неприятных. Появились ограничения на выезд: так было запрещено выпускать тех, кто имел доступ к секретам, состоял на воинском учете, был ценным специалистом и имел детей школьного возраста.

А в феврале 1967 года появилась следующая новость: Политбюро повысило квоту до 5000 человек в год. Сформулировано это было так: «с целью противодействия вражеской пропаганде, освобождения от националистически настроенных лиц и религиозных фанатиков, а также создания оперативно выгодных для нас условий».

Но как объяснить нюансы разрешенной эмиграции партийному активу на местах, где уже начался глухой ропот? В ОВИРах, выездных комиссиях райкомов, в первых отделах НИИ росло недоумение. Так кого выпускать и сколько? В итоге чиновники попросту перестали разрешать выезд вообще. То есть можно сказать, что аппаратчики на местах саботировали решения партии и правительства по национальному вопросу. Чтобы сохранить свое кресло, чиновники играли в саботаж.

В конечном счете Политбюро констатировало провал своего решения: стало ясно, что местными органами квота реализуется не в полной мере. Получается, Политбюро ЦК КПСС разрешает выпускать желающих уехать, а бюрократия на местах поступает по-своему. Но даже в узком кругу на пленуме ЦК КПСС признаться в такой управленческой беспомощности было неловко. И уж тем более советскую пропорцию — одного выпустили, троим отказали — нельзя было никому объяснить. И тогда в руководстве поступили самым советским образом: сделали вид, что проблемы вообще не существует. Замалчивать возникающие проблемы там умели виртуозно.

Сколько же лиц еврейской национальности планировали отпустить за кордон? По первоначальным расчетам, из СССР могли эмигрировать 80–100 тысяч евреев из двух с лишним миллионов. С учетом четырех — пяти тысяч в год эта программа заняла бы 20 лет.

На самом деле планирование на 20 лет для СССР не было такой страшной цифрой — здесь на десятилетия планировали многое — от победы коммунизма при Хрущеве до Продовольственной программы при Брежневе. По части эмиграции евреев в Израиль также все продумывалось, но в советских традициях: пока старались не упустить из вида ни одной мелочи, всплыли нежелательные последствия стратегического характера.

К примеру, ожидалось, что на Запад хлынет материал для антисоветской пропаганды. Учитывался и риск утечки «секретов». Ждали, что станут нарастать эмигрантские настроения среди немцев, армян, прибалтов. Ведь и правда: почему гражданам еврейской национальности дают квоту, а у граждан армянской или немецкой национальности такой квоты нет?

Все это были плановые минусы. По мере того, как они выявлялись, в борьбу включалось КГБ. Спецслужбы раскрывали «сущность сионизма», изо всех сил боролись с «сионистскими организациями», через средства массовой информации сообщали о несчастной нищенской жизни эмигрантов за границей, публиковали их письма и просьбы о возвращении в СССР…

Но главная ставка в вопросе эмиграции делалась, конечно, на плюсы. Расчет был такой: будем выпускать не только стариков, но и молодежь. Молодые там не смогут найти работу, поэтому возможны массовые беспорядки, бунты и недовольство западным строем.

И наконец, был главный козырь, о котором в первую очередь думали, естественно, в КГБ. Расширение канала выезда в Израиль позволило бы значительно усилить разведывательные возможности за рубежом. В том числе — в странах главных идеологических противников. Иными словами, в проектах решений Политбюро закладывалась возможность при остановке в Вене не следовать дальше в Израиль, а прошмыгнуть в США, Канаду, Францию или в Англию.

Все эти аргументы были представлены вместе с предложением свести все изложенное в некое единое целое в виде «закрытого письма» и довести директиву до аппарата на местах в установленном порядке. Предложение, однако, не прошло. Из Киева идею заблокировал Петр Шелест, который заметил: «Считаю, что письмо писать не надо, так как его могут истолковать против нас. Надо просто дать указание соответствующим органам». Так и решили.

Однако корни явления, называемого «еврейским движением на выезд в Израиль», были не только национальными, они были социально-экономическими и политическими. Ведь уехать стремились ученые, люди искусства и квалифицированные специалисты, которые страдали в СССР от отсутствия творческой свободы, да и вообще свободы, от того, как низко оценивается их труд. Уехать хотели рабочие — тоже из-за плохой оплаты труда и из-за невозможности легально бороться за улучшение своего материального положения. Уехать пытались люди, желающие заняться бизнесом, что было нормально в свободном мире, а в СССР приравнивалось к преступлению и грозило тюрьмой.

Можно представить, что если бы получить разрешение на выезд хотели не евреи, а представители любой другой нации, то процент желающих по отношению к общей численности представителей этой нации был бы не меньшим, чем доля подающих документы на выезд в Израиль по отношению к общей численности евреев в СССР. И движение это носило бы простое название: «Куда угодно, лишь бы вон из СССР»…

Постепенно, едва хорошее самочувствие стало возвращаться к Анатолию и он переселился в сарай, где его здоровье действительно улучшилось просто невероятным образом, у него возник план действий. И с такой определенной четкостью, которая всегда является предвестником лучших решений.

Ясно мыслящий мозг, хорошее физическое состояние, почти полное отсутствие тошноты и головокружений подсказало ему вполне определенный и очень правильный план: находиться в банде до конца мая — начала июня, до самого начала лета, наступления тепла, по возможности — собрать денег. Если получится, в конце мая обворовать. И бежать, бежать из банды, из этого проклятого места, дать денег кому следует и любым путем покинуть пределы этой страны. Если получится, сделать это легально — дать взятку, чтобы его включили в число тех, кого выпускают из СССР. Если не получится — найти еще один способ незаконной переправы, в другом, разумеется, месте, не в Бурлачьей Балке, и перебраться за рубеж тайком. Там сделать другие документы и как можно дальше находиться от СССР. Этот второй путь был худшим, потому что стоил больших денег — незаконная переправа дорого, да и денег на взятку нужно было собрать. Плюс другие документы — совсем уже не дешевое удовольствие.

Но оно того стоило. Значит, чтобы добиться своей цели, он ограбит, и у него это получится. Раз он выработал в себе четко определенный план, то будет придерживаться его. А пока его ищут, он станет прятаться здесь, с этими отбросами общества, которые в очередной раз продемонстрировали ему в двуличие и двурушничество родной страны.

Страшную правду Нун узнал совершенно случайно. До того момента он и так подозревал, что появилась такая банда неспроста. Но однажды понял все до конца. Произошло это так.

В тот день — пустой, тоскливый, когда большинство членов банды разъехались по разным местам и никаких дел не планировалось, в доме оставались только двое: он и Толян Жмых.

Как ни странно, но этот конченый уголовник, этот человечий очисток без роду без племени, проникся к нему теплыми, дружескими чувствами. Бóльшую часть жизни Толян провел в тюрьме. Когда люди узнавали об этом, то начинали относиться к нему хуже, чем к последней бездомной собаке. И поневоле, чувствуя такое отношение общества, он был вынужден возвращаться на преступный путь.

Только здесь, в воровской, криминальной среде он считался своим, только здесь его воспринимали равным, а слово его имело хоть какой-то вес. Поэтому Толян был искренне удивлен, когда Анатолий стал разговаривать с ним как с человеком, без грубости, насмешки, презрения, пренебрежения и поучений. Конечно, Жмых тут же сделал свой вывод: так происходит потому, что Анатолий писатель, а все писатели — не от мира сего. Но, тем не менее, беседовали они почти дружески. От Толяна Нун узнавал очень много нового. Странный человек с исковерканной, навсегда сломанной судьбой вводил его в страшную среду, о которой он даже слышал лишь понаслышке, отдаленно.

Иногда, лежа в своем сарае и глядя на звезды, Анатолий думал о том, какой ужас испытали бы его родители, узнай, с какими существами их начитанный, интеллигентный Толик общается.

В тот день Толян Жмых напился — с тоски. Очевидно, к этому привело то, что его оставили в покое, не трогали уже несколько дней — не до него было. Даже не умеющие рассуждать уголовники, оставшись наедине со своими мыслями, испытывают нечто вроде звериной тоски. Перед глазами в такие моменты проносится вся их бессмысленная, никому не нужная жизнь. Ни кола ни двора, ни семьи, ни близкого друга, постоянное отторжение общества, собачья жизнь с кличками, ложь, грубость, предательство — все это опускает такого человека ниже животного. Но, вынужденный так жить, однажды он чувствует, что его накрывает, и он всё это полностью осознает. И, чтобы избавиться от этой тоски, он начинает пить — жестко, по-черному, пить не сколько сможет, а сколько влезет.

В тот день к вечеру еще и дождь пошел. Так уныло, так безнадежно колотил он по стеклам, и шел от него такой беспросветный холод, что даже Анатолий передумал уходить в свой сарай и остался ночевать в доме.

В тот день он впервые выпил. Вместе со Жмыхом — как и у него, сердце сжималось от тоски. Впрочем, по совершенно другому поводу.

Пили они шикарно — не вонючий деревенский самогон, а настоящую «Столичную» водку, продающуюся на экспорт, купленную в валютном магазине. В такие валютные магазины у бандитов были свои ходы, так как через них они сбывали очень много товара. И в этот день Толян с утра смотался в Одессу, а затем вернулся с водкой и деньгами.

Вот Анатолий и решил выпить — уныло барабанящий по стеклам дождь, полутемная комната и такая тоска…

Как и все писатели, Нун обладал очень тонкой душевной чувствительностью. И унылая атмосфера вокруг вполне могла его ввергнуть в море депрессии, из которого выплыть было бы очень тяжело.

Правда, пил немного. Это Жмых опрокидывал в себя рюмку за рюмкой. А Нун, можно сказать, смаковал горький яд, заставляющий его кровь струиться по жилам сильнее. Его бросало то в жар, то в дрожь, но постепенно начало отпускать то состояние, при котором хотелось либо выть волком, либо вцепиться в горло кому-нибудь и рвать до крови, до самого конца, каким бы он ни был, но только не отпускать.

Они заговорили о тюрьме. Жмых в очередной раз пустился в тюремные воспоминания. Ему очень хорошо и спокойно было сидеть третий срок — он уже успел завоевать имя и положение в криминальном мире, и отсидка в «черной» зоне была для него очень комфортной. Это именно Жмых рассказал Анатолию, что зоны делятся на «черные» и «красные». В «черной» правят блатные, по блатным понятиям и законам, а в «красной» — менты, которые стараются подмять блатных под себя и устанавливают свои порядки.

В общем, в тюрьме Жмыху было хорошо. Там был его дом. Там его уважали, кормили и не заставляли работать. А на воле все было не так… вот он и запил с тоски, вспомнив прежние времена.

— А главное то, что в зону я больше не попаду, — мрачно, уже напившись до чертиков, вдруг произнес Жмых.

— Почему не попадешь? — не понял Анатолий. — Вот повяжут нас всех — еще как попадешь!

— Ты не въехал, братан, — горько вздохнул Жмых. — Нас-то повяжут, оно понятное дело, только на зону уже никого не отправят. Ребята не знают за такое, они думают — пойдут на зону. А я знаю, что нет.

— Не понял. А куда отправят? — Нун выпил всего четыре маленькие рюмки и поэтому мог логично соображать.

— В расход, — всхлипнул Жмых.

— То есть расстрел? Ну, это не обязательно. Не так просто дать высшую меру.

— Ты опять не понял, братан! Нас на месте всех положат! Ни до какого суда дело не дойдет. Нас замочат еще до ареста и до суда. Пасть всем захлопнут, чтоб молчали. А мне — больше всего!

— Тебе-то чего? — все еще не понимал Нун.

— Потому что я знаю, а они нет! Хочешь, скажу тебе как родному? — Жмых был совсем пьян, потому и болтал не умолкая. — Хозяин наш знаешь кто? Полковник КГБ!

— Как это? — опешил Анатолий, не веря своим ушам.

— А вот так! Помнишь, я тебе говорил, что хозяин у нас серьезный? Что знаем, на какие дела ходить, а куда нет? То-то и оно! Кто нас всех собрал? Кто доктора от зоны отмазал, артисту позволяет по бабам бегать, а всем остальным сроки скостил? Через него дела по жидам идут, которые документы подают на выезд. И он знает, кому откажут, кого пустят, а кто пойдет в обход. И вот когда идут в обход, он знает, чтó будут с собой везти и сколько. Потому нас и собрал! Мы половину прибыли ему отдаем! А он лицо заслуженное, полковник, Герой Соцтруда! А на самом деле за нашими шкурами жирует!

— Ты хочешь сказать, что полковник госбезопасности сколотил вашу банду, чтобы зарабатывать на тех, кто бежит из страны? — уточнил Нун, шокированный услышанным.

— А то! — хмыкнул Толян. — Шкура сучья! Нутром почуял, гад, что люди скоро отсюда со всех конечностей драпать начнут! И решил подзаработать. И другие его коллеги в теме, кто крышует да закрывать на все это глаза помогает. А он им проценты отстегивает, сука. И с жиру бесится. Вот увидишь: все золотишко свое скоро в швейцарский банк переведет и за бугор свалит!

— Откуда ты это знаешь? — Анатолий вдруг подумал, что не стоит принимать так всерьез пьяные бредни Жмыха.

— А как я третий раз из зоны вышел? До сих пор локти кусаю, что песни этой суки послушал! Эх, дурак!

Тут Толян поведал уже совсем простую информацию о том, что познакомился с женщиной по переписке. Таких в зоне называют заочницами. Влюбился страшно, голову совсем потерял и стал стремиться поскорее на волю выбраться. А поскорее — никак, срок-то за бандитизм. Тут и дошел до него слух, что один серьезный человек отчаянных людей ищет на хорошее дело. И кто согласится, тому срок скостят и из зоны прямо сразу и выпустят.

— Ну, я и пошел, — вздохнул Жмых.

Тайком он встретился с этим полковником — Толян прямо сказал, что звать его Дмитрием Зленко, и перевели его в одесское КГБ из Херсона. В Одессе этот Зленко быстро пошел в гору — потому что работал в отделе КГБ, отвечающим за эмиграцию, и научился зарабатывать деньги на тех, кто хотел уехать за рубеж. А потом и вовсе решил разбогатеть.

Мечтая о светлом будущем с любимой женщиной, Жмых оказался на свободе. Но любимая женщина была аферисткой, к тому же замужней. А сам Толян очутился в Бурлачьей Балке, в банде, прекрасно понимая, что теперь конец уж точно будет один.

— Все остальные не в теме, — вздыхал он, — а я точно знаю, что как только он побольше денег срубит, всех нас отправит на тот свет. Никто не выживет. Думаешь, ты случайно здесь? — пьяно взглянул он на Нуна.

— Что ты имеешь в виду? — похолодел тот.

— А то, что тебя специально везли к нам! Сам как думаешь, с чего тебя сюда везти, где нет ни зон, ни спецтюрем, ничего, кроме портов? Тебя к нам везли! И как думаешь, чего тебя никто не ищет? Захотели бы — нашли в два счета! А тебя никто не ищет. Это потому что тебя именно сюда и везли!

— Но зачем? — Все внутри Анатолия обмерло, он просто не мог осознать то, что услышал.

— А чтобы запачкать! Политического рано или поздно выпустят, а теперь всё, ты уголовный! Запачканный ты, по самые ухи в дерьме, да и про Зленко этого ничего не знаешь. А если и вякнешь, кто тебе поверит? Да и еще одна причина есть…

— Какая? — Нун уже не понимал, как и на что реагировать.

— Кажись, за тебя кто-то из серьезных людей просил. Ну, чтоб тебя выпустили. А они не хотели. Вот и решили разыграть козырный туз: мол, тебя выпустили, отвезли к переправе, а ты, вместо того чтобы на паром сесть и свалить, или с проводниками переправиться, связался с бандитами из-за своей жадности. Так что никакой ты не политический, а вконец уголовник. И за границу ты уже не выездной. Кто уголовника выпустит?

Все внутри Анатолия превратилось в застывший лед. А с глаз спала покрывавшая их пелена. Теперь он понял, почему он действительно оказался в этих краях и к чему была вся эта ужасная инсценировка. Как правильно сказал Жмых — запачкать тем, что никогда не сойдет с рук. Вывалять в той грязи, которая уже не отмоется, как бы ему ни хотелось. Впрочем, ему уже ничего не хотелось, только выть, как подстреленный, раненый зверь. Выть, по капле выдавливая из себя человека. Но сделать этого он не мог.

В ту ночь он напился со Жмыхом и заснул в той кровати, где некоторое время назад лежал, думая о чудесном спасении. Раны зажили, но страшная правда оказалась такой раной, которой уже никогда не удастся зажить.

На следующее утро Жмых, мучаясь похмельем, уже не помнил ничего из того, что наболтал ему в эту страшную ночь. Нун же помнил каждое слово. Несмотря на опьянение, все слова Толяна четко отпечатались в его памяти. Он хорошо запомнил имя, которое тот произнес, — Дмитрий Зленко, полковник госбезопасности. Это имя, при правильном использовании, могло послужить либо защитой его, либо проклятием. Тут уж все зависит от того, как применить. Это была та самая жуткая правда, за знание которой часто платят собственной жизнью. И в который раз Анатолий задумался о двуличности родной страны.

Лежа в сарае, он размышлял об этом под звездами почти каждую ночь и все время думал, как, в какой момент истории все в этой стране пошло не так? Когда лицемерие, двуличие, взяточничество, притворство стали нормой жизни, а полная фальшь во всем стала возводиться в ранг доблести и достоинства? Почему? Когда?

О лицемерии КГБ он прекрасно понимал еще до момента заключения в тюрьму, хотя ему никогда не доводилось прежде сталкиваться с этим лично. Но он прекрасно понимал, что именно КГБ стало наследником кровавой ЧК. Эволюционировав, спецслужба превратилась в столь устрашающий орган, по сравнению с которым все отступило на второй план.

И самым страшным теперь были не пытки и казни, а та лицемерная психологическая вкрадчивость, которая могла подарить жертве фальшивую надежду, ради которой живой человек превращался в марионетку в руках опытных кукловодов, окончательно теряя свое собственное лицо. Люди становились пешками — их направляли, сталкивали, отстраняли и совершали настолько тонкие манипуляции, что человек даже не понимал, в какую игру вовлечен. И все это под прикрытием красивых, правильных фраз, моральных и нравственных лозунгов. Которые, если уж копнуть глубже, все как один и уничтожали то моральное и нравственное лживостью и лицемерием. То есть самым страшным ядом, противоядия от которого вообще не существует. Прибавить сюда взятки и фальшь, полную безнаказанность партийной верхушки и полное бесправие тех, кто находился внизу… Картина получалась страшная.

Он думал об этом снова и снова, думал все время, пытаясь понять, и заходил в такие бесконечные дебри, что облегчение от разрывающегося мозга не приносил даже сон.

Думая об этом апофеозе фальши, Анатолий понимал, что постепенно эта странная политика двурушничества расползется и на другие страны. По отношению к ним будет точно то же, что демонстрируется внутри собственной страны.

А потому надо бежать, пока для СССР не закрыли границы все остальные страны мира. И пока массовое движение «куда угодно, лишь бы вон из СССР» не приобрело характер катастрофы, сметающей все на своем пути. Значит, надо думать еще больше.

И Нун думал, постоянно читая газеты. Стал просить Жмыха привозить эти газеты пачками. Сам он не мог поехать в Одессу. К счастью, Толян с удовольствием выполнял его просьбы, доставлял все газеты и журналы. Газеты, журналы и радиоточка в доме — с помощью всего этого Анатолий внимательно следил за тем, что происходит в стране.

Состоявшийся 14 октября 1964 года Пленум ЦК КПСС освободил Никиту Хрущева от всех обязанностей. В газетах его отставка была названа добровольной. Его уход с политической арены не вызвал акций протеста в стране. Общество отреагировало на отставку Хрущева, с которой в СССР завершился процесс либерализации общественно-политической жизни, полным молчанием.

К власти пришли новые молодые политики, сформировавшиеся в годы Великой Отечественной войны. Первым секретарем ЦК КПСС стал Леонид Ильич Брежнев, партийный деятель, до этого занимавший руководящие посты в Молдавии и Казахстане.

Именно он играл главную роль в организации смещения Хрущева. Как человек крайне консервативных взглядов, Брежнев стремился к стабильности общества. Сторонниками консервативного пути развития вместе с новым партийным лидером выступали члены Политбюро Михаил Суслов, идеолог партии, и Александр Шелепин, председатель ВЦСПС.

Достижение стабильности общества они связывали с пересмотром политического курса Хрущева, отказом от политики десталинизации и реформ и полным подавлением личных свобод граждан.

Интересно то, что избрание Брежнева первым секретарем многие партийные и государственные деятели расценивали как временное. Выполняя решения Пленума о разделении высших должностей в партии и государстве для предотвращения монополизации высшей власти, пост Председателя Совета Министров занял Алексей Косыгин, руководивший ранее Госпланом СССР, Министерствами финансов, легкой и текстильной промышленности.

Алексей Косыгин и Юрий Андропов, секретарь ЦК КПСС, являлись сторонниками продолжения экономических реформ и дальнейшей либерализации общественно-политической жизни.

6 декабря 1964 года Андропов на страницах газеты «Правда» высказал мысль о необходимости внедрения современных методов руководства экономикой, поощрения демократии, самоуправления в общественной жизни. Весьма сдержанно он предложил ограничить властные полномочия партии, сосредоточить внимание партийных органов на общем политическом руководстве.

Андропов был сторонником прекращения гонки вооружений, ставшей очень тяжелой ношей для советской экономики, расширения экспорта советских товаров на мировой рынок.

Однако и Андропов, и Косыгин выступали против радикальных преобразований в стране. Предложения Андропова не встретили поддержки нового партийного руководства. Он был удален с поста секретаря ЦК партии. Но именно в 1967 году он получил достаточно серьезную и ответственную должность в стране, должность, о которой мечтали многие — пост председателя КГБ, сменив на этом посту Семичастного. А вопрос о выборе пути дальнейшего развития общества был решен в пользу умеренно-консервативного курса в политике и идеологии.

В «хрущевский» период СССР растерял высокие темпы развития из-за экономических и административных преобразований, идеологических экспериментов. Результатом допущенных просчетов стали технологическое отставание СССР от стран Запада в эпоху научно-технического прогресса, спад в темпах прироста экономических показателей, большая продовольственная проблема. Накопившаяся усталость советского общества от волюнтаристских решений, преобразований, проводимых в «пожарном порядке», превратилась в преграду на пути назревших реформ.

Новое руководство страны сделало выбор в пользу стабилизации советской системы и выработало особый, консервативный тип реформирования, самой яркой характеристикой которого был застой во всем.

В основу взятого брежневским правительством курса на поддержание стабильности существующих в СССР экономических, социальных и политических отношений легла разработанная в 1960-х годах концепция «развитого социализма». «Развитой социализм» понимался как обязательный этап на пути продвижения СССР к коммунизму, в ходе которого предстояло добиться органичного соединения всех сфер общественной жизни.

Новая пропагандистская конструкция позволила Брежневу отказаться от одиозных заявлений Хрущева: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме», «Догоним и перегоним Америку!»

И эта теория «развитого социализма» стала удобным прикрытием безволия нового советского руководства.

В общественно-политической жизни 1960-х годов постепенно, но неуклонно происходил отход от хрущевских преобразований. Так, в конце 1964 года были объединены промышленные и сельские партийные организации, в 1965-м — упразднена территориальная система управления народным хозяйством.

Ко всему прочему идеологическому свертыванию хрущовской «оттепели» способствовал и отказ от критики культа личности Сталина. Так, на торжественном заседании в Кремле в связи с 20-летием победы над фашистской Германией Брежнев упомянул Сталина.

В канун XXIII съезда КПСС в 1966 году вообще была сделана попытка исторической реабилитации Сталина, однако под давлением «Письма 25» кампания была свернута, реабилитации не произошло.

Но дух «оттепели», надежда на появление свободного выражения мыслей, на демократизацию общества и возможное проявление личных свобод навсегда ушли в прошлое. Всяческая надежда был безжалостно уничтожена.

Такая внутренняя политика СССР, понятно, не могла не отразиться на внешней политике, на отношении Советского Союза с другими странами.

Поскольку в послевоенный период всемирно-историческое значение приобрел подъем национально-освободительного движения в зависимых и колониальных странах, он и положил начало распаду систем империализма.

После окончания Второй мировой войны СССР стал единственной страной, которая позволяла себе открыто вмешиваться в политику других стран. С государствами, добившимися независимости — часто урезанной, неполной, — СССР устанавливал отношения полного равноправия, без каких-либо оговорок, что не могло им нравиться, ведь в их внутренние дела вмешивались таким беспардонным способом. Со временем социальные сдвиги в мире привели к изменению в соотношении сил между двумя общественными системами в пользу социализма, чего, собственно, и добивался СССР, пытаясь заполучить союзников из стран третьего мира, выбравших для себя — волей или неволей — путь социализма.

Когда после Второй мировой войны были ликвидированы колониальные государства, это по праву стало считаться вторым по историческому значению явлением после образования мировой системы социализма. Это было понятно и объяснимо: мощь и влияние социалистических стран, которым оказывал полную поддержку Советский Союз, другие страны вынуждало идти на уступки. После войны СССР стал такой силой, с которой приходилось считаться. Поэтому во многих случаях страны, которые во всех смыслах были мощнее СССР, попросту воздерживались от применения силы и вмешательства во внутренние дела вновь образованных молодых государств.

А 14 декабря 1960 года Генеральная Ассамблея ООН приняла историческую декларацию о предоставлении независимости колониальным странам и народам. И произошло это под непосредственным давлением советского правительства. Такое коренное изменение соотношения сил на мировой арене дало возможность развивающимся государствам активно участвовать в международной жизни.

Ну а внешняя политика СССР была направлена на то, чтобы развивающиеся страны избрали не капиталистический путь развития, а социалистическую ориентацию. Этого добивались различными способами, не были исключением и насильственные.

Буквально с первых дней своего образования СССР участвовал в подготовке национальных кадров для развивающихся стран. Институты, университеты да и просто строительные площадки везде охотно принимали иностранных граждан. Это означало дополнительную возможность для пропагандистской идеологии. К тому же советские специалисты работали во многих странах, участвуя в строительстве и эксплуатации новых предприятий.

Советский Союз настолько большое внимание уделял внешней политике, что в 1960 году в Москве даже открылся Университет дружбы народов, получивший потом имя Патриса Лумумбы. В нем обучались студенты из 84 стран Азии, Африки, Латинской Америки. Все они учились бесплатно, получая стипендии за счет советского государства.

В то время взаимоотношения СССР с капиталистическими странами были одним из самых главных направлений советской внешней политики. Этому было подчинено все — и развитие народного хозяйства, и наука, и обучение — все.

После окончания Второй мировой войны западные державы круто изменили внешнеполитический курс. И их можно было понять — они были напуганы ростом влияния и авторитета СССР, сыгравшего решающую роль в разгроме германского фашизма, размахом революционного движения и национально-освободительной борьбы. Правящие круги этих стран стали сначала отходить от международного сотрудничества на основе равноправия и уважения интересов Советского Союза, от принятых государствами — участниками антигитлеровской коалиции во время войны согласованных решений, ну а потом и вовсе подчинили свою политику целям антикоммунизма. Монополия США на атомное оружие вела к единственному выводу: теперь с позиции силы можно навязывать свою волю остальному миру, аргумент один — атомный шантаж.

Появившаяся после окончания Второй мировой войны определенная доброжелательность к СССР закончилась — уж слишком противоречивыми были цели советского руководства, к тому же они шли вразрез с целями и путями развития всего остального мира. Такие слишком разные политические позиции государств постепенно привели к тому, что обстановка в мире по отношению к СССР становилась все более и более напряженной. Пока не началась «холодная война».

Поворот к открытой вражде, получивший позже название «холодная война» против СССР, началась с речи Черчилля в американском городе Фултоне, произнесенной в присутствии президента США Трумэна, получившая полное его одобрение. В этой речи прозвучало, что западные руководящие круги не смогут найти общего языка и прийти к какому-то компромиссу с руководством СССР. А это означает, что в мире возникли два полностью противоположных военно-политических блока. Словом, едва закончилась страшная война с Германией, как мир и безопасность народов оказались под угрозой новой войны.

Когда Советский Союз заключал мирные договоры с побежденными государствами — Италией, Венгрией, Румынией, Болгарией и Финляндией, бывшими союзниками Германии, он стремился, чтобы в первую очередь эти договоры устраивали советскую сторону, ограждая и оставляя неизменными советские границы.

В 1947 году в США была провозглашена доктрина Трумэна: Америка дает себе право вмешиваться в дела стран, если им грозит вмешательство в их внутренние дела и нарушение экономической независимости со стороны СССР. Ни больше ни меньше. Понятно, что в Кремле подобное заявление восприняли крайне негативно, ведь СССР не оставлял цели экспансии и агрессии, особенно под пропагандистским лозунгом построения социализма в других странах.

Однако теперь это означало, что СССР больше не может провести подобную «зимнюю войну», как было с Финляндией, или «возвращение» Бессарабии. Теперь Советскому Союзу грозило в этом случае столкновение с очень сильным противником.

Первый антисоветский военно-политический блок западноевропейских государств был создан в марте 1948 года. В «Западный Союз» вошли Великобритания, Франция, Бельгия, Голландия и Люксембург. В экономической области это привело к свертыванию деловых связей европейских держав с СССР и другими странами социализма.

Позиция против СССР усилилась еще больше, когда в апреле 1949 года была создана организация Североатлантического альянса — НАТО. Теперь тихая агрессия «миролюбивого» Советского Союза по отношению к какой-либо слабой стране была невозможна — на ее защиту сразу выступил бы целый военный блок из нескольких сильных государств.

В свою очередь в СССР развернулась широкая волна пропаганды, направленная против создания НАТО. Тем более, что в 1949 году на бывшей территории Третьего фашистского рейха возникло сильное государство — ФРГ. Германия разделилась на две части — ГДР стала союзником СССР и подчинялась социалистической идеологии (советская разведка приложила к этому немало усилий), а в ФРГ был капитализм, в результате чего в стране начался больший экономический рост, чем в социалистической части страны.

Наиболее острым конфликт СССР и всего остального мира проявился в Корее. После освобождения от японских войск Корея так же, как и Германия, раскололась на две части, одной из которых стала социалистическая КНДР, другая же часть страны, Южная Корея, выбрала путь демократического развития. Однако если в Германии разделение страны прошло мирным путем, то в Корее 25 июня 1950 года вспыхнула война.

Сторонниками КНДР были СССР и Китай. Поскольку Советский Союз очень прочно держался за социалистическую КНДР, войска Южной Кореи были отбиты и социализм в КНДР стал окончательным политическим устройством государства.

Ну а США было не до помощи Кореи, так как они вели свою собственную войну — во Вьетнаме.

Несомненным успехом советской внешней политики было заключение 15 мая 1955 года Государственного договора о восстановлении Австрии, которая обязалась придерживаться политики постоянного нейтралитета, а СССР, США, Великобритания и Франция — уважать ее нейтралитет.

Но особо напряженной точкой мировой политики все-таки оставался Дальний Восток и бассейн Тихого океана. Кроме того, постоянно осложняло обстановку использование Америкой Южной Кореи, Тайваня и Японии в качестве военных баз для ведения войны в Индокитае.

Отрицательную к СССР позицию заняло и японское правительство, выдвигая к нему вполне обоснованные территориальные претензии. В январе 1960 года Япония заключила договор безопасности с США, по которому на японской территории сохранялись все американские военные базы.

А потом появилась Куба: в 1962 году там вспыхнул вооруженный военный конфликт с США, возник так называемый Карибский кризис, где столкнулись два противоположных курса внешней политики.

Противостояние между советским и западными блоками к своей самой опасной черте подошло в период Карибского кризиса осенью 1962 года. Значительная часть человечества, не зная того, находилось тогда на волосок от гибели.

Чуть раньше, в 1959 году на Кубе был свергнут проамериканский режим и к власти в стране пришли прокоммунистические силы во главе с Фиделем Кастро. Появление коммунистического государства в традиционной зоне интересов Америки, фактически у нее под боком, было не просто ударом, это стало шоком для политической элиты в Вашингтоне. Страшный сон капиталистов становился реальностью: советы оказались буквально у ворот Флориды.

Для свержения Кастро Центральное Разведывательное Управление США сразу же приступило к подготовке диверсионной акции. В апреле 1961 года десант, состоявший из кубинских эмигрантов, высадился в заливе Кочинос, но был быстро разгромлен. Кастро откровенно стремился к более тесному сближению с Москвой, это помогло бы защитить «остров Свободы» от нового нападения. В свою очередь и Москва была заинтересована в создании военной базы на Кубе в противовес натовским базам вокруг границ СССР, ведь в Турции уже были размещены американские ядерные ракеты, которые могли достигать жизненно важных центров Советского Союза всего за несколько минут, в то время как советским ракетам для поражения территории США требовалось почти полчаса. Такой разрыв во времени мог оказаться роковым. Создание советской базы на Кубе началось весной 1962 года с секретной переброски ракет среднего радиуса действия. Однако несмотря на тайный характер операции, имевший кодовое название «Анадырь», американцы узнали о том, что находится на борту советских судов, идущих к Кубе.

4 сентября 1962 года президент Джон Кеннеди заявил, что США ни в коем случае не потерпят советских ядерных ракет в 150 км от своего берега. Хрущев же уверял, что на Кубе устанавливается всего лишь исследовательское оборудование. Но 14 октября американский самолет-разведчик смог сфотографировать стартовые площадки для ракет. Американские военные предлагали немедленно разбомбить советские ракеты с воздуха и начать вторжение на остров силами морской пехоты.

Понятно, что такие действия вели к неизбежной войне с Советским Союзом, в победоносном исходе которой Кеннеди уверен не был. Поэтому он решил занять жесткую позицию, но не прибегать к военному нападению. В обращении к нации он сообщил, что США начинают военно-морскую блокаду Кубы, потребовав от СССР немедленно удалить оттуда свои ракеты. Хрущев вскоре осознал, что Кеннеди будет стоять на своей позиции до конца и 26 октября направил ему послание, в котором признавал наличие на Кубе мощного советского оружия, но в то же время пытался убедить его, что СССР не собирается нападать на Америку. Позиция же Белого дома оставалась прежней — немедленный вывод ракет.

27 октября 1962 года стал самым критическим днем за все время кризиса. Тогда советской зенитной ракетой над Кубой был сбит один из многочисленных самолетов-разведчиков США. Пилот погиб. Ситуация накалилась до предела, и президент США принял решение через двое суток начать бомбардировку советских ракетных баз и начать высадку десанта на Кубу.

В те дни многие американцы, напуганные перспективой ядерной войны, покидали крупные города, самостоятельно рыли бомбоубежища. Однако все это время между Москвой и Вашингтоном осуществлялись неофициальные контакты, стороны рассматривали различные предложения, чтобы отойти от опасной черты.

28 октября советское руководство решило принять американское условие: СССР выводит свои ракеты с Кубы, а США снимает блокаду острова. Кеннеди взял обязательство не нападать на «остров Свободы». Кроме того, было достигнуто согласие на вывод американских ракет из Турции. Открытым текстом советское послание было передано президенту США.

Начиная с 28 октября Советский Союз стал выводить с Кубы свои ракеты и бомбардировщики, а США сняли морскую блокаду острова. Международная напряженность спала.

