Еще год назад словосочетания «новая этика» в его конкретном, остро-современном значении не было, а сейчас кажется, что оно повсюду в медиа и соцсетях. Про новую этику говорят чаще всего в связи с движением #MeToo и скандалами вокруг харассмента и сексуального насилия. Она подразумевает собой некий новый свод правил и кодекс взаимоотношений между мужчинами и женщинами, начальниками и подчиненными, преподавателями и студентами – вообще, между любыми людьми, одни из которых наделены властью больше, чем другие. Новая этика включает в себя некий новый гуманизм и новую чувствительность.

Я говорю «некий», потому что (как часто бывает) новая этика борется с тем, что уже устарело и порицает то, как не надо, а четкого и универсального «как надо» не предлагает. Уже понятно, что класть руку на коленку стажерки опытный журналист мужского пола не может (да и стажеру – находящийся на низшей ступени этой иерархии человек может быть любого пола, хотя статистически чаще всего это женщины), и даже если какому-то отдельно взятому депутату за это ничего не будет, в обществе уже стало принято такие вещи открыто обсуждать и порицать. И если депутаты у нас пока никак не реагируют, более близкие к простым смертным люди уже публично извиняются.

Главный редактор «Эха Москвы» в ответ на статью ВВС о его отношениях с женщинами-коллегами дает большое интервью, где подробно отвечает на все вопросы и, где можно, оправдывается, неоднократно отмечая, что настала эра феминизма и он ее принимает. Главный редактор «Медузы» Иван Колпаков спустя два года после обвинений в харассменте, вследствие которых он на время покинул свой пост, пишет 27 июня 2020 года у себя в фейсбуке пост, в котором еще раз пытается все объяснить: «Я пишу этот текст не для того, чтобы переубедить людей, которые считают меня скотиной и мудаком; это невозможно. Я пишу этот текст для тех, кто меня знает, но почему-то до сих пор стесняется спросить, как все было на самом деле. И еще, честно, я пишу это, чтобы освободиться от того, что меня мучает. Понимаю, что есть люди, для которых это просто лулзовая история. Понимаю, что есть люди, которые меня ненавидят – потому что сталкивались в своей жизни с харассментом, а я стал для них, к моему огромному сожалению, его олицетворением. Понимаю, что есть люди, которые вообще не понимают, в чем проблема. И знаю, что есть люди, которые мне сочувствуют».

Журналист телеканала «Дождь» Павел Лобков в ответ на обвинения в харассменте со стороны его бывших стажеров и младших коллег пишет пост в фейсбуке, где просит у них прощения. «Не оправдывая себя, я прошу меня понять – границы телесной неприкосновенности для меня остались на уровне 2000-х годов, когда мы считали эти приставания милой игрой, в которой участники знают свои роли и никто не идет дальше неких границ, которые устанавливались в процессе общения, – пишет Павел Лобков 14 июля 2020 года. – Но это время ушло. «Нет» для меня всегда значило «нет», и никогда я не использовал насилия или шантажа. Тем более служебного положения, которого собственно у меня никогда и не было – я никого и никогда не мог уволить, потому что никогда не был начальником. Но это не оправдывает меня. Я не заметил, что пришла новая этика с ее новыми определениями телесных границ и неприкосновенности. Я продолжал рискованно шутить на эти темы, да, обнимал своих коллег, делал им сомнительные комплименты, оценивая физическую привлекательность и намекал на близость, полагая, что это не переходит границ обычного флирта. Не знаю, какое наказание теперь я должен понести за свои ошибки. Я приношу искренние извинения всем, кому мое фривольное поведение причинило дискомфорт и кто набрался мужества теперь рассказать об этом публично, анонимно или под псевдонимом».

Хотя трансфобия, в отличие от сексизма, еще почти не порицается в России, скандал с писательницей Джоан Роулинг, которую большая часть прогрессивной общественности Запада обвинила в трансфобии, активно обсуждался и у нас. В начале июня 2020 года в своем твиттере писательница посмеялась над заголовком текста благотворительной организации, в котором было словосочетание people who menstruate («люди с менструацией»), – мол, кажется, для этого словосочетания уже давно придумано слово «женщины». Огромное количество людей восприняло это как проявление трансфобии, так как формально менструация может быть и у трансмужчин, и у небинарных людей. На Роулинг накинулись буквально все, включая знаменитостей, сыгравших в фильмах про Гарри Поттера.