Можно сказать, что только чудом две противоборствующие стороны, США и СССР, удержались от применения ядерного оружия. Весь мир с напряжением следил за этим конфликтом, ведь грозила вспыхнуть Третья мировая война.

Однако такая «уступка» США не понравилась кубинским руководителям. Официально оставаясь на советской позиции, Кастро подверг резкой критике действия Москвы и особенно Хрущева. В целом же Карибский кризис показал великим державам, что продолжение гонки вооружений, резкие действия на международной арене могут ввергнуть мир в пучину глобальной и всеуничтожающей войны. И, как бы это не было парадоксальным, с преодолением этого кризиса был дан импульс разрядке напряженности: каждый из противников понял, что противостоящая сторона стремится избежать ядерной войны.

И США, и СССР стали лучше осознавать пределы допустимого противостояния в «холодной войне», необходимость искать компромисс по вопросам двусторонних отношений. Для самого Хрущева Карибский кризис также не прошел бесследно — его уступки многими членами Политбюро воспринимались как проявление слабости, что еще больше подрывало его авторитет.

В 1965 году ХХ сессия Генеральной Ассамблеи ООН приняла Декларацию о недопустимом вмешательстве во внутренние дела государств, об ограждении их суверенитета и независимости. Все мыслящие люди понимали: эта Декларация была принята специально для СССР, так как советское правительство постоянно вмешивалось почти во все военные конфликты.

И несмотря на начало разрядки в 1966 году, отношения крупнейших государств с СССР все еще были достаточно напряженными. А главное — сам Советский Союз по-прежнему оставался закрытым. Уехать отсюда было практически невозможно.

Тонкий лучик рассвета пробился сквозь грязноватую ткань ветхих штор. Превратившись в светлые бусины, рассыпался по выщербленному полу. День обещал быть солнечным, и бусинки солнца катились вдоль неровных, потрескавшихся половиц, забиваясь в рваные щели.

Застонав, Емельянов перевернулся на другой бок. И увидел… голое плечо женщины. Голова у него болела неимоверно — лоб налился раскаленной тяжестью, словно его жгли огнем, свинцовая дробь заполнила виски, и эти дробинки перекатывались в его голове при каждом малейшем движении…

Сколько же он выпил вчера, а главное — как он очутился здесь? И самый важный вопрос этого утра: здесь — это, собственно, где?..

Снова застонав, Емельянов попытался еще раз открыть глаза. В них тут же резануло раскаленным песком. Поморщившись, он отвел взгляд от солнечных бусин, все еще катавшихся по полу.

Где бы он ни был — в этом месте старые шторы. Именно из-за них у него такая вот головная боль. Или из-за водки? Нет, водка все-таки на втором месте. Или все же на первом?..

Очень стараясь прийти в себя, Емельянов осторожно приподнялся и начал осматриваться. Ему удалось разглядеть убогую, почти нищенскую обстановку небольшой, это он понял сразу, комнатушки. Судя по солнцу, ворвавшемуся в окна, она находилась на каком-то верхнем этаже — путь солнечным лучам не загораживали никакие ветки никаких деревьев.

Сквозь тонкие стены до него донеслись звуки раннего утра: голоса, шаги, чей-то кашель… Было даже слышно, как где-то капает вода из крана… Значит, он находится в коммунальной квартире. В какой-то незнакомой коммуналке. В том, что раньше он никогда не был в этой комнате, Емельянов, несмотря на свое состояние, был уверен на все сто.

Как же его угораздило? А главное — с кем? Он снова посмотрел на голое плечо. Впрочем, решил, снова рухнув на подушку, не так уж и важно. Задумавшись, Емельянов тут же ощутил небольшой толчок — женщина перевернулась на другой бок и невольно задела его своим телом. Чуть обернувшись, он принялся ее рассматривать.

Длинные отбеленные волосы, разметавшиеся по подушке. Дряблая кожа. На лице черные точки. Совершенно бескровные губы. На нижней губе вздулся какой-то нелепый маленький, но отталкивающий своим видом пузырек слюны… Все вместе выглядело это отвратительно. Емельянову тут же пришла в голову печальная мысль: просыпаться надо только с теми, кого ты любишь…

Женщина между тем томно вздохнула, повела голым плечом. Волосы ее рассыпались по подушке еще больше, обнажив шею и щеку. И Емельянов вдруг вспомнил: это же свидетельница по делу! Парикмахерша Валерия Лушко, которая ну вот совсем не горевала после смерти своей подруги!

Тут же он вспомнил и вчерашний вечер, особенно ту смутную, отвратную часть, которая последовала за посещением Пролетарского бульвара и опроса жильцов взорванного дома…

Но работа не шла, и в какой-то момент Константин просто отбросил ручку в сторону и уставился в одну точку.

И дело было совсем не в разговоре с начальством — хотя и вызов этот все же не выходил из головы, вселяя определенную тревогу.

Впрочем, с начальником Емельянову повезло. В начале 1967 года прежний пошел на повышение — к огромному удовольствию всех сотрудников уголовного розыска, которых он страшно задрал своими нелепыми претензиями и бесконечными придирками. Но качества, которые терроризировали весь коллектив, как раз очень ценились в партийной верхушке, так как вся бюрократия советского общества и была построена по этому принципу — имитировать бурную деятельность на пустом месте и придираться по пустякам, чтобы показать свою значимость. Именно за эти ценные умения бывший начальник уголовного розыска и пошел в гору. А на его место был назначен новый, переведенный в Одессу из сельской глубинки.

Новым начальником стал майор Николай Кузьмич Жовтый — дядька лет сорока, двухметрового роста, его громогласный рев раздавался сразу по всем коридорам, с первого до последнего этажа, и с добродушным, незлобным характером, на радость всем подчиненным. Он жил сам и давал жить другим. А если и ругал, то за дела очень серьезные.

Договориться с ним было легко, зла он не таил, на месть был неспособен, мелочей не видел в упор. А в тех редких делах, в которых требовалась именно раскрываемость, а не очередная докладная записка, всегда стоял за справедливость.

Словом, нового начальника полюбили сразу. Работать с ним было легко. Но вызов к нему означал, что случилось что-то очень серьезное — потому что если провинность была мелкой и рядовой, он сам бы явился к Емельянову в кабинет и устроил легкий разнос. Поэтому оперу предстояло серьезно думать, где он так напортачил.

Емельянову Жовтый сразу понравился. За несколько месяцев работы он еще ни разу не успел с ним поругаться. А это был уже серьезный рекорд, потому что в силу своего характера Константин сразу лез в бутылку. Во всех смыслах.

Но так случилось, что именно Емельянов совершенно случайно узнал тайну Жовтого. И, честно говоря, почувствовал над ним некое превосходство.

Опер расследовал квартирную кражу в «сталинке» на улице Горького, где новому начальнику выделили служебную квартиру. Разговорил соседей. И выяснил совершенно невероятные вещи.

Когда Жовтого перевели в Одессу, он бросил свою жену, с которой прожил 15 лет, быстренько оформил развод, а потом женился на 20-летней пигалице, которую подцепил на какой-то партийной гулянке. Конечно, развод для начальника не приветствовался, и Жовтому никогда в жизни не светил бы такой пост, если б у него не было связей и некой серьезной информации на нескольких партийных чиновников. Так как эти козыри он держал в рукаве, то развод замяли, а пост он получил.

Пигалица оказалась элитной проституткой, ранее обслуживавшей высоких партийных чиновников. После замужества свои привычки она не бросила, а продолжала гулять, путаться со всеми подряд. Жовтый начал пить и страшно ее ревновал.

По вечерам он, как правило, напивался и часто устраивал скандалы, ревнуя молодую жену и выясняя отношения с битьем посуды и отвратительным бытовым мордобоем. Скандальную парочку возненавидели все соседи в доме.

Кто-то из них даже шепотом рассказал Емельянову, что Жовтый часто палил из табельного пистолета холостыми патронами в стены. В общем, соседи были твердо уверены, что рано или поздно он пристрелит свою жену. Однако вызывать милицию и жаловаться участковому никто из них не решался — понятно, что все боялись должности Жовтого.

Емельянов познакомился и с женой начальника — красивой, но несколько потасканной девицей с хитрющими глазами и вульгарными манерами. Когда Жовтого как-то не было дома, он даже умудрился с ней переспать.

Девица действительно показала ему следы от пуль в стенах квартиры и сказала, что давно уже собирается сбежать от ревнивого старого мужа. Кажется, она даже решила зацепить Емельянова, потому как делала ему довольно серьезные авансы. Но Константин сделал вид, что ничего не понял, и благополучно потерялся, в общем, можно сказать, выбрался без потерь из такой отвратительной, неприятной истории.

Но у него появился на начальника серьезный компромат, потому что стрельба в доме из табельного оружия, пусть и холостыми, уже считалась должностным преступлением. Плюс скандалы и жалобы соседей.

До поры до времени Емельянов держал все это как козырный туз в рукаве, но, как умелый фокусник, в нужный момент был готов извлечь этот туз. А пока затаился, и Жовтый даже не подозревал о том, что у Емельянова он находится под колпаком. Константина же такая расстановка сил очень даже устраивала. Цинизм уже давно и прочно стал частью его характера.

Поэтому, при всей тревоге, его не сильно беспокоил вызов к Жовтому — при необходимости он легко бы с ним справился. Сидя за письменным столом и глядя в одну точку, Емельянов понимал, что беспокоит его нечто совершенно другое.

Взрыв. Взрыв в жилом доме, который перестал быть банальной, обычной историей.

С самого первого момента, еще только услышав об этом неприятном деле и узнав, что ему придется опросить свидетелей, Емельянов подумал, что все это как-то странно: взрыв — а пожара нет. Ведь если взорвался газ, то должен быть пожар? Это было очевидно.

В доме обрушились стены и перекрытия. Была повреждена крыша, уничтожен фасад, блоки и камни буквально валились с высоты…

Стоп! Емельянов вдруг остановился в мыслях и сжал кулаки. Он понял, чтó именно его беспокоит по-настоящему.

Полное отсутствие жертв… Во всех документах речь шла только об одной жертве — о сумасшедшем преподавателе Тимофееве, в квартире которого и произошел взрыв бытового газа. По официальным документам, погиб он один. Но ведь это невозможно!

Почему же не было других жертв? Это же просто невозможно! Жертвы должны были быть обязательно! Разрушены по меньшей мере два этажа. Последний, пятый, вообще почти полностью взлетел на воздух!..

Был вечер буднего дня. Почти все люди находились дома, в своих квартирах. Это означает, что вместе с преподавателем обязательно должны были быть погибшие, ну или хотя бы раненые! Почему же утверждается, что жертв нет?

Появление подобной информации было очень плохим признаком. На самом деле ложь всегда существовала в любом крупном, резонансном деле. Система в советских правоохранительных органах была намеренно построена так, что количество жертв и настоящие цифры всегда либо уменьшалось, либо вообще замалчивалось.

Даже в самых простых делах, вроде квартирных или карманных краж, статистика уменьшалась. К примеру, вместо трех жертв вписывали одну. Уменьшали и стоимость, и количество украденного. Так делалось, чтобы не испортить статистику партийному руководству, которое рапортовало, что преступления в СССР идут на спад.

Начальству нужна была не раскрываемость, а хорошие цифры на местах. Все это Емельянову было понятно и знакомо. Но чтобы вот так, полностью, совсем?.. Солгать, что в почти разрушенном пятиэтажном доме погиб один человек?..

Он серьезно задумался. Если настоящее количество жертв скрыли, а его скрыли, Емельянов даже не сомневался, то это означало, что к этому приложило руку КГБ. Если в мелких уголовных делах статистикой оперировали сами сотрудники уголовного розыска, то в крупных, социально-общественных, которые могли вызвать резонанс, всегда работали сотрудники госбезопасности.

Зачем КГБ нужен взрыв дома? Что скрывалось за ним на самом деле? Емельянов похолодел от неприятной мысли: а что, если прав был тот инженер, и это действительно был теракт? Тогда вполне понятна активность КГБ, напустившего такого тумана.

Да, но зачем кому-то в качестве теракта взрывать жилой дом, в котором обитают не партийные чиновники, не сотрудники КГБ, а самые обыкновенные люди? Если только… Тут Емельянов похолодел еще больше.

Теракт мог быть только двух видов. Первый — его могли устроить действительно как теракт против советской власти. Рассчитывая, к примеру, на широкий общественный резонанс. Устроить мог кто угодно и с любой целью.

И второй — к взрыву могли приложить руку сами сотрудники КГБ. Это могла быть какая-то секретная разработка госбезопасности, о которой знают только считаные высокопоставленные сотрудники. В доме могли хранить какую-то секретную взрывчатку. Могли отрабатывать любой сценарий.

Но если верным является второй вариант, то есть взрыв — разработка спецоперации КГБ, то не поздоровится никому — ни жильцу-инженеру, догадавшемуся об этом, ни самому Емельянову. От этой неприятной мысли на лбу у опера даже выступил ледяной, но липкий пот, и он брезгливо стряхнул его ладонью.

У него всегда существовало особое, определенное чутье, которое позволяло ему выходить из самых трудных ситуаций. Как правило, оно есть у всех хороших оперативных работников. И сейчас это чутье вовсю кричало о том, что с этим домом можно попасть в большие неприятности. Да он уже почти попал в них, если пытается залезть в такие дебри и выяснить правду о количестве жертв! Такая правда может выйти боком.

Константин вспомнил инженера, живущего в санатории, который первым произнес слово «теракт». Именно он заговорил о какой-то странной игре в саботаж, в которую могут играть советские спецслужбы.

Что они саботируют? Да и слово это какое-то… Емельянов размыто представлял, что оно означает. Но в расследовании нужны были четкие детали. А размытые образы могли только все испортить. Поэтому он полез в шкаф, где хранилась различного рода литература — всякие кодексы, юридические справочники, учебники по баллистике и прочее. В числе этого прочего был и толковый словарь. Константин собирался узнать, что дословно обозначает слово «саботаж» — красивое, иностранное, но так редко встречающееся в советской жизни.

С самого начала он узнал, что «саботаж» происходит от французского слова «saboteur», что в дословном переводе было «стучать башмаком». Это означало умышленное неисполнение или же небрежное исполнение определенных обязанностей, скрытое противодействие осуществлению чего-либо.

Сабо — это деревянный башмак, стуком которого во время забастовки французские рабочие блокировали работу ткацких станков.

В Уголовном кодексе СССР 1926 года, который действовал до 1958-го, саботаж относился к «контрреволюционным преступлениям». В статье 58. П. 14, «контрреволюционный саботаж» определялся как в словаре: «сознательное неисполнение кем-либо определенных обязанностей или умышленное небрежное их исполнение со специальной целью ослабления власти правительства и деятельности государственного аппарата».

В последующие годы саботаж как самостоятельное преступление не рассматривался, потому что, как писала Большая советская энциклопедия, «случаев саботажа в СССР практически не имеется».

Однако это было ложью. В СССР появился самый популярный, сугубо советский вид саботажа на производстве, и звучал он так: работай медленно!

Если контрреволюционный саботаж уходил в прошлое, то о промышленном говорили все чаще. Промышленный саботаж проявлялся в трех умышленных деяниях: отказе от работы, небрежном исполнении обязанностей или специальном вредительстве.

При этом саботажник всегда преследовал одну из следующих целей: временно парализовать деятельность организации, сорвать выгодную сделку, нанести урон деловой репутации, оказать давление на руководство, заставив отменить или изменить какое-то важное решение, довести предприятие до разорения.

Таким же опасным, как и промышленный, был политический саботаж. Это понятие закрепилось после окончательного прихода советской власти.

Так, в Уголовном кодексе существовало сразу две статьи, две правовых нормы. Ст. 58.7. — промышленный саботаж. В него входили подрыв промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения, кредитной системы или противостояние госорганизациям. При этом деяния считались совершенными в контрреволюционных целях, в интересах бывших собственников или капиталистов.

Ст.58.14. — контрреволюционный саботаж. Означал умышленное неисполнение или небрежное выполнение обязанностей с целью ослабить действующую власть. Этот состав преступления наиболее точно подходил под определение политического саботажа.

В последние годы понятие саботажа несколько расширилось. Так появился информационный метод противодействия властям. Например, в СМИ или по нелегальным общественным каналам распространялись фальшивые сведения, предназначенные для того, чтобы опорочить кого-то.

И наконец военный саботаж, синонимом которого выступала подрывная деятельность в отношении противника.

Также частным случаем саботажа считалась диверсия — вывод из строя важных военных, промышленных и государственных объектов. Кроме того, саботажники могли проникать в чужую систему обороны, подкупать чиновников, блокировать коммуникации, распространять ложную информацию…

Начитавшись всего этого, Емельянов захлопнул книгу и нахмурился. Картина вырисовывалась уж слишком серьезной. Взрыв дома действительно мог относиться к любому виду политического или даже военного саботажа, являясь прямой дискредитацией власти. Но если рассматривать версию о том, что к взрыву дома приложило руку КГБ, то вполне допустимой была бы версия о том, что его могли устроить для того, чтобы отвлечь внимание от чего-то очень важного.

Емельянов нахмурился еще больше. Слово «саботаж» впервые произнес жилец дома, инженер. Интересно, почему он употребил именно это слово, что знал он такого важного, что использовал его?

Емельянов потянулся к телефону. Главврач сняла трубку сразу.

— Позовите жильца дома… Инженера… — Представившись, опер по бумажке прочитал фамилию. Но в трубке тут же повисло напряженное молчание.

— Видите ли… Этого сделать я не смогу, — женщина вздохнула. — Этот человек умер сегодня ночью.

— Что?! — закричал Емельянов. — От чего?

— О, ничего криминального! Уверяю вас! Инфаркт. Возраст, знаете ли, да и такое потрясение, как потеря жилья, не проходит бесследно… Ночью ему стало плохо. Жена забила тревогу. Наши медики справиться не смогли. Вызвали скорую помощь. Пока ехала, он умер на руках у жены. Так что скорая лишь констатировала смерть.

— А это точно был инфаркт? — для проформы уточнил опер.

— Точно. Врач скорой подтвердил.

— А накануне вечером к нему никто не приходил? — помолчав мгновение, спросил Емельянов.

— Да, приходили. Откуда вы знаете? — удивилась женщина. — Двое мужчин с его работы. Сидели у него около часа. Потом ушли. А ночью ему стало плохо.

Она еще что-то говорила, но так как в ее информации больше не было смысла, Емельянов повесил трубку. «Двое мужчин с работы». Больше сомнений у него никаких не было: к взрыву дома приложил руку КГБ. Это означает, что игра в саботаж была серьезной и страшной. И смертельной.

А у Емельянова оставался только один вопрос: зачем? Ну зачем?

Опираясь на кулаки, Жовтый приподнялся над столом, возвышаясь над ним, как айсберг. Да, его хмурое лицо сразу же вызывало устойчивую ассоциацию с ледяным айсбергом — опасным, топящим корабли. Слишком понятную ассоциацию. Емельянов изо всех сил сдерживал улыбку, точно зная, что подобного Жовтый точно никогда ему не простит.

В кабинете они были вдвоем. Емельянов добрался туда лишь под вечер. День выдался тяжелым, и от этого ожидания нервы у него стали сдавать. А потому он переступил порог кабинета начальника не с самыми лучшими чувствами. Его раздражало абсолютно все.

Он старательно прикрыл за собой дверь — не хотелось, чтобы их разговор слышали окружающие. И вовремя. Едва Константин подошел к столу, Жовтый уже возрос над ним глыбой. И произнес как-то вкрадчиво, будто даже спокойно:

— Скажи, дорогой, ты совсем дебил?

Опер моргнул, выдохнул и постарался ответить сдержанно:

— Не понял?

— Сейчас объясню, — Жовтый сжал кулаки. — Скажи, ты давно работаешь?

— Да вроде как давно, — кивнул Емельянов, которого этот разговор не встревожил — ему действительно было все равно.

— Почему же ты ведешь себя как Емеля? Где ты видел, чтобы по важному делу опер допрашивал свидетелей всех скопом? Скажи, Емельянов, ты дурак?

А, вот оно что! Ну конечно, санаторий и взрыв дома. Да, Жовтый в чем-то был прав. Он действительно допустил большую ошибку. На такое способен только желторотый мальчишка, салага. Но Емельянов прекрасно понимал, почему так поступил.

Беспечность, раздражение от того, что его погнали заниматься пустым делом, бравада — хотели? Нате вам, получите и выкусите! И потом, переступая порог того злополучного санатория, он даже в страшном сне не предполагал, что из этого выйдет.

— Главврач настучала? — поморщился Емельянов. — Я могу объяснить.

— Она самая, — кивнул Жовтый. — Объясняй.

И в этот самый момент у Константина гора свалилась с плеч. Он понял, что здесь нечего бояться. Пустота. Ничего страшного не произошло. А потому, расслабившись, слегка улыбнувшись, он сказал:

— Дело было не важным. Меня послали туда для галочки, только для того, чтобы получить отметку в протоколе, — и получили работу такую же, для галочки. Так уж произошло.

— Ты, Емеля, первый день в уголовном розыске работаешь? Разве ты не знаешь, что с ходу нельзя определить, какое дело будет важным, а какое — нет?

— Тут я согласен, — кивнул Емельянов, — и даже готов признать, что совершил ошибку. Дело казалось мне пустяковым. Я же не предполагал, что наткнусь на теракт с горой трупов.

— Что ты сказал? — От лица Жовтого отхлынула вся кровь. Не ожидая подобного ответа, он буквально рухнул обратно за стол. Несчастное кресло заскрипело под его весом. И Емельянову подумалось, что когда-то он начальника точно доведет.

— Я сказал правду, — опер тоже сел напротив. — Да, я готов признать, что совершил ошибку. Опрашивать всех скопом было непрофессионально и глупо. Но я не знал, сколько трупов в этом теракте. А кстати, сколько трупов?

— Что ты несешь? — Жовтый почти взревел. — Какой теракт?

— Вообще-то я сказал про трупы, — Емельянов вздохнул.

— Ты видел все документы по делу, — Жовтый сразу ушел в сторону. — И сколько трупов, ты знаешь. О чем же ты говоришь?

— Один сумасшедший преподаватель? Это ложь. Я хочу понять, почему меня послали на это задание, информацию о котором так тщательно скрывают. По какой причине не говорят правду о том, сколько людей погибло в доме от взрыва? Почему это скрывается?

— Емельянов, хватит! — Жовтый снова сжал кулаки. — Ты несешь чушь! Как всегда. И я понимаю, почему ты ее несешь — чтобы оправдать свое собственное головотяпство.

— Может быть, — улыбнулся Емельянов, — и моя ошибка заключалась в том, что я принял это дело за ерунду. А теперь у меня по нему еще два трупа.

— Что? — Жовтый закашлялся.

Коротко и четко Емельянов доложил о смерти портнихи из ателье и инженера. Жовтый слушал внимательно, не перебил ни одним словом.

— Ну, портниха могла наглотаться наркотиков где угодно, с любым своим хахалем, — резюмировал он, выслушав рассказ, — а инженер — действительно умереть от инфаркта. Это естественная смерть, и уголовный розыск подобным заниматься не должен.

— Если это естественная смерть, а не доведение до смерти, — не удержался Емельянов.

— Это еще надо доказать, — пожал плечами Жовтый, — а доказывать должен не ты.

— Почему ты так отреагировал на это дело? — перебил начальника Константин, впрочем, не испытывая чувства вины. — Почему главврач санатория тебе стучит и почему ты взъелся на мою работу со свидетелями? Ну подумаешь…

— Потому, что когда мой лучший оперативник демонстрирует такую тупость, я просто не могу это вынести! — вспыхнул Жовтый.

— Чушь, — Емельянов пожал плечами, — ты отреагировал так потому, что это спецоперация, а я в нее влез.

В воздухе повисло такое плотное, напряженное молчание, что казалось, его можно было резать ножом. Первый не выдержал Жовтый:

— В общем, так, Емельянов. С этого дела я тебя снимаю, и этим ты больше не занимаешься. Вообще. Совсем. Ни под каким видом!

— Это приказ сверху? — Константин прищурился.

— Считай как хочешь! — отрезало начальство. Емельянов видел, что Жовтый даже вспотел. И все время, как нервная женщина, хрустел пальцами. Невозможно было на это смотреть.

— Значит, спецоперация, — вздохнул он, — ты бы хоть признался…

— Нарвешься, Емельянов, — процедил сквозь зубы Жовтый.

— Хорошо, допустим, я не занимаюсь. А другой влезет и все это откроет. Что тогда?

— Не влезет, — Жовтый прищурился, — этим делом никто больше заниматься не будет. Сказано все свернуть и отдать в другое ведомство.

— Значит, расследование будет под эгидой КГБ, — Емельянов хохотнул. — Ну вот ты мне скажи, между нами… На фига они взорвали дом?

Жовтый выскочил из-за стола, как игрушечный чертик из коробочки, и принялся расхаживать по кабинету.

— Не знаю, Костя, — как-то нехотя огрызнулся он, — и даже знать не хочу. От таких дел надо держаться подальше. И не вникать в подробности.

— Скажи правду — тебе поручили отстранить меня от этого расследования? — спросил Емельянов. — Из КГБ лично тебе позвонили?

— Ну, в общем… да.

— Я уже все понял. Значит, прав был инженер, когда сказал, что это теракт.

— Ох, молчи! Молчи как рыба! Ты же всех нас погубишь? Зачем все это?

— Я понимаю, — Емельянов поднялся с места. — Обещаю тебе не лезть на рожон. Но остановиться я уже не смогу.

— Учти — один твой промах, и я больше не буду тебя прикрывать, — Жовтый стал очень серьезным. — Мне не дадут.

— Это я уже понял, — Емельянов направился к двери. Он ждал, что Жовтый окликнет, остановит его. Но он не остановил. Сжав кулаки, Константин выскочил из кабинета.

К себе он забежал ровно на пять минут. Поднял телефонную трубку и позвонил своему школьному другу Диме Мацкуру, который работал журналистом и часто получал информацию прямиком из Москвы. Конечно, это не означало, что он ее печатал. Цензура в газетах была железной. Но в курсе всех происходящих событий Дима был всегда. После этого Емельянов снова поехал на Пролетарский бульвар, в санаторий Чкалова.

Стоило немного побродить по санаторию, поговорить с разными людьми, как он вычислил медсестру, которая проводила двух мужчин в комнату к инженеру.

Она оказалась молоденькой и хорошенькой. Звали ее Аля. Дождавшись окончания рабочего дня, Емельянов повел ее в кафе.

Пустив в ход все свое очарование, а Константин умел обаять свидетельницу, когда это было нужно, он узнал следующее. К инженеру в тот роковой вечер пришли двое коллег по работе. По словам Али, они сказали, что работают вместе с ним на одном заводе.

— Они были похожи на инженеров? — Емельянов всегда поражался наивности людей, готовых поверить во все что угодно.

— Да, очень приличные, вежливые. Хорошо были одеты, — очевидно, наивная Аля оценивала людей исключительно по одежде. — Ой, я совсем забыла! Один же из них представился, сказал мне свою фамилию, чтобы я инженеру передала.

— Как, как его фамилия? — загорелся Емельянов.

— Печерский, — невозмутимо глядя ему в глаза, сказала Аля. — Он назвал мне свою фамилию — Печерский. Я еще так хорошо ее запомнила, такая красивая…

Емельянов просто подавился белым вином…

Аля явно рассчитывала на большее, но Емельянов даже не собирался проводить ее домой. Разом потеряв к ней всяческий интерес, он расплатился по счету, выбежал из кафе и тут же забыл о ее существовании.

Одним из преимуществ служебного положения Емельянова было то, что он смог установить у себя дома личный телефон. Стоило это немало нервов и неприятных минут бюрократических пререканий, но из этой борьбы он вышел победителем.

Дело того стоило. Теперь на крошечной тумбочке в прихожей стоял красный телефонный аппарат — восторг и радость Емельянова — и пугал своим звоном котов.

Дима Мацкур позвонил около полвины двенадцатого ночи.

— Ты стоишь? Сядь! — с энтузиазмом начал он. — Информация просто невероятная! Я выяснил то, что ты просил.

— И как? — оживился опер. — Раньше были такие взрывы домов? Что ты нашел?

— Не просто были! Я нашел взрыв, который в точности похож на твой. И ты не поверишь, когда все это произошло! Прямо в этом году, меньше трех месяцев назад!

— Да ты что! А почему у нас в газетах ничего не было? — опешил Емельянов. В ответ на это Мацкур только расхохотался. И повесил трубку.

К девяти утра Емельянов был уже в редакции у Димы. Кабинет друга на восьмом этаже нового высотного здания представлял собой небольшую клетушечку с постоянно раскрытым окном. Сколько Емельянов помнил, в этом кабинете вечно толпился народ. Дима был очень общителен — как настоящий журналист. Но сейчас кабинет напоминал пустыню. Несмотря на это, опер тщательно закрыл за собой дверь.

— Читай, — Дима протянул ему листки, отпечатанные на машинке. — Это секретная информация, не для печати. Печатать нельзя ни в коем случае! Но мне удалось раздобыть ее по своим источникам. Я специально для тебя это сделал!

Не веря в такую удачу, Емельянов углубился в чтение.

Крупнейшая по количеству жертв катастрофа, вызванная взрывом бытового газа в жилых помещениях, стала одной из самых тайных, секретных страниц советской истории. Подробности этого страшного дела не публиковали в СМИ, скрыли от общественности. А тех, кто знал об этом по долгу службы, заставили молчать. Документы об этом взрыве хранились в КГБ под грифом «совершенно секретно».

Однако кое-что все-таки смогло просочиться наружу — для тех людей, которые были близки к кремлевским кругам. Разглашая подробности об этом деле, журналист серьезно рисковал и даже совершал должностное преступление.

Речь шла о взрыве, который произошел зимой 1967 года в Москве, в доме № 77 по Садовнической улице. Здесь, на острове между Москва-рекой и Водоотводным каналом, произошла техногенная катастрофа, которая унесла жизни почти 150 человек.

Дом № 77 находился на улице Полины Осипенко. Его построили в 1929 году в виде буквы «Г», длинная часть которой протянулась параллельно Садовому кольцу, а короткая — выходила на Садовническую улицу. Уже через несколько лет после строительства эта многоэтажка подверглась серьезной реконструкции. При сооружении нового большого Краснохолмского моста на Садовом кольце длинная часть дома оказалась помехой для устройства съездов с кольца на набережную. Решение приняли в духе советского времени: дом «распилили» надвое и его длинную часть передвинули на несколько десятков метров в глубь двора.

Образовавшийся при этом зазор между половинками здания вскоре заполнили, построив многоэтажную вставку, благодаря которой дом № 77 вновь стал единым целым. Именно здесь, в этой вставной части-пристройке, и произошла катастрофа.

Взрыв раздался в половине десятого вечера. Очевидцы — жители соседних подъездов — потом рассказывали, что внутри вставной части дома прогремели даже два взрыва — один за другим. А вслед за этим произошло нечто невероятное и удивительное: несколько верхних этажей этой части дома, словно отрезанные от нижних ярусов, поднялись в воздух. Затем, на секунду-другую зависнув, обрушились вниз. Почти все, кто находился внутри помещения, погибли.

Трагедию отличали и другие необычные моменты. Мощной взрывной волной некоторых жильцов выбросило через окна на улицу, причем несколько человек отлетели на десятки метров. По сохранившимся свидетельствам, одну женщину вместе с сорвавшимся балконом ее квартиры даже забросило на Садовое кольцо А другой пожилой мужчина совершил по воздуху головокружительный полет до самого Краснохолмского моста. При этом он не получил серьезных травм. Однако вскоре скончался от сердечного приступа, вызванного стрессом.

Удивительные вещи происходили и с жильцами нижних, не тронутых взрывом этажей. Какой-то неведомой силой их подбросило к потолку вместе с предметами мебели. Но обвинять в подобном взрывную волну было нельзя: ее следов в этих квартирах не обнаружилось, так как стены и потолки не имели серьезных повреждений.

Для расследования ужасного происшествия сразу же создали специальную комиссию, которую возглавила оперативная группа сотрудников КГБ. Было выдвинуто несколько версий происшествия: диверсия против советской власти, взрыв авиабомбы, уцелевшей со времен войны, и наконец взрыв бытового газа. Это последнее предположение в итоге и легло в основу выводов комиссии. Серьезным аргументом в пользу этой версии послужила найденная среди обломков пострадавшей части дома № 77 развороченная взрывом газовая труба.

Именно про взрыв газа следователи КГБ доложили Брежневу, который на следующий день побывал на месте трагедии. Вид страшных руин в самом центре столицы СССР, огромное количество жертв этого ЧП произвели на него очень сильное впечатление. После этого он велел заменить в городских квартирах газовые плиты на электрические. А через некоторое время было принято и соответствующее решение, по которому во всех новых домах высотой более девяти этажей должны были устанавливаться только электрические плиты.

Однако официальные выводы следствия никак не объясняли некоторых тайных деталей катастрофы. Например, анализ этого случая, который проводили специалисты — взрывотехники, ученые-физики. Этот анализ позволил им сделать однозначный вывод: последствия ЧП никак не похожи на классические результаты взрыва бытового газа в помещениях. Более того, картина, вырисовывающаяся из показаний очевидцев, позволяла предположить невероятное: в тот роковой момент в районе взрыва на несколько мгновений исчезло гравитационное поле!

Альтернативную версию тайком высказали сторонники существования аномальных зон. По их мнению, в месте вставки дома № 77 произошел так называемый гравитационный взрыв — выброс энергии из разлома в земной коре, сопровождающийся локальными сейсмическими толчками. Этот выброс мог быть искусственно спровоцирован взрывчатым веществом неизвестного происхождения. Таким образом, вставка дома могла послужить полем некоего эксперимента, всю силу которого не рассчитали правильно, поэтому и произошли такие последствия.

Аномальщики раскопали архивные свидетельства, подтверждающие версию о существовании разлома земной коры в районе пересечения Садовнической улицы и Садового кольца.

Оказывается, на том же самом участке, где в 1930 году возвели вставку — перемычку для злополучного дома, уже случались подобные инциденты. Так, в 1902 году вдруг, без видимых причин, рухнул стоявший здесь доходный дом. А через четверть века столь же загадочным образом развалилось поставленное на его месте здание булочной.

Очевидно, именно этой информацией решили воспользоваться в спецслужбах для проведения секретного эксперимента, который вышел из-под контроля и привел к таким разрушительным последствиям.

Полуразрушенную взрывом вставку дома № 77 решили не восстанавливать. Руины разобрали, а две части некогда единого Г-образного дома превратили в отдельные здания, оба под номером 77. Два эти дома по-прежнему остались жилыми зданиями.

Однако часть здания словно была оборвана: вместо привычного стыка двух плоских стен на его углу остался странного вида многогранный выступ. Это был след от примыкавшей многоэтажной вставки. А в жилом корпусе этого дома нумерация квартир начинается с № 63. Первые 62 квартиры были разрушены взрывом. Взрывом, информация о котором стала государственной тайной.

— Слушаю вас, — декан кафедры, где работал преподаватель Тимофеев, указал Емельянову на стул напротив. Нет, он не играл в большого начальника, просто был взволнован и встревожен.

Опер сразу понял: декана уже допрашивали не раз, и это не могло не оставить последствий. Последствия этого были видны в выражении его глаз, дрожащих руках, которые он так хотел спрятать, но не мог, в голосе, который, выбираясь наружу сквозь сжатое горло, выдавал правду — ему не хватает воздуха. Воздуха всегда лишали при допросах, и было страшно, стыдно, невозможно обо всем вспоминать. Особенно если человек попадал в лапы допрашивающих просто так, ни за что.

— С вами уже говорили? — Емельянов удобно устроился на стуле, закинул ногу на ногу, демонстрируя браваду и уверенность в себе — он умел блефовать.

Если б декан Политехнического института не был бы напуган настолько и сумел сохранить над собой хоть какой-то контроль, он мог бы поинтересоваться, на каком основании его допрашивают сотрудники уголовного розыска, попросить Емельянова показать документ. А ведь кроме удостоверения у Константина никакого документа не было, и находиться здесь официально по этому делу он не мог.

Но декан этого не мог знать, он был слишком запуган, боялся даже дышать, а потому воспринял появление оперуполномоченного из уголовного розыска как должное.

— Я уже рассказал все, что знал, — тяжело вздохнул он.

— Сотрудникам госбезопасности? — прищурился Емельянов.

— Да, меня допрашивали в КГБ, — нехотя признался декан.

— О чем?

— Об антисоветских группировках, в которых принимал участие Тимофеев. Которые подготавливали теракты, диверсии против советской власти.

— Вы знали об его участии в этих организациях? — усмехнулся Емельянов.

— Нет! Клянусь чем угодно, нет! — Декан отреагировал так горячо, что даже потерял страх, так ему хотелось оправдаться. — Я не знал ни о чем подобном! Знал бы, сразу бы сообщил компетентным органам! Но Тимофеев… Он был странный. Он был не боец. И я не верю, что у него хватило бы духу участвовать в диверсии или теракте. Кроме того… — он вдруг запнулся.

— Что? — Емельянов почуял след. — Говорите все, как есть! Вам вообще нечего бояться.

— Видите ли, он был болен. Серьезно болен. Я видел его медицинскую карточку. Он мне принес, для облегчения нагрузки на кафедре. У него была опухоль головного мозга в начальной стадии. Он все время сидел на медицинских препаратах, а по ночам не мог заснуть, поэтому злоупотреблял снотворным.

— Что вы сказали? — Емельянов не поверил своим ушам. — Каким снотворным?

— Нембуталом. Он получал его по рецепту из больницы. Ему выписывали. И по утрам он всегда был сильно заторможен. Очень сильно. Поэтому больше не читал лекции, не мог. Он заведовал лабораторными работами у студентов, контролировал их выполнение. Но в последнее время и это получалось у него плохо. Он все больше и больше погружался в себя. Странный был, я же говорю.

Емельянов подумал, что это описание погибшего преподавателя просто идеально помещается в сведения КГБ о психе, который не мог себя контролировать и устроил в доме взрыв бытового газа. Получалась идеальная картинка, словно по заказу! Но так ли это было на самом деле? Или декан просто машинально повторял то, что так хорошо было воспринято на его допросе в КГБ?

Емельянов не был медиком, но смутно догадывался, что больных людей с опухолью не пичкают наркотическим снотворным, даже в лечебных целях. Что-то тут было не так. Нембутал словно преследовал его. А может, все эти версии с нембуталом были просто очень удачной, всегда хорошо срабатывающей выдумкой КГБ?

— Сотрудники госбезопасности обыскивали рабочий стол Тимофеева? — спросил он.

— Да. Но в нем ничего не нашли. Никакой запрещенной литературы.

— А Тимофеев высказывал на кафедре, среди других преподавателей, антисоветские взгляды?

— Нет, как можно! — Вопрос оперуполномоченного перепугал декана до полусмерти. — Никогда такого не было. Я бы не допустил!

— Почему же вы назвали его странным?

— Ну… — декан растерялся, — он говорил, что слышит голоса. Говорил об аномальных зонах, о разломах земной коры. Согласитесь — это странные темы для разговора советского преподавателя.

— А взрывчаткой он интересовался? — выпалил Емельянов.

— Да, — декан вздрогнул, — говорил, что если наименее опасное взрывчатое вещество совпадет с энергетическим разломом земной коры, взрыв будет неимоверной силы. Но это чушь, фантазия! Это наукой не подтверждено, абсолютно!

Теперь Емельянову было понятно, почему именно странного преподавателя Тимофеева принесли в жертву секретному эксперименту спецслужб. Если только… Если только Тимофеев сам не был в этой замешан, ведь арест КГБ мог быть фикцией. Так часто делали, чтобы замаскировать участие человека в работе спецслужб.

— За что Тимофеева вызывали в КГБ?

— Я не знаю об этом, — декан, похоже, был искренне удивлен. — Разве он был арестован? Нам ничего не сообщали об этом!

Емельянов подумал: все ясно, по принуждению или по доброй воле Тимофеев принимал участие в эксперименте спецслужб. Арест, антисоветские диверсии и теракты — все это было фикцией. Похоже, погибший преподаватель был секретным агентом КГБ и работал на спецслужбы. Емельянов имел смутное представление, как спецслужбы строят свою агентурную сеть. Тимофеев с его «странными» взглядами, так отличными от общепринятых, от всех остальных, был явно под их прицелом.

— Он был наркоманом? — снова в лоб выпалил Емельянов.

— Нет, что вы! Как бы он работал с людьми… — заерзал на стуле декан, и опер понял — попал в точку. Свою совесть Тимофеев глушил нембуталом, декан подозревал это, потому и проговорился.

— Кто были его близкие друзья, с кем он общался на кафедре, с кем дружил? — продолжал Константин.

— Он был очень необщительным человеком. Друзей у него не было. Разве что невеста.

— Невеста? — опешил Емельянов.

— Да, они собирались пожениться. Это наша лаборантка Надежда Горенко. Единственная, с кем он находил общий язык. Хорошая девушка.

— Позовите ее. Я хочу с ней поговорить.

— Это невозможно. Она уволилась, и у нас больше не работает.

— Идемте в отдел кадров! — решительно поднялся опер.

В отделе кадров он моментально напустил страху на пожилую тетушку в огромных очках. Выяснилось, что Надежда Горенко уволилась на следующий день после взрыва дома.

— Вы ее лично видели? Она сама заявление принесла?

— Нет, что вы, — тетушка была на грани истерики, — она прислала заявление по почте. И там письмо еще было. Написала, что у нее в селе тяжело больна мать, она увольняется и едет к ней, чтобы ухаживать. И что за трудовой книжкой заедет позже. Попросила у нас ее пока сохранить. Ну, я и пошла навстречу. У человека такое горе… Я все документы оформила, как надо, а книжка у нас.

— Вы понимаете, что совершили нарушение? — прикрикнул на нее декан. Тетка заплакала.

— У вас есть ее фотография? — Емельянов обернулся к декану.

— Кажется, есть. Общий снимок всего коллектива на Новый год.

Он принялся рыться в шкафах. Тетка вытерла слезы и бросилась ему помогать. Вскоре альбом был найден. Декан нашел нужный снимок.

— Вот она, — он указал Емельянову на девушку во втором ряду. Опер, лишь только взглянул на фотографию, сразу понял: перед ним была неизвестная из морга. Сомнений не было.

По дороге обратно на службу он мучился серьезной дилеммой. С одной стороны, было бы хорошо позвонить Виктору Васильевичу в морг и сказать, что личность неизвестной наконец-то установлена. Опознание трупа, галочка в отчете — мол, помог установить личность. Все дела. Но с другой стороны — он занимался делом о взрыве дома абсолютно незаконно!

Жовтый прямо сказал, чтобы он перестал совать туда свой нос. Константин действовал на свой страх и риск, распутывая эту ниточку только потому, что она случайно попала ему в руки. Ну и еще, наверное, потому, что ему так хотелось оправдаться перед самим собой за жестокий промах, который он совершил в самом начале, ведь не такой уж законченный идиот он был, хотя со свидетелями в санатории повел себя именно так. И Емельянов понимал, что в своих, именно в своих глазах должен довести это дело до конца. Иначе больше никогда не сможет спать спокойно.

Но стоило бы ему признаться в том, что он установил личность неизвестной из морга, как все те жуткие неприятности, которые приготовило для таких, как он, КГБ, обрушатся на его голову. Служебное расследование или тайное исчезновение… И тогда никто его не спасет — даже Жовтый, несмотря на компромат, который имеет против него Емельянов. Потому что любой компромат будет уже бесполезен. Потому что песочница из детского сада с любовными страстями старого дурака Жовтого закончится. Для всех… И в первую очередь — для него, Емельянова…

Он думал об этом в полупустом трамвае, который, громыхая, вез его по Пролетарскому бульвару. Здесь, в раздолбанном вагоне, Емельянов решал для себя проблемы такого уровня, о которых и помыслить не мог никто из тех редких пассажиров трамвая, которые уныло смотрели в давно не мытые окна. Так, во всяком случае, он себе представлял.

Всего час понадобился ему, чтобы собрать полностью все данные по погибшей Надежде Горенко, которая, собственно, и не числилась таковой.

Емельянов вчитывался в данные, полученные из паспортного стола, и хмурился. Уроженке села Березовка Николаевской области Надежде Горенко было 29 лет. Она была круглой сиротой и числилась воспитанницей Березовского интерната для детей с психическими нарушениями и пониженным умственным развитием. Судя по документам, Надежда Горенко страдала шизофренией и была инвалидом 2 группы.

О родителях и родственниках не было даже намека. Емельянов немного знал систему и понимал, что в интернат для умственно отсталых попадают не полные психи, а дети, проявляющие в детдоме строптивость характера — к примеру, бежавшие несколько раз из заведения.

Кроме того, диагноз «вялотекущая шизофрения», который значился в документах Горенко, в те годы ставился многим несогласным. И это не означало, что человек реально страдал психическим заболеванием. Емельянов уже сталкивался с такими случаями. Это могло быть все что угодно. Но чаще — все-таки неподчинение властям.

Так или иначе, но Надежда Горенко умудрилась получить диплом средней школы и поступить в радиотехникум в Одессе, закончить его и устроиться на работу лаборанткой в Политехнический институт. Жила она в общежитии на улице Матросова.

Из документов, в принципе, все было ясно. И яснее всего было то, что никаких родственников в селе, тем более матери, у Надежды Горенко не было. И еще один просто пугающий момент: как человеку с таким диагнозом, с подобными документами удалось переехать в Одессу, поступить в техникум да еще и продвигаться по карьерной лестнице? Во всем этом чувствовалась серьезная поддержка.

Здесь было над чем подумать. Странный преподаватель Тимофеев и воспитанница такого интерната… Непонятная, ничем не объяснимая связь. Но нужно ли было вообще ее объяснять?

Избитое, изувеченное и почти насмерть замордованное тело валялось в кабинете у стены, харкало кровью и хрипело. В этом существе больше не было ничего человеческого.

Облик терялся легко — всего лишь несколько сильных, прицельных ударов в живот, в солнечное сплетение, в голову, в кадык, и вместо человека, имеющего пол, возраст, гражданство, оставалась только расплывшаяся лужа, лишенная всех признаков человеческой породы. Безвольное, захлебывающееся кровью существо, хрипящее под хозяйским сапогом. Это зрелище всегда было и страшным, и завораживающим одновременно.

Константин Емельянов, опер, работающий в уголовном розыске всю свою сознательную жизнь, смотрел на это хрипящее тело без всякого сожаления. Конечно, с актером его ребята перестарались. Но уж слишком он был зол. Особенно страшная ненависть вспыхнула в нем, когда он под градом пуль вынужден был уткнуться мордой в грязную шаткую деревянную ступеньку, вдавливаясь в нее всей своей жизнью.

Когда выстрелы стихли, Емельянов стремительно скатился вниз. Появился на улице под крики соседей, повыбегавших во двор дома. Уже буквально через час во дворе и в квартире, где жил актер, орудовала опергруппа. В его квартиру Емельянов вошел первым.

Стрельба в жилом доме была делом очень серьезным. Тем более, что эксперт очень быстро установил: пули, которыми стреляли в Емельянова, были настоящими, боевыми. Судя о траектории полета, стреляли на поражение. То есть кто-то намеренно пытался Емельянова убить. Но самым страшным было другое: пули были выпущены из табельного, милицейского пистолета Макарова, которым были вооружены почти все сотрудники милицейских подразделений.

— В тебя выстрелили восемь раз, — сказал эксперт, взвешивая на ладони тяжелые пули, которые были выковыряны из деревянных перекрытий стен и лестницы. — Ты в рубашке родился, Емеля. Кто-то стрелял прицельно и очень хотел прострелить тебе башку. И палил в тебя до тех пор, пока не закончилась вся обойма.

— Вся обойма? — как-то по-особенному задал вопрос Емельянов. — Все восемь штук?

— Именно, — недоуменно взглянул на него эксперт.

— Тогда я точно знаю — это стрелял не сотрудник милиции, — вздохнул Константин.

Дело было в небольшом секрете, Емельянов его знал, так как был одним из самых лучших по стрельбе. И этому секрету он успел обучить своих друзей и сотрудников, к которым чувствовал наибольшее доверие.

В стандартной обойме пистолета всегда помещалось восемь патронов. Но стоило один отправить в предохранитель и снять пистолет с предохранителя, как на освободившееся место мог поместиться девятый патрон. Конечно, подобный вариант не особо афишировался, ведь пистолет могло заклинить при стрельбе. Однако о возможности поместить дополнительный патрон хорошо знали те, кто профессионально занимались оружием и любили стрелять.

Впрочем, Емельянов стрелять не любил. И каждый раз, когда ему приходилось воспользоваться оружием, стрелял в воздух. Больше всего на свете он боялся попасть в человека. Боялся того, что не сможет после этого жить. Но судьба, словно чувствуя, хранила его. И таких страшных эпизодов в его милицейской биографии пока не было. Поэтому табельное оружие Константина чаще всего находилось в сейфе, в рабочем кабинете.

То, что рассказал эксперт, позволило Емельянову сразу сделать определенный вывод. Человек, стрелявший в него, не работал в правоохранительных органах и не занимался оружием профессионально. Поэтому выстрелил восемь раз.

Осмотрев пули, Емельянов приступил к обыску квартиры, которую снимал актер. Делал он это лично и с большим удовольствием. Теперь взломать дверь и войти у него было полное право.

Первым впечатлением, которое сложилось у Емельянова, едва он вошел внутрь, было то, что в квартире находится слишком много вещей. Это больше напоминало бутафорию, чем жилую площадь.

Квартира была крошечной, она состояла из двух узких смежных комнат и кухни в веранде — пристройке. В одной из комнат и в кухне естественного освещения не было, поэтому в тусклом свете электрических ламп все казалось погруженным в полумрак.

В кухне была составлена в раковину грязная посуда, словно пировало здесь множество человек. И на кухонном столе оставались продукты: суп в кастрюле, колбаса, заплесневевший плавленый сыр. Бутылок с алкоголем не было.

А вот в комнатах начинались вещи, и было их огромное количество — наваленные на диван и кресло какие-то костюмы, плащи, свитера… Во второй комнате, в спальне, точно такая же груда вещей валялась на кровати. Все вещи были мужскими. Некоторые были явной бутафорией, театральными костюмами — например, бархатный, покрытый позолотой костюм.

— Актеришка, — презрительно процедил сквозь зубы один из оперов, приехавших в группе. Емельянов от комментариев воздержался. Как по нему, так это больше было похоже на скупку краденого, чем на жилище актера.

Денег, драгоценностей, оружия в квартире не было. Не было также найдено никаких личных писем и документов.

Емельянов все время хмурился, а когда обыск закончился, нахмурился совсем. Из-за чего тут стрелять? Абсолютно ничего такого, что могло подвигнуть человека под такую серьезную статью, как нападение на сотрудника при исполнении.

Он медленно пошел по комнате, присматриваясь к обстановке, пытаясь хоть что-нибудь понять. И вдруг остановился. В одном месте стены, близко к шкафу в спальне, обои вдруг показались ему неровными. Присмотревшись внимательнее, он увидел неровную, почти рваную линию, обтрепанную по краям.

Недолго думая, Емельянов отправился на кухню, взял кухонный нож и вернулся к шкафу. Затем поддел обои ножом. Бумага треснула, а под обоями обнаружился небольшой встроенный в стену ящик — тайник.

— Ничего ж себе! — Эксперт, заинтересовавшись действиями Емельянова, прищурился, глядя на странную находку. — Как ты узнал?

— Чуйка! — ухмыльнулся опер, весьма довольный собой.

Он принялся открывать ящик. Замок был несложный, но с определенным подходом. К счастью, Емельянову уже доводилось встречаться с такими. Нужно было просто поддеть язычок определенным образом, а затем отодвинуть его немного в сторону. Замок щелкнул. Ящик открылся.

Когда же все находившиеся в комнате увидели его содержимое, они замерли за спиной Емельянова, как-то инстинктивно сгрудившись вокруг него. Ящик был набит наркотиками. Здесь были таблетки, порошки, наполненные шприцы, сигареты… Самый настоящий наркотический склад.

Емельянов пододвинул к стене стол и стал рассматривать содержимое тайника. Здесь был «план» — сигареты с анашой, ампулы с морфином и ширкой, сваренной из маковой соломки. Таблетки ноксирон. И нембутал. Очень много нембутала — в порошках и в таблетках.

Теперь Емельянову стало вполне ясно, почему в него стреляли. Актер Павел Левицкий занимался торговлей наркотиками.

— Будем оформлять изъятие, — Константин повернулся к одному из сотрудников. — Позови понятых, и составим протокол.

Стоимость находки, обнаруженной в этом тайнике, просто зашкаливала. Конечно, на такие деньги можно было покупать любые вещи и разбрасывать их как попало.

Павла Левицкого задержали через час. Он выходил из подвала — кабачка на Греческой улице. Ориентировки были по всему городу, и почти сразу же он попался на глаза.

Когда Левицкого привезли в отделение, он вел себя нагло, бахвалился, даже хамил. Он абсолютно не понимал всей серьезности своей ситуации, а никто не удосужился ее ему объяснить.

Терпение оперов лопнуло, и Левицкий получил по полной. Его отметелили так, словно самого задержали с наркотиками на руках. Емельянов не принимал участия в избиении, но все происходило в его кабинете — впрочем, к такому он уже привык.

Когда из красивого актера, любимца женщин, Павел Левицкий был превращен в бесформенное, изуродованное тело, от страха и боли трясущееся, как подтаявшее желе, Емельянов легонько пнул его ногой и задал один-единственный вопрос:

— Кто в меня стрелял?

Левицкий заплакал. Затрусился, как в припадке, а на кровавом месиве вместо лица заструилась мешанина из крови, пота и слез.

— Видит Бог… Я не знаю… Меня дома не было, — плакал актер.

— Бог тебе не поможет. Его вообще нет, — почти ласково сказал Емельянов. — Я хочу знать, кто в меня стрелял.

— Я не знаю… Богом… клянусь… — Левицкий попытался перекреститься, но не смог.

— Ладно, — вздохнул Емельянов, — подойдем с другого боку. За что ты убил Киру Вайсман?

— Киру? — Реакция, последовавшая за этим, была просто невероятной — Левицкий резко попытался сесть и прислониться к стене. Ему это удалось.

— Зачем мне убивать Киру? Я ее любил, — затрясся он.

— Поэтому ты накормил ее нембуталом? — спросил Емельянов, не собираясь сообщать дополнительную информацию о том, что Кира Вайсман была убита инъекцией.

— Чем накормил, вы что? Кира вообще такого не принимала! Мы из-за этого и расстались.

— Из-за чего именно вы расстались?

— Таблетки… Я их принимал. Уже не мог без них. А Кира не выносила всего этого. Она просто с ума сходила, когда я приходил к ней под кайфом. А потом она бросила меня…

— Почему же все говорили о том, что вы расстались из-за твоего увлечения какой-то актрисой?

— Это Кира придумала и специально распустила слухи, чтобы никто не узнал. Она не хотела, чтобы про меня поняли правду. Из-за этого у меня могли быть неприятности. Она… — Левицкий вздохнул, — …она меня любила.

— Давно ты сидишь на таблетках?

— Уже пять лет. Давно…

— В шкафу в стене, в тайнике, только для твоего употребления?

— Нет, — Левицкий снова затрясся, в этот раз от того, что прекрасно понимал любую бессмысленность своей лжи, — я… продавал наркотики…

— Кому?

— Актерам. Техперсоналу. Всем, с кем работал.

— А на вырученные деньги покупал одежду у фарцовщиков?

— Я же актер!.. Я же должен хорошо одеваться!..

Внезапно Емельянов понял одну вещь: Левицкий признается в торговле наркотиками потому, что по статье за это срок был бы просто смешным, если не условным. То есть несравнимым со сроком за предумышленное убийство… Это означало, что Левицкий был человеком опытным, законы знал и был прекрасно подготовлен ко всему. Поэтому Емельянов сразу спросил в лоб:

— Значит, Киру Вайсман ты убил за то, что она знала о твоих махинациях с наркотиками? Чтобы она молчала?

— Я ее не убивал! — закричал Левицкий.

— Киру Вайсман убили нембуталом, — продолжал Емельянов. — В твоем шкафу нашли целый склад этой гадости, во всех видах. И ты будешь говорить, что ее не убивал? Кто тогда убил?

— Я не знаю! Я давно не видел Киру. Она не хотела общаться со мной. Я пытался с ней помириться, правда! Но Кира не хотела со мной разговаривать. Я ее любил. Зачем мне ее убивать?..

Больше допрос Левицкого не дал никакого толку. Емельянов понял, что актер дошел уже до такого состояния, что его можно просто забить насмерть и не услышать ничего нового. Это состояние апатии ко всему было самым страшным в задержанных. Редко кому удавалось выходить из него без потерь. Поэтому опер велел увести актера. А сам принялся писать протокол допроса.

На планерке в кабинете Жовтого Емельянов кратко доложил о результатах обыска в квартире актера Павла Левицкого и о своих предположениях, что Левицкий убил инъекцией нембутала Киру Вайсман. Жовтый выслушал все очень внимательно, потом резюмировал:

— Сомнений нет, его работа. Давай закрывай дело, пиши все необходимые бумажки и сдавай все, как положено. Дело будем считать закрытым. Это по убийству. А вот по наркотикам… Ты представляешь, Емельянов, как все это испортит нам статистику?

Емельянов представлял. Дела, связанные с продажей наркотиков, считались самыми плохими — они портили общий портрет социалистического общества. Но в последнее время таких дел появлялось все больше и больше.

Официально наркомании в СССР не было. Точно так же, как не было организованной преступности, педофилии, серийных убийств, секса, трущоб, крупных техногенных катастроф. Наркотики считались уделом «загнивающего капитализма».

На протяжении всех лет существования советской власти официальная пропаганда утверждала, что в СССР отсутствует социальная среда, в которой может развиваться наркомания. Мол, явление это свойствено исключительно буржуазному обществу, и с давних времен страдают от наркомании исключительно богатые зарубежные бездельники. А социалистическим труженикам это не грозит.

Впрочем, отдельных случаев наркомании никто не отрицал, так как очевидного нельзя было отрицать. Настоящим же бедствием в СССР было пьянство, алкоголизм. На это направлялись основные усилия борьбы. А наркотики считались делом редким и побочным. И конечно, никаких силовых спецподразделений для борьбы с незаконным наркооборотом не было.

8 мая 1964 года было отправлено сообщение Министерства охраны общественного порядка, будущего МВД, адресованное Бюро ЦК КПСС. Оно имело гриф «Совершенно секретно».

Министр охраны общественного порядка был крайне обеспокоен тем, что на территорию СССР завозится все больше наркотиков. Основными поставщиками зелья были Средняя Азия и Казахстан. Он писал о том, что за последнее время широкое распространение получило употребление наркотических веществ, особенно гашиша. Для заинтересованных граждан он был самым желанным и востребованым наркотиком.

По словам министра, «в погоне за легкой наживой поставщики и спекулянты при перевозе гашиша прибегают к различного рода уловкам и ухищрениям. Они помещают его в специально подготовленные чемоданы с двойным дном, в банки с консервированными фруктами или вареньем, начиняют им резиновые мячи, арбузы, дыни. Нередко пересылают его в посылках или багажом».

В качестве перевозчиков использовались, как правило, проводники дальнего следования, работники вагонов-ресторанов, то есть все те люди, которые профессионально были связаны с транспортом.

Из сообщения министра члены Бюро ЦК КПСС узнали, что советские наркоманы часто похищают наркотические вещества из аптек, больниц, поликлиник, складов и других мест хранения медикаментов или же по украденным рецептам получают их в аптеках. А другие наркоманы вступали в преступный сговор с медицинскими работниками, покупая у них наркотические средства или получая за определенное вознаграждение рецепты.

Килограмм гашиша приносил наркодилерам прибыль в 700–800 рублей, что в 1967 году составляло 8–9 средних зарплат. Считалось, что милиция пресекает примерно всего одну десятую часть противоправных действий в данной сфере. Так, считая очень приблизительно, можно понять, что наркоманы любого крупного советского города могли выкурить за год до 8 тонн дури. Цифра совершенно не маленькая.

К примеру, по официальным уголовным делам проходил некто Шнейдерович, крупный наркодилер, который «заработал» 150 тысяч рублей. Для сравнения: глава СССР, первый секретарь ЦК КПСС и глава советского правительства Никита Хрущев, который был отправлен в отставку через несколько месяцев после того, как письмо министра обсуждалось в ЦК, получал зарплату чуть более 600 рублей в месяц.

На самом деле денег от продажи наркотиков было гораздо больше. Их оценивали в гигантскую сумму до миллиарда рублей. А это было почти несколько миллионов доз.

Но самое поразительное — в соответствии с Уголовным кодексом СССР, введенным в действие с 1 января 1961 года, любому крупному дилеру грозил просто смешной срок. Статья 224 УК «Изготовление или сбыт ядовитых или наркотических веществ», в состав преступления по которой включалось также их хранение и приобретение, предусматривала всего лишь лишение свободы на срок до 1 года, либо исправительные работы, либо штраф в 100 рублей! Правда, за систематическое осуществление подобных действий могли посадить на срок до 5 лет. Но это был максимум! И систематичность еще надо было доказать.

В СССР наркомания нарастала и по другим направлениям, не только по гашишу. Ассортимент советских аптек был настоящим клондайком для наркоманов. В них свободно продавались желудочные таблетки на основе натурального опиума, эфедрин, кодеин, ноксирон и, конечно, различного рода барбитураты. Приготовить зелье в домашних условиях желающим не составило бы труда.

Но в 1960 годы количество аптечных наркоманов, которые готовили сами, было небольшим. Тогда их интересовали только «чистые» наркотики типа морфина, омнопона, кокаиновых капель, и лекарств, которые отпускались строго по рецепту.

Насчет героина руководство страны спохватилось в 1956 году, но не слишком. В справке Министерства здравоохранения СССР говорилось: «Приказом по Министерству здравоохранения СССР № 152 от 6/4 — 1956 года из списка «А» ядовитых веществ исключен препарат героин, как запрещенный к применению в медицинской практике. Дано указание о предметно-количественном учете в аптеках хлористоводородного морфина, экстракта опия и фенадона».

О проблеме наркомании в ЦК, правительство и союзный Верховный Совет писало достаточно большое количество граждан. Родители наркоманов жаловались на то, что им никто не помогает в их беде. А бдительные граждане сообщали, что торговля наркотиками идет спокойно по всей стране.

Вот письмо одного из таких, адресованное члену президиума ЦК КПСС Анастасу Микояну: «Я понимаю, что пишу не по инстанции. Много говорится и пишется о моральном облике человека, о том, что нынешнее поколение будет жить при коммунизме. Но если вглядеться в молодежь, конечно, я не всех имею в виду, а тех, которые часами праздно стоят и сидят на Цветном бульваре, начиная от Садового кольца и до цирка, особенно в выходные дни. Следовало бы задуматься и спросить: чем они занимаются?

Оказывается, продажей опиума и других наркотических средств. Это поколение от 16 до 20 лет. Вечером у кинотеатра «Экспресс» та же молодежь спокойно колется и глотает таблетки, впадая в странное состояние и выражаясь нецензурной бранью. А милиция 17 и 18 отделения, на территории которых находится Цветной бульвар, да и Петровка 38, которая совсем близко, как видно, не интересуется, и делает вид, что проблему не видит.

Все взвалили на общественность, которая в основном состоит из пенсионеров — а что понимают пенсионеры в такой проблеме? А милиция занялась только воспитанием. Не слишком ли мало? Пока не поздно, следует принять меры построже. Неужели вы так не думаете?»

Письмо отправили для проверки руководству московской милиции, и ее начальник, комиссар милиции третьего ранга Сизов 5 ноября 1964 года сообщил следующее: «Факты, указанные в письме гражданина о сбыте и употреблении наркотиков в городе Москве соответствуют действительности. В городе Москве, особенно в 1963–1964 годах, среди молодежи участились случаи употребления наркотических веществ, особенно анаши и морфия. В целях предупреждения случаев сбыта и употребления наркотиков органы охраны общественного порядка с участием общественности систематически проводят операции в местах сбыта наркотиков.

В результате проведенной работы за сбыт наркотических веществ по статье 224 УК СССР были привлечены к уголовной ответственности 53 человека. За это время также были выявлены 160 человек, употребляющие регулярно наркотические средства и вещества наркотического характера. Действующее законодательство никаких мер принудительного характера, кроме моральных, не предусматривает. Это обстоятельство осложняет реальное ведение борьбы с наркоманией».

Это письмо, типичный продукт советской эпохи, содержащее просто смешные цифры в 53 и 160 человек, показывало лучше любых других фактов, как игнорировали проблему наркотиков в Советском Союзе.

Также оно было отличным указанием к действию для всех сотрудников милиции на местах: проблемы не существует, с наркоманами бороться не нужно, и нечего засорять милицейскую статистику никому не нужными цифрами.

В результате молодежь просто семимильными шагами приближалась к настоящей катастрофе. Для нее наркотики были шансом вырваться на свободу, вкусить свободный дух западного общества, который так строго им запрещали. И если бы проблему не замалчивали все, начиная с участковых милиционеров на местах и заканчивая членами правительства, если бы вовремя приняли жесткие меры, катастрофа не стала бы колоссальной.

Но замалчивание любых проблем в СССР породило множество проблем. Одной из самых страшных и стала массовая наркомания.

Уже в 1967 году цифры неофициальной статистики начинали становиться все более страшными. С 1965 по 1967 год на территории страны было изъято 16 тонн различных наркотических веществ, стоимость которых по прейскуранту черного рынка составила сумму, равную 25 миллионам рублей. Ежегодно 5–6 тысяч наркоманов стали привлекать к уголовной ответственности.

Наркотики стоили дорого, обычным путем заработать на них было нельзя, так же как нельзя было покупать их с обычной советской зарплаты. Поэтому наркоманы зарабатывали проституцией, грабежами, воровством. Криминальная ситуация во всей стране стала ухудшаться просто с катастрофической скоростью.

Впрочем, насчет масштабов беды поздно спохватились не только в СССР. Интеграция мировой экономики, включая ее техническое совершенствование, дала побочный эффект — интеграцию нелегальной экономики. Наркобизнес, составляющий значительную часть этой теневой экономики (по оценке экспертов, уже в 1960-е годы торговля наркотиками заняла первое место в подпольном бизнесе, потеснив на второе торговлю оружием), по сути, использовал интеграционные процессы для завоевания всего мирового пространства. В результате норма прибыли наркорынка стала постоянно расти и увеличилась с 30 до 200 процентов.

Постепенно в СССР начала формироваться мощная система организованной преступности, быстро берущая под контроль торговлю наркотиками и имеющая огромное влияние на финансовые потоки.

Вектор организовавшейся в эти годы экономической преступности постепенно стал перемещаться в область, гарантирующую наибольшую финансовую отдачу. А наркоторговля и представляла собой именно такую область.

Также решающее значение в формировании среды потребителей наркотиков имела социально-экономическая ситуация в СССР. Значительная часть населения находилась за чертой бедности. Продолжалось сильное социальное расслоение. Наркоторговля стала одним из элементов системы получения дополнительных доходов. Этот момент стал особенно актуальным в подростковой и молодежной среде. Плюс пресловутое «тлетворное влияние Запада». Там с начала ХХ века наркотикам придавались характеристики элементов субкультр — молодежных, философских, связанных с искусством, танцевальных, сексуальных и прочих. А доминирующая тоталитарная идеология СССР заставляла искать окошко, с помощью которого можно было выглянуть за пределы бетонных стен.

Вот таким окном и стали наркотики. Тем более, что, как уже упоминалось, в СССР проблему замалчивали изо всех сил. А значит, никто не говорил о вредном, разрушительном и страшном влиянии наркотиков на человеческий, особенно молодой организм. Никто не говорил о том, как страшно наркотики ломают жизни и калечат человеческие судьбы.

Наоборот, среди прогрессивной молодежи наркотики были окружены флером романтики, употреблять наркотические вещества считалось делом продвинутым, модным. И в первую очередь эта проблема накрыла творческие круги, связанные с искусством, а также школьную и студенческую среду. Подростки, молодые люди видели в употреблении наркотиков только плюс. Они не понимали, какой страшной бедой обернется принятое однажды решение просто попробовать…

Этим быстро воспользовались криминальные круги, которые в школах, институтах, молодежных клубах стали бесплатно распространять наркотики, давать всем желающим, стремясь подсадить на них как можно большее количество людей. Для того, чтобы потом, подсадив, сдирать с несчастных три шкуры.

Преподавательские и медицинские круги о проблеме наркотиков ничего не знали, а потому не могли противостоять катастрофе, которая стремительно надвигалась.

Начиная с 1965 года число наркоманов в СССР увеличилось неимоверно, средний возраст приобщения к наркотикам составлял 12–14 лет, а средняя продолжительность жизни наркомана была 30–35 лет.

Более быстрому приобщению к зелью способствовали мифы о «легких», «безвредных» наркотиках. Но никто не говорил о том, что даже малые дозы легких наркотических веществ разрушают нервные и мозговые клетки, которые полностью теряют способность реагировать на положительные эмоции.

В Советском Союзе в 1965 году было зарегистрировано 10 тысяч наркоманов на всю огромную страну, к 1967 году их количество увеличилось на 49 тысяч. И это только официальные заниженные цифры.

Такой рост официального числа наркоманов приводил к катастрофически увеличивающейся статистике преступлений.

Почему люди начинали употреблять наркотики? Ответы были самые разнообразные. Сдуру, от скуки, чтобы уйти от действительности, избавиться от стресса, страха, отчаяния, получить удовольствие…

Сценарий развития наркотической зависимости можно сравнить с механизмом: он разворачивался однообразно и втягивал в себя все больше и больше новичков. И базировался на нескольких страшных мифах.