Медийные скандалы в духе новой этики происходят уже даже в России с регулярной периодичностью. Чаще всего они связаны с фемоптикой, когда оказывается, что то, что можно было еще несколько лет назад, сейчас уже недопустимо. Например, в феврале 2020 года российские феминистки обругали подводку «Медузы» к новости про Харви Вайнштейна: «Присяжные поверили показаниям женщин – несмотря на то, что после насилия они годами поддерживали отношения с продюсером». Негодование вызвал предлог «несмотря на», который якобы подразумевает, что раз они годами продолжали с ним общаться, то никакого насилия не было. «Медуза» быстро исправила текст, но скриншоты и ругань ходили по интернету еще довольно долго.

Чуть реже скандалы связаны с гомофобией, трансфобией и названиями диагнозов. То тут, то там в соцсетях всплывают статьи и заголовки со словами «бомж», «наркоман», «даун» – и начинаются бурные дискуссии о том, насколько это недопустимо. В 2019 году Елена Малышева в своей программе на Первом канале на полном серьезе задала вопрос «Откуда берутся дети-кретины?», заявив, что этот термин медицинский и определяет степень умственной отсталости. Вдобавок в заставке к программе было написано «Твой ребенок – идиот». Это вызвало резкую негативную реакцию многих общественных организаций. «Это является нарушением прав, унижением достоинства и актом вербального насилия над людьми с ментальными нарушениями. Ассоциация „Аутизм – Регионы“ выступает против использования дискриминирующих терминов, которые обозначают человека с интеллектуальной недостаточностью», – говорится в фейсбуке организации. Кстати, я сама узнала об этом скандале из фейсбука, после чего добавила слово «кретин» (которое никому до этого даже в голову не пришло как возможный некорректный вариант – мы в редакции думали, что это однозначное ругательство) в наш «словарь» в графу «некорректно».

https://bit.ly/2LLLeOP

Обиженной стороной в таких скандалах может быть любая угнетенная группа: женщины, представители ЛГБТ+, люди с инвалидностью или какими-то диагнозами, социально не защищенные люди (последние, впрочем, ввиду своей как раз незащищенности обычно не высказываются – или их не слышат вовсе) – или же группы или организации, действующие или говорящие от лица этих людей. Ключевое слово здесь «обиженной» – именно обида становится главной эмоцией новой этики.

Упомянутый профессор Андрей Зорин в интервью порталу Colta.ru говорит: «Центром самоощущения человека становятся способность и умение правильно оскорбиться от лица какой-то группы. В процессе проявления обиды мы конструируем собственную идентичность. Поэтому настойчиво ищем случая быть оскорбленными. Интересно, что в России эта модель объединяет крайне правых неотрадиционалистов – появление „оскорбления чувств“ в Уголовном кодексе исходит именно из этих кругов – и людей, интеллектуально близких современным западным левым. И те, и другие оказываются наделены особой нежностью и тонкостью души… Дело не в том, что новая культура выдумала обиду. Люди обижались и раньше, причем часто на те же самые вещи… Мы всегда обижались, иногда на близких, иногда на дальних, но каждый понимал, что на обиде ничего особо не выстроишь. А теперь оказалось, что быть обиженным – это самое крутое, что может с тобой случиться… Вот сейчас таким шестым чувством постсоветского (и не только постсоветского) человека становится чувство праведного негодования, которое дает тебе ощущение моральной правоты. Обида – возможность испытывать праведное негодование – позволяет повысить самооценку, поставить себя в позицию человека, выносящего вердикты и оценки… Сейчас уязвимость встроена в репрессивный механизм, в требование изгнания нарушителя из сообщества. Ты обижаешься для того, чтобы наказать обидчика, причем от имени всей группы».[4]

И действительно, обида из когда-то пассивной и стыдной эмоции угнетенного стремительно превратилась в активную, агрессивную и карающую силу восставшего и мстящего. Как раз эта агрессия делает обижающегося заметным – и на него в ответ тоже начинают нападать. Как следствие – у новой этики появляется множество оппонентов и противников (так называемых представителей «старой этики»).

https://bit.ly/3oxjI6i

Новая этика тесно связана с понятием границ человека (физических и эмоциональных), культурой согласия и так называемой cancel culture (культура отмены, или кэнселлинг). Последнее наступает тогда, когда обидевшаяся группа восстает против угнетателя и в качестве кары как бы отменяет все его предыдущие заслуги в той или иной области, или же вообще стирает его имя из повестки. Так произошло с Кевином Спейси, который после обвинений в харассменте стал персоной нон-грата в Голливуде, или с песнями Майкла Джексона, которые перестали крутить многие радиостанции из-за его отношений с несовершеннолетними мальчиками.