Первый миф заключался в том, что с помощью наркотиков человек может испытать необыкновенное, неземное удовольствие, отрешиться от тревог, скуки и неприятностей. Получить новые, ни на что не похожие ощущения. Да, действительно, после первого приема наркотиков приятные ощущения появлялись. Вот как описывал свое состояние один из добровольцев, на которых в 1920 годах изучали влияние опиума на организм человека: «Мое тело как бы наполнилось легким газом, стало невесомым. Между мною и бывшими в кабинете людьми возникла легкая стеклянная стена. Я понимал все вопросы, обращенные ко мне, отвечал на них, но в то же время оставался сторонним наблюдателем. Люди, ходившие по кабинету, казались очень милыми, немного смешными. Всякое усилие представлялось трудным и ненужным. Ощущение, что ты выключился из мира, живешь вне времени и пространства, что у тебя нет ни забот, ни обязанностей. Это ощущение было необычайно приятным. Хотелось, чтобы так было всегда. Мысли быстро перебегали с одного предмета на другой и ни на чем не останавливались. Все окружающие предметы не вызывали каких-либо желаний и страстей».

Так впервые было описано ощущение наркотической эйфории. Однако это состояние испытывают далеко не все. У многих первый же прием наркотиков вызывает тошноту, головокружение, тяжелую дрему. Но об этом не говорят.

Есть один миф, он бытует в среде творческой молодежи: якобы существуют «интеллектуальные» наркотики, с помощью которых можно расширить сознание, испытать необыкновенно яркие ощущения, озарение, вдохновение. Приверженцы этого ссылаются на то, что под влиянием таких веществ творили самые яркие мировые знаменитости: Пикассо, Рембо, Верлен, Бодлер и многие другие.

Однако вдохновение, посещающее гения под влиянием наркотиков, скорее можно отнести к неповторимым особенностям его личности, к химическим превращениям веществ в его мозгу. Такая же доза у обыкновенного, среднестатистического человека вызовет совершенно другие переживания, не имеющие ничего общего с творческим вдохновением. А вред, который наносится при этом нервным клеткам мозга, одинаково губителен и для гениев, и для обычных людей. Законы природы для всех одинаковы. И талант никак не спасает от разрушения личности и организма, которое неизбежно наступает после нескольких лет употребления наркотиков. А для большинства творческих людей озарения удается достичь без всяких наркотических препаратов.

Еще один миф — о том, что небольшие дозы не опасны. Здесь подключается и другой, о котором уже упоминалось: якобы есть наркотики «тяжелые» — это производные морфия, героин, кокаин, а есть легкие — марихуана, гашиш, производные конопли. И если время от времени курить «легкие» наркотики, то ничего страшного не происходит. Это также не имеет ничего общего с действительностью.

«Легких» и «тяжелых» наркотиков не существует! Их разные виды различаются по скорости формирования наркотической зависимости, но принцип действия абсолютно одинаков что у героина, что у марихуаны. Организм человека легко адаптируется к марихуане и гашишу, а затем требует все бóльшие и бóльшие дозы, чтобы получить удовольствие.

Начав с «легкой» марихуаны, человек становится законченным наркоманом лет через пять, а то и раньше. К тому же очень скоро «легкие» наркотики перестают на него действовать. Поэтому он переходит к «тяжелым».

Так как массового распространения наркомании в СССР якобы не было, то никого не учили распознавать наркомана по признакам во внешности, чтобы сразу можно было понять, что он регулярно принимает наркотики. Хотя признаки эти были налицо.

Наркоман выглядит истощенным, кожа у него желтушно-бурая или очень бледная. Нередко — замедленная бессвязная речь. Нарушенное, сбивчивое дыхание. Координация движений также нарушена.

Меняется и характер человека. Отчуждение, безразличие к окружающим… Вялость и слабость… И все это вдруг чередуется со вспышками раздражительности, гнева, с откровенной грубостью. Человек подозревает всех в плохом отношении к нему, винит во всех несчастьях семью, сослуживцев, врачей… Забота о получении новой порции наркотика вытесняет все остальные жизненные интересы. Его больше не интересуют близкие, даже жизнь его детей. У него планомерно разрушается нервная система.

Все это ведет к очень быстрому изменению личности. Даже те люди, которые отличались широким кругом интересов, отзывчивостью, чуткостью, добротой, став наркоманами, проявляют удивительное равнодушие к страданиям и бедам своих близких, к событиям в окружающем мире и к своей собственной жизни. Периоды поиска новой порции наркотиков сменяются блаженством, на смену которому приходит ломка.

Врачи называют это состояние абстинентным синдромом. В период ломки все внутренние органы и системы больного словно подчиняются невидимому «химическому дирижеру». Нормальная нервная и гормональная регуляция нарушается. Сначала человек чувствует усталость, слабость, озноб. У него нарушается сон, потом его мучает кашель, чихание, их глаз текут слезы, появляется испарина. Учащается дыхание, повышается давление, начинает колотиться сердце, появляются жуткие боли в мышцах и суставах, бьет озноб. Все эти сбои в работе организма быстро нарастают и достигают максимума на 4–5 день. Потом они постепенно уменьшаются. Но без врачебной помощи мало кто способен выдержать эти 4–5 дней…

До старости наркоманы после таких встрясок для организма не доживают. Большинство советских родителей, никогда даже не слышавших слово «наркотики», часто даже не подозревали, что их ребенок приобщился к страшному зелью. А между тем изменения в его поведении и во внешнем облике подростка всегда были видны.

Это потеря аппетита, ухудшение памяти, резкие смены настроения, повышенная утомляемость. Разрыв со старыми друзьями и появление быстро сменяющихся новых. Равнодушие к домашним делам и успеваемости в школе. Необычные просьбы дать денег. Уход из дома и необъяснимые прогулы в школе. Расширенные или суженные зрачки, покрасневшие глаза. Неспособность сосредоточиться. И, наконец, пропажа из дома ценностей, денег, книг, одежды…

Многие родители думали, что эти признаки свидетельствовали лишь о проблемах в школе, о переходном возрасте или о юношеской влюбленности. Но часто добавлялись синяки на внутренней стороне предплечья и ключицах, которые скрывались с помощью одежды с длинными рукавами… А среди школьных вещей или в платяном шкафу появлялись бумажки, трубочки, капсулы, маленькие ложечки… С этим как?

Плюс полное изменение в поведении, которое часто списывалось родителями на обыкновенное подростковое бунтарство. Эти признаки не замечали даже врачи. Что уж говорить о психологах, которых тогда почти не было!

По уровню наркомании Одесса шла вровень в Москвой, а в чем-то даже превосходила ее. Будучи портовым и очень криминальным городом, она была более свободной во всем — в перевозке и продаже товаров, в общении, да и во многом другом. Поэтому количество наркоманов здесь увеличивалось не только среди «золотой» молодежи, но и среди молодежи с рабочих окраин.

В основном наркотики продавали в двух местах — именно они и считались основными точками наркоторговли в городе. Это уже упоминавшийся «Золотой треугольник» — пересечение улиц между ЦУМом, железнодорожным вокзалом и Привозом, и парк Ильича, который находился в самом начале Молдаванки, за Привозом, и был построен на месте Первого Христианского кладбища, разрушенного в 1936 году.

Кроме того множество наркопритонов существовало среди лачуг Молдаванки. Хитрое переплетение улиц позволяло прятать следы и торговцам, и покупателям. В таких притонах, кочующих с квартиры на квартиру, с хаты на хату, варили зелье из маковой соломки и из медикаментов, купленных в аптеках. Если притон и попадался в милицейскую облаву, то и хозяев — его содержателей, и гостей-наркоманов очень быстро выпускали. Суровых уголовных законов для борьбы с наркоманией в СССР не было.

Емельянов остановился, услышав звон бокалов, все еще не понимая, что здесь происходит. Голоса звучали громко. Сквозь них часто пробивался женский смех. Внезапно кто-то начинал петь — из всех голосов выделялся мелодичный женский. «Красиво поет», — подумал неожиданно сам для себя Емельянов, но тут же выбросил это из головы: музыку он не выносил с детства, всегда считал ее бесполезным, бессмысленным шумом.

Он чуть свернул с дорожки в сторону скамеек. В глубине сада виднелся большой крытый павильон. Голоса доносились оттуда.

Вечерело. Все явственнее чувствовался запах моря, неповторимый, непохожий вообще ни на что, особенный. Константин вдруг подумал, что ни в одной точке мира такого больше нет. Конечно, морей много, да и океанов тоже хватает. Дело же совсем не в этом. А в том необыкновенном ощущении, которое возникало в его душе каждый раз, когда этот запах касался его сердца. Запах детства, запах будущего, надежда на лучшее… Этот запах был неотъемлемой частью его жизни. Он искренне всегда считал, что это и есть жизнь. Настоящая, а не вот это пустое кривляние с экрана.

Точно так же, как музыку, Емельянов не любил кино. Смотреть фильмы представлялось для него пустой тратой времени. Игра актеров всегда казалась фальшивой. Он ясно видел, что они лгут — может быть, потому что умел различать людскую ложь, чего не умели все остальные. Сюжет любого фильма всегда был для него бессмысленным и скучным. Уже в самом начале Емельянов мог предсказать, чем закончится фильм. И, как правило, ни разу ни ошибался, предугадывая даже самые запутанные сюжетные повороты — с точки зрения сценаристов.

Он искренне не понимал, к чему это все — к чему придумывать искусственно, если намного увлекательнее и захватывающе действует сама жизнь?

Поэтому по своей воле Емельянов ни за что не появился бы на Одесской киностудии — это было для него неинтересно. А пришел он сюда еще раз потому, что вот уже несколько ночей подряд не спал.

Емельянов потерял сон после того, как на планерке Жовтый решил назначить виновным в убийстве гримерши Павла Левицкого — актера и по совместительству наркоторговца. Мол, Вайсман знала о том, чем он занимается, и грозила разоблачением, за это он ее и убил.

Но как только Емельянов вышел с планерки, он понял, что это все нелепо. Конечно, Константин и не думал возражать Жовтому, не собирался защищать барыгу-актера. Вообще-то назначать виновного было обычной милицейской практикой, особенно когда над отделом висел страшный дамоклов меч — статистика по раскрываемости, которую надо было уменьшить и составить всё так, чтобы все оказались довольны. Нераскрытое, висящее убийство — головная боль для всего отдела, а Емельянов не собирался доставлять самому себе такую головную боль.

Но сам он прекрасно понимал, что все это было неправдой. По той простой причине, что Левицкому незачем было убивать Киру Вайсман. Чем она могла ему пригрозить, если суровой криминальной статьи за торговлю наркотиками не было? Перед кем могла его разоблачить? Даже если бы она пришла в милицию и заявила на него, все равно Левицкого не посадили бы в тюрьму. Нет статьи — нет дела. Или перед другой женщиной разоблачить? Но у Левицкого не было другой, он хотел вернуться к Вайсман, и Емельянов ему верил. Верил, потому что после таких побоев не лгут. Что, перед коллегами по работе? Смешно, учитывая, что 90 процентов коллег Левицкого сидели на наркоте — а как же, люди искусства… Скорей его коллеги перепугались бы, если б Левицкий вздумал завязать. Значит, шантаж Киры выглядел таки нелепо…

Был еще один момент. Как «специалист» Левицкий прекрасно знал, как употребляют любые наркотики. Он знал, что нембутал никогда не принимают в виде инъекций. Он мог подсыпать снотворное в чай, воду или вино, чтобы отвести от себя подозрения. А тот, кто убил Вайсман, был не столь сведущ в наркотиках и зарядил шприц первым попавшимся, чтобы поскорее убить. Именно поскорее! Емельянов чувствовал, что именно в этой скорости совершения убийства кроется что-то важное.

И последнее — из головы у него всё не шли слова подруги Киры Валерии Лушко о том, что та собиралась откуда-то получить деньги.

Разбогатеть простая гримерша с киностудии могла только двумя способами.

Первый — разозленная неудачей в Москве, она могла плюнуть на все и заняться наркоторговлей вместе с Левицким, чтобы получить большие и быстрые деньги. Если это так, то актеру тем более не было смысла ее убивать! Наоборот, он был бы заинтересован в увеличении рынка сбыта.

Второй — вращаясь в артистической среде, Кира Вайсман могла кого-то шантажировать. Допустим, ей стала известна некая скрытая, очень серьезная и компрометирующая информация, способная разрушить карьеру или личную жизнь какой-то знаменитости. И Вайсман могла бы шантажировать жертву такой информацией, чтобы получить деньги и заработать на повторную поездку в Москву.

Обдумав все это во время бессонных ночей, Емельянов пришел к выводу, что такой вариант является наиболее вероятным. Тем более, что благодаря своей работе Вайсман постоянно находилась в эпицентре сплетен. Она могла узнать что-то и от Левицкого, а потом быстро смекнуть, как этим воспользоваться. Да, это был шантаж. Кира Вайсман пыталась кого-то шантажировать. И, скорей всего, именно в этом и кроется причина ее убийства.

Придя к такому выводу, Емельянов понял, что единственный человек, способный пролить свет на такое обстоятельство, это подруга Киры Вайсман, коллега по цеху Наташа Игнатенко. Значит, надо допросить девушку еще раз. И в какой-то из дней, когда текущих дел было меньше, чем обычно, под вечер Емельянов поехал на киностудию. Он догадывался, что застанет Игнатенко на работе, так как недавно читал в газете о том, что на киностудии сейчас в полном разгаре съемки нескольких фильмов. А раз так, то гримеры работают и по вечерам.

На входе, показав свое удостоверение охраннику, опер попросил провести его в гримерно-костюмерный цех. Но охранник только покачал головой. И сказал, что там он никого не найдет.

— Все на вечеринке, в летнем павильоне, — улыбнулся он, увидев недоумевающий взгляд Емельянова. И объяснил, что в честь начала съемок нового фильма на киностудии сегодня все гуляют — и актеры, и технический персонаж. Показав, как пройти, он пропустил Емельянова внутрь.

Константин сразу нашел нужное место — по шуму, по громкому звону бокалов. Возле павильона, о котором говорил охранник, были установлены два матерчатых тента, под которыми стояли накрытые столы.

Под навесами, да и на окрестных дорожках парка было очень много людей. Емельянов подошел поближе, надеясь разглядеть в толпе Игнатенко.

Может, там и были знаменитости, но Емельянов, похоже, был единственным человеком в городе, который в упор не узнал бы самую известную знаменитость. Для него все эти люди ничего не значили. Он расхаживал в толпе с одной целью — найти и еще раз допросить гримершу.

Он подошел поближе к столам. Было понятно, что киношники пьют много — столы ломились от бутылок с дешевой водкой и вином. Еды было намного меньше, чем спиртного. А водку и вино, похоже, пили стаканами, словно обычную воду.

Глянув на веселящуюся толпу, Емельянов сразу отметил, что на женщинах были яркие, импортные платья. Глазом, наметанным на фарцé, он четко определил их стоимость. Очевидно, деньги у киношников водились, если дамочки могли покупать себе такие наряды.

Внезапно в глаза ему бросилась необычная пара. Женщина явно была знаменитостью, потому что перед ней была куча людей, многие с ней фотографировались и даже брали автографы. Миловидная, в белом платье, которое очень шло к ее смуглой коже, она выглядела настолько привлекательной, что Емельянов поневоле остановил на ней свой взгляд и смотрел гораздо дольше, чем того требовали его служебные обязанности.

В ее улыбке было что-то яркое, запоминающееся, что-то такое, что отличало ее от всех остальных женщин. Неожиданно она по просьбе фотографирующихся с ней людей спела несколько фраз, и опер сразу узнал тот самый голос, который отметил с самого начала. «Артистка какая-то», — подумал он, и только потом перевел взгляд на ее спутника.

И вот тут его ждала такая неожиданность, что Емельянов даже вздрогнул — несмотря на весь свой напускной цинизм и слова о том, что его ничем удивить нельзя.

Рядом с женщиной стоял молодой мужчина, явно оказывающий ей повышенные знаки внимания. Он подкладывал закуски, подносил бокалы с вином и даже фамильярно обнимал ее за талию и за плечи. Обычная вроде бы картинка. Неожиданным было другое.

Парень невероятно был похож на актера Левицкого, который сейчас находился в СИЗО. Но при этом он был просто чертовски красив — гораздо красивее, чем арестованный актер.

Сходство было просто неимоверным! Та же прическа, тот же цвет волос. Даже одежда — роскошная, дорогая. Чтобы рассмотреть все более детально, Емельянов протиснулся поближе и занял наиболее удобную позицию для наблюдения.

И очень скоро понял, что сходство все-таки было неполным. Между Левицким и этим парнем существовали значительные отличия. У этого были более грубые черты лица, что придавало ему мужественности. Резко очерченные губы говорили о силе характера. Прическа была такая же, как и у актера, но волосы были более пышные, более ухоженные. Было ясно, что он очень следит за собой.

Похожи они были в основном одеждой и манерами. Опер понял, что это люди одного типа по жизни. Торговал ли парень наркотиками, как Левицкий? Емельянов мог бы поспорить на что угодно, что да, что в жизни этого человека есть криминал. Слишком уж жестокими были его глаза — как колючая проволока. Константин знал такой взгляд — это был взгляд опасного человека. Человека, который готов на все. Волка взгляд.

Женщина же явно всего этого не замечала. Она просто млела от красавца, оказывавшего ей знаки внимания, и не видела вокруг ничего, кроме него. Емельянову стало ее жаль, буквально захотелось подойти и предупредить. Но о чем? Он тут же резко оборвал себя, приказав самому себе не вмешиваться не в свое дело.

— Привет! — Радостный голос, раздавшийся у него за спиной, заставил его вздрогнуть.

Прямо перед ним стояла Наташа Игнатенко — раскрасневшаяся, веселая, со стаканом вина. Внезапно он понял, что девушка была настоящей красавицей! В цеху он видел ее только один раз, и тогда она не произвела на него особого впечатления. Но теперь перед ним стоял совсем другой человек.

На ней было открытое шелковое ярко-красное платье, которое очень ей шло. Пышные каштановые волосы были распущены по плечам. Ярко-красная помада красиво очертила ее пухлые губы. А вино придало игривости и бодрости, которых недоставало в повседневной жизни.

— Привет, — улыбнулся он.

— Меня ищешь? — расхохоталась Наташа, и поневоле Константин в ответ улыбнулся.

— Не поверишь, тебя! Ради этого сюда и пришел. Поговорить.

— Поговорим, — она откровенно кокетничала с ним, склонив голову к плечу, стреляя глазами. — А пока выпьешь со мной? Вина?

Он кивнул. В тот же момент она сунула ему в руки стакан, и он проглотил залпом кисловатую жидкость, не в силах оторвать глаз от девушки. Ему хотелось все смотреть и смотреть на нее, и он почти забыл, зачем пришел.

Через 10 минут они уже болтали как старые друзья, словно вместе пришли на вечеринку. Наташа рассказала, что технический персонал приглашают на киношные вечеринки не всегда. А когда приглашают — это настоящий праздник, как сегодня. Емельянов решился:

— Посмотри, вот эта парочка — женщина в белом платье и красавчик. Кто они?

— Разве ты ее не узнал? — Глаза Наташи округлились. — Это же Дита Утесова! Эдит, в смысле. Дочка Леонида Утесова. Поет с оркестром.

— Тоже будет сниматься в кино?

— Нет, она недавно в Одессе гастролировала и решила немного отдохнуть у моря. Вот ее и пригласили. Она же дочка знаменитости. И сама известная артистка. Неужели ты не слышал о Леониде Утесове?

— Конечно слышал, — Емельянов пожал плечами, — но не знал, что у него есть дочь. Да еще с таким необычным именем.

— Она его единственная дочь. Говорят, он в ней души не чает! А песню про маркизу ты слышал? «Все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо…» — вполголоса напела Наташа. — Это она с отцом исполняла, когда еще работала в его оркестре. Правда здорово?

Емельянов, может, эту песню и слышал, но все равно это был для него пустой шум. Однако признаться в этом было неловко, поэтому он повторил:

— Конечно слышал. Но не знал, что это она поет.

— Да, да, она! — с жаром подтвердила Наташа.

— А рядом с ней кто?

— Это Никита Баров, актер. — Девушка вдруг посерьезнела. — Его у нас не очень любят. Но вот он как раз и будет сниматься в новом фильме. Да еще и в главной роли.

— А почему не любят? — насторожился Емельянов.

— Бабник и сноб! И любит женщин в возрасте, постарше. Знаменитых и богатых. С обычными он очень грубо себя ведет. — Видно было, что Наташа не может сдержать себя. — И однажды он очень сильно обидел Киру…

— Киру Вайсман? — Не веря в такую удачу, Емельянов замер.

— Ну… да. Не хотела я об этом говорить… Ну да ладно, расскажу… — Было видно, что вино развязало Наташе язык. — Он же красавец! Сам видишь, какой красивый. Все наши бабы от него без ума были. И Кирка тоже в него влюбилась. Принялась за ним бегать. Вроде что-то у них и было пару раз. А потом была вечеринка, здесь, на киностудии, и он очень сильно ее обидел. Ну как — насмеялся над ней. Сказал, что она дура и в постели как бревно. И еще какие-то гадости… Кира после этого страшно плакала, даже водки напилась. В общем, это было ужасно.

— Это было до или после Павла Левицкого? — уточнил Емельянов.

— После. Думаю, она хотела так Левицкому отомстить. Мол, смотри, какого красавчика я захомутала. Баров же у нас кобель номер один!

— Он чем-то похож на Левицкого. Они были знакомы? — не отступал Константин.

— Так они же близкие друзья! Это же Левицкий Киру с Баровым познакомил. Они и одеваются одинаково, и прически сделали похожие. Левицкий всегда говорил, что они друзья детства. Похожи, конечно. Оба к этому стремились. Только Левицкий не такой бабник был. А Баров — он же вообще конченый. У нас поговаривают, что женщины дают ему деньги. А какая у него машина! Ни у кого нет, а у него есть. «Волга», последней модели. Серебристая… Умереть не встать! — Наташа закатила глаза.

— Разве он настолько знаменит, что заработал себе на «Волгу»? — нахмурился Емельянов.

— Да ладно! Он всего раза три в кино снимался, да и то в эпизодах. Это вот первая его в кино главная роль.

— На что же он живет? — Емельянов искренне не понимал.

— Да я не знаю, — вздохнула Наташа, — и никто этого не знает. Может, ему действительно женщины деньги дают.

— У тебя с ним было что-то? — голос у Емельянова неожиданно дрогнул.

— Нет, о чем ты! Я таких, как он, не выношу. Он же порченый, сразу видно! Да если честно, на меня он и не обратил бы внимания. Я же простая гримерша, не знаменитость…

— Ты не простая гримерша, — серьезно произнес Константин, не отрывая от нее глаз.

— Проводишь меня домой? — Наташа тоже серьезно посмотрела ему в глаза.

Потом они шли по темным улицам. Девушка доверчиво оперлась на его руку. И он чувствовал тепло ее разгоряченного тела…

На Привокзальной площади Емельянов решился Наташу поцеловать. Губы ее, как и тело, были доверчивыми и теплыми. Застонав, она прильнула к нему, обхватила обеими руками, словно пытаясь раствориться в нем.

— Поедем к тебе! — Глаза ее вдруг стали огромными, как звезды. — Если, конечно, ты один живешь. Я бы позвала тебя к себе. Но у меня дома мама и сестра.

— Я живу один… Ну, с двумя котами, — поправился Емельянов.

— Обожаю котов! Познакомишь?

— Да, но… Ты не будешь жалеть? Ты очень хорошая, я это чувствую. Но, может быть, я не тот человек, который тебе нужен.

— О чем жалеть? — Наташа задорно тряхнула волосами. — О том, что впервые в жизни встретила настоящего мужчину и поехала к нему? Ты же настоящий! Ты же видел, кто меня окружает. Такие, как Баров, и другие актеры. По сравнению с той мразью… Да я о таком, как ты, может, мечтала всю свою жизнь!

Емельянов вдруг понял, что это просто пьяный бред глупенькой, разочарованной, не знающей жизни, хорошей и домашней девочки. Но отказываться было не в его правилах. Да и зачем, если она сама вешалась ему на шею?

— Поедем, — Емельянов обнял ее, прижал к себе.

Возле вокзала нашли такси. Но, садясь с Наташей на заднее сиденье, он вдруг почувствовал какую-то странную, необъяснимую и непонятную грусть…

Тупик всегда возникал внезапно. Обычно он начинался с головной боли в висках и продолжался в серой беспросветности окружающего дня, пока не оказывался именно там, где и должен был оказаться — в его голове. С самых первых мгновений, как тренированный зверь, Емельянов чуял его приближение.

Как человек опытный и взрослый, он всегда знал способ это предотвратить. Раньше он искал его на дне бутылки, стараясь как можно быстрее отключить мозг от проблем. Но постепенно, через какое-то время у него появился совершенно другой способ. Емельянов нашел его неожиданно, и с тех пор не собирался никуда отпускать. Этот способ был простой — рассказать все тому человеку, который поймет.

Такой человек, к которому он ходил за моральной поддержкой в самые сложные моменты в его жизни, существовал. Но это Емельянов хранил в глубочайшем секрете, и никто даже не подозревал, что у него есть тайный друг.

Этим другом был бывший опер Андрей Стеклов, с которым Константин познакомился, расследуя страшную смерть знаменитого скрипача Семена Лифшица и историю про оборотня в погонах, которая, собственно, не закончилась ничем. Знакомство переросло в дружбу.

Стеклов был единственным человеком, который сказал ему честно: что оборотень как работал, так и будет работать дальше, словно ничего не произошло, а ему самому лучше замолчать и обо всем забыть, чтобы сохранить свою собственную жизнь.

Все случилось именно так, как Стеклов и говорил. А Емельянов с тех пор приходил советоваться к нему по самым сложным вопросам и ни разу не получил неправильного или плохого совета.

После смерти скрипача и своей собаки-поводыря Андрей Стеклов сменил место жительства. Он больше не мог оставаться в доме на Челюскинцев, где жил раньше. Правдами и неправдами, подключив влиятельных друзей из милиции, Андрей сменил место жительства и переехал в однокомнатную квартиру на улице Подбельского, бывшей Коблевской. Хорошая «сталинка», главное — отдельная, там больше не было подлых соседей, отравивших его друга — собаку. А сам дом находился в замечательном месте — за Новым базаром, в самом центре города.

Улучшил Стеклов не только квартирные условия, но и глаза — он проходил длительный курс лечения в институте Филатова, и постепенно зрение стало к нему возвращаться, хотя у него надежды уже не было. Одним глазом Андрей видел более четко, вторым — различал размытые контуры. Но все равно он носил черные очки, чтобы скрыть свои проблемы. Когда же их снимал, Емельянову действительно страшно было смотреть в его больные глаза…

После смерти своего верного друга Стеклов собаки больше не заводил. И Константин прекрасно понимал, что он до сих пор мучительно переживает эту боль.

Опер любил приходить в уютную, тихую квартиру Андрея. Окна ее выходили во двор, и потому здесь всегда было действительно очень тихо. Емельянов подозревал, что для того, чтобы уехать из ненавистной коммуны, Стеклов нажал кое-какие рычаги, то есть воспользовался компрометирующей информацией на высокопоставленных начальников, которая есть у каждого хорошего опера. Но ни в коем случае не винил его за это. Наоборот — будь его, Емельянова, воля, он всех размазал бы по стенке за то, как этот подлый, двуличный мир поступил с его другом. И за то, как каждый день продолжал поступать с ним.

Иногда их беседы становились очень откровенными, особенно за стаканом вина. Но они всегда согревали Емельянова душу. И он не мог не признать, что с каждым таким разговором становится опытней и умней — благодаря своему старшему другу. Их тайное сообщество было союзом людей, которые видели и знали то, что никогда не увидят и не узнают все остальные. А потому понимали друг друга с той исключительной точностью, которая лучше всего прочего, лучше всяких лишних слов отражает прожитый жизненный опыт.

Константин всегда радовался визитам в этот дом, где его выслушают и поймут. И когда понял, что зашел в тупик, уже знал, куда надо идти.

Утром он встал, ожидая, что сейчас нахлынет на него эта вселенская боль, что мир снова перевернется, а в конце вместо поворота возникнет тот самый тупик. И хоть головой бейся — все это никуда не денется. От осознания этого меркло солнце, и весь его профессионализм опера не давал возможности понять, чего хотеть, в чем начать разбираться. История со взрывом дома просто выбила его из колеи. Емельянов не понимал, на каком свете находится. А почва под его ногами стала не тонким льдом, а пропастью над раскаленной лавой. Ни одного шага в сторону — ибо конец всему. И самым страшным была полная непонятность этой обстановки — то ли ты уже сделал это шаг в сторону и с размаху полетел в кипящую лаву, то ли еще топчешься и размышляешь, надо ли это сделать.

Там, где звучало слово «теракт», всегда маячила смертельная петля — как для приговоренного к смерти, для того, кто посмел вторгнуться на такую враждебную и смертельную территорию, где посторонние не выживают.

А Емельянов не просто вторгся, он уже стоял на этой территории, причем обеими ногами. Да что там стоял — бродил, и под прицелом расстрельных ружей, направленных на него. Тут уже нужно было бежать в сторону. Только вот в какую, он не знал. Для этого и был необходим понимающий друг. Который пусть и не направит на путь истинный, но и не даст рухнуть в эту лаву.

На следующий день после того, как понял, что добрался да тупика, Емельянов, просто промаявшись в кабинете, вообще не занимаясь текущими делами, закончил работу пораньше. Он купил в гастрономе две бутылки хорошего вина, коробку печенья и поехал на троллейбусе в район Нового рынка. Константин знал, что Стеклов в этот час обязательно будет дома — он очень редко выходил куда-то по вечерам.

Андрей действительно был дома и искренне обрадовался приходу Емельянова. Буквально с порога Константин понял, что и в его друге, и в квартире изменилось что-то очень важное. Стеклов стал совершенно другим — не хуже и не лучше, просто другим. Более уверенным, что ли, более спокойным. Обладая тончайшим чутьем, Емельянов не мог не уловить происшедшей в нем перемены. А уловив, подумал, что это скорее хорошо, чем плохо.

Обстановка комнаты действительно изменилась. В вазе вдруг оказались полевые цветы, вокруг все было разложено в небывалом порядке. А когда Емельянов отправился в ванную мыть руки, то сразу понял, с чем связаны такие перемены — на вешалке висел женский шелковый халат, а на стеклянной полочке над зеркалом стоял лак для ногтей и лежал тюбик губной помады.

В жизни его друга появилась женщина! Константин очень обрадовался тому, что теперь его Андрей не одинок. Однако, поразмыслив немного, пришел к выводу, что ничего говорить об этом не будет. Тем более, не станет выяснять, кто эта женщина. В конце концов это не его дело. К тому же, они всегда беседовали исключительно на деловые, профессиональные темы и никогда не касались личного.

Поэтому Емельянов решил ничего не говорить. Однако профессиональный опер в нем никогда не отключался. И он сразу обратил внимание на оттенок помады, лежавшей без футляра, — бордовый, темный. Значит, женщина была брюнеткой или темной шатенкой.

Константин улыбнулся — похоже, он уже понял, кто эта женщина. Цветы — признак тонкой, романтичной натуры, бордовая помада… У его друга Стеклова роман с сестрой того арестованного писателя, с Розой Нун. Он вспомнил, как изменился Андрей, когда Роза появилась в комнате, и сразу понял, что его друг влюблен по уши в эту женщину. Да и она, похоже, была к нему неравнодушна. Скорей всего, стопроцентное попадание — Роза Нун.

Что ж, Емельянову оставалось только искренне порадоваться за Андрея. И хранить молчание, чтобы ненароком не влезть в этот хрупкий, тайный и такой нужный его другу роман.

Пока Емельянов вел сыскную деятельность в ванной, Стеклов уже успел накрыть на кухне стол — нарезал бутерброды, поставил варенье, разлил по бокалам вино. Друзья выпили с общими фразами, заговорили о чем-то. И Емельянов даже не заметил, как в разговоре наступила пауза. Просто разговор прекратился — и точка.

— Говори, — Стеклов повернул к нему лицо без очков, — ты ведь посоветоваться пришел. Говори.

И Константину вдруг стало страшно под взглядом этих невидящих глаз.

— Мне страшно, — произнес он вслух и сглотнул горький комок в горле.

— Я знаю, — спокойно, без тени насмешки кивнул Андрей.

— Ты сталкивался с таким, что… Сколько трупов можно скрывать? Ну вот сколько трупов можно скрыть реально, чтобы никто не стал прикапываться… Или списать на несчастный случай… Я говорю, наверное, абсурдно, ты не понимаешь…

— Понимаю, — Стеклов кивнул, — продолжай.

— Вот сколько — десять, двадцать? А если больше?

— Да сколько угодно, — Андрей вздохнул. — Однажды мне пришлось столкнуться с таким в одной воинской части. Проводились секретные испытания, и снаряд попал в жилой дом. Тогда скрыли смерть семидесяти человек! Понимаешь? Семидесяти! После этого я неделю не мог заснуть.

— В жилой дом… — повторил Емельянов.

— Есть одна важная вещь, — помолчав, продолжил Стеклов. — Ты сам знаешь это, не хуже меня. Ты ведь работаешь в такой системе. И никуда не денешься, будешь работать. В Советском Союзе раскрываемость не нужна. Нужно только снижение цифр. Поэтому будут врать и скрывать трупы. И если надо много — значит, много.

Емельянов залпом выпил вино. Не сдерживая себя, резко поставил бокал на стол. Андрей, словно читая его собственные мысли, высказал вслух то, что так мучило Константина долгое время.

— Что это было? — спросил. — Говори уже!

— Жилой дом. Но это был не взрыв газа. Ну совсем не взрыв газа… — И слова вдруг полились из Емельянова потоком. Он все говорил, говорил и говорил…

За все это время Андрей ни разу не перебил Емельянова — он понимал, что тому необходимо выговориться. В первую очередь. Ну и Емельянов говорил так, как не говорил никогда.

До конца дослушав его без единого вопроса, Стеклов нахмурился:

— Как, ты сказал, его фамилия, Печерский? Снова?

— Да, — Емельянов отвел глаза.

— И ты теперь твердо считаешь, что это диверсия против советской власти? — краешком губ улыбнулся Андрей.

— Он работал на фашистов, — твердо произнес Емельянов.

— Так странно… — Стеклов улыбнулся уже откровенно. — Стоит тебе только произнеси фамилию Печерского, как ты начинаешь меняться на глазах. Почему? Ты настолько ему завидуешь?

— Если бы ты не был моим другом… — мрачно протянул Емельянов, — ты знаешь, куда бы я тебя послал?

— Знаю, — Андрей продолжал улыбаться. — Между прочим, это очень ценное умение — иногда уметь посылать людей. Особенно, когда садятся на голову. Но это не мой случай.

— Прости, — Константин отвел глаза.

— На самом деле я тебя хорошо понимаю. Считай, что я просто пошутил. Ты думаешь, что все осталось по-прежнему и Печерский — враг под маской друга? Как там говорится в одной священной книге — волк в овечьей шкуре? Но ты ошибаешься.

Емельянов не ответил. Ему было так хорошо в этой уютной комнате. На душе впервые за столько дней наступил покой. И не хотелось портить это ощущение, доказывая свою правоту, в которой он не сомневался. Впрочем, Емельянов уже по собственному опыту догадывался о главном — на самом деле правд много, и у каждого она своя. Поэтому здесь нужно было просто молчать. Это пришло к нему с жизненным опытом. Но так, конечно, было не всегда — сколько ситуаций вышло из-под контроля, сколько хороший отношений он испортил только потому, что вовремя не сумел смолчать…

Казалось, Стеклов прекрасно понимает его мысли, словно Емельянов произносит их вслух, потому что улыбка — легкая, ироничная, совсем не насмешливая, не сходила с его лица. Но потом лицо Андрея стало серьезным.