Помимо прочего, новая этика тесно связана и с корректной лексикой. В ней тоже предпочтение отдается «обиженным», из-за чего так негодуют ее противники: мол, какое мне дело до того, что какой-то там наркоман, бомж или трансвестит обиделся – кто они такие, чтобы я обращал на них внимание? Или: я говорил, говорю и буду говорить «инвалид», не имея в виду ничего плохого – а те, кто диктует мне иначе, пусть лучше пандусы для инвалидов делают, а не язык насилуют.

Режиссер и основатель центра «Антон тут рядом» Любовь Аркус называет себя представителем старой этики, или культуры достоинства. В программе «Док-Ток» на Первом канале, вышедшей 22 сентября 2020 года, она объясняет ведущей Ксении Собчак свое видение новой этики так: «Я прочитала дайджест прекрасной книжки, в которой описывается, что у нас когда-то была культура чести, к которой можно отнести дворянскую культуру, потом была культура достоинства, которая возникла после Второй мировой войны, и, безусловно, я являюсь ее классическим представителем. А ей на смену пришла культура жертвы – это и есть новая этика… Культура достоинства ставила свободу личности и privacy как главную ценность… А [в новой этике] мы лишаемся царицы демократии – презумпции невиновности. Мы говорим о том, что жертва всегда права».

https://youtu.be/xFabckjDeh8

По всей видимости, Аркус имела в виду еще не переведенную на русский книгу социологов Брэдли Кэмбелла и Джейсон Мэннинг The Rise of Victimhood Culture: Microaggressions, Safe Spaces, and the New Culture Wars 2018 года. Вот что говорят ее авторы в интервью изданию Quilette (перевод Владислава Притула): «То, что мы называем культурой жертвы, комбинирует в себе некоторые аспекты как культуры чести, так и культуры достоинства. Люди в культуре жертвы так же чувствительны к неуважению, как и в культуре чести. Они очень обидчивы и всегда бдительны в отношении возможных оскорблений. Обида – это серьезное дело, и даже непреднамеренное оскорбление может спровоцировать серьезный конфликт. Но, как и в культуре достоинства, люди в этой культуре избегают насильственной мести в пользу того, чтобы полагаться на некую властную фигуру или властную структуру. Они обращаются к закону, в отдел кадров своей корпорации, к администрации своего университета или – возможно, в качестве стратегии по привлечению внимания кого-нибудь из первых трёх – к широкой общественности. Комбинация высокой чувствительности с зависимостью от других людей побуждает людей акцентировать или преувеличивать тяжесть своей обиды. Существует соответствующая тенденция подчеркивать степень своей виктимности, свою уязвимость к обидам и потребность в помощи и защите. Люди, которые выражают свои обиды, скорее всего, будут апеллировать к таким концептам как неравное положение, маргинальность, травма, при этом рассматривая любой конфликт как вопрос угнетения. В результате культура жертвы подчеркивает особый источник моральной ценности – жертву. Идентифицируя себя жертвой, вы заслуживаете особой заботы и особого уважения. И наоборот, привилегированный статус является морально подозрительным, если не заслуживает прямого презрения. Привилегии – это зло, в то время как быть жертвой является почетным».[5]

https://bit.ly/3oAfyuo

Аркус сформулировала одну из распространенных претензий к новой этике: жертва всегда права. Важны не факты, а чувства. Достаточно обидеться и обвинить – и вы уже правы. Доказательства не нужны. Намерения не важны – хотели вы обидеть или нет, значения не имеет, важен только конечный результат: если вы обидели, значит, вы уже неправы. Новая этика – это не реальность фактов и доказательств, а реальность чувств и травмы. Это новый партком, это тоталитаризм. Действительно, в таком сгущенном виде принципы новой этики выглядят пугающими. Но и это еще не все претензии к ней.

Многие боятся, что новая этика своей склонностью к правилам, регламенту, осознанному согласию и соблюдению границ убьет все живое и творческое, что рождается в процессе человеческих взаимоотношений. Стерильные отношения студента и преподавателя при открытых дверях, невозможность интимных отношений на работе, секс по предварительно оговоренным правилам и сценарию, ежесекундная самоцензура и прочие ограничения – все это складывается в паническое предсказание новой антиутопии. Вот что пишет активистка и научная редакторка издания «Нож»: «На протяжении всей истории человечества отношения товарищей в общем деле, равно как и отношения ученика и учителя, зачастую представляли собой примеры глубочайшей интимности, построенной на диалоге и взаимопонимании, борьбе и противостоянии, насилии и сопротивлении ему. Коллективы порой скреплялись любовью и распадались вследствие ненависти, ученики наследовали учителям или объявляли им войну – подтверждая самим фактом этой войны единство собственной истории. Новая этика предписывает этим отношениям исчезнуть: рабочее взаимодействие подчиняется жестким нормам, превращающим сообщества людей (пусть даже и иерархически выстроенные) в ассамбляжи из автоматов, творческие работники занимают места конвейерных рабочих и солдат массовых армий, а взаимодействие между интеллектуалами ограничивается „кодами поведения“ и стенами институций – даже обычная встреча вне определенной правилами обстановки, разговор на формально не связанную со служебными обязанностями тему становятся предметом непрерывного подозрения, в котором сама возможность дискомфорта одной из сторон оценивается как катастрофа.