— Люди не такие, какими кажутся. Особенно это касается оперативной работы, — произнес он. — Ты очень хороший опер. Один из лучших, которых я видел. И поверь, это не комплимент. Это констатация факта, потому что быть хорошим оперативником не достоинство, а проклятие. Тебе всегда придется жить с этим, понимаешь? Впрочем, нет, ты еще слишком молод. Так вот. Люди не такие, какими кажутся. Всегда, в любом деле, и особенно в оперативной работе. Единственное, чего тебе пока недостает — это опыта. И еще одного очень важного умения…

— Какого? — сквозь зубы процедил Емельянов, меньше всего на свете расположенный слушать сейчас нотации, даже от друга.

— Ты должен научиться не воспринимать все собственным сердцем. Не надо лезть везде сердцем.

Емельянов с шумом вдохнул и задержал воздух. Сколько раз он сам говорил себе эти слова! Надо учиться не то чтобы проходить мимо с безразличием, надо фильтровать ситуации, в которые можно влезть, а можно — нет. И не потому, что он безразличен или черств, а потому, что у него только одно сердце, и сделано оно совсем не из камня. И разбить его очень легко.

А он разбивал его столько раз, и потом собирал по осколкам, и постепенно вместо сердца у него появился какой-то комок мышц, покрытый шрамами. Кровоточащие мышцы и живая плоть, в заживших и не очень шрамах. И все потому, что везде, где надо или не надо, он был впереди, нес собственное сердце как флаг. А это неправильно… Наверное, неправильно. Он не знал. Он не хотел об этом думать. Хотя слова, сказанные Стекловым, повторял про себя все чаще и чаще.

— Вижу, попал в точку, — теперь уже совсем без улыбки сказал Андрей.

— Ты всегда попадаешь в цель, — усмехнулся Емельянов, — потому что хорошо стреляешь. И не только из «макарова»…

— Я уже столько лет не стрелял! — засмеялся Стеклов. — И, надеюсь, никогда больше не буду, даже если вылечу глаза. Но я о другом.

— Я понимаю, — Константин кивнул, он действительно прекрасно понимал друга.

— Так вот, повторю в третий раз — и не потому, что ты тупой, а потому, что я зануда. Люди не такие, какими кажутся. И особенно это касается оперативной работы. А про Печерского я хочу рассказать тебе одну историю. Об одном его деле, на которое специально его отправляли в Москву.

— А если я не хочу это слышать? — запротестовал Емельянов. — Какое мне дело до Печерского? Он портит все, к чему прикасается! Мутный, как не знаю что… И везде на его пути трупы! Везде!

— Потому что он хороший чекист, — спокойно возразил Стеклов. — Мы ведь с тобой не в песочнице играем, правда? И работаешь ты не в санатории. А трупы — это неотъемлемая часть нашей работы. Ты еще скажи, что с уголовниками надо быть вежливым и подносить им пирожные из ближайшего гастронома — на блюдечке с голубой каемочкой!

— Это в каком-то романе было, — хмыкнул Емельянов, время от времени вспоминающий, что когда-то читал книги, да и высшее образование у него все же было.

— Ильф и Петров, «Золотой теленок». Перечитай на досуге, чтобы мозг отключить, — сказал Стеклов.

— Как будто у меня есть время читать книги! — воскликнул Емельянов.

— Но есть же время водку пить с друзьями?

— Что, воробушки донесли? — хмыкнул Константин, впрочем, совершенно без злобы.

— Скорей жабы! — в тон ему хмыкнул Стеклов. — Но ты меня не отвлекай. Я хотел о другом. И я все-таки расскажу тебе эту историю, даже если ты заткнешь уши.

— Ну, если ты считаешь, что я должен слушать… — сдался Емельянов, которому вдруг пришло в голову, что все это Стеклов говорит неспроста. Наверняка пытается донести до него что-то, объяснить. Что ж, оставалось заткнуться и слушать. Тем более, от того, что он слушал Андрея, Константину всегда была польза.

— Был 1962 год. Начинал Печерский как обычный оперативник, ну, как мы с тобой. Мы работали с ним в соседних отделах. Но потом очень быстро он пошел вверх по той причине, что обладал очень необычными способностями. Они есть не у каждого опера. Оказалось, что он не столько опер, сколько разведчик.

Емельянов задумался, потом кивнул. Да, это действительно было не одно и то же.

— Так вот, — продолжил Стеклов, — было несколько дел — совсем не громких, да и не особо значительных, после которых внимание на него обратило КГБ. Там такие способности весьма ко двору. И вот тогда Печерского взяли на одно дело… Именно потому что он был особо не известен в кругах госбезопасности, то есть был человек новый, засветиться нигде не успел. А дело было серьезное. И из Киева под другим именем, соблюдая все предосторожности, все, что положено по конспирации, его отправили в Москву.

Андрей замолчал, восстанавливая в памяти события, потом перевел дух, внимательно посмотрел на Емельянова, на лице которого появился искренний интерес, а затем продолжил свой рассказ.

Пушкинская улица в Москве, бывшая Большая Дмитровка, была одним из красивейших уголков столицы Советского Союза. Многие здания, которые возвышались по обеим сторонам знаменитой улицы, были украшены мемориальными досками, которые напоминали об известных людях, живших здесь, и о знаменательных исторических событиях, происходящих в этих домах.

Однако на доме под номером 5/6 не было ни одной доски. Он был самым обычным. А ведь именно в нем разыгралась в 1962 году финальная часть самого настоящего шпионского детектива, одного из самых громких в Советском Союзе. Впрочем, дело это, начавшееся под грифом «совершенно секретно», было неизвестно очень многим, да и не скоро будет открыто к прочтению.

В 1960-х годах красивое, величественное здание превратили в обыкновенный жилой дом с многокомнатными коммунальными квартирами. Коммуналки, в которых жили иногда и по десятку семей, стали настоящим проклятием советского времени. Тем прошлым, о которым с содроганием будут вспоминать многие поколения. Здание было красивым, в четыре этажа, однако много различных хозяев постепенно превратили его из величественного особняка просто в старый, побитый жизнью дом. При этом там был парадный подъезд, оставшийся от прежних времен, большой, просторный и темноватый, через который проходило очень много людей.

В официальных бумагах по этому делу было записано так: «2 ноября 1962 года советскими органами государственной безопасности был пойман с поличным сотрудник посольства США Ричард Карл Джекоб, в момент изъятия им шпионских материалов из тайника, оборудованного им в подъезде дома № 5/6 по улице Пушкинской в городе Москве».

Почти такая же крошечная заметка, в одно предложение, была опубликована в газете «Правда» 5 ноября 1962 года. Больше никаких подробностей в главной газете СССР, естественно, не сообщалось, да и не могло сообщаться. И о том, что шпионские материалы подложил один из самых серьезных шпионов, советский гражданин Олег Пеньковский, не знал никто. А ведь упомянутый эпизод и был последней частью очень серьезной долгой и важной операции, в которой участвовал Печерский, по поимке и разоблачению этого шпиона, за которым КГБ охотилось долгие годы.

Олег Пеньковский был профессиональным разведчиком. Начинал свою карьеру в КГБ, на незначительной должности, а затем был переведен в ГРУ — Главное разведывательное управление. Там он дослужился до чина полковника. В 1958 году, в силу обстоятельств, которые так и остались неизвестными, он по собственной воле вышел на контакт с американской разведкой. А еще через время предложил свои услуги англичанам и таким образом стал очень высокооплачиваемым двойным агентом.

За последующие годы шпион передал своим новым хозяевам такое количество секретов, что почти пошатнул некоторые политические устои. Дело в том, что все секреты, переданные Пеньковским, проходили через КГБ и ГРУ, а значит, были делом повышенной важности. Все секретные бумаги, документы, сведения и директивы проходили через него.

Именно Пеньковский и передал на Запад информацию о размещении на Кубе советских ракет. Впоследствии именно из-за этого разгорелся знаменитый Карибский кризис, чуть было не закончившийся Третьей мировой войной.

Американцы и англичане очень ценили своего информатора из советских спецслужб. И всегда заботились о надежных и безопасных для него каналах связи. Пеньковский пользовался несколькими тайниками и целой системой специально разработанных сигналов.

Один из тайников как раз и находился в подъезде дома на Пушкинской. А объяснялся этот выбор самыми обычными бытовыми причинами.

Одному из сотрудников посольства США очень понравилась работа нового парикмахера — мастера, который появился в парикмахерской на Пушкинской совсем недавно, обладал отличным вкусом, хорошим характером и был профессионалом своего дела. Парикмахерская располагалась в соседнем доме от дома № 5/6. Кто-то из сотрудников посольства рассказал, что в парикмахерской появился новый мастер, который работал раньше в Одессе и стриг иностранных моряков. Иногда его даже приглашали на зарубежные показы мод, которые время от времени устраивал Советский Союз, пытаясь не ударить лицом в грязь перед Западом.

И вот американец сходил в эту парикмахерскую. Мастер ему очень понравился. И американец стал ходить туда часто. Собравшись в очередной раз подстричься, он угодил под очень сильный ливень с градом, который пошел в центре города. Зонтика у него не было, поэтому он укрылся в ближайшем подъезде, не добежав до парикмахерской. Это как раз и был тот самый подъезд.

Дождь шел долго. У американца было время оглядеться. А так как он как раз и работал с резидентами разведки, то и сообразил, что место это просто отлично подходит для тайника. Во-первых, через просторное помещение проходит очень много людей, тех, кто живет в огромных коммуналках на всех четырех этажах, либо тех, кто приходит к ним в гости, так как советские люди достаточно гостеприимны, гости у них постоянно. Это, кстати, всегда было непонятно для иностранцев, которые редко принимали гостей в своем доме, предпочитая встречаться в ресторанах или кафе. Но у советских людей гости бывали почти каждый день — друзья, родственники, коллеги… Все они и проходили через огромный подъезд. Так что присутствие постороннего человека там вообще никому не бросалось в глаза. Ну а во-вторых, в подъезде вечно царит полумрак, способный скрыть манипуляции с закладкой и выемкой шпионских материалов, которые, кстати, всегда были упакованы очень компактно, в крошечные коробочки.

В общем, американец решил устроить тайник здесь. Дождь закончился, и он все-таки добрался до парикмахерской, со смехом рассказав своему мастеру, как прятался от дождя в подъезде жилого соседнего дома.

Тайник был оборудован на следующий же день. Все было организовано очень удобно и просто: очередное сообщение и скопированные секретные материалы Пеньковский должен был спрятать в пустой спичечный коробок, потом перевязать его тонкой проволокой, свободный конец которой загнуть в виде крючка. Зайдя в подъезд и улучив подходящий момент, шпион должен был подойти к большой батарее центрального отопления, которая была установлена в подъезде, и с помощью этого крючка прикрепить коробок в укромном месте — к железной скобе, поддерживающей батарею, между стеной и массивными чугунными секциями отопительного устройства.

О том, что закладка произведена, следовало информировать следующим способом. Пеньковскому велели поставить особую метку в заранее условленном месте. В данном случае это был крестик, нарисованный мелом на одном из фонарных столбов на Кутузовском проспекте у гостиницы «Украина».

Агенты из ЦРУ также должны были проинформировать своего шпиона о дальнейшей судьбе полученного материала. Для этого американский сотрудник должен был сделать сигнальную метку на рекламном плакате, висящем возле гастронома, расположенного неподалеку от подъезда с тайником на Пушкинской улице. Одно темное пятно — закладка попала по назначению. Два пятна — сотрудник посольства не обнаружил контейнер в тайнике либо не сумел его забрать.

Утром 2 ноября 1962 года американскому резиденту доложили: условный знак на фонарном столбе появился, значит, закладка находится в тайнике. Забрать контейнер главный разведчик поручил молодому сотруднику Джекобу, который недавно работал в посольстве. Официально он числился архивариусом, но на самом деле был одним из младших чинов разведки.

Как только Джекоб вошел в подъезд дома и забрал из-за батареи спичечный коробок, откуда ни возьмись подскочили несколько крепких мужчин в штатских костюмах. Они схватили американца под руки и затащили в черную «Волгу», которая уже ждала возле подъезда.

Взятого с поличным американца после допросов в КГБ объявили персоной нон-грата и депортировали из СССР. А вскоре американцы с огромным огорчением узнали об аресте Пеньковского. Причем случилось это за некоторое время до событий на Пушкинской — Пеньковский был арестован 22 октября.

Шпионская операция с закладкой контейнера и появлением условных сигналов была проведена советскими контрразведчиками. На допросах из Пеньковского были выбиты все необходимые детали, и этой информацией решено было воспользоваться. Таким образом удалось поймать с поличным одного из крупных агентов ЦРУ, работавших «под прикрытием» в американском посольстве. И нейтрализовать собственного «волка в овечьей шкуре» — Пеньковского, который, какими бы ни были его истинные цели, все-таки был предателем. Участь его была вполне понятна и предопределена заранее: в мае 1963 года суд приговорил его к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор был приведен в исполнение. Такая же участь ждала добровольных или случайных помощников Пеньковского по шпионскому делу. Со шпионами в СССР поступали достаточно жестко. Надо ли говорить, что все они были обезврежены.

Закончив рассказ, Стеклов лукаво улыбнулся, словно ожидая реплики Емельянова. И тот не разочаровал своего друга.

— А парикмахером из Одессы был Печерский, — произнес он.

— Точно, — кивнул Андрей. — Именно он догадался о тайнике в подъезде на Пушкинской. А стричь научился, потому что знал заранее от информаторов, что любит американец. И быстро схватывал на лету.

— Сотрудник посольства, порекомендовавший нового мастера…

— Был завербован советскими спецслужбами, — продолжил Стеклов, — а старый парикмахер освободил место потому, что сотрудники КГБ его очень попросили временно не работать.

— Да, серьезная операция, — протянул Емельянов.

— Вот видишь, — Андрей укоризненно вздохнул. — А ведь это, между прочим, большой и тяжелый труд. И не каждому он под силу.

— Я понимаю, о чем ты хотел мне сказать. Но если Печерский был таким классным агентом, это не значит, что он не мог предложить свои услуги кому-нибудь другому. Как Пеньковский. Даже если это нельзя доказать.

— Да, ты вправе так думать, — кивнул Стеклов. — Мне нравится, что ты мыслишь против правил.

— Но ведь несмотря на твой рассказ, взрыв дома все равно был диверсией против советской власти! Как ни крути, это так.

— Ты твердо считаешь, что против власти. Но твои акценты расставлены неправильно. Это диверсия советской власти, — подчеркнул Стеклов.

— Почему? — К такому Емельянов был не готов.

— Потому что этот взрыв дома очень похож на репетицию. Репетицию чего-то, о чем мы не знаем. Смысла его я не понимаю. Но я бы сказал, здесь искали козла отпущения. И просчитались.

— Объясни, — мрачно потребовал Емельянов.

— Преподаватель Тимофеев, — продолжал хмуриться Стеклов, — явно сидел на наркотиках. То его состояние, которое описывали свидетели, это точно вызвано наркотикам, галлюциногенами. Но люди ничего в этом не понимают, поэтому если простой человек встретит наркомана под кайфом, и от него не будет запаха спиртного, то он подумает, что перед ним сумасшедший.

— Допустим, — нехотя согласился Емельянов, — и что?

— А то, что Тимофеев был бы идеальным козлом отпущения для любого теракта. Наркоман с сумасшедшими идеями. К тому же давно тайком работающий на эту самую власть. Идеальная жертва для любого заговора. Но… Тут появилось одно но. Они явно не рассчитали его реакцию на происходящие события. Возможно, то вещество, которое он испытывал, дало сильный побочный эффект.

— Подожди… Ты подозреваешь, что он сам включил газ?

— Под воздействием какого-то наркотика. И вещество, которое он испытывал, взорвалось. Так провалилась репетиция.

— А сосед инженер?

— Ну, это же проще всего! Убрали свидетеля. И девок этого психа — тоже. Соседку и невесту с работы. Они же могли что-то знать и разболтать.

— Хорошо, — Емельянов кивнул. — Но почему способ один — и у этих девок сумасшедшего преподавателя, и у моей гримерши?

— Да потому что гримершу твою убил кто-то из агентов-ликвидаторов или информаторов, которого перевели в статус ликвидатора! Это же ясно.

— Но зачем?

— А вот это уже ты должен узнать. Но думаю, что человек, курирующий взрыв дома, в курсе, кто убил гримершу. Ликвидаторов на самом деле не так много. А гримерша мне не кажется персонажем социально опасным. И с тайнами КГБ она явно не имела ничего общего. Хотя… Ищи этого начинающего ликвидатора!

— Почему начинающего?

— Потому что он дурак! — воскликнул Стеклов, не сдержавшись. — Не выполняя спецзадания, он применил секретный способ в бытовых целях. За такую глупость ему явно не сносить головы. Ищи, пока свои этого придурка не кокнули.

— Легко сказать! — фыркнул Емельянов.

— А никто не говорил, что это будет легко. Но я могу сказать тебе только одно: займись убийством гримерши. И оставь в покое дом. Тебе не следует этим заниматься. Побереги себя.

— Ты же знаешь, что так никто не сможет себя сберечь. Я — тем более.

— Знаю. Но так уж расставлены фигуры, что ты стал пешкой в чужой игре. А пешка может ходить только по клеткам. И раздавят ее при первом же удобном случае любой фигурой! А в непонятной ситуации пешкой пожертвуют первой. Понимаешь, что я хочу этим сказать? По-моему, тебе самое время уйти с шахматной доски, чтобы спасти свою жизнь.

— Я не понимаю… — Емельянов обхватил голову обоими руками, — я действительно не понимаю. Я теряюсь от всего этого. Все эти заговоры, интриги, вся эта недосказанность, которая засасывает, как круговорот…

— Тебе нужно в первую очередь успокоиться, — Стеклов подлил ему еще вина, — надо отключить мозг. Это единственное, что ты можешь сейчас сделать. Жить не настоящим, а будущим. Даже если ничего из такого будущего не выйдет.

Потом они долго говорили — обо всем, но только не о взрыве дома. На прощание Емельянов все же спросил:

— Если Тимофеев предназначался на роль козла отпущения, и если этот план провалился, то кого они теперь будут искать на такую главную роль? Кого?

Но вместо ответа Стеклов только молча пожал плечами.

Третий день подряд они возвращались за полночь. Несмотря на то что стоял конец мая, каждый раз, подъезжая к Бурлачьей Балке, Нун чувствовал промозглую сырость. Это место было для него плохим. И, глядя в бесконечные километры дороги — да что там дороги, своего персонального ада, он думал о странной ассоциации с бурлаками. Ассоциация между почти находящимися в рабстве бурлаками — и его собственной жизнью. Можно ли быть счастливым в Бурлачьей Балке? Можно ли выжить в рабстве? Моисей — выжил. Он — вряд ли.

Сейчас Анатолию казалось, что его книгу писал кто-то другой, не он. Этот роман был бы совершенно другим, если бы он начал писать его сейчас. Иногда, просыпаясь по ночам в своем сарае, он смотрел на звезды и думал о том, что написал плохой роман. И еще думал, что сейчас, с его опытом, все могло было бы быть по-другому. А значит, он перепишет, напишет другой, достойный роман. Если выживет. Если эти чужие звезды Бурлачьей Балки не станут его саваном. Если когда-то наступит завтра.

Третий день ада — выезжали около пяти утра. Три часа езды, почти в восемь они были на месте. В это время трасса была еще совершенно безлюдной, вокруг был только лес, пугающий и завораживающий одновременно.

Нун родился и вырос на берегу моря и привык только к желтому, раскаленному под солнцем песку и к пенной полосе прибоя, каждый час меняющего свой цвет, как женщина — настроение. Этот прибой он знал, можно сказать, в лицо, и всегда носил с собой его воздух — пряный, застывающий кромкой соли на губах, обжигающий йодом и свободой.

Лес же был для него чуждым и чужим. Сумрачный, молчаливый, с темными красками и свежим запахом хвои, он казался ему пришельцем из другого мира, который с враждебностью наблюдает за ним. Холод этого леса был для него враждебен, и Анатолий стал его бояться.

Но в первый день, едва только они остановились в лесу, он решил познакомиться с ним впервые. И пошел вперед. И почти сразу остановился, чувствуя, как пружинит под ногами мягкая почва, полная прелой листвы, а чужой запах заполняет его ноздри.

К счастью, он ушел недалеко. Очень скоро Нун оказался на небольшой полянке, на которой были даже кусты — странное зрелище в лесу. Здесь была мягкая зеленая трава такого насыщенного цвета, какого он еще не встречал ни разу в жизни. И здесь было не так мрачно, как между деревьев, словно молчаливые стражи застывших в напряженном карауле.

И почти сразу же его одиночество нарушили голоса. Анатолий почувствовал почти физическую боль — так хорошо ему было находиться в полной тишине и одиночестве.

— Баян, куда поперся? Ау! Баян!

Он обернулся. За ним бежали двое — его адъютант Толян Жмых и еще один местный бандит по кличке Стрела. Как позже объяснил ему Жмых, Стрелой назвали его потому что он напоминал лук для стрельбы: бегал быстро, а ноги были кривые, как дуги. Кто-то из авторитетных спортсменов так пошутил в зоне.

— Баян, куда ты поперся? Чего, совсем конченый? — запыхался Толик. — Запарился совсем за тобой бежать!

— Да я просто посмотреть хотел. В лесу никогда не был, — пожал плечами Нун, недоумевая, с чего такой переполох, ну куда тут сбежишь?

— Ты, братан, с лесом шутки тут не шути, — строго сказал Стрела, — а то он тебя насмерть захороводит. Как зайдешь, так и не выйдешь. Заблудиться — как мне высморкаться. А потеряешься — кто тебя искать будет?

— Неужели тут серьезно можно потеряться? — хмыкнул Анатолий.

— А то! — с самым серьезным видом подтвердил Стрела. — Собьешься с дороги — назад не выйдешь. Лес — он над чужими зло подшутить может.

И Нун вернулся с ними назад, а потом больше уже никуда не отходил. Но все еще чувствовал досаду за то, что не дали ему познакомиться с новым местом.

Машины меняли все три дня. К подготовке дела подходили очень серьезно. Как Анатолий понял, машины специально угоняли в Одессе, а потом перегоняли к оврагу, где можно было перебить номера и спрятать. И все три дня ездили на разных — чтобы не привлекать внимания.

Как называлась местность, где находился лес, он так и не узнал. Из разговоров бандитов понял, что это где-то в Кировоградской области, по дороге на Киев. Но дорога не прямая, а окольная, через окрестные села. Хоть и была она асфальтированной, но кроме местных жителей мало кто о ней знал. Поэтому и днем, и к ночи на ней было вполне безлюдно.

В этом Нун убедился лично — все три дня, что они репетировали засаду, по дороге проехало очень мало машин.

До восьми утра их вообще не было. Потом появилась некоторая активность — часов до трех. Проезжали не только легковушки, но и грузовики. К счастью, автобусы с пассажирами по этой дороге не ездили — пассажирские рейсы выполнялись по прямому шоссе между городами, им незачем было петлять между затерянными в лесу селами. Это очень упрощало задачу бандитов, так как чем больше людей, тем больше свидетелей.

С трех до шести вечера еще проезжали одиночные легковушки местных, спешащих домой, ну а потом движение практически замирало, часов до десяти могло появиться всего пару автомобилей. А вот после 10 и до утра дорога была совершенно пустынной.

В первые сутки они все ночевали там, не возвращаясь в Бурлачью Балку, чтобы выяснить, сколько машин проедет здесь ночью.

Поэтому было разработано три плана действий для разного времени суток — утром, днем и вечером, ведь никто не знал, когда именно появится нужный объект.

Это произошло около недели назад. Было утро, Анатолий хлопотал в кухне по хозяйству. Одной из его обязанностей, которую он очень сильно полюбил, было готовить на всех, ведь женщин в банде и в доме не было, и бандиты вынуждены были обслуживать себя сами. Готовить никто из них не умел и не любил, поэтому они ели бутерброды либо плохо прожаренные или почти обугленные куски мяса.

Однажды, после очередной трапезы с пережаренным мясом, которое было невозможно прожевать, Нун вызвался приготовить остатки мяса на завтрашний ужин. Во-первых, ему было жалко выбрасывать такое хорошее мясо, во-вторых, от некачественной еды у него постоянно болел живот. А готовить он всегда любил. И поражал своих женщин, приглашая их на роскошные ужины. Конечно, и роскошные ужины, и женщины — все это было в прошлой жизни. Но умение готовить осталось.

На следующий день Нун сделал такой ужин, что было решено единогласно: он, и только он теперь будет готовить. С тех пор Анатолий занимался стряпней на всех и часто оставался в доме один.

И он не терял времени даром. Уже в первый день, оставшись один, Нун обнаружил все бандитские тайники. И понемногу, очень аккуратно, стал брать из них деньги. Он прекрасно понимал, что если это обнаружится, то его просто убьют — без всяких оправданий. Но эти деньги были его ключом к свободе. К тому же он не думал, что это сильно большой грех — воровать у воров.

В тот день Анатолий готовил что-то на кухне, когда прибежал Толик Жмых — запыхавшийся, красный.

— В два будет общий сбор! Даже хозяин приедет, — выпалил.

— С чего это? — удивился Нун.

— Говорят, есть какое-то дело, очень большое. И все в нем будут участвовать. И ты тоже.

Анатолий безразлично передернул плечами. Он уже участвовал в грабежах — несколько раз стоял на стреме. Дважды — когда останавливали автомобили, и один раз — когда грабили какой-то сельский магазин. Так что ему было не привыкать. Это только в первый раз было так страшно, что у него до судорог дрожали руки и колени, а сердце выскакивало из груди. Потом было уже все равно.

В два часа в большой комнате дома было нечем дышать, туда набились все члены банды — и главные, и шестерки. Приехали даже доктор и Красавчик, которые обычно не принимали участия в общих сборах.

Анатолий впервые увидел хозяина — полковника КГБ Дмитрия Зленко. Это был мужчина лет сорока — сорока пяти, моложавый на вид, поджарый, лысый, с ушами, плотно прижатыми к голове, и переломанным носом боксера. Одет он был с иголочки — в дорогущий импортный костюм. Поскольку в прошлой жизни Нун и сам любил дорого одеваться, то знал в этом толк. Зленко приехал на новенькой черной «Волге» с частными номерами. Анатолию даже подумалось: он так обнаглел, что ничего не скрывает. Неужели ему и в голову не приходит, что однажды коллеги могут поинтересоваться источникамиего доходов?

Зленко почему-то сразу заговорил с Красавчиком, заговорил грубо, как бывалый зэк:

— Ну, шо телишься? Как там с бриллиантами?

— Работаю, — мрачно потупился Красавчик, — это не так просто сделать. Все-таки не фабричная работница.

— Ты так работаешь, босота, шо хвосты по всей Одессе! Еще немного — и по нюху пойдут! Поторопись, в обрез времени! Свалишь дело — сам понял, чего тебе будет.

— Да понял я, понял, — тяжело вздохнул Красавчик, глядя в пол.

— Теперь ко всем, — Зленко острым, пристальными взглядом обвел собравшихся. — После этого дела всем придется залечь на дно. В разных местах. На три месяца мы расходимся.

Анатолий похолодел. Он вдруг вспомнил мрачное пророчество Жмыха о том, что когда-то их всех распустят, но это не значит, что их арестуют. Неужели это оно? Прикрываясь каким-то делом, Зленко решил ликвидировать банду?

Интересно было другое. Общаясь с бандитами, Анатолий выяснил для себя, что никто из них не знает, кем в точности является хозяин. Одни считали, что он просто удачливый фраер, другие — что крупный цеховик, третьи — что подпольный валютчик. Правды не знал никто. Более того, никто даже не догадывался о правде. И если бы Жмых не проболтался Анатолию на пьяную голову, ничего бы не знал и он.

Украдкой Нун бросил взгляд на лицо Жмыха — оно абсолютно ничего не выражало. Это было его обычное выражение лица — туповатого уголовника, готового слепо выполнять, что велит пахан. Но Анатолий уже успел понять, что изломанный судьбой и наученный тюрьмой Жмых был прекрасным актером. И такое выражение его лица совсем ничего не значило.

— А чего расходимся-то? — крикнул кто-то из бандитов. — Менты на хвост сели, или как?

— Менты на хвост сядут, — сказал Зленко, — обязательно. А расходимся, потому что слишком жирный куш, и его будут искать.

— Шо за куш, какой? — раздалось со всех сторон.

— Два миллиона рублей, — бросил Зленко, и в воздухе вдруг повисло молчание. Бандиты были просто ошарашены этой цифрой.

Два миллиона советских рублей представляли невиданное по тем временам состояние. О таких колоссальных деньгах никто из них даже не слышал. Поэтому озвученная сумма подействовала на всех, как удар молотом прямо по голове. На какое-то мгновение просто выбила сознание.

Тишина была такой невероятной, что в ней растворились даже все сопутствующие звуки. Потом что-то дрогнуло, и все заговорили одновременно. Выкрики, бормотание, мат, которым выражалось одобрение или возмущение — все это слилось просто в дьявольскую какофонию, в которой ничего нельзя было разобрать.

Выждав несколько минут и дав всем собравшимся в комнате переварить услышанное, Зленко грохнул кулаком по столу. Затем принялся излагать суть дела.

Речь шла о двух дельцах, которые на Киевском ювелирном заводе провернули очень хитрую операцию. Заменяя драгоценные металлы сплавом, они получали излишки платины, золота и серебра, из которых тайком изготавливали левые, неучтенные изделия. Очень скоро нашли канал сбыта для того, чтобы переправлять свою продукцию за рубеж.

Этот канал сбыта находился в Одессе — один местный контрабандист, которого «крышевали» в милиции, нашел путь морем, драгоценности уходили в Стамбул, а оттуда уже расходились по всему миру. К дельцам и в Киеве, и в Одессе тек поток долларов, которые обменивались на чеки.

Очень скоро киевские дельцы нашли талантливого ювелира, который смог изготавливать подделки. Так на одном из мировых аукционов была продана фальшивая брошь покойной императрицы Анны Федоровны. Словом, канал работал исправно.

Но еще через время на хвост киевским делягам сели сотрудники КГБ. Тут уже потребовалось откупиться сразу от нескольких человек. После долгих и тяжелых переговоров была определена сумма взятки на всех — два миллиона рублей наличными. Именно ее должны были отвезти в Киев два дельца из Одессы.

Конечно, никто не стал бы везти такую сумму просто так. Поэтому их должна была сопровождать охрана — милиционеры в штатском. Охрану обеспечивала «крыша», под которой работали в Одессе. В штатском, но с оружием.

Кортеж должен был состоять из трех автомобилей. Первый — охрана, во втором — дельцы и деньги. Вся сумма должна была быть сложена в чемоданы наличными.

Чтобы машину остановить, милиционеров из первой машины надо было убить, а у дельцов отобрать деньги.

План был такой. Бандиты должны были на трех машинах рассредоточиться по трассе в трех местах. Причем первое и второе место были будками железнодорожного переезда.

Увидев кортеж, первые звонили вторым, вторые садились в машину и быстро ехали к третьим, чтобы их предупредить и подготовить к встрече.

Коррективы вносило и время суток. Если дорога пустынна, предполагалось перебросить через нее цепь с шипами, а когда автомобиль остановится, расстрелять его в упор.

Если машин на дороге будет много, значит — инсценировать ДТП. Когда охрана остановится, сделать то же самое. Еще на дороге должна была для страховки стоять машина с раскрытым капотом, изображающая поломку. Это на случай, если не удастся убежать быстро и сразу.

Несколько снайперов должны были дежурить в кустах. В темное время суток и в отсутствие машин в охрану планировалось бросить гранату.

Зленко точно знал дорогу, по которой будет передвигаться кортеж. Ехать планировали окольными путями, прямой трассы боялись. Это как раз и было на руку бандитам.

План был ужасен. Анатолий было подумал, что связываться с убийствами бандиты не захотят. Но два миллиона застилали им глаза, и никто из них даже не попытался отказаться.

До 12 ночи обсуждали все детали и подробности плана. Снайперов должны были быть две группы — одна страхует другую. Для дела требовались три, а лучше четыре машины, их собирались угнать.

Те, кто не умел стрелять — Толян Жмых, Анатолий, доктор и еще один бандит, — должны были сидеть в автомобиле у обочины и изображать дорожную поломку. Красавчика поместили в телефонную будку. У всех бандитов была своя задача.

Анатолия поразило, сколько умеющих стрелять, оказывается, было в банде. И, несмотря на то что грабежи их никогда не сопровождались разбоем, убить людей все согласились с легкостью.

Автомобили охраны и деляг планировалось столкнуть в небольшое озеро, которое находилось поблизости, и тем спрятать концы в воду в буквальном смысле слова. Это означало, что участь двух деляг и шофера была предопределена тоже.

— Как вы понимаете, их будут искать, — четким, хорошо поставленным голосом пояснял Зленко, — никто не позволит двум миллионам рублей просто так раствориться в воздухе. Поэтому всем придется разойтись по разным углам и залечь на дно. Возможно, все вы никогда больше не увидитесь.

Говорили долго — до хрипоты. Один Анатолий тихонько сидел в своем углу, сохраняя молчание. Убийство. Убийство людей с особой жестокостью. Это не кража, не разбой, не грабеж. Это уже грозило высшей мерой наказания. И несмотря на то что он не собирался стрелять, Нун прекрасно понимал, что эта кровь будет и на его руках.

В следующую ночь Анатолий не спал. После этого плана, после осмысления того кошмара, в который попал, он так и не смог заснуть. Он лежал и думал, глядя пустыми глазами в темноту, думал, что теперь делать, и не находил выхода.

Надо было бежать — но как? Ему казалось, что бездна разверзлась прямо под его ногами. Ни за что не выбраться.

Тихий скрежет, вдруг раздавшийся в тишине, заставил Нуна мгновенно насторожиться. Он сел на кровати, прислушиваясь.

— Эй, Баян, это я, — он узнал голос Толяна. — Не спишь?

Жмых пробрался к нему в сарай, опасливо оглядываясь по сторонам. Двигался на ощупь в темноте, у него не было ни фонарика, ни спичек.

Анатолий потянулся было к фонарю, стоявшему у кровати, но Толян сразу зашипел:

— Не вздумай включать свет! Тихо-тихо. Так не спишь, Баян?

— Нет, — так же шепотом сказал Нун.

— Я вот чего к тебе пришел, — Жмых тихонько сел на край табуретки возле кровати. — Бежать тебе надо!

— Сам знаю, что бежать! Но как?

— Я тебя выведу.

— Ты? А с чего это? — мгновенно насторожился Анатолий. Он больше не верил в душевные порывы, как не верил и в доброту. Пребывание у бандитов сделало его другим человеком.

— Убьют тебя, — Жмых покачал головой. — Жалко.

— Что значит — убьют? — не понял Нун.

— Ловушка это. Нет никаких двух миллионов. Зленко все это специально придумал, чтобы избавиться от банды. Значит, на наш след уже вышли.

— Что же будет? — Все у Анатолия внутри застыло.

— Мусора приедут раньше и всех покромсают в капусту.

— Откуда ты знаешь?

— По лицу его читать научился. Он все врал.