Идея и дело, аффекты и взаимопонимание, образность и интуиция оказываются исключены из мира, которым отныне правит управляемость, высказанность, прозрачность, структурированный комфорт и в конечном счете автоматизированность слова и действия, равно исключающие обе центральные творческие силы мира: живое течение иррационального и холодную жестокость логики».[6]

https://bit.ly/3i334ZM

В конечном итоге паническое ожидание конца известного нам мира переходит в демонизацию апологетов новой этики. Еще один оппонент новой этики, уже упомянутый социолог Леонид Ионин, начал бояться уже в 2012 году: «Важно, что реакция на отклоняющиеся, неполиткорректные мнения – это не рациональное возражение, а возмущение. Гнев и возмущение – демократические чувства, и они позволяют контролировать аудиторию лучше, чем рассуждение и анализ. Так что способ реагирования на неполиткорректные слова становится дополнительным орудием контроля мнений. Таким образом, возникает политкорректная ортодоксия, которая способна возбуждать и направлять демократическое общественное мнение даже против большинства, которое тем самым действительно превращается в „молчаливое большинство“».[7]

«Молчаливое большинство» – это пока, мягко говоря, преувеличение, но тенденцию и апологеты противники новой этики видят похожим образом. Писатель и журналист Александр Архангельский, которого сложно причислить к консерваторам и конформистам, в интервью «Таким делам» тоже высказался про новую этику достаточно критично: «Маразм старой этики заключался в том, что она закрывала глаза на подобные безобразия. Глупость новой – в том, что она надеется все зарегламентировать, превратить жизнь в надежный страховой полис, даже если для этого нужно выхолостить ее. Единственное, что мне сейчас не нравится безоговорочно (остальное можно обсуждать), – это исчезновение чувства юмора как единственной общей нормы. Конкретные шутки могут нравиться, могут не нравиться, у одного вызывать идиосинкразию, у другого вызывать приступ смеха до колик. Но исчезает само понимание, что почти всякое слово должно быть произнесено с легкой иронией, чтобы оно не было слишком пафосным, слишком окончательным. Это единственное, что мне в „старом“ мире действительно нравилось и чего по-настоящему жаль, но я не могу исключить, что во мне говорит человек моего поколения».[8]

https://bit.ly/3oC5TUg

С претензией Архангельского к тому, что чувству юмора нет места в новой этике, не поспоришь. Шутить и правда стало опасно – про женщин, про национальности, про меньшинства, про что угодно. Любое неосторожное слово может грозить большим и неприятным скандалом или очередной «травлей» в соцсетях (являются ли нападки многих на одного в интернете травлей – отдельный вопрос). Попадают под это часто даже люди совсем гуманные и либеральные. Остается только надеяться, что это издержки роста и юношеский максимализм нового явления, а не его перманентная черта. И что это пройдет – как проходит пассионарность ранних религий.

Кстати о религии. Снова приведу слова Леонида Ионина: «Мы говорили о негодовании, с которым реагируют на неполиткорректные суждения. Это характерно именно для реакции верующего или глубоко убежденного в своей правоте человека. Ведь ни в том, ни в другом случае рациональная аргументация не играет решающей роли. В основе мировоззрения лежат вера и убежденность, и само поведение руководствуется моральным долгом… Если политкорректность – религия или идеология, то она дает индивиду ощущение субъективной уверенности и моральной правоты, с которыми ему легче жить и ориентироваться в хаотичном и непонятном мире. Другое дело, что моральная правота и субъективная уверенность – не помощники в познании. Этика – а значит, и политкорректность! – не могут заменить науку в деле познания мира».[9]

В новой этике действительно много религиозного, и когда речь заходит о корректных и некорректных словах, это проявляется очень наглядно. Неприемлемость каких-то слов и выражений можно объяснить с лингвистической точки зрения, каких-то – с исторической, какие-то просто неверны или расплывчаты. Но есть и такие, про которые остается только сказать, что они обидны для той или иной группы, и использовать их не стоит – просто потому что мы хотим быть гуманными и добрыми.