— Что же делать теперь? — вырвалось у Нуна.

— Бежать! Я вместе с тобой уйду. Как только в машине на трассе засядем, так и уйдем в лес. Я те края знаю хорошо, доводилось бывать.

— И куда мы пойдем?

— Обратно в Одессу. Кореш у меня есть на Куяльнике. Он нам поможет взятку кому следует дать и из страны выехать.

— Ты хочешь уехать? — От удивления Анатолий не знал, что и сказать.

— А что? Я вдруг понял, что жить хочу! А какая здесь жизнь? Здесь я никто, отброс общества. Со мной никто даже говорить не будет и плюнуть побрезгует. А там все можно начать сначала. По-другому жить! Как человек.

— Я понимаю, — от надежды, так неожиданно нахлынувшей на него, на глазах Анатолия выступили слезы.

— Ты вот что мне скажи: ты уедешь со мной? — допытывался Жмых.

— Уеду, — произнес Нун со всей твердостью.

— Тогда мы сбежим. План я продумаю, когда мы завтра на место поедем, и я все посмотрю. И на всякий случай адрес кореша тебе дам. Ты до железнодорожного узла доберешься, а там поездом до Одессы. Это на случай, если мы с тобой разойдемся. Мало ли что может быть. У кореша и встретимся.

— Почему ты мне помогаешь? Ведь ты мог сбежать сам! — не выдержал Анатолий, прекрасно понимая, что задавать этот вопрос, наверное, не следует.

— Ты один отнесся ко мне по-человечески, — сказал Толян. — Ты со мной как с человеком говорил. А я ценю это.

Анатолий промолчал. Наверное, это было правдой. Но нельзя было утверждать, что он общался с таким, как Жмых, только из-за своего воспитания. Почему же?.. Раздался тихий шорох — задумавшись, Нун не заметил, как Толян вышел из сарая.

Три дня до начала операции стали туманом, и каждый раз по утрам, когда будильник выдергивал Анатолия из полусна, он мечтал только об одном — открыть глаза и понять, что все рассосалось, исчезло, ничего больше нет, а все эти бандитские подготовки и планы были только дурным сном.

Но когда будильник, разражаясь дикой механической трелью в холодном воздухе сарая, буквально вырывал его из забытья, он открывал глаза и понимал, что все это — правда. Не исчезло, не рассосалось, не ушло. А страшный сон и есть его настоящая жизнь.

Со двора слышались громкие голоса. Бандиты шумно переговаривались друг с другом и собирались на репетицию так, как профессиональные актеры собираются в театр — с восторгом, с энтузиазмом. Они собирались убивать. Оттого в их глазах горел яркий огонь, и никто не хотел проспать. Быстро умывшись холодной водой, Анатолий садился в очередную ворованную машину и покорно ехал к месту своей казни.

После того откровенного разговора в сарае Жмых старательно его избегал и больше не приходил. И Анатолий сам не понимал, что это было — правда или бредовый вымысел, навязанный жуткой ночью и возникший в его разгоряченном мозгу.

Операция была назначена на 2 июня. Именно в этот день кортеж деляг собирался ехать по окольной трассе. Если бы Нун реально оказался бандитом и готовился разбогатеть, он обязательно бы задался вопросом, откуда такая точность у Зленко. Точность возможна только в том случае, если кто-то из охраны работал на бандитов и стучал сам на себя.

Но, так как всю охрану планировалось перебить, это было очень маловероятно. Стал бы охранник давать информацию бандитам, зная, что его убьют? Конечно, его могли обмануть, и он мог не знать настоящего плана. Но это было маловероятно. В конце концов охранник должен был понимать, от каких людей берет деньги.

Анатолий был мало знаком с уголовным миром до происшедшей с ним катастрофы. Но теперь изучил его очень хорошо. И даже он понимал, что самым главным качеством уголовников, особенно отсидевших в тюрьме несколько сроков, является их лживость. Уголовникам никогда нельзя доверять! Подставят и кинут при первой же возможности. Даже он это понял, с его культурным уровнем, с его иллюзиями — видеть в людях только хорошее. Что уж говорить о тех, кто продавался бандитам за деньги?

Значит, Толян Жмых был прав, и все это было подставой. Ловушкой, чтобы захватить банду. Или уничтожить. Как могли не понимать этого все остальные? Жажда наживы затмила им глаза.

Анатолию подумалось, что нет более страшной приманки в истории человечества, чем жажда денег. Она способна заманить в любую ловушку. И плотнее черных очков закрывала глаза.

Нун не любил зарабатывать деньги, собственно, и сами деньги не любил. Он просто ими пользовался. Может, поэтому он видел то, что не могли увидеть все остальные, словно находящиеся под кайфом?

Накануне операции, 1 июня, было решено лечь спать пораньше. Вставать нужно было в четыре утра и сразу выезжать. Вот уже несколько дней подготовки в банде категорически был запрещен алкоголь. К удивлению Анатолия, бандиты переносили эту строгую трезвость с удовольствием. Так всем хотелось заработать большие деньги, что они готовы были добровольно отказаться и от самогона, и от водки — их единственной радости в жизни.

Ночью он не спал, лежал в кровати в своем сарае и думал о том, что мир никогда больше не будет прежним. Да и будет ли вообще для него завтра этот мир?

Около трех часов ночи услышал скрежет в дверь. Встал, отодвинул засов. В этот раз Анатолий заперся, потому что накануне забрал из тайника все свои деньги.

— Чего запираешься? — Жмых ввалился в сарай. Несмотря на холод ночи, был он весь в поту. Анатолий подумал было, что он пьян, однако спиртным от него не пахло.

— Боюсь, — ответил он правду, — я думал, ты про меня забыл.

— Вот если б не уважал тебя так, Баян, сразу врезал бы за такую сучесть! — злобно прошипел Жмых. — Я тебе что, сука конченая, чтобы свое же слово подставить? Я тебе слово дал!

Дал или не дал, Анатолий не помнил. Он вообще мало что помнил из того разговора, который был для него как смутный и страшный сон. Возможно, Жмых и говорил о чем-то подобном.

— План готов? — спросил Нун, чтобы прекратить пустые разговоры.

— Слушай сюда, — с самым серьезным видом кивнул Жмых и уселся на табурет. — Ты поляну, где в первый раз бродил, помнишь?

— Это ту, где ты меня со Стрелой поймал? — Анатолий передернул плечами. — Помню конечно.

— Так вот. Как только мы остановимся и шофер откроет капот, ты скажешь, что отойдешь по нужде. Нервничаешь, мол, сильно. И бегом на ту поляну! Усек?

— Дальше что? — нахмурился Нун.

— Дальше ждешь там меня. Но если я долго не прихожу, идешь сам.

— Да куда идешь? — не выдержал Анатолий. — В лес?

— Ты до конца дослушай, прежде чем бурчать! Я тебя с поляны тогда почему остановил? Потому как с нее до железнодорожного узла пять минут ходу! Ты понял?

— Что? — удивился Нун.

— А то! Стрела-то знал, тут уже пришлось ему подыграть. Он вообще подумал, что ты сбежать хотел. Короче, слушай сюда: становишься посередине поляны, лицом к лесу, и резко заворачиваешь налево. А потом идешь до упора, и все прямо, прямо. Выйдешь прямиком к станции. Вокруг станции поселок, дома. Но поселок тебе не нужен. Ты заходишь внутрь станции и ждешь электричку на Одессу. Или поезд, шо там будет. В кассе уточнишь. Усек?

— Вполне, — кивнул Анатолий.

— В Одессе твоя задача добраться до Куяльника, до Лиманной улицы. Эта улица прямиком к Куяльницкому лиману ведет. Тебе нужен последний дом по этой улице. В нем живет Ефим Замович, это мой кореш. Он жид, но хороший человек. Фима занимается тем, что находит тех нужных людей, кому можно сунуть взятки за то, шоб документы оформили на выезд. Он всю жизнь этим занимается. Я с ним вместе сидел. Он сделает нам жидовские документы, и мы уедем на совершенно прямых основаниях, но по закону, понял?

— А почему он сам не уехал? — подозрительно покосился Анатолий.

— Ты шо, дурак? Знаешь, сколько он здесь зарабатывает? Шо он, идиот, в Израиле жить на копейки пособия? Он такие деньги зашибает здесь, в Одессе, шо мама не горюй! Конечно, бабки соберет и свалит, куда без этого. А пока ему и здеся хорошо. Ты запоминаешь?

— Запоминаю, — это было правдой, Анатолий был само внимание.

— У Фимы ты будешь ждать меня, это если мы разойдемся. Я как выберусь, сразу туда приду. На улицу ты не выходишь совсем, понял? Ждешь документы. Фима будет тебя кормить. Он один живет. Вот, держи, — Жмых дал ему сверток, завернутый в тряпицу. — Здесь тысяча рублей. На первое время тебе хватит, пока я не подгребу.

— Да не возьму я, — запротестовал Нун.

— Бери, дурак, кому говорю! С Фимой тебе деньги понадобятся. Он забесплатно родной матери не поможет, стакан воды не подаст. А кто знает, сколько дней тебе там сидеть.

— Спасибо, Толян, — искренне сказал Анатолий, пряча деньги.

— Эх, брат, ты не поверишь, как я мечтаю свалить от всего этого и зажить как человек! Ты ведь меня человеком заставил себя почувствовать. На «вы» обращался. Как к человеку. На «вы». Что и поговорить со мной можно, и на «вы», и за руку, как будто я не мусор, который под ногами валяется. Меня на «вы» сроду никто в жизни не называл. Ты один в моей жизни такой был. С нами ведь как себя ведут? Как с собаками бешеными! Пинают, гонят. Вот мы и становимся такими. А теперь я жить хочу. Человеком. Ну все. Пошел я.

И Жмых быстро выскользнул из сарая. До четырех утра Анатолий все сидел на кровати и смотрел в одну точку.

На дворе было темно и холодно. Шел дождь. Где-то вдалеке тоскливо выла собака, и Нун подумал, что это плохой признак. В четыре бандиты молча, без слов, расселись по машинам. Не о чем было говорить.

Анатолий должен был ехать в старой «победе». Жмых и шофер уже сидели впереди. Он один — сзади. Доктора не было. Очевидно, от четвертого человека в машине в последний момент отказались. Или доктор сумел убедить Зленко, что ему не нужно участвовать в операции.

Они выехали первыми. Три часа по сельской дороге, и после семи утра остановились в нужной точке возле леса.

Дождь закончился, но было сыро и пасмурно. Все вокруг выглядело еще более неприветливым, чем показалось Анатолию в первый раз. Кусты были мокрыми. Едва автомобиль остановился у обочины, как Нун вышел из машины.

Сделал несколько шагов — и застыл. Ветки кустов были сломаны. Но больше всего поломанных веток было напротив, через дорогу.

— Эй, Жмых! — тихонько позвал он. — Здесь кто-то был! Ветки… Видишь?

— Не городи ерунды, Баян, — сердито отозвался Жмых. — Местные скотину гнали. Или бухие под куст свалились. Мало ли что.

— Но вчера тут было не так… — снова попытался заговорить Анатолий, но никто больше его не слушал.

Шофер вылез из машины и открыл капот. Дальше произошло невероятное. Из кармана брюк Жмых вдруг вытащил шприц, полный бесцветной жидкости. И, когда шофер наклонился, изо всех сил всадил ему в шею. Шофер повалился лицом вниз, дернулся и затих.

— Ты чего? — буквально заорал Анатолий.

— Заткнись, Баян! Жив он. Жив. Усыпил. Снотворное это. Помоги лучше утащить тело к кустам, — и, кряхтя, Жмых подхватил шофера под мышки. Нун взялся за ботинки.

Шофер был невероятно тяжелым. Они протащили его буквально пару шагов, как вдруг… Все произошло слишком быстро, чтобы Анатолий полностью смог понять реальность происходящего. Зычный голос перекрыл все вокруг:

— Руки вверх! Всем стоять!

— А, суки!.. — завопил Жмых, отбрасывая шофера в сторону и вытаскивая пистолет.

Отовсюду из кустов напротив высыпали милиционеры с оружием. Жмых принялся палить.

Анатолий бросился в кусты на противоположной стороне. Он успел прыгнуть в них с такой скоростью, с которой только смог. Жмых отвлек все внимание на себя. Забравшись глубоко в кустарник, уже находясь в лесу, Нун оглянулся.

Он увидел, как Жмых вдруг широко раскинул руки в стороны и стал оседать вниз. На его груди расплывались огромные кровавые пятна.

Послышался визг автомобильных тормозов. Снова крики, стрельба, звон разбитого стекла. Больше не оборачиваясь, Анатолий бросился бежать в лес.

Вот и поляна. Он свернул налево и снова побежал. Он не знал, если ли за ним погоня. Соленый, почти кровавый пот застилал глаза. Нун рвался напролом через кусты, оставляя на них лоскутки одежды. Хлесткие ветки царапали его кожу до кровавых ссадин. Но он не чувствовал боли. Отчаяние гнало его вперед — не страх, а именно отчаяние. Он бежал, и это отчаяние придавало сил.

Серое кубическое здание железнодорожной платформы показалось из-за кустов в тот момент, когда Анатолий рухнул на землю, абсолютно лишенный сил.

Грудь жгло словно огнем. Глаза слезились до пекущей рези. Воздуха не хватало, он хватал его ртом, как рыба, выброшенная на песок. Никогда он не бегал так, ни разу в жизни, и от этого кошмара все его тело превратилось в кровавую рану. Он лежал на земле лицом вниз, не в силах пошевелиться, с отвращением вдыхая запах прелой после дождя, жирной земли.

Нун не знал, за что его прокляли боги, и есть ли такие, как он, для богов. Да и есть ли вообще боги, существуют ли они, если весь этот хаос разрушает людские жизни лицемерием и фарисейством, жестокостью и безразличием?

Впервые в жизни ему захотелось умереть, почувствовать прямо на губах сладкий привкус спасительной смерти. Закрыть глаза и уйти туда, где больше ни страха, ни боли, ни отчаяния — ничего. Он больше не мог бежать, он ощущал себя загнанным, раненым зверем, выворачивающим свои раны наизнанку, чтобы кровавой маскировкой спастись от ненависти людей.

Он лежал лицом вниз и так сильно хотел умереть, что у него отсутствовали даже мысли. Только одинокая слеза вдруг скатилась из уголка глаза, оставляя на залитой кровью щеке грязную тонкую дорожку.

В этой слезе и была вся его жизнь, закончившаяся таким позорным, бесславным образом — на чужой земле, под кустом. Эта отвергающая его земля была чужой, в такой же мере, каким чужим был он ей. Но он больше не мог бежать, даже чтобы найти свой дом, впрочем, наверное, и не существующий на этой земле, дом, который навсегда уходил, растворялся где-то в облаках…

Задыхаясь, теряя сознание, Нун понимал, что не может больше противостоять обрушившимся на него событиям, и хотел просто умереть и больше жадно не хватать ртом ускользающий от него воздух.

Но он не умер. Несколько минут передышки и тишины позволили ему понять простую истину: за ним не гонятся, ему удалось уйти.

Анатолий сел, стер с лица следы земли. Он уже не дышал с таким придыханием, с такой жадностью. Начал четко соображать. Толян Жмых погиб. Он видел его смерть. Невозможно было выжить, получив столько пуль в грудь. Так разбилась навсегда мечта Толяна — когда-нибудь стать человеком. Жалкая мечта никчемного уголовника, которой было суждено никогда не осуществиться.

Но он, Анатолий Нун, был жив. И он просто обязан был воспользоваться тем шансом, который подарил ему Жмых — неожиданный, но уже покойный друг. Этот шанс был бы благословением для души этого несчастного уголовника, если бы он выжил. Толяну не удалось исполнить свою мечту. Но, может, ему, Анатолию, удастся исполнить свою?

Полностью восстановив дыхание и стерев кровь с рук и лица, он встал и медленно побрел к станции, уже отчетливо видневшейся между деревьев.

По дороге он думал, что у него есть отличные шансы спастись. У него были деньги — он сумел украсть у бандитов около пяти тысяч. Плюс тысяча Жмыха. И еще была мелочь на проезд до Одессы — около 200 рублей, которые он мог тратить, не показывая, что у него есть большие деньги. Это делало его шансы на побег из страны достаточно серьезными.

Правда, документов у него не было, и покинуть СССР под своим настоящим именем Нун больше не мог, так как наверняка находится в розыске. Но он рассчитывал, что кореш Жмыха сможет достать для него новые документы — конечно, за деньги. А значит, у него есть все возможности побороться.

Размышляя так, Анатолий неторопливо приближался к станции. Вот уже отчетливо видны железнодорожные рельсы. Как вдруг… Милицейский уазик, припаркованный прямо рядом с железнодорожной насыпью, заставил его притормозить.

Он решил обойти станцию с другой стороны. И едва не напоролся на группу милиционеров, которые стояли прямо на перроне. Засада! Очевидно, они рассчитывали, что кто-то из бандитов сумеет выбраться к станции, и здесь готовились всех взять.

Анатолия прошиб холодный пот. Что делать, он не знал. Пятясь, стал отступать. Единственным спасением было пробираться к поселку, дома которого виднелись чуть в отдалении от станции.

Анатолий пошел огородами, молясь всем существующим в мире богам, чтобы его не заметили. Так он оказался в огороде, который был огражден довольно прочным деревянным забором. Недолго думая, махнул через забор, прошел ряд грядок и… столкнулся лицом к лицу со старухой, которая, опираясь о лопату, ровно стояла и смотрела не него.

— От кого прячешься, милок? — спросила она. Ей было лет 80, не меньше, и у нее были очень умные, проницательные глаза.

— Прости, бабушка, — только и смог выдавить Нун, понимая, что не сможет причинить ей зла — ни за что, а значит, все для него кончено.

— От милиции прячешься? — уточнила старуха.

Нун молчал. Что тут было говорить? По его одежде было понятно, что он продирался сквозь лес. К тому же царапины на руках вновь принялись кровоточить. По его виду старуха сразу все поняла. Недаром взгляд ее был умным.

— Вот что, милок, ты меня не бойся, — вдруг произнесла она. — У меня сынок сидит. А я тут давеча на станции этих гадов в погонах видела. Пойдем со мной. У меня до завтра пересидишь. А к утру завтрему я помогу тебе выбраться.

— Как выбраться, если на станцию нельзя? — машинально вырвалось у Нуна, он все еще не верил в свою удачу.

— А в другом селе автобусная станция есть. Сядешь на автобус и выберешься куда подальше.

Неожиданное спасение пришло ниоткуда так, что это почти полностью подкосило Анатолия, лишило сил. Он рухнул на колени и, заливаясь слезами, принялся целовать старушечьи морщинистые руки.

Ночь он провел в бедной, но чистенькой хате бабы Глаши, сын которой в третий раз сидел за воровство. И она уже почти смирилась с его участью.

Баба Глаша даже накормила Анатолия ужином: вареной картошкой, яичницей и парным молоком. Вкуснее этих простых блюд он не ел ничего в жизни.

Несмотря на возраст — бабе Глаше было 78 лет, — хозяйство этой простой украинской женщины было довольно большим. У нее были куры и цыплята, две коровы, которых пас местный пастух. Плюс — огород, с которым справлялась сама. В благодарность за ее доброту Анатолий наколол ей дров и вырвал в огороде почти все сорняки. И этот непривычный ему физический труд наполнил какой-то странной легкостью его душу.

Только около 10 утра он смог покинуть этот чистенький гостеприимный дом. С утра пораньше баба Глаша сходила на станцию и выяснила, что милиционеры ушли. Но рисковать и ехать по железной дороге Нун все-таки не мог.

Баба Глаша рассказала ему, как добраться до автобусной станции. Нужно было пройти километров пять по проселочной дороге до ближайшего села. Там была большая станция, и ходили автобусы.

На дорогу она дала ему краюху хлеба с сыром и бутылку молока. Он было не хотел брать, но она настояла, буквально насильно всунула ему в руки. В благодарность Анатолий оставил ей сто рублей — положил на потертом жизнью комоде на самое видное место.

Потом он вышел на проселочную дорогу. До села добрался быстро, без приключений. Автобусная станция действительно оказалась большой. Анатолий побоялся ехать прямиком в Одессу, поэтому купил билеты в соседний Николаев.

Там он переночевал в гостинице. У него спросили было паспорт, но 20 рублей администраторше решили проблему и прекратили расспросы.

На следующее утро автобусом Нун выехал в Одессу. По дороге он мучительно думал о том, что не сможет увидеться с сестрой. Он страшно скучал по Розе и терзался от того, что она ничего не знает о его судьбе.

Но идти к Розе было нельзя. Он не мог подвергать сестру такой опасности. В случае чего и ее бы посадили как сообщницу. Оставалось только тосковать молча, мечтая о том дне, когда станет свободным и ничто не помешает ему увидеться с единственной сестрой.

Автобус на полной скорости мчал Анатолия в Одессу. Откинув голову на удобное сиденье, он прикрывал глаза от солнца, больше не думая ни о чем…

В Советском Союзе подобное явление называлось «выезд по израильскому каналу». США и Израиль были согласны на такую формулировку. Хотя бы так…

И большинство частных случаев КГБ использовал для своих оперативных целей. В целом такой порядок больше соответствовал интересам советских властей, нежели им противоречил.

Фима не посвящал Нуна в детали, но кое о чем тот догадывался и сам. Оставалось только поражаться советскому двуличию. С одной стороны, власти препятствовали эмиграции идейными методами и целями, а с другой — за взятки выпускали кого угодно, бандитов с фальшивыми документами или штатных сексотов КГБ.

Оставалось ждать. Нун ждал. Дни текли однообразно, размеренно. Только один раз, под вечер он выбрался к Куяльницкому лиману. Вздохнул соленый, насыщенный воздух. Бродил по берегу, чувствуя, как хрустит под ногами соль, и думая о том, когда увидит все это еще раз.

Тот день ничем не отличался от других. С раннего утра Фима куда-то уехал. Он уезжал часто, потому что кроме отправки людей у него была еще куча каких-то дел. Анатолий и не вникал особо. Поэтому ничего странного не было в том, что Фима уехал, как всегда.

Странным оказалось другое. Фима вернулся спустя час мрачнее тучи.

— Накрылась твоя поездка медным тазом, — с порога начал он, — все, разбирай чемоданы. Приехали.

— Что происходит? — не понял Анатолий, читая по лицу Фимы, что явно ничего хорошего.

— Некуда тебе теперь ехать! Некуда! Даже я сделать уже ничего не могу! — По Фиме было видно, что он близок к самой настоящей истерике. Видеть его таким Анатолию еще не доводилось. Но было ясно, что все серьезно. Даже очень серьезно.

10 июня 1967 года Советский Союз разорвал все дипломатические отношения с Израилем и полностью закрыл выезд. В Израиле шла Шестидневная война.

Анатолий никогда прежде не следил за политикой. И даже не предполагал, что все его мысли будут прикованы к клочку карты, где сейчас решалась не только общая история мира, но и его собственная судьба.

У Фимы был радиоприемник, принимавший какую-то подпольную американскую радиостанцию на русском языке. Плотно закрыв окна ставнями и занавесив их шторами, они выключали в комнате свет и на минимальной громкости слушали радио. А потому могли получать более точную и правдивую информацию, чем из советских газет. Тем более, что в советских газетах об израильской войне не было сказано ни единого слова.

И Анатолий, и Фима были страшно растеряны и подавлены. Разрыв дипломатических отношений с Израилем означал, что документы Анатолия зависли на неопределенный срок. Фима же полностью лишался своего бизнеса, то есть денег. Судьба одного и деньги другого зависели от этих военных сводок. А потому каждую ночь возле радиоприемника оба занимали свой пост.

При этом Анатолий просто впал в какой-то ступор, не понимая, как теперь быть. Нет дипломатии — нет эмиграции. Выезд закрыт. Что делать дальше, он не знал. Поэтому внимательно прислушивался ко всему, что говорили об этой войне.

Шестидневная война между Израилем — с одной стороны, и Египтом, Сирией, Иорданией, Ираком и Алжиром — с другой, продолжалась всего 6 дней — с 5 по 10 июня 1967 года.

Предыстория конфликта быстро развивалась на протяжении трех недель, начиная от мобилизации войск в Египте и быстрого пробуждения антиизраильских настроений во многих арабских странах, которые способствовали формированию арабской военной коалиции, до ответной реакции Израиля.

Утром 5 июня 1967 года началась операция ВВС Израиля, уничтожившая за несколько часов ВВС арабской коалиции. После этого Израиль в течение шести дней одержал победу над арабскими армиями, для которых больше не существовало воздушной поддержки.

Этому предшествовали важные исторические события. Июльская революция 1952 года в Египте свергла монархию. Был сформирован Совет революционного командования, состоявший из офицеров, которые и осуществили переворот. Вскоре президентом Египта стал один из них — Гамаль Абдер Насер. В Египте была провозглашена республика. Мечтой Насера было способствовать революции в других арабских странах.

В 1956 году в ходе Суэцкого кризиса после национализации Египтом Суэцкого канала армии Израиля, Англии и Франции напали на Египет. Израилю удалось захватить весь Синайский полуостров и сектор Газа. Но под давлением США и СССР пришлось оставить эту территорию.

На границе Израиля и Египта на Синайском полуострове были размещены войска ООН. Они должны были наблюдать за перемирием и мешать проникновению палестинских боевиков в Израиль.

С конца 1950-х годов Египет отдалился от западных стран и сблизился с СССР. Советскому Союзу было очень выгодно приобрести нового союзника на Ближнем Востоке. С этой целью СССР оказал Египту большую экономическую помощь, предоставив выгодные займы, также помог с постройкой Асуанской плотины, поставлял оружие и зерно.

В начале 1967 года в Израиле существовало мнение, что Египет вряд ли начнет полномасштабную войну. К весне 1967 года отношения между Египтом и Израилем были достаточно спокойные.

А вот отношения Израиля с Сирией были откровенно плохими. Постоянно происходили столкновения из-за водных ресурсов.

В 1965 году была образована Организация освобождения Палестины. Целью ее было расформирование «сионистского образования». Ведущее место в ней занимала военная организация Эль-Фатх, которая 2 января 1965 года совершила свою первую военную операцию против Израиля — нападение на израильский водопровод.

Всего с 1965-го по июнь 1967 года Эль-Фатх и другие военизированные группы совершили 122 нападения на Израиль, однако в большинстве случаев они были неудачны. Хотя бóльшая часть нападений происходила с ливанской и иорданской территории, вооружение, обучение и поддержку боевики получали в основном со стороны Сирии.

В ноябре 1966 года Сирия и Египет заключили союз. С апреля по май 1967 года происходит учащение боевых столкновений на границе Сирии и Израиля.

В своем выступлении в Кнессете в мае 1967 года премьер-министр Израиля Леви Эшколь возложил на Сирию ответственность за 113 инцидентов — подкладывание мин, диверсии. Кроме того, он обвинил Сирию в обстрелах израильских фермеров и населенных пунктов, не вызванных какой-либо военной необходимостью. Обстрелы велись с участием артиллерии.

С 1966 года Израилем было подано 34 протеста в СБ ООН. 7 апреля 1967 года, после обстрела с сирийской территории израильского фермера, израильтяне открыли ответный огонь. Этот инцидент привел к воздушному столкновению ВВС Израиля и Сирии. При этом было сбито шесть сирийских истребителей, в том числе два из них — прямо над Дамаском.

После этого началось наземное столкновение с участием танков. Министр информации Сирии заявил о том, что эта битва будет продолжена более серьезными сражениями, пока Палестина не будет освобождена, а израильское присутствие на этих землях не закончится.

12 мая агентство United Press International опубликовало сообщение о том, что есть информация из высокопоставленного израильского источника. Израиль предпримет ограниченную военную операцию, чтобы свергнуть сирийский военный режим, если сирийские террористы продолжат рейды с целью саботажа на территорию Израиля. Это было бы серьезным ударом против сирийского правительства.

13 мая правительство Египта получило официальное уведомление правительства СССР о том, что войска Израиля готовят нападение на Сирию. Датой предполагаемого нападения было названо 17 мая.

В этот же день, 13 мая, Сирия потребовала действий со стороны Египта для предотвращения предполагаемого нападения Израиля. 14 мая Египет мобилизовал все свои силы в зоне Суэцкого канала и вокруг.

15 мая, в День независимости Израиля, египетские войска были переброшены на Синай и начали концентрироваться у израильской границы.

16 мая Египет обвиняет Израиль в угрозе агрессии по отношению к Сирии и подтягивает к границе на Восточном Синае несколько дивизий. В этот же день, 16 мая, Египет требует от ООН вывести войска безопасности ООН, патрулировавшие линию прекращения огня 1948–1956 гг. Генеральный секретарь ООН У Тан пытается убедить правительство Египта отказаться от требования эвакуации войск. Он также просит у Израиля разрешения разместить войска ООН с израильской стороны границы, однако получает отказ от обоих правительств.

16 мая Израиль начинает мобилизацию. 17 мая в 8 часов утра по гринвичскому времени египтяне уже заняли все наблюдательные посты вдоль границы. В тот же день два египетских МиГа пролетели над территорией Израиля — с востока, из Иордании, на запад. Их полет прошел точно над израильским ядерным центром в Димоне. Перехватить их не успели. 17 мая начала мобилизацию Иордания.

18 мая, вскоре после полудня по гринвичскому времени, египтяне приказали отряду из 32 солдат ООН, занимавшему наблюдательные посты в Шарм-эш-Шейхе, эвакуироваться в течение 15 минут. Официальное египетское требование до сведения Генерального секретаря ООН У Тана было доведено лишь в 4 часа дня. У Тан немедленно отдает распоряжение вывести войска. В тот же день начинается мобилизация в Кувейте.

18 мая, после поспешного ухода сил ООН, каирское радио «Голос арабов» заявило следующее: «С сегодняшнего дня больше не существует чрезвычайных международных сил, защищающих Израиль. Мы более не будем проявлять сдержанность. Мы далее не будем обращаться в ООН с жалобами на Израиль. Единственным методом воздействия, который мы применим в отношении Израиля, станет тотальная война, результатом которой будет полное уничтожение сионистского государства».

Министр обороны Сирии Хафез Асад, годом раньше говоривший о необходимости сбросить евреев в море, выступил с таким заявлением: «Наши силы сейчас полностью готовы не только к отражению агрессии, но и к началу процесса освобождения, к уничтожению сионистского присутствия на арабской земле. Сирийская армия держит палец на спусковом крючке… Я, как военный человек, уверен, что пришло время вступить в войну на уничтожение». К 18 мая сирийская армия была полностью готова к боевым действиям в районе Голанских высот.

19 мая войска ООН выведены, в Израиле проводится частичная мобилизация. 20 мая частичная, по другим источникам — полная мобилизация в Израиле завершена.

21 мая в Египте объявлена всеобщая мобилизация. 22 мая президент Египта Насер, разместив гарнизон в Шарм-эш-Шейхе, объявляет блокаду пролива Эт-Тиран, закрыв израильский порт Эйлат.

23 мая Саудовская Аравия объявляет о готовности принять участие в военном конфликте, а Израиль заявляет, что «помехи, чинимые израильскому судоходству в проливе Эт-Тиран, будут рассматриваться как акт войны, равно как и вывод войск безопасности ООН (UNEF), отправка иракских войск в Египет и подписание военного пакта между Египтом и Иорданией». Он оставляет за собой право начать военные действия.

24 мая Иордания завершает мобилизацию. 25 мая военный министр Египта Шамс эд-Дин Бадран вылетает в Москву. Он просит у советского руководства разрешения атаковать Израиль. Однако председатель Совета Министров СССР Косыгин не дает одобрения для «превентивной атаки против Израиля», заявив, что «Советский Союз против агрессии». Вернувшись в Египет, Бадран информирует Насера, что СССР не разрешает Египту атаковать первым, но что обязуется вмешаться в военный конфликт в случае, если США вступят в войну на стороне Израиля. В связи с этим Насер информирует военное командование Египта, что Египет будет вынужден выдержать удар, который Израиль нанесет первым. Командующий ВВС Египта генерал Судки Махмуд заявляет Насеру, что такая тактика будет губительной.

26 мая Насер, обращаясь к руководителям панарабской федерации профсоюзов, сказал, что, если разразится война, «она будет тотальной и ее цель — уничтожение Израиля».

28 мая Судан проводит мобилизацию. 29 мая алжирские войска направляются в Египет. 30 мая Египет и Иордания подписывают договор о взаимопомощи. Египет направляет генерала Абдула Муним Риада принять командование силами союзников на Иорданском фронте. 31 мая иракские войска направлены в Иорданию.

В середине мая — начале июня А. Насер повторил призывы середины 1950-х годов и призвал арабские страны атаковать Израиль и «сбросить евреев в море, уничтожив их как нацию», а председатель ООП (Организации освобождения Палестины) А. Шукейри заявил, что в случае их победы «уцелевшим евреям помогут возвратиться в страны их рождения». «Но мне кажется, что никто не уцелеет», — добавил он.

Итак, хронология этой войны.

5 июня. Начало войны. С согласия премьер-министра Эшколя министром обороны Израиля генералом Моше Даяном и начальником генерального штаба генерал-лейтенантом Ицхаком Рабином было принято решение нанести воздушный и наземный удары. Рано утром самолеты израильских ВВС, находясь над восточной частью Средиземного моря, повернули на юг и нанесли удары по всем аэродромам Египта, фактически уничтожив египетские ВВС. Позднее были разгромлены ВВС Иордании и Сирии, нанесен значительный ущерб иракским ВВС в районе Мосула.

Подготовка к внезапному израильскому авиаудару проводилась в атмосфере полной секретности. В день начала войны ранним утром агенты израильских спецслужб пробрались на крышу посольства США в Тель-Авиве и вывели из строя установленную там антенну слежения, чтобы не дать США возможности засечь вылет израильских самолетов. Сами израильские пилоты узнали о предстоящей операции лишь за 5 часов до авиаудара.

Первый удар по Египту был нанесен в 7:45 утра. Нападению практически одновременно подверглись 11 египетских авиабаз. В операции участвовало 185 израильских самолетов, что составляло 91 % израильской боевой авиации. К 9 часам утра израильской авиацией было уничтожено 197 египетских самолетов, из них 189 на земле и 8 в ходе воздушных боев. Было разрушено или повреждено 8 радарных станций, 6 египетских авиабаз в районе Синая и Суэцкого канала были приведены в полную негодность.

После возвращения израильских самолетов на свои базы для их дозаправки и перевооружения в 10 часов утра по египетским авиабазам был нанесен повторный удар, в котором участвовало 164 самолета. В ходе этого удара было атаковано 14 авиабаз и уничтожено еще 107 египетских самолетов.

Во время этой операции Израиль потерял 9 самолетов, 6 других были серьезно повреждены, 6 израильских летчиков погибло, трое ранено и двое попало в плен. В общей сложности было уничтожено 304 из 419 египетских самолетов.