В многочисленных офлайн и онлайн дискуссиях про корректную лексику я, защищая эту лексику, порой в конечном итоге оказывалась в тупике – особенно, если мои оппоненты руководствовались строгой логикой и были достаточно эрудированными. В какой-то момент все аргументы сводятся просто к гуманизму. Потому что людям иначе обидно. В этом смысле идея корректной лексики и правда выглядит как религия, и споры о ней схожи со спорами атеиста и верующего, когда первый закидывает второго научными фактами, а второй говорит «я верю, и ничто этого не изменит» – и против этого действительно нечего возразить.

Несмотря на всю уязвимость такой аргументации, мы живем в том времени и в том обществе, когда приходится довольствоваться ей. Потому что жить как раньше уже нельзя – философия эпохи Просвещения уже не работает, идеи безжалостного и беспристрастного капитализма в прошлом, идеологии Айн Рэнд в 21 веке уже недостаточно. Культура чести и культура достоинства, какими бы они не представлялись благородными и романтичными, тоже в прошлом. А новая этика еще не до конца сформировалась. Возможно, на этом этапе нам необходим этот маятник, резко качнувшийся от свободы слова к ее значительному ограничению со стороны толерантности. Возможно, со временем выработается какая-то золотая середина. Но чтобы она оформилась, необходим этот противоположный вектор, иначе эту середину не из чего будет формировать.

Это как с корнями сексуальной ориентации – пример не про слова, а про дискурс, но механизм тот же. В процессе борьбы за права ЛГБТ на определенном этапе, чтобы показать, что гомосексуальность не болезнь, принято было (да и есть) считать и всячески доказывать, что эта сексуальная ориентация – врожденный признак. Наука, кстати, тут тоже не помогает – несмотря на разнообразные генетические и близнецовые исследования, четкого и единого мнения, как и на каком этапе закладывается сексуальная ориентация в человеке, нет. В определенный момент развития общества говорить о том, что это врожденный признак, важно и полезно – таким образом отметаются страхи и мифы о том, что гомосексуальность можно пропагандировать, воспитать, навязать и как-то еще привнести, а также наоборот – что от нее можно вылечить, ее можно вымолить или как-то по-другому из себя изжить. Говорить на этом этапе, что сексуальная ориентация может быть свободным выбором человека, опасно, ибо преждевременно. Многие ЛГБТ-активисты, с которыми я общалась, говорили мне, что на самом деле считают, что и сексуальная ориентация, и гендерная идентичность могут быть свободным выбором человека, а не врожденной чертой, и так себя и ощущают, но говорить об этом вслух пока рано. Общество, которое не до конца приняло идеи равенства гетеросексуальной и гомосексуальной ориентаций, не готово к идее о том, что ориентацию (как и гендер) можно выбирать. Когда же общество окончательно и полностью примет ЛГБТ, и они получат равные права, тогда уже можно будет переходить к следующему этапу – к вопросам свободы воли.

Так примерно и со словами. Да, пока говорить «инвалид» и «негр» приличному человеку нельзя – но, возможно, со временем наступит этап, когда эти слова вернут себе нейтральную окраску. Кстати, так работает реклэйминг (от англ. reclaiming – переприсвоение). Это понятие обозначает противодействие стигматизации: угнетенная группа использует оскорбительные для себя слова в позитивном ключе, и со временем они теряют негативную окраску. Классический пример реклэйминга – английское слово queer, которое было грубым ругательством, означающим «извращенец», и адресованным геям. В начале 1990-х в США организация Queer Nation провела большую кампанию по реклэймингу слова «квир», которое теперь является научным термином, обозначающим любую не соответствующую традиционной модели гендерную идентичность или сексуальную ориентацию. В науке появились queer studies («квир-исследования»), и само слово «квир» перекочевало в другие языки уже в его чистом, нейтральном виде.

Феминистка и активистка Элла Россман в своей статье «Как придумали „новую этику“: фрагмент из истории понятий» на платформе Syg.ma в попытках разобраться, откуда взялось понятие «новая этика», приходит к тому, что в итоге оно скорее вредно, чем полезно: «В России НЭ была сконструирована и вместила в себя все страхи современных интеллектуалов (непонимание новой волны феминизма, отсутствие внятных представлений о будущем страны), совпав при этом с антизападной идеологией государственной пропаганды и ультраправой повесткой. Если бы я была поклонницей объектно-ориентированной онтологии, я бы сказала, что НЭ – это зловредный языковой объект-трикстер, который умеет удивительным образом перестроить любое дискурсивное поле под себя. К сожалению, зачастую этот объект делает абсолютно невозможной адекватный разговор о таких важных проблемах, как рутинизированность насилия в российском обществе или инклюзивность. Он оказывается слишком эмоционально „нагретым“, а также упрощает взгляд на то, как работает этика в обществе: ведь любой социолог или историк подтвердит, что никогда не было и в принципе не бывает единой, монолитной этики, ни старой, ни новой, скорее общество включает множество наслаивающихся друг на друга глобальных и локальных этик, которые иногда вступают в конфликт. Ещё одна проблема НЭ в том, что понятие объединяет в себе очень разные явления. Я часто вижу, как под одним зонтиком НЭ оказываются и тенденции, которым я симпатизирую, и то, от чего я бы отказалась. При этом по поводу всех мне предлагают выработать единое мнение. С таким подходом мы рискуем вместе с водой выплеснуть и ребёнка – и отрицая, например, слишком широкую трактовку термина „абьюз“, отказаться от дискуссии о сексуальном насилии вообще. В целом, я считаю НЭ непродуктивным словосочетанием для общественной дискуссии и не стала бы использовать его ни в популярных, ни тем более в научных текстах. При этом я понимаю, что уже вряд ли смогу как-то повлиять на его развитие и дальнейшее стихийное распространение в языке: слишком благодатная почва была создана для понятия в России, слишком много струн оно тут задевает».[10]

https://bit.ly/2K6XGZf

«Сегодня мир согласился, и, наверное, он прав, что, поскольку женщины, черные, гомосексуалы и другие группы недополучили своей социальной истории, справедливо, чтобы в той же университетской среде (шире – в экономике, политике) у этих групп были преференции, – говорит Александр Архангельский в уже упомянутом интервью «Таким делам». – Возьмем вызвавшее такой бурный отклик в России решение оскаровского комитета по „представлению недопредставленных сообществ“. Но эта задача на поколение, на два, а дальше? Будет ли это правило действовать? Нужно ли будет его соблюдать через 30 лет? Мы не знаем».[11]

Мы и правда не знаем, что будет и как правильно. Я хочу закончить эту главу цитатой Бертрана Рассела (перевод мой): «Одна из печалей нашего времени состоит в том, что те, кто уверен в себе, оказываются дураками, а те, у кого есть воображение и понимание вещей, напротив, преисполнены сомнений и нерешительности».[12]

И перейти уже к языку.

Противники корректной лексики часто говорят, что она противоестественна, длинна, неуклюжа. Что это насилие над языком, который, напротив, стремится к экономии речевых усилий, а не к усложнению (намного проще сказать «негр», чем «афроамериканец»; «транс» или, ладно, «трансгендер», чем «трансгендерный человек»). Это удобная аргументация, и ее часто придерживаются и лингвисты, и видные гуманитарии, и вообще много кто.

Какое-то время назад писатель Борис Акунин написал у себя в фейсбуке: «С большим интересом прочитал англоязычную заметку о том, как избегать „вербального стереотипизирования с негативными коннотациями“, если хочешь выглядеть воспитанным человеком. Я впервые столкнулся с этим явлением сорок лет назад, учась в японском университете, и думал тогда, что это такая экзотика, проистекающая из гипертрофированной японской вежливости: надо было говорить не „слепой“, а „несвободный глазами“, не „инвалид“, а „несвободный телом“, не „эта“ (каста неприкасаемых), а „недискриминируемые поселяне“ (слово из шести иероглифов). Но потом в том же направлении двинулся весь мир, и эта лингвистическая революция меня, труженика на ниве словесности, прямо завораживает. Оказывается, говорить по-английски про человека old сегодня уже нехорошо, это эйджизм. Следует говорить elderly. Не „мужчина“ или „женщина“ (это сексизм!) – person. Вместо blind (слепой) надо говорить visually impaired („визуально ослабленный“). Вместо „маленького роста“ – vertically challenged (вот даже не знаю, как точно перевести). Ну, что вместо „умственно отсталый“ (упаси вас боже!) надо сказать „альтернативно одаренный“, я знал и раньше. Но теперь, оказывается, еще и вместо „толстый“ рекомендуется употреблять horizontally gifted („горизонтально одаренный“). Нет, я за вежливость и за то, чтобы никого не обижать. Но зачем ханжить и глумиться над речью? Страшно подумать, как все это скажется на литературном стиле, когда и если войдет в повсеместную норму».