Несмотря на то что египетские базы ВВС ожидали израильского удара, он оказался внезапным, так как был нанесен не на рассвете, когда обычно проводятся такие операции, а в более позднее время утра. Бдительность на египетских базах была несколько ослаблена, патрульные самолеты были сняты с дежурства, а большинство пилотов находилось в столовой. Первая волна ударов была нанесена по взлетным полосам, что делало практически невозможным взлет самолетов, а также посадку самолетов, находящихся в небе. Израильские самолеты атаковали авиабазы на египетской территории, проникнув в Египет с запада и севера со стороны Средиземного моря, в то время как египетские радары в основном просматривали территорию к северо-востоку и востоку, предполагая, что израильские самолеты могут атаковать только со стороны израильской границы. Кроме того, израильские самолеты летели на предельно малой высоте, недоступной для египетских радаров, и соблюдали полное радиомолчание.

То, что израильские самолеты атаковали с неожиданного северо-западного направления, позже дало президенту Насеру основание для обвинений ВВС западных стран в помощи Израилю в ходе войны. В частности, он заявил, что в нападении участвовали ВВС Шестого флота США.

Израильская атака была очень точно скоординирована. Израильские самолеты, разных типов и вылетевшие с разных баз, атаковали египетские аэродромы, находящиеся в различных частях Египта, практически одновременно.

В день израильского нападения египетские ПВО получили приказ не стрелять по пролетающим военным самолетам, поскольку существовало опасение, что может быть сбит самолет с египетским военным командованием, отправившимся в это утро для инспекции позиций на Синае. Этот приказ усилил замешательство египтян во время израильской атаки.

Примерно в 11 часов утра Израиль стал подвергаться налетам со стороны ВВС Сирии и Иордании. В 11:50 по объектам на территории Израиля нанесли удар 16 иорданских самолетов, в результате чего был убит один и ранено семь мирных жителей, уничтожен 1 самолет на земле. В результате ответного израильского авиаудара по базам ВВС этих стран в 12:45 были уничтожены все ВВС Иордании — 28 самолетов и около половины ВВС Сирии — 53 самолета, а также 10 иракских самолетов. В Ливане в ходе авианалета был уничтожен пассажирский самолет DC-7 иорданских авиалиний.

Разгром ВВС противника в первый же день войны позволил израильским ВВС добиться почти полного господства в воздухе. Практически не встречающие сопротивления бомбардировки арабских колонн и позиций израильскими ВВС, в том числе с применением напалма, были важнейшим фактором деморализации и коллапса египетской, сирийской и иорданской армий.

Утром 5 июня, в день начала войны, пресс-служба армии Израиля заявила, что с ранних часов утра израильская армия вступила в бой с египетской армией, которая начала «продвижение в сторону Израиля».

6 июня. Второй день. Пара тяжелых бомбардировщиков Ту-16 ВВС Ирака нанесла бомбовые удары в глубине израильской обороны. Один из них был обнаружен и поврежден истребителем над Натанией, но, сбросив бомбы прямо над центральной ее улицей, он сумел вернуться на авиабазу Хаббания. Второй был подбит зенитным огнем после бомбежки Афула, и его командир направил горящий самолет на израильскую военную базу. В результате падения на нее погибло 14 израильских солдат и иракский экипаж из 6 человек.

Всего к концу войны израильтяне уничтожили около 450 самолетов противника, из них 70 в ходе воздушных боев, а остальные на земле. Сам Израиль потерял 50 самолетов, среди них 6 учебных самолетов Fouga СМ.170 Magister.

Операции на Синайском фронте.

5 июня. Первый день. Развернутые вдоль фронта по оси север-юг израильские войска были усилены 11-й механизированной бригадой полковника Эхуда Решефа, 84-й танковой дивизией генерал-майора Исраэля Таля, 38-й танковой дивизией генерал-майора Ариэля Шарона, 143-й танковой дивизией генерал-майора Авраама Йоффе. Дивизия Таля начала наступление броском Хан-Юнис — Рафах — Эль-Ариш, бригада Решефа двинулась на юг, в Газу, дивизия Шарона усилила давление против укреплений в районе Абу-Агейла — Куссейма. Днем позже Йоффе нанес удар между дивизиями Таля и Шарона в центр Синая.

6 июня. Второй день. Газа сдалась Решефу около 12:00. Шарон, захвативший Абу-Агейлу, отправляет часть своих войск очистить Рафах и Эль-Ариш, с остальными войсками он совершает бросок к ущелью Митла. Йоффе после скоротечного боя восточнее Бир Лахфана успешно атаковал основные египетские силы в центре Синая в Джебель-Либни. Египетский главнокомандующий отдает приказ об отступлении всех войск с Синая, что усугубило деморализацию, начатую превентивными воздушными атаками.

7 июня. Третий день. Основные силы Таля подошли к Бир-Гифгафу, его северные спецсилы двигались на Румани. Передовая бригада Йоффе, дойдя до восточного края ущелья Митла, оставшись без топлива и боеприпасов, остановилась и была окружена отступавшими египетскими частями. Другая часть бригады двинулась на выручку к окруженным. Шарон вышел к Нахлю, другие подразделения очистили Северо-Восточный Синай, а воздушный и водно-сухопутный десанты захватили Шарм-эш-Шейх.

8 июня. Четвертый день. Египетские бронетанковые части пытались прикрыть отступление, но были отброшены Талем, продолжавшим давление на Суэцкий канал между Кантарой и Исмаилией. Дивизия Йоффе, воссоединившись, прорвалась через ущелье Митла и подошла к каналу с противоположной от Порт-Суэца стороны. После ускоренного марша через пустыню дивизия Шарона взяла Нахль и последовала за Йоффе в ущелье Митла. Несмотря на остававшиеся в изоляции египетские части, Синай полностью был в руках израильтян.

9 июня. Пятый день. Прекращение огня. СБ ООН добился прекращения огня. Израиль прекратил огонь немедленно, Египет — на следующий день.

Операции на Иорданском фронте.

Израильская стратегия подразумевала избегать операций против Иордании и Сирии, пока не будет одержана победа на Синайском фронте. В то же время Израиль стремился установить контроль над Иерусалимом. Несмотря на то что королю Хусейну было предложено сохранять нейтралитет в обмен на обещание о ненападении, арабское давление заставляло короля вступить в войну, а недавнее соглашение с Насером делало нейтралитет невозможным. Очевидно, он надеялся, что его дальнобойная артиллерия (155-мм пушки «Long Tom»), направленная на Тель-Авив, удовлетворит союзников, не спровоцировав Израиль. Однако эти орудия представляли угрозу ВПП основной израильской северной авиабазы в Рамат-Давиде. Исходя из этого, после начала обстрела Израилем было принято решение об операциях против Иордании.

Хронология битвы за Иерусалим была следующей.

5 июня. Первый день. В 8:30 МИД Израиля передал главе Организации ООН по Наблюдению за Перемирием генералу Буллу письмо для короля Иордании Хусейна. В письме короля просили воздержаться от вступления в войну и давалось обещание, что в случае неучастия Иордании в войне ей не будет причинено вреда. Письмо было передано королю только в 11:00, но он отверг его, указав, что его самолеты уже на пути к израильским целям.

В Иерусалиме спорадические бои начались в 10:15 утра. В 11:45 иорданский арабский легион начал минометные обстрелы целей в Западном Иерусалиме, а иорданская артиллерия начала наносить удары по целям к востоку от Тель-Авива и по Изреельской долине.

Подкрепление, направленное бригадным генералом Узи Наркисом командующему центральными силами, позволило тому начать наступление силами трех бригад. Главными в операции были парашютисты подразделений полковника Мордехая (Моты) Гура. В тот же день они приблизились к стенам Старого города, где гарнизоном командовал иорданский бригадный генерал Ата Али.

В ходе авиаударов самолеты ВВС Израиля на горе Аджлун уничтожили мощнейшую в Иордании РЛС Markoni 247.

6 июня. Второй день. Израильское наступление на Старый город было остановлено сильным и упорным сопротивлением. Тем не менее окружение города было завершено — части танковой бригады захватили Рамаллу на севере, другая бригада заняла Латрун на юго-западе. Впервые после 1947 года дорога Тель-Авив-Иерусалим была открыта для израильского движения.

7 июня. Третий день. Полковник Гур штурмом взял Старый город. Около полудня был захвачен Вифлеем, чуть позже — Гуш Эцион. Обе стороны принимают предложение СБ ООН о прекращении огня с 20:00.

Дженин-Наблусское сражение.

5 июня. Первый день. Израильские Северные силы, возглавляемые генерал-майором Давидом Элазаром, приблизительно составляли две с половиной бригады. К полуночи одна дивизия и усиленная танковая бригада подходили к Дженину.

6 июня. Второй день. В результате тяжелого сражения Дженин взят.

7 июня. Третий день. Израильтяне, продолжая натиск на Наблус, после кровопролитного сражения овладели им. Сильно поредевшие иорданские силы переправились через реку Иордан, где оставались до прекращения огня.

Операции на Сирийском фронте.

5–8 июня. Первый — четвертый день. Голанские высоты удерживали шесть сирийских бригад (с шестью в резерве) на востоке Кунейтры. Вечером 5 июня ударами израильских ВВС было уничтожено приблизительно две трети всех сирийских ВВС. В течение четырех дней происходили артиллерийские дуэли, стороны не предпринимали попыток завладеть инициативой.

9 июня. Пятый день. Элазар получил приказ срочно начать наступление рано утром. Он сконцентрировал войска для первоначального броска через район Дан-Баниас севернее Голанского плато, вдоль подножия горы Хермон. К ночи эти силы прорвали сирийскую оборону, и три бригады вышли на плато рано утром следующего дня. Одновременно другие части пробивались через холмы севернее озера Кинерет, и Элазар отдал приказ частям, недавно сражавшимся в Дженин-Наблусском районе, двигаться на север и ударить по Голанским высотам южнее озера.

10 июня. Шестой день. Израильтяне прорвались через сирийскую оборону на севере Голанских высот, затем усилили лобовую атаку через плато, чтобы подойти к Кунейтре с севера, запада и юго-запада. Одновременно группа войск, передислоцированная с Иорданского фронта, угрожала Кунейтре с юга. К вечеру Кунейтра была окружена, и бронетанковое подразделение вошло в город.

Прекращение огня вступило в силу в 19:30. В общей сумме арабы потеряли от 15 000 или более убитых, израильтяне 800–1000 убитых.

По различным данным, Израиль потерял в этой войне убитыми 779 человек (по данным израильского МИД — 776 человек). Из них 338 погибло на синайском фронте, 300 — на иорданском (включая 183 в битве за Иерусалим) и 141 — на сирийском, по другим данным, общие безвозвратные потери составили 983 человека. В ходе боевых действий было выведено из строя 394 израильских танка из 1093 задействованных.

Со стороны арабских стран, принимавших участие в боевых действиях потери были следующими:

Египет — 11 500 погибших (по некоторым оценкам — до 15 тыс.), 20 000 раненых, 5500 пленных.

Иордания — 696 погибших, 421 раненый, 2000 пропавших без вести. Потеряно 179 танков, 53 БТР, 1062 орудия, 3166 автомашин и около 20 000 единиц стрелкового оружия. 7000 тонн боеприпасов достались израильтянам в качестве трофеев.

Сирия — от 1000 до 2500 погибших, 5000 раненых.

Ирак — 10 погибших, 30 раненых.

Потери были и в других странах.

США и Великобритания не принимали участие в конфликте, хотя пострадали от действий Израиля. Израильтянами был выведен из строя, точнее, уничтожен, так как он был списан после этого, боевой корабль ВМС США USS Liberty, убито 34 и ранено 173 американца, также израильской авиацией был уничтожен самолет Devon C1 Королевских ВВС Великобритании в иорданском международном аэропорту Амман. По заявлениям академической прессы Стэнфордского университета, 35 советских военных специалистов в Египте и Сирии погибли в конфликте, в основном при бомбардировках израильских ВВС. В советских и российских источниках эта информация не подтверждается, в опубликованном в 2002 году полном списке потерь советских военнослужащих в Египте первые потери произошли лишь 17 июня 1967 года, то есть уже после окончания войны.

В этой войне Израиль в считаные дни достиг победы, захватив Синайский полуостров, Сектор Газа, Западный берег реки Иордан, Восточный Иерусалим и Голанские высоты. Зеленая черта 1949 года стала административной границей между Израилем и новыми территориями.

28 июня 1967 года распоряжением правительства Израиля израильская юрисдикция и муниципальные границы Иерусалима были распространены на иорданский (восточный) сектор Иерусалима и прилегающие к нему части Западного берега. Источники и политики того времени расходились во мнениях, являлась ли эта акция официальной аннексией или нет. Однозначная официальная аннексия Восточного Иерусалима Израилем произошла 30 ноября 1980 года, когда был принят Закон об Иерусалиме, объявляющий Восточный Иерусалим суверенной территорией Израиля, а весь город — его «единой и неделимой столицей».

В общей сложности Израиль получил контроль над территорией, в 3,5 раза превосходящей его довоенную площадь.

Дипломатия Шестидневной войны была следующей.

9 июня — в Москве проходит совещание руководителей правящих партий и правительств Болгарии, Венгрии, ГДР, Польши, Румынии, СССР, Чехословакии и Югославии.

В своем обращении к нации президент ОАР Насер заявил о своей отставке и обвинил страны Запада в том, что их ВВС тайно воевали на стороне Израиля. После массовых демонстраций в его поддержку Насер остался на своем посту.

10 июня — Болгария, Венгрия, Польша, СССР, Чехословакия, Югославия разрывают дипломатические отношения с Израилем (Румыния воздержалась от такого шага, а ГДР не имела с Израилем дипломатических отношений).

17 июня — 21 июля — в Нью-Йорке проходила 5-я чрезвычайная специальная сессия Генеральной Ассамблеи ООН, созванная по предложению СССР. Ни один из трех проектов резолюции по поводу арабо-израильского конфликта не был принят. Согласно А. А. Громыко, главной причиной этого стали:

1) Категорический отказ всех арабских делегаций пойти на принятие любой формулировки, призывающей к прекращению состояния войны между арабами и Израилем.

2) Категорический отказ США и стран, которые их поддерживают, пойти на принятие решения о выводе войск без одновременного призыва Ассамблеи к прекращению состояния войны.

4 и 14 июля приняты три резолюции по защите гражданского населения и статусу Иерусалима. Формально 21 июля сессия была лишь прервана, а официально закрыта 18 сентября.

22 ноября — Совет Безопасности ООН единогласно принял резолюцию 242, требующую «установления справедливого и прочного мира на Ближнем Востоке, который должен включать применение обоих нижеследующих принципов:

1. Вывод израильских вооруженных сил с территорий, оккупированных во время недавнего конфликта.

2. Прекращение всех претензий или состояний войны и уважение, и признание суверенитета, территориальной целостности и политической независимости каждого государства в данном районе и их права жить в мире в безопасных и признанных границах, не подвергаясь угрозам силой или ее применению.

В различных странах арабского мира прошли массовые манифестации в поддержку Сирии, Иордании и Египта, в ряде случаев имели место беспорядки и нападения на офисы европейских и американских компаний.

Самые большие потери понес Египет — 80 процентов от всего имевшегося снаряжения и боевой техники.

В ходе израильских авианалетов на египетские и сирийские объекты погибли 35 советских военных специалистов.

Шестидневная война для СССР стала белым пятном в истории советской политики. Позиция Москвы явно была направлена против Израиля. Но в мае 1967 года ситуация на Ближнем Востоке не занимала Политбюро. Поэтому война оказалась полной неожиданностью.

После того, как СССР предупредил президента Египта Насера о готовящемся ударе Израиля против Сирии, Египет объявил мобилизацию. Позже Израиль обвинил Кремль в масштабной провокации.

Впоследствии в интервью New York Times израильский премьер Голда Меир сказала, что «Москва несет, по меньшей мере, такую же ответственность за войну 1967 года, что и арабы. А может, и большую».

Однако, как уже упоминалось, есть свидетельства того, что в мае председатель Совета Министров СССР Алексей Косыгин решительно не советовал Насеру воевать и даже пытался предостеречь против этого. От имени Политбюро ЦК КПСС он отказал на первой же встрече, заявив: «Мы не можем одобрить такой шаг». И пояснил, что военное столкновение с Израилем может поставить вопрос о вовлечении в военных конфликт великих держав, что обязательно будет чревато последствиями для всего остального мира.

Но в ходе войны СССР все-таки направил в египетский Порт-Саид военную эскадру из состава Черноморского и Северного флотов. Она состояла из 30 надводных кораблей, в том числе одного крейсера, и 10 подводных лодок. Эскадра оставалась в Египте до конца июня.

Итак, 10 июня Москва окончательно разорвала дипломатические отношения с Израилем. Это сопровождалось угрозой предпринять меры военного характера, если израильское наступление не остановится. Однако в этот день война была уже окончена.

На самом деле СССР раздражали совсем не действия Израиля на Ближнем Востоке, а его влияние на советских евреев.

Уже в конце 1950-х годов Кремль считал любые контакты с Израилем идеологически вредными. А Шестидневная война послужила лишь поводом, чтобы пресечь их окончательно.

Писатель Михаил Хейфец писал: «Шестидневная война застала меня врасплох, в постели моей подружки: у нее ночью я услыхал потрясающее сообщение радио Израиля о начале боев. Как бывает в жизни: живет с тобой рядом близкий, родной человек, но он живет своей жизнью, а ты своей… Но вот беда, опасность для него, и ты вдруг ясно осознаешь всю ценность его существования для тебя, ощущаешь, что твоя жизнь кровными узами связана с ним, с его благополучием. Это именно в ту ночь почувствовал я к Израилю».

«Победа Израиля показала советским евреям, что они не обречены вечно быть жертвами», — писал французский историк Сесиль Вессье.

Перемены в самосознании евреев фиксировались и окружающими. Эдуард Лимонов вспоминал об этом в романе «Молодой негодяй», описывая друзей юности: «Вадик Семернин, бывший до этого русским, назвался евреем. У него отец русский, а мать еврейка. И он выбрал стать евреем, ибо быть евреем стало модно. Конечно, из-за Шестидневной войны. Из-за побед израильского оружия, которые делают Милославского и его друзей все более хвастливыми. Оказывается, израильский солдат — лучший в мире, израильский генерал Моше Даян — лучший в мире».

Существует легенда, что после появления Израиля еврейка жена сталинского министра иностранных дел Молотова Полина Жемчужина сказала еврейке жене маршала Ворошилова: «Теперь и у нас есть родина». Нельзя, конечно, узнать, так ли это было на самом деле. Но это вполне могло быть правдой.

10 июня 1967 многие советские евреи точно произнесли эту фразу, обратив свой взор к Израилю. Израиль показал свою жизнеспособность, а в СССР была развернута масштабная и очень грубая антиизраильская кампания. В ход шли явно оскорбительные образы сравнения израильских евреев с нацистами. Советские пропагандисты могли сколь угодно говорить о том, что они разоблачают «израильскую военщину» и сионистов, но для евреев это была антисемитская кампания.

И с лета 1967 года из страны больше нельзя было выехать. СССР полностью прекратил еврейскую эмиграцию в Израиль.

В этот раз музыки и звона бокалов не было. Стояло пасмурное и не по-летнему прохладное утро.

Емельянов хмурясь быстро шел по дорожкам киностудии к гримерному цеху. Вот и кабинет начальницы — она встретила его прямо в дверях, с листком в руке.

Так как неудобно было общаться с человеком, не зная его имени, Емельянов подсмотрел, как зовут начальницу, на табличке на двери. Лидия Павловна. Фамилию он даже не читал, потому что это было ему безразлично. А зачем забивать голову абсолютно ненужной информацией?

— Доброе утро, Лидия Павловна, — опер умел быть вежливым. Но только в том случае, если ему было что-то нужно.

— Вот тот список, по поводу которого вы звонили, — сухо сказала начальница — ее совершенно не подкупила вежливость Емельянова. Более того, лицо ее было напряженным, испуганным, словно она чего-то боялась. — Я постаралась составить его максимально точно.

Емельянов сразу понял, чего она боится — в списке было много левых заказов, и начальница опасалась, что у нее будут проблемы с ОБХСС. Но Константин не собирался никуда передавать этот список, он нужен был ему для другого.

Лидия Павловна протянула ему список проектов, в которых работала Кира Вайсман по гриму. Мысль узнать, над какими фильмами и театральными постановками работала гримерша Кира, пришла к оперу в тот самый момент, когда появилась мысль о шантаже. Ему захотелось узнать, с какими звездами могла быть знакома Кира Вайсман, о ком она могла собрать компрометирующие сведения, секретную информацию — тем более, что в стране тотальной цензуры и партсобраний любая информация при нужной подаче могла стать компрометирующей и смертельно опасной.

Но для того чтобы все это выяснить, был необходим именно такой список. Емельянов внимательно пробежал его глазами. Внезапно остановился, поднял взгляд на Лидию Павловну:

— А что вот это такое — концертный грим, джаз-концерт инструментального секстета под руководством О. Кандата?

— Это джаз. Руководитель — Эдит Утесова. Солистка…

— Дита Утесова? — перебил ее Емельянов. — Это дочь Леонида Утесова?

— Да, она. Очень талантливая артистка, между прочим. Кира гримировала ее два раза, когда у этого коллектива были гастроли в Одессе. Дите очень понравилась Кира и она пригласила ее даже приехать в Москву. Кира всем хвасталась этим предложением. Но я ей советовала не воспринимать его всерьез. Однако она меня не послушала. Решила, очевидно, что я завидую. Хотя это было не так. Я просто очень хорошо знаю звезд… Опыт, все-таки, — вздохнула Лидия Павловна многозначительно. — И в результате получилось все так, как я ей и предсказывала, в Москве у нее ничего не вышло.

— Понятно. Значит, как только этот коллектив приезжал на гастроли в Одессу, Кира Вайсман работала гримершей Эдит Утесовой?

— Да. Кира хорошо знала свое дело. Умела не только сделать качественный грим, но и дать хорошие советы по применению косметики, по уходу за кожей. Многие артисты ее любили.

— А сейчас Эдит Утесова в Одессе?

— Да. Но не на гастролях, а на отдыхе. Она живет в гостинице «Лондонская». Теперь она редко выступает со своим коллективом, вернее, гастролирует все реже и реже.

— Почему?

— Я не знаю точно. Говорят, что она болеет и плохо себя чувствует. Иногда из-за болезни даже отменяются ее концерты.

— А ее романы? Правда, что у нее сейчас роман с актером Никитой Баровым? — в лоб задал вопрос Емельянов.

— Ну, — усмехнулась Лидия Павловна, — романы Диты уже вошли в поговорку. Впрочем, как и романы ее отца. Она точно так же любвеобильна. Иногда это даже тревожит ее семью. Мне рассказывали. Поэтому… вполне вероятно. Кроме того, она очень привлекательная женщина, даже в своем возрасте. Плюс знаменитость. Вполне объяснимо, что она пользуется успехом у мужчин.

— А что вы можете рассказать о Никите Барове?

— Я знаю о нем не много. Он недавно появился на киностудии. Не театральный актер. Любитель женщин. Этим все сказано.

— Что именно?

— Я знаю слишком мало о нем, чтобы говорить и тем более что-то утверждать. Повторяю просто то, что слышала о других, — Лидия Павловна поджала губы. — А сейчас, если вы позволите… У меня очень много работы.

О Никите Барове она явно не хотела говорить. Захватив список, Емельянов вышел из гримерного цеха. Затем резко обернулся, услышав шаги. Прямо за его спиной стояла Наташа Игнатенко — бледная, с искаженным лицом. С укоризной в голосе она сказала:

— Ты так и не позвонил…

Емельянов молчал. После той ночи, которую они провели вместе, он принял решение никогда больше не встречаться с ней. Причина была не в девушке, а в нем самом. Наташа была очень хорошим, порядочным человеком. Она мечтала о детях и семье. Мечтала жить, как все женщины, хотела своего женского счастья.

Емельянова всегда коробило это определение — «женское счастье». Как будто счастье зависит от формы половых органов. Счастье либо есть, либо его нет. Кто сказал, что мужчинам семья и забота нужны меньше? Откуда взялся этот дурацкий предрассудок? Он не знал. Емельянову очень бы хотелось, чтобы его любили. Чтобы его кто-то ждал, когда он возвращается домой, и радовался, когда он пришел. А вечером было бы так здорово посидеть на диване и просто поболтать обо всем.

Но ему не о чем было болтать с Наташей Игнатенко. Она ничего не знала о его жизни, ничего не понимала в этом, да и не могла понять. В ее глазах он был чем-то вроде прекрасного рыцаря — благородным опером, который борется со злом. Она даже отдаленно не представляла себе, как далека не только от жизни, но и от понимания его самого. Чтобы понять это, у нее совершенно не было опыта. Словно они были с разных планет. И разговаривая с ней, Константин чувствовал себя так, словно находится на другом берегу, а слова просто не долетают до нее — потому что она не может их понять. И не потому, что она глупа, тупа или что-то подобное. А потому, что ее жизнь была совершенно другой, и ей не приходилось сталкиваться со злом.

Дать то, о чем Наташа мечтала, Емельянов ей не мог. Вот всего этого «женского счастья» просто не мог дать. Он не хотел испортить всю ее жизнь своим присутствием. Поэтому и решил, что правильнее будет не общаться с ней и больше никогда не звонить.

— Сейчас ты скажешь, что был сильно занят на работе, — горько усмехнулась девушка, с надеждой ожидая услышать именно такой его ответ. Как же ей хотелось, чтобы он ответил именно так! Как же читалось это желание сладкой лжи в ее глазах!

— Нет, не скажу, — Константин сделал паузу, потом продолжил: — Я принял решение больше тебе не звонить.

— Почему? — В ее голосе прозвучала такая боль, что Емельянов стал переминаться с ноги на ногу.

— Причина во мне. Ты хороший человек. Очень чистая, порядочная, прекрасная девушка. Ты обязательно станешь счастьем для какого-то достойного мужчины. Но я не для тебя. Я совсем не такой, как ты обо мне думаешь. И я не хочу испортить тебе жизнь. Я… плохой. И другим уже не стану. Поэтому будет правильно, если мы не будем больше встречаться.

— Это неправда! — Глаза Наташи были полны слез. — Ты хороший! Ты очень хороший!

Его передернуло, но он взял себя в руки. Сменил тон на более мягкий.

— Наташа, послушай. Запомни на будущее: если мужчина говорит, что он плохой, это так и есть. Это действительно правда. Нет такого, чему тебя учили, что все люди хорошие в глубине души. Это на самом деле не так. В мире есть очень плохие люди, и их ничего не изменит, не исправит. Они совершают плохие поступки и знают, что поступают плохо, но все равно продолжают так поступать. Поэтому тебе повезло, что ты не будешь со мной.

— Но ты хотя бы любил меня? — Губы ее дрожали совсем по-детски, и ему вдруг подумалось: откуда же они берутся, эти девушки, так и не сумевшие стать взрослыми? Почему их так воспитывают, зачем?

— Нет, — с нажимом произнес он, — я тебя не любил. Провел ночь — это не про любовь. Позвонил — это тоже не про любовь. Даже если бы я тебе позвонил, все равно это было бы не про любовь. А про то, что я хочу переспать с тобой еще раз, потому что больше не с кем. Но я так не смог. Поэтому честнее будет нам с тобой больше не видеться.

— Какой же ты… — В голосе Наташи прозвучало отчаяние.

— Прости, — Емельянов отвел глаза, — просто я решил поступить с тобой честно, чтобы ты встретила хорошего человека и была счастлива. А поступить честно — это не дать тебе связаться с таким, как я.

Развернувшись, она побежала прочь. До него донеслись отдаленные рыдания. Пожав плечами, Емельянов направился к выходу из киностудии, стараясь полностью выбросить девушку из головы.

С Пролетарского бульвара он поехал к себе. А затем установил наружное наблюдение за Никитой Баровым, отрядив для этого двух наиболее толковых оперов. Емельянов не знал точно зачем, но чувствовал, что это будет для него очень важно. А чутье редко подводило его.

Затем он позвонил Диме Мацкуру и назначил встречу на вечер. А уже потом, перед встречей, поехал в центр. Ноги сами принесли его к гостинице «Лондонская».

Он, показав на входе удостоверение, поднялся к номеру, где остановилась Эдит Утесова. Поначалу он хотел ее предупредить — но вот только о чем? Что мог сказать он о Никите Барове, какие доказательства предъявить? Ничего, кроме своей интуиции! Ничего, кроме того, что нюхом чувствовал — Баров негодяй и проходимец, он неспособен принести женщине ничего, кроме зла. Но ведь интуиция — это не доказательство. Поэтому, хорошо поразмыслив, опер решил вообще ничего не говорить.

Постучав, он вошел в номер. Там было полно людей, мелькали какие-то знакомые лица, похоже, артистки. Эдит Утесова была в красивом вечернем платье алого цвета. Она явно собиралась куда-то уходить. Емельянов обратил внимание, что у нее на пальцах и в ушах сверкают настоящие бриллианты.

Услышав вопрос о Кире Вайсман, Эдит заметно расстроилась:

— Да, я знаю про эту ужасную трагедию. Бедная Кирочка! Она мне очень нравилась. Была прекрасным специалистом в своем деле. А ее советы по макияжу были просто бесценны! Я до сих пор ими пользуюсь. Как такая жуткая трагедия могла произойти? Надеюсь, виновных найдут и накажут.

— Вы знали что-нибудь о ее близких друзьях?

— Нет конечно. Откуда? Я вообще мало что знала о ней. Мы ведь не были близкими подругами. Сейчас я не на гастролях, и даже не встречалась с ней в этот приезд в Одессу. Мне очень жаль, что я ничем не могу вам помочь, — вздохнула Эдит.

— Скажите, а актера Никиту Барова вы хорошо знаете?

— Конечно. Мы коллеги, и скоро будем сниматься в одном фильме. А что?

— Нет, ничего… — Емельянов смело выдержал ее взгляд, — просто…

— Просто — что? — Эдит внимательно смотрела на опера, и, видя, что он не собирается продолжать, доброжелательно улыбнулась: — Я вас слушаю!

— Нет, ничего. Все в порядке, — Константин тоже улыбнулся в ответ.

Емельянов вышел из «Лондонской», так и не понимая, правильно ли поступил, что не предупредил артистку, что Баров негодяй и прохвост, или неправильно.

Дима Мацкур уже ждал его в небольшом уютном кафе на Греческой.

— Что ты хочешь узнать на этот раз? — прямо спросил он.

— Эдит Утесова, — так же прямо ответил Емельянов.

— Ну, занесло тебя, брат! Ты знаешь, что ее отец настоящая знаменитость?

— Знаю, поэтому пришел к тебе. Расскажи-ка все мне. Просто все!

Дима выпил кофе и заговорил.

Слава Леонида Утесова, исполнителя знаменитых одесских хитов, была в самом разгаре. Но мало кто знал о том, что Леонид Утесов — псевдоним артиста. Настоящее имя знаменитости было Лейзер Вайсбейн.

Родился он в Треугольном переулке в Одессе и, когда ему исполнилось 12 лет, после конфликта в коммерческом училище с учителем математики сбежал с бродячим цирком.

После странствий и возвращения в Одессу он придумывает себе псевдоним, с которым завоевывает настоящую славу. Леонид Утесов много колесил по всей стране. Его репертуар значительно расширился: один из его бенефисов назывался «От трагедии до трапеции». Представление начиналось в восемь часов вечера и длилось до двух ночи. Сначала шла сцена у следователя из «Преступления и наказания» (Утесов в роли Раскольникова), потом — первый акт из оперетты «Прекрасная Елена» (Утесов пел Менелая), потом — скрипичное трио (Утесов — первая скрипка), потом пантомима, куплеты, комический рассказ, эксцентрический танец, романсы, пародии, жонглирование и полет на трапеции…

Особенно горячо Утесова принимала родная Одесса. В числе его верных поклонников был некоронованный король города Михаил Винницкий, более известный как Мишка Япончик. Вообще-то Миша по своим воровским законам должен был Утесова убить: тот позволил себе ударить кого-то из его ближайшего окружения. Но дело кончилось миром, да так, что Утесову позволено было в любое время захаживать в кафе «Фанкони» — что-то вроде штаба Япончика.

И Леонид Осипович этим пользовался. Однажды куплетист Лев Зингель пожаловался ему: фрак украден, не в чем выступать. Утесов кинулся в «Фанкони», а когда приехал обратно в театр, увидел ошарашенного Зингеля, утопающего в ворохе фраков — «мальчики» Мишки Япончика не смогли припомнить, какой именно они украли из театра, и привезли все восемнадцать. Когда же во время гражданской войны и безвластия жители Одессы, опасаясь грабежей, стали неохотно ходить в театр, Утесов снова обратился к Мишке Япончику. «Король» вник в проблему и велел написать на афишах: «Свободный ход по городу до 6 утра». Одесситы все поняли правильно и снова стали покупать билеты.

Настоящей славе всегда сопутствовали поклонницы. Сколько же у Утесова их было! А ведь это не всегда шло на пользу артисту. Одна экзальтированная дама, прочитав в утренней газете, что Утесов погиб, упав с каната, застрелилась за несколько часов до того, как в вечерних газетах вышло опровержение — на самом деле он, действительно упав, отделался ушибами и как ни в чем не бывало продолжил спектакль. В другой раз за Утесовым с шашкой наголо гонялся усатый верзила-полицейский, муж очень хорошенькой, но ветреной жены, любительницы театра и актеров. С каждой партнершей по сцене любвеобильный актер заводил роман. Но одна из них очень сильно отличалась от всех остальных. Молоденькая актриса Елена Гольдина, выступавшая под псевдонимом Лена Ленская, ничем не напоминала прочих поклонниц.

И на второй день знакомства 17-летний Утесов сделал предложение, на которое она сразу согласилась. Елена была на три года старше супруга, обладала сильным характером. Пожениться сразу не получилось — у невесты были потеряны документы, и почти целый год потребовалось на то, чтобы влюбленная пара смогла обвенчаться у раввина. Когда наконец это произошло, Елена была на последних месяцах беременности.

Эдит Утесова была единственной дочерью артиста. Родилась она в 1915 году. Такое странное имя придумал отец, но все называли ее Дитой.

Как-то семья артиста Утесова в очередной раз переезжала из одного города в другой. Поезд был набит мешочниками, спекулянтами — повернуться негде, духота, шум… Маленькая Дита плакала. Утесов заговорщицки подмигнул дочери и жене и вдруг, вытаращив глаза и дергая ртом, взвыл: «Ой, черти побежали!» и полез руками в чье-то бородатое лицо, потом под платок к какой-то бабе… Очень скоро в купе они остались одни.

В шестнадцатом году Утесова забрали в армию. После трех недель обучения он неминуемо попал бы в маршевую роту, а там на фронт, в окопы, если бы у фельдфебеля Назаренко не было молодой жены. Леонид при каждой встрече так галантно целовал ручку чернобровой Оксане, что Назаренко не выдержал и… помог выправить фиктивную медицинскую справку, освобождавшую Утесова от армейской службы по причине порока сердца. Это было настоящим спасением для Лены и Диты — артистический заработок Утесова, пусть и не слишком большой, был их единственной статьей дохода.

Позже все изменилось. Однако Елена Осиповна, жена Утесова, всегда славилась своей чрезмерной экономией. Характерный пример: дом Утесовых славился купеческим безудержным размахом. Владимира Маяковского, Исаака Бабеля, Михаила Зощенко, Исаака Дунаевского еженедельно кормили рябчиками, осетрами, черной икрой, стол сиял столетним хрусталем, двухсотлетним фарфором… А вот скромной театроведке Людмиле Бурлак, на протяжении трех лет ежедневно приходившей в дом к Утесовым, чтобы помогать артисту в работе над воспоминаниями, ни разу не предложили даже чашки чая…

Утесов вполне разделял любовь жены к экономии — даже на хорошеньких женщин, которых, женившись, вовсе не забыл, он предпочитал совсем не тратиться.