Действительно, если умозрительно продолжить эту тенденцию, то можно изобрести великое множество смешных выражений. Но большинство из таких конструкций (вроде «горизонтально одаренный») остаются жить только в теории или вообще исчезают, едва появившись пару раз где-то ради шутки. О том, что паника об угрозе литературному языку, мягко говоря, преувеличена, высказался в фейсбуке же в ответ на пост Акунина издатель и журналист Илья Красильщик: «Какой-то натурально поколенческий разлом. Что заставляет умных образованных людей при виде слов, заменяющих обидные для кого-то, наливаться кровью и немедленно писать об этом в фейсбуке? Пять минут в Google позволяют понять, что словосочетания horizontally gifted и vertically challenged не используются практически совсем (а если и используются, то только в шутку), у „альтернативно одаренных“ в русском языке та же судьба, а что касается замены слова old на elderly (пожилой), то посмотрел бы я на Григория Шалвовича, обращающегося на улице в 2019 году: „Старуха, как пройти в библиотеку?“ Но нет, 3000 лайков, 500 шеров, публика рукоплещет. Это всеобщее стремление защитить русский язык от внешних угроз и пятых колонн. Стремление, объединяющее всех россиян в едином порыве – защитить язык. Как? Зачем? От кого? Да справится он без нас. Глупости отвалятся, нужное останется».

В свое время, работая над проектом «Мы так не говорим», я не могла не поговорить с лингвистами. Заранее предвидя их реакцию на большую часть корректных слов и выражений, которые мы собрали для нашего «словаря», я отправилась в Институт русского языка имени Виноградова. Там у меня была назначена встреча с Ниной Николаевной Розановой, ведущим научным сотрудником отдела современного русского языка. Потратив на меня несколько часов, Нина Николаевна отвела меня в соседний кабинет (отдел культуры русской речи) – познакомить с его сотрудниками, вдруг они имеют что добавить относительно предмета нашего разговора. Дальнейшее стало полной неожиданностью.

В кабинете сидело четыре дамы разного возраста, которые дружно изумились моей затее. Несмотря на то, что Нина Николаевна меня представила и максимально корректно объяснила им, в чем заключается мой проект, все в разной степени высказали свой скепсис, заявили, «кто ты такая, чтобы браться за столь сложную задачу». Узнав, что я не филолог, а журналист, и вовсе сменили тон с недоверчивого на презрительный. Кончился наш разговор вопросами (риторическими) о том, какой госдеп мне заплатил за навязывание чуждых нашему глубоко духовному народу ценностей. На этом Нина Николаевна поспешила увести меня из кабинета, многократно извиняясь, что она такого не ожидала, и уверяя, что не все у них в институте такие. Я охотно верю, но не могу не привести слова одной из тех дам, которая говорила громче и больше всех, и под конец перешла на натуральный крик:

«Инвалид и в Африке инвалид, как его ни назови. Только и делают, что просят всякие блага от государства, а потом еще ноют. Вы мне не навязывайте свои западные стандарты толерантности, и не лезьте с ними в наш родной язык. В нашей стране своя мораль, чистая, у нас всегда будут презирать геев, и правильно. Мы победим!» Автор этих слов – Елена Михайловна Лазуткина, ведущий научный сотрудник отдела культуры русской речи Института русского языка имени В. В. Виноградова Российской академии наук.

В разговорах со многими лингвистами я неизбежно сталкивалась с критикой политкорректного языка – и это было ожидаемо. Сталкивалась я и с тем, что «все сложно» – и это тоже обычное явление, когда журналист разговаривает с узким специалистом в какой-то области. В то же время, я заметила, что лингвисты в разной степени близки или далеки от той или иной темы: кому-то ближе лексика, касающаяся заболеваний, диагнозов или социально угнетенных групп людей; другие больше знакомы с группой слов, описывающих гендерную идентичность; третьи одинаково далеки и от того, и от другого.

Один известный лингвист сказал мне в разговоре (не буду приводить его имя, потому что впоследствии он убрал эти слова из интервью): «Почему я как человек должен разбираться во всей это сложной терминологии, касающейся трансгендерности – или как там ее называть? Зачем мне все это знать? Меня это не касается, и не надо. Но получается, что я не только должен выучить, как там что называется, но и следить, чтобы не дай бог не обидеть тех, до кого мне и дела нет. А если вдруг обижу, на меня еще и накинутся толпы разъяренных активистов и начнутся проклятия. Это явный перекос, вам не кажется? Хочется в таких случаях сказать: да идите вы подальше».