Одна актриса из театра Немировича-Данченко вспоминала: когда Утесов впервые напросился к ней домой, она бегала по знакомым и занимала деньги на угощение. Удалось раздобыть бутылку водки, две банки бычков в томате… Увидев стол, Утесов удивился: «У тебя что, больше ничего нет? Надо прислать тебе корзину от Елисеева», — и… ничего не прислал. А на следующий день на столе снова были одни бычки, и снова Утесов удивлялся.

Когда его упрекали в изменах жене, он отвечал: «Не волнуйтесь, Лена не в обиде. Моего еврейского сердца хватит на всех». Но однажды Утесов влюбился не на шутку, и даже, собрав чемоданчик, ушел к очаровательной и юной партнерше по спектаклю, Елизавете Тиме. Был февраль, метель, лютый холод. Елена Осиповна купила подводу дров, прислала к дому Тиме вместе с запиской: «Топи. Следи за здоровьем Леонида Осиповича». Он первый нашел записку. Собрал чемодан и отправился домой. С тех пор Елена Осиповна старалась держать романы мужа под строгим контролем, не позволяя им перерасти во что-либо серьезное. Она вообще стала одерживать верх над Утесовым, а он все охотнее и охотнее подчинялся…

В 1929-м году артист поехал посмотреть Европу (тогда еще железный занавес не опустился до конца). Особенно интересного он там ничего не нашел, за исключением нового музыкального стиля — джаза. Приехав в Москву, Леонид создал свой джаз-оркестр, но не простой, а театрализованный, разыгрывавший целые музыкальные представления. Публике очень нравилось, а вот чиновники, отвечавшие за репертуар советских артистов, считали джаз чуждым советскому искусству.

В 1935 году разгорелся спор из-за песни «С одесского кичмана». «Успех был такой, что вы себе не представляете, — рассказывал в интервью Леонид Утесов. — Вся страна пела. Куда бы ни приезжал, везде требовали: «Утесов, “С одесского кичмана!”. «Если вы еще раз споете про этот ваш приблатненный кичман, это будет ваша лебединая песня», — предупредили его. В то время машина массовых репрессий набирала ход, спорить было слишком опасно, и Утесов послушался. Но тут ледокол «Челюскин» застрял во льдах, и вся страна следила за тем, спасут ли герои-летчики героев-челюскинцев. Спасли. В Георгиевском зале Сталин устроил прием в честь полярников, пригласил петь и Утесова. В разгар концерта к артисту подошел дежурный с тремя ромбами в петлице и шепнул: «Просят спеть “С одесского кичмана”. «Мне запретили, — объяснял Утесов. — Ведь чуждая идеология!». «Пойте!» — настаивал офицер. Утесов спел. Полярники залезли на стол, топча унтами тарелки и бокалы. Сталин довольно попыхивал трубкой. Потом Утесов еще трижды исполнил запрещенный шлягер на бис.

Утром 16 мая 1939 года бледная, встревоженная Елена Осиповна разбудила мужа: «Ночью арестовали Бабеля. Его книги с дарственными надписями нужно уничтожить. И, конечно, это», — показала она на фото Исаака Эмануиловича, стоявший на утесовском письменном столе. «Он мой лучший друг, — слабо сопротивлялся Леонид Осипович. — Я уверен, он ни в чем не виноват, в НКВД скоро разберутся и его выпустят». «Ай! — отмахнулась жена. — Ледя, делай, как я говорю». Если бы Утесову, как прежде, нечего было терять… Но теперь он был уважаемый человек, народный любимец, владелец стометровой московской квартиры, всевозможного антиквариата, сберкнижки… У него жена и двадцатишестилетняя дочь, которых нельзя ставить под удар. Наконец, у него свой оркестр — кто, как не Утесов, обеспечит музыкантам кусок хлеба? Словом, Леонид Осипович сдался. Вместе с портретом друга и его книгами он заодно уничтожил и Еврейскую энциклопедию.

С годами характер Утесова все сильнее менялся, становясь все менее похожим на материнский и все более — на отцовский, робкий… Он стал мнительным, неуверенным, часто впадал в депрессии. Выход на сцену теперь превратился для него в пытку — его преследовал страх провала, ничем, впрочем, не обоснованный, так как публика принимала его с неизменным восторгом. Мало было артистов, которые пользовались бы такой заслуженной популярностью!

Детство Диты Утесовой было очень счастливым. Любящие родители уделяли огромное внимание образованию дочери. И одаренная девочка очень рано начала петь в дуэте вместе с отцом.

В 1933 году Диту приняли в Театр-студию под руководством Рубена Симонова и одновременно зачислили в основную труппу театра им. Вахтангова.

Пока Эдит дебютировала в спектаклях, ее отец мечтал о настоящем джаз-мюзикле. В 1936 году впервые в составе «Теа-джаза» выступила Эдит Утесова. Постепенно она стала выступать, гастролировать вместе с отцом.

Однако счастья это не принесло ни ей, ни ее знаменитому отцу. На Утесова и его дочь мгновенно обрушилась лавина критики и осуждения. Они стойко переносили порой циничные оскорбления и критику насчет вокальных данных Диты и грубые намеки на то, что если бы не отец, то ее имя никогда не стояло бы на актерских афишах.

Злобная критика была завистливой и несправедливой — Эдит обладала очень тонким талантом. Впервые в истории советской эстрады возник такой жанр, как вокальный диалог. Актеры не просто пели дуэтом, но и переговаривались друг с другом, отпуская какие-то шутки. Песенку «Все хорошо, прекрасная маркиза», исполненную Эдит вместе с отцом, пела вся страна.

Оттого более жестокой и незаслуженной выглядела злобная, завистливая критика.

Все это дало свои плоды, и в 1952 году было принято решение об отстранении Эдит от участия в выступлениях Государственного эстрадного оркестра РСФСР. Именно так назывался к тому времени коллектив Утесова. Это был страшный удар и для Леонида Осиповича, и для дочери.

Однако именно отец придумал выход. Он предложил создать собственный джаз-коллектив. Эдит стала выступать с инструментальным септетом под руководством О. Кандата. Травля почти прекратилась. Однако ее джаз никогда не пользовался таким успехом, как выступления отца. Талантливой артистке всегда приходилось жить в тени его славы.

В 1938 году Дита вышла замуж за кинорежиссера Альберта Гендельштейна. Этот брак казался очень удачным. Однако у артистки было множество романов, которые тревожили семью. Она была очень хороша, обаятельна, и многие серьезно влюблялись в нее.

Жена Леонида Утесова, Елена, умерла в 1960 году, когда артисту было 65 лет. Вместе супруги прожили 49 лет. Это был на редкость удачный брак. Утесов засел один в своей гулкой огромной квартире, не вылезая из халата, почти не вставая с кресла, слушая собственные записи и предаваясь воспоминаниям. На сцену он решил больше не выходить — страх совсем одолел его.

И своим состоянием артист был обязан в первую очередь жене. Когда слава Утесова стала расти, соответственно, увеличивались и его гонорары. И у Елены появилось новое хобби — она стала скупать музейные бриллианты у подпольных московских ювелиров. И очень скоро у артиста собралась одна из самых лучших коллекций бриллиантов в стране.

Дита боялась за сохранность огромного богатства, которое хранилось в квартире. Золото и бриллианты Елены Осиповны она увязала в достаточно внушительный по размерам узел и отдала на хранение сначала тетке, потом каким-то знакомым, державшим дома собаку, потом еще кому-то… Имея в квартире такое сокровище, его хранители переставали спать ночами и просили Диту поскорее забрать от греха подальше свое добро.

На этом месте рассказа Емельянов издал какой-то странный горловой звук, прервав друга.

— Что случилось? — перепугался Дима.

— Как ты сказал, бриллианты? — бешеными глазами глядя на него, Емельянов даже привстал над столом.

— Да, бриллианты. А что такое?

— Ну конечно! Как же мне раньше это не пришло в голову! Бриллианты матери! — он хлопнул себя ладонью по лбу. — Дите сейчас 52 года! И она начала болеть! То есть это самое критическое состояние для женщины — возраст, страх потери привлекательности… А этот молодой аферист… Романы… Ну конечно!

Быстро поблагодарив друга, Емельянов выбежал из кафе. Все в его голове встало на свои места. Он просто не мог поверить в свою удачу!

Барова надо было брать! Аферист Баров, обхаживавший состоятельных женщин, охотился за бриллиантами артистки! Кира Вайсман была знакома с Дитой Утесовой, работала у нее, давала советы по уходу за лицом, которые на вес золота женщине в 52 года! И Кира встречалась с Никитой Баровым.

Вайсман сразу поняла, за чем именно охотится аферист, и угрожала рассказать всю правду Дите Утесовой, если он не заплатит ей. Емельянов вполне допускал, что Баров когда-то мог украсть что-нибудь у Киры — например, золотое кольцо или сережки, поэтому она прекрасно знала его натуру. К сожалению, это уже невозможно было выяснить.

Вечером того дня, распрощавшись с подругой, Кира неожиданно увидела у своей двери Барова. Он напросился зайти к ней в квартиру. Опасаясь шума и внимания соседей, она впустила его сама. В квартире Баров схватил ее за подбородок, вывернул голову и убил инъекцией нембутала. А затем подбросил в комнату сам препарат, который предварительно стащил в квартире Павла Левицкого.

Остается только один вопрос: почему Баров убивал так, как обучали в секретном спецподразделении КГБ, где готовили ликвидаторов? Этот захват за подбородок был характерен. Значит, был как-то с этим связан. Конечно, Емельянов не много знал о ликвидаторах, но кое-что все же знал.

Секретная спецгруппа «V», часто называемая «Вымпел», была также известна как Управление КГБ «V». Поскольку большая часть обучения в академии КГБ была сосредоточена на оперативной работе, направленной на шпионаж и контрразведку, в 1955 году Первое главное управление службы создало курсы повышения квалификации для кадровиков — Курсы усовершенствования офицерского состава (КУОС).

Это были учебные курсы с целью обучения общих дежурных офицеров КГБ нерегулярным действиям и боевой тактике для тайных операций за границей или в качестве секретных кадров и основы для формирования партизанских отрядов в случае иностранного вторжения.

В 1966 году эти курсы были выведены из состава Первого главного управления и размещены в качестве самостоятельного учебного центра вместе с учебным центром советских пограничных войск (собственными военными силами КГБ) в Голицыно Московской области.

Основной задачей центра КУОС была регулярная и нерегулярная боевая подготовка агентов КГБ в рамках учебной программы учреждения. Вторичная цель заключалась в том, чтобы в случае роста напряженности в конкретном регионе сформировать специальную рабочую группу из агентов, которые в настоящее время находятся на продвинутой стадии своей подготовки.

В КУОС выпускники имели свое «крещение огнем». Они обязаны были участвовать в секретных операциях КГБ по ликвидации иностранных агентов на своей и вражеской территории, то есть действовали не только в СССР, но и на территории других, в основном зарубежных стран. Ликвидация означала заказные убийства по приказу сверху. Излюбленным оружием для такой ликвидации были инъекции ядов, свойства которых изучались особенно тщательно. Вся деятельность этого подразделения была особо засекречена. За разглашение этой тайны полагались самые серьезные меры.

Численность агентов, прошедших такую подготовку, скрывалась особо тщательно. Настоящую цифру в стране знали только несколько человек. Важным умением для подготовленных ликвидаторов было маскироваться, поэтому распознать ликвидатора было практически невозможно не только для простых людей, но и для подготовленных офицеров КГБ. Часто из агентов-ликвидаторов формировались специальные оперативные группы для ликвидации какого-то политического лидера в другой стране или опасного агента. Тогда несколько ликвидаторов работали сообща. Но эти случаи были очень редкими, и тогда оперативная работа велась особенно тщательно.

Разведчики с повышенной боевой готовностью были также идеальны для сбора любой информации, потому что обладали двойным характеристиками. Они были и разведчиками, и убийцами, способными быстро реагировать на изменяющуюся ситуацию. В случае провала операции обладали полномочиями ликвидировать даже своих собственных коллег.

Барова надо брать! Даже если он связан с секретным спецподразделением КГБ. Главное — арестовать его, а выпутаться можно и потом. Емельянов еще не знал за что, не знал, как все это доказать, но уже с утра решил взять Барова. Тем более, что за ним уже шло круглосуточное наружное наблюдение.

Умирая от усталости, Константин вошел в квартиру и сразу, буквально с порога, услышал, как разрывается его домашний телефон.

— Где тебя черти носят? — Емельянов узнал голос одного из оперов, которые вели наружное наблюдение за Никитой Баровым. — Звоню, звоню!..

— Упустили?! — он готов был взвыть в голос.

— Куда там! Арестован твой Баров! Зацапало его КГБ!

— Что?!.. — Емельянов без сил опустился на табуретку.

— А то, что слышал. Надо же, как ты нас подставил, если про кагэбешников знал! Ну, не знал, может, конечно… В общем, так дело было. Баров ужинал в ресторане «Киев» на площади Мартыновского с каким-то мужиком. И ни хрена ни ел, только все спорил, спорил. Видно было, что какие-то там темные дела.

— Опиши, как выглядел мужик, — перебил его Емельянов.

— Рыжий, маленький, вставной золотой зуб снизу. На указательном пальце правой руки большой шрам.

— Это подпольный ювелир, скупщик краденых бриллиантов, — буквально вздрогнул Константин, поняв, что его догадка верна. Речь все-таки шла о бриллиантах Диты Утесовой, которых у Барова пока не было и которые он надеялся заполучить в ближайшее время.

— Потом они вышли из ресторана. Баров этот заплатил по счету, — продолжал опер, — подъехали две машины, хвать его — и все! Я ребят из спецотдела с Бебеля узнал. Так что он сейчас там. Шо это за дела, а, Емеля?

Емельянов пробормотал что-то неразборчивое, отпустил оперов спать и, тяжело вздохнув, повесил трубку. Было ясно, что его ночной отдых накрылся. Покормив котов, он вышел из дома.

Так уж получилось, что после разговора с Емельяновым Стеклов все время думал о том, сколько всего обычный человек не знает о КГБ, даже не представляет себе этого. И он бы не знал, не заставь его жизнь однажды лицом к лицу столкнуться с тем, о чем он больше не хотел вспоминать.

И не вспоминал. Время — великий лекарь и лучшее лекарственное средство, отшибающее память. Если бы не молодой, настырный и такой романтически-наивный Емельянов, до сих пор верящий в зло и добро. А что такое было злом на самом деле? Андрей не знал, как не знали и те, кто однажды столкнулся с тем, что так тщательно было спрятано и так смертельно опасно было все это отрыть там, под землей, под тоннами секретных бумаг и людских пороков.

Стеклов вспоминал самые опасные операции ликвидаторов из спецотряда КГБ, о которых он знал.

Однажды он сам чуть не стал ликвидатором. Ему предложили перейти на работу в госбезопасность. Тогда его вызвал в свой кабинет начальник, плотно закрыл дверь и, понизив голос, сказал, что есть такое вот предложение. Можно перейти на работу в КГБ, а потом пойти на курсы «повышения квалификации» для офицеров. При этом лицо начальника было белым, а руки его тряслись.

Стеклов прекрасно понимал, о чем идет речь. Он слышал разговоры и видел тех, кто однажды сделал такой выбор. Он помнил своего бывшего друга, который, соблазнившись высокой зарплатой и перспективами карьерного роста, перешел в страшный отдел. Ровно через полгода его нашли повешенным в собственной квартире. И Андрей точно знал, что это не самоубийство — несмотря ни на что. Просто его друг не сумел выполнить свое первое задание на новом месте работы.

Тогда, спокойно встретив взгляд начальника, смело глядя ему в глаза, Стеклов категорически отказался. Больше разговора об этом не было. И отказался Андрей не потому, что не хотел убивать людей. Проработав в уголовном розыске достаточный период времени, он был твердо уверен, что людей обязательно надо убивать — некоторых особенно! Он не хотел убивать себя. Это было бы гораздо страшней и больней.

Но с тех пор он следил за скудной информацией, которая поступала об этом. И слышал о делах, о которых в стране знали считаное количество людей.

12 октября 1957 года в Мюнхене агентом КГБ Богданом Сташинским выстрелом ядовитой струи из специально разработанного бесшумного газового пистолета был убит один из лидеров националистической организации «Заграничной ОУН» Лев Ребет. Руководители СССР намеренно пошли на такой рискованный шаг, как политические убийства за рубежом. Наивно было бы полагать, что заказные убийства ушли в сталинские времена. В период «оттепели» наоборот — начался почти расцвет этих убийств.

Богдан Сташинский, ликвидатор 13 отдела Первого главного управления КГБ СССР, по заданию КГБ бежал на Запад вечером 12 августа 1961 года. Отдел, в котором он работал, занимался террористическими и диверсионными операциями за рубежом.

Для убийства профессора Льва Ребета Сташинский использовал специальный пневматический пистолет. Когда Ребет спускался по лестнице в доме, в котором размещалась редакция газеты «Український самостiйник», убийца подстерег его и выстрелил с близкого расстояния ему в лицо из спецпистолета, завернутого в газету. Затем принял вторую особую таблетку (первую он выпил перед совершением преступления), которая нейтрализует действие на организм синильной кислоты, и незамеченный удалился. А Ребет, вдохнув смертельную дозу паров яда, рухнул замертво. Синильная кислота вызывает очень сильное сужение сосудов, от этого человек моментально умирает. Медики констатировали смерть от внезапного сердечного приступа. Поэтому в КГБ и Степана Бандеру, знаковую фигуру в национальном украинском движении, кость в горле у советской власти, решили убить с помощью этого же оружия. Операцию поручили тому же Сташинскому.

15 октября 1959 года Бандера собрался ехать домой на обед. Перед этим он со своей секретаршей заехал на рынок, где кое-что купил, а домой отправился уже один. Возле дома к нему присоединились телохранители. Бандера оставил свой автомобиль в гараже, открыл ключом дверь в подъезде дома № 7 по Крайттманштрассе, где жил с семьей, и вошел внутрь.

Здесь его уже ждал агент КГБ Богдан Сташинский, следивший за будущей жертвой с самого января. Он опознал Бандеру на службе в эмигрантской церкви, узнал его имя и адрес. Орудие убийства — пистолет-шприц с цианистым калием — спрятал в свернутой в трубку газете. Всегда осторожный и бдительный, в тот день Степан Бандера отпустил телохранителей, прежде чем войти в подъезд, и те уехали.

Незнакомец выстрелил жертве в лицо. Хлопок, раздавшийся в результате выстрела, был еле слышен — внимание соседей привлек крик упавшего на ступеньки Бандеры. К тому моменту, когда соседи выглянули из своих квартир, Сташинский уже покинул место преступления.

По свидетельству соседей, лежащий на полу Бандера, которого они знали под вымышленным именем Степана Попеля, был залит кровью и, вероятно, еще жив. Так или иначе, по пути в больницу лидер ОУН(б) скончался, не приходя в сознание. Первичный диагноз — трещина в основании черепа в результате падения. Рассматривая возможные версии случившегося, врачи остановились на параличе сердца. Установить реальную причину смерти Бандеры помогло вмешательство правоохранительных структур. Экспертиза показала, что смерть его наступила вследствие отравления цианистым калием.

Советская официальная пропаганда поспешила обвинить в совершении этого преступления министра по делам беженцев ФРГ Теодора Оберлендера, с которым Степан Бандера тесно сотрудничал в годы Второй мировой войны. Якобы руководителя ОУН ликвидировали по приказу этого политика. В Бонне к этой версии отнеслись скептически.

Также среди украинских эмигрантов начали стремительно распространяться слухи о том, что Степан Бандера стал жертвой западногерманских спецслужб. Эту версию полиция сразу же отвергла — руководитель ОУН активно сотрудничал с британской разведкой. Маловероятно, что Бонн решил спровоцировать конфликт с Лондоном.

20 октября 1959 года в 9 часов утра в мюнхенской церкви св. Иоанна Крестителя на Кирхенштрассе началась заупокойная служба по Степану Бандере, которую справил настоятель церкви Петр Голинский в присутствии экзарха Кира-Платона Корниляка, а в 15 часов того же дня на кладбище Вальдфридхоф в Мюнхене состоялись похороны. Как в церкви, так и на кладбище собралось много людей, прибыли делегации из разных уголков мира. В присутствии тысяч человек гроб с телом Бандеры опустили в могилу, засыпав сверху привезенной с Украины землей и окропив водой из Черного моря. На могилу лидера ОУН(б) было возложено 242 венка.

После совершения двух этих громких убийств руководитель КГБ АН. Шелепин лично вручил Сташинскому орден Красного Знамени «за успешное выполнение особо важного задания правительства».

Еще раньше, во время работы в Германской Демократической Республике, Сташинский познакомился на танцах с симпатичной местной жительницей, парикмахером Инге Поль, у них завязались отношения. Безусловно, он доложил об этом своему начальству. Руководство КГБ весьма настороженно относилось к такого рода контактам своих агентов. Но все же Сташинскому разрешили связь с Инге. А когда он убил Бандеру, влюбленным позволили пожениться. Пара поселилась в Москве. Но Инге вскоре опостылела унылая российская столица, и молодая женщина, несмотря на беременность, в январе 1961 года решила вернуться к родителям в пригород Берлина. КГБ этому не препятствовало.

31 марта Инге родила мальчика. Богдана к семье не отпускали. Но в августе того года из-за болезни ребенок умер. Руководству пришлось позволить Сташинскому поехать на похороны. За день до погребения сына Богдан и Инге сумели совершить побег в Западный Берлин и сразу же обратились в полицию. Благодаря этому стала известна правда об убийствах Льва Ребета и Степана Бандеры. На следственных экспериментах, проводившихся на местах преступлений, Сташинский во всех деталях рассказал о своих злодеяниях.

Во время судебного процесса в Карлсруэ в октябре 1962 года Богдан Сташинский признался в двух политических убийствах, за что был приговорен к восьми годам тюремного заключения, причем судья заявил, что главным виновником этих убийств является правительство Советского Союза, которое узаконило подобную практику и давало подобные спецзадания своим агентам.

Результат разгоревшегося международного скандала после этого процесса явился одной из причин ухода в отставку с поста председателя КГБ СССР А. Шелепина. Руководство СССР до самого последнего момента отрицало свою причастность к убийству Бандеры.

На самом деле решение о проведении спецоперации против Ребета и Бандеры выглядит вполне логичным и обоснованным: с точки зрения руководства как государства, так и КГБ СССР, лидеры ОУН являлись злейшими врагами советской власти. Однако подобная уверенность не учитывает следующие обстоятельства.

Политическая ситуация на Западной Украине являлась более стабильной, чем во все остальные годы. Уже к началу 1950-х годов там практически прекратилось массовое и открытое вооруженное противостояние. Согласно некоторым данным, только через ряды УПА прошло около 400 тысяч человек. О масштабах карательной политики советской власти на Западной Украине говорят следующие цифры, озвученные 26 мая 1953 года на заседании Президиума ЦК КПСС: «С 1944 по 1952 г. в западных областях Украины подвергнуто различным видам репрессий до 500 тыс. человек, в том числе арестовано более 134 тыс., убито более 153 тыс., выселено пожизненно за пределы УССР более 203 тыс. человек».

К середине 1950-х годов благодаря активным пропагандистским мероприятиям советской власти у части населения Украины произошел определенный сдвиг сознания, особенно среди молодежи. Существующие настроения можно проследить на примере ее реакции на общественно-политические события. Разумеется, что многое зависело от уровня осведомленности о них. Молодежь, которая знакомилась лишь с отечественной пропагандистской прессой, преимущественно воспринимала все государственные мероприятия на веру. И наоборот — те, кто имел возможность и желание знакомиться с иностранными источниками информации, в основном критически относились к внутренней и внешней политике советского правительства.

Но нельзя категорически утверждать, что все, даже принадлежащие к наиболее образованной части молодежи, например, студенты, были критически настроены относительно существующей системы.

Самой неожиданной была реакция у студентов Одесского университета. В то время, когда общество находилось в состоянии прострации, паники и горя, вызванной смертью Сталина, 12 марта 1953 года на юридическом факультете этого вуза группой неизвестных была повреждена университетская стенгазета, посвященная памяти вождя. В течение 1953 года такие факты не были единичными: неизвестные студенты срывали стенгазеты, вырезали отдельные статьи, рисовали на стенах сионистские знаки.

Однако среди большинства студенчества авторитет И. В. Сталина был действительно безоговорочным. Советская власть достигла некоторых успехов в политическом воспитании ряда западноукраинских студентов.

Согласно Постановлению ЦК КПСС от 12 марта 1954 года, основными задачами оперативной деятельности органов госбезопасности во второй половине 1950-х годов были: борьба с подрывной деятельностью империалистических разведок и зарубежных антисоветских центров; ликвидация остатков буржуазно-националистического подполья на территории Западной Украины, Белоруссии и Прибалтики; борьба с антисоветскими элементами из числа церковников и сектантов и с другими враждебными элементами внутри страны.

Заведующий административным отделом ЦК компартии Украины в марте 1955 года Н. Кузнецов отмечал, что в 1954 г. в западных областях имело место 13 бандитских проявлений, а из 29 случаев распространения антисоветских листовок было раскрыто только 12. «До настоящего времени не раскрыто 15 бандитских проявлений и 44 случая распространения антисоветских листовок, что имели место в 1952–1953 годах», — констатировал он. По данным оперативного учета по состоянию на 1 января 1955 года по УССР насчитывалось 17 бандгрупп (все в западных районах), а по Литовской ССР, Латвийской ССР и Эстонской ССР — еще 14.

Эти цифры не идут ни в какое сравнение с тем масштабом вооруженного противостояния, имевшего место на Западной Украине ранее. В 1956 году в СССР внутренними войсками было проведено 33 операции или боевых столкновения. В учебнике «История советских органов государственной безопасности» говорится, что именно в этом году «была завершена ликвидация остатков националистического подполья» на территории Украины, Литвы, Латвии и Эстонии.

Вооруженное подполье на Западной Украине к середине 1950-х годов практически перестало существовать. В связи с этим теракты против лидеров ОУН за рубежом могли лишь привлечь внимание населения к национальной проблеме. Лидеры ОУН превратились в мучеников, погибших в борьбе с чекистами за освобождение своего народа.

Необходимо отметить еще один фактор, который мог служить препятствием проведения ликвидаций лидеров ОУН — опасность международной огласки и скандала в случае срыва операции из-за разоблачения или измены исполнителя.

20 апреля 1954 года в Западной Германии разгорелся грандиозный скандал. Корреспондентам, собравшимся со всего мира, представили советского ликвидатора — капитана госбезопасности СССР Хохлова, который сдался западногерманской полиции еще в феврале 1954 года. Он рассказал, что ему поручили убить во Франкфурте-на-Майне Георгия Сергеевича Околовича, руководителя эмигрантского Народно-трудового союза (НТС), и продемонстрировал специальную технику, которой его снабдили для проведения этой операции. Эта пресс-конференция вызвала оживленные комментарии по всему миру и привлекла внимание к деятельности только что созданного КГБ СССР, первым председателем которого был назначен И. А. Серов.

В 1955 году для ликвидации президента НТС Владимира Поремского КГБ нанял профессионального убийцу Вильдпретта. Но, так же, как и Хохлов, он отказался от проведения этой акции и сообщил обо всем западногерманской полиции. Неудачей закончилась и попытка КГБ в сентябре 1957 года отравить самого Хохлова радиоактивным таллием.

Что же стало причиной, которая заставила советское руководство отречься от провозглашенной политики отказа органов госбезопасности от «бериевских методов» работы, подтверждением которой являлась «чистка» самих органов, да и просто не обращать внимания на возможность серьезного международного скандала, способного резко ухудшить имидж СССР?

Позиция советских спецслужб, доносимая до сведения советского руководства и, несомненно, влиявшая на позиции последнего, заключалась в указании на рост националистических настроений на западе СССР.

Ситуация усугублялась и позицией США. 22 апреля 1957 года госсекретарь СШ Дж. Ф. Даллес выступил в агентстве «Ассошиэйтед Пресс» с первой крупной после вторичного избрания Д. Эйзенхауэра на пост президента США программной речью по вопросам внешней политики, в которой он обосновывал тезис об особой миссии США в системе международных отношений, оправдывая вмешательство Америки в дела других государств, высказался за укрепление военных блоков НАТО, СЕАТО, Багдадского пакта. Антисоветский подтекст этой речи заключался и в том, что Даллес подчеркнул озабоченность США отсутствием свободы у «порабощенных наций» Восточной Европы и, касаясь Венгерских событий 1956 года, отметил, что «события прошедшего года свидетельствуют о том, что наступление на свободу все больше возрастает».

Именно опасность распространения «буржуазного национализма» и силовое давление США стали причинами принятия советским руководством жестких действий против зарубежных организаций ОУН, за спинами которых стояли западные спецслужбы.

Приказ об уже упоминавшемся устранении Льва Ребета подписал Председатель КГБ Серов.

Сорокапятилетний Ребет, выпускник факультета права Львовского университета, арестованный гестапо и сидевший в Освенциме с осени 1941-го по конец 1944 года, стал первым объектом спецопераций. С 1948 года он вместе с Миколой Лебедем, Иваном Бутковским и Мирославом Прокопом был одним из руководителей организации, выделившейся из ОУН(б), так называемой «Заграничной ОУН», или ОУН(з), а с 1956 года возглавлял ее вместе с Зиновием Матлой.

После 1949 года Ребет защитил докторскую диссертацию на тему «Государство и нация» и до самой смерти занимался научной разработкой этой темы.

Страшным совпадением стало и следующее обстоятельство. Командир вооруженных формирований Литовской освободительной армии (ЛЛА) Союза литовских партизан Адольфас Раманаускас («Ванагас»), который еще в 1952 году приказал прекратить организованное сопротивление, был арестован в октябре 1956 года в Вильнюсе вместе с женой. Смертный приговор Раманаускасу был вынесен 25 сентября 1957 года. Случайно или нет, но смерть Льва Ребета 12 октября 1957 года и вынесение смертного приговора А. Раманаускасу, во-первых, практически совпали по времени, а во-вторых, произошли незадолго до празднования 40-летия Октябрьской революции, во время которого руководство советских спецслужб не могло не опасаться инцидентов на националистической почве. Эти акции еще раз показывают единство жесточайших действий советского руководства против лидеров националистических движений, причем не только в Украине.

Именно для таких жестких действий отбирались агенты, способные не останавливаться ни перед чем. В том числе — и перед собственной совестью.

Вечером вторника зал ресторана был почти пуст. Заняты были лишь несколько центральных столиков. Унылая певица скучала на сцене, под аккомпанемент расстроенного фортепиано исполняя модную эстрадную песенку. Песенка получалась бесцветной и скучной. Было ясно, что для дорогого ресторана «Киев» на площади Мартыновского вторник — не тот день.

У одного из столиков в глубине зала сидел Печерский. Он нетерпеливо посматривал на дорогие часы. Было видно, как он издерган. Невыспавшийся, с осунувшимся лицом, с глубокими тенями под глазами… У него был вид человека крайней степени морального истощения, живущего на механическом заводе, готовом сломаться в любой момент.

Однако если вид Печерского оставлял желать лучшего, то все остальное явно было хорошо. Перед ним на столике стояла бутылка дорогого грузинского вина, свежие фрукты, бутерброды с красной и черной икрой… Стол был накрыт на двоих.

Печерский нервничал. Он сидел лицом ко входу в зал, и было очень заметно, что кого-то ждет. Наконец, когда прошло уже достаточно много времени, в зале появилась официантка, ведущая под руку мужчину в черных очках с белой тростью.

Она подвела его к столику, где уже почти дергался в нервной истерике Печерский, помогла слепому сесть и ушла.

— Наконец-то! — выдохнул Печерский. — Думал, ты не придешь.

— Хотел, чтобы ты помучился. Зачем звал? — ответил Стеклов, наливая себе вина.

— А ты не так слеп, как кажешься, — прищурился кагэбист.

— Вещи все не такие, какими кажутся, — отрезал Андрей. — О чем разговор?

— Я хочу предложить тебе работу. Ты догадываешься, чего я хочу, — прямо сказал Печерский. — Я хочу, чтобы ты был среди нас.

— Среди вас… А вы — это кто? — усмехнулся Стеклов.

— Это те, кого не устраивает эта власть. Люди, которые хотят убрать из власти сумасшедшего наркомана и прийти к власти в свою очередь. По-другому.

— Брежнев наркоман? — удивился Стеклов. — Хотя, наверное, лучше без фамилий. Сам всегда говорил. Моя оплошность.

— Нембутал, — поджал губы Печерский, — без него он уже давно жить не может. А снабжает его личная медсестра, с которой у него связь. Об этом секрете знают всего несколько человек в стране.

— В том числе и Андропов… Ой, лучше все-таки без фамилий! — ехидно улыбнулся Стеклов.

— Без фамилий, — кивнул Печерский.

— Значит, все-таки государственный переворот путем видимых терактов, — вздохнул Андрей. — Теракт — это лучший способ отвлечь народ от того, что происходит в стране. А если теракт замалчивают и о нем намеренно не говорят, это лучший способ власть свергнуть. Поэтому теракт готовится теми, на кого ты работаешь, для свержения стареющего больного генсека. А политический переворот пытаются сделать методами КГБ.

— Все теракты делают методами спецслужб, — сказал Печерский. — Ты должен это хорошо знать. Так что ты мне ответишь?

— Я должен подумать. Не готов так сразу ответить. Нужно подлечить глаза.

— Нун спасен, — отвел взгляд в сторону Печерский.

— Я подумаю и обязательно дам тебе ответ. Но хочу сказать сразу — в эффективность ваших методов я не верю.

— Знаю, о чем ты говоришь. Методы есть и с другой стороны, — сказал Печерский.

— Я о другом. Невозможно сломать систему, не сломав мозг людей. Тех, кто защищает ее.

— Мы и пытается это сделать. Сломать наглядным примером.

— Теракты — это не наглядный пример.

— Один — нет, система — да. Много — да. Люди должны видеть. Люди должны задавать себе неудобные вопросы — по нашему сценарию, — убежденно ответил Печерский. — Только так изменяется система. И это не один год. Нам нужны такие люди, как ты. Которые будут на нашей стороне.

— Ответ я обязательно дам, — кивнул Стеклов. — Только ты мальчишку не трожь!

— Какого еще мальчишку?! — с недоумением уставился на него Печерский.

— Этого опера, Емельянова. Я знаю, что у тебя на уме. Так вот, сразу говорю — не смей!

— Этот Емельянов сделал калекой одного из моих лучших людей!

— Если сделал — значит, не из лучших. И правильно сделал! Мальчишка и так на перепутье. Оставь его в покое.

— Хорошо, — Печерский залпом выпил стакан вина, — оставляй себе. Мне он не нужен. Только ты держись подальше от него. Рано или поздно он сломает себе шею.

Дальше был разговор ни о чем. Печерский ушел первым. Стеклов в одиночестве остался сидеть за столиком. Снял темные очки, продемонстрировав в пустоту ресторанного зала слишком много видящие глаза.