Из многочисленных разговоров с лингвистами я сделала несколько выводов. Во-первых, по-настоящему никто из них не знает, «как надо», и тем более «чем это все кончится», то есть какие корректные слова останутся в языке, какие уйдут, а какие, считающиеся сегодня некорректными, утратят свою негативную окраску и станут вновь нейтральными. Во-вторых, у каждого лингвиста есть своя мера допустимого – того, что он или она считает нормальной уступкой корректности, а что для них уже перебор. И вовне транслировать консолидированное мнение они не готовы, они об этом даже между собой договориться не могут. И, в-третьих, любой апологет корректной лексики вызовет критику лингвистов, – это неизбежно. Лингвисты и активисты будут по определению в разных лагерях – если не полностью, то частично.

Впрочем, это не проблема – наоборот, повод для непрекращающейся дискуссии, в ходе которой можно узнать много интересного. Максим Кронгауз на презентации проекта «Мы так не говорим» сказал: «Этот словарь совершенно замечательный, но содержание его имеет полный спектр – от разумности до безумия. И это очень хорошо, потому что позволяет с интересом его читать и обсуждать».

А теперь приведу здесь мнения трех очень разных лингвистов.

Нина Розанова, кандидат филологических наук, ведущий научный сотрудник, ученый секретарь отделения современного русского языка Института русского языка им. В. В. Виноградова Российской академии наук:

Проблемы политкорректности – это, скорее, общественные проблемы. И поэтому общество надо воспитывать, чтобы не было никаких обидных для других слов.

В вопросе политкорректности важно не перегнуть палку. Потому что уже много обратных ситуаций. Доходит до того, что человек вообще боится рот раскрыть: не дай бог скажу «инвалид», а человек обидится. На самом деле ничего обидного в этом слове нет. Так, выражение «уступайте места инвалидам» вполне нормальное. В речевом обиходе некоторые слова имеют несколько значений. Основное, первоначальное значение может быть совершенно нейтральным, но в каких-то других ситуациях вдруг у слова начинают появляться какие-то дополнительные, неприятные коннотации. Поэтому «я инвалид второй группы» – что здесь оскорбительного? Ничего. Но когда кто-то говорит: «Ну он совсем инвалид, что ли?» – в значении «человек неполноценный», это уже звучит как оскорбление.

«Шизофреник», «эпилептик», «колясочник» – это перенос значений, метонимия, когда свойства одного явления по смежности переносятся на другое. Конечно, сокращения – это всегда более сниженный вариант, и часто это происходит в устной речи, потому что человек хочет сказать компактнее. Лень – основа прогресса, как известно. В обычной речи никто не скажет «человек, страдающий шизофренией». Мы стягиваем это все в слово «шизофреник», а потом еще и усечение делаем – «шизик». Язык не любит длинных форм, все сокращается, но появляются новые тенденции в обществе, борьба за политкорректность, запускается обратный процесс, появляются опять длинные номинации.

Двигать язык очень трудно. Любой лингвист вам скажет, что ничего запрещать и разрешать нельзя. Язык – это социальное явление, помимо его глубинных системных свойств. Конечно, язык существует в социуме, и социум влияет на языковые процессы и изменения. Если даже кому-то что-то не нравится, общество может не принять этих изменений в речевом обиходе, и с этим уже ничего не поделаешь.

Многое зависит от языка. Английский, французский, немецкий – это аналитические языки, а русский – язык синтетический. В аналитических языках грамматические формы – суффиксы, приставки – легко связываются с грамматическим значением: достаточно присоединить какой-то суффикс, и меняется род. В русском языке все сложнее. Кроме суффиксов, у нас есть синтаксические связи, отношения в предложении между словами. Поэтому прибавить к слову «автор» суффикс «ка» так просто не получится. Может быть, лучше оставить все как есть? В нашем синтетическом языке есть слова общего рода, которые имеют отношение и к мужскому, и к женскому роду. Когда появились женщины в мужских профессиях, язык стал справляться с этой проблемой очень просто – меняя согласование внутри предложения. «Врач Иванова вошла в кабинет». Это согласование по смыслу. И этого достаточно.

Да и что дадут суффиксы? Например, у слов «директорша», «директриса» все равно будет сниженный оттенок. Даже если вы законодательно введете правило писать в официальных документах «директриса», это не приживется. Поэтому лучше все-таки оставить «директор Иванова». Можно сколько угодно говорить, что это обидно для женщины, но это язык, есть нормы и правила, и никуда от них не денешься.

Все эти феминистские штучки вроде «авторки» – это попытки влияния в первую очередь на категорию рода, которая очень консервативна. Здесь очень сложно все менять, сильно сопротивление материала. Поэтому эти суффиксы и не нравятся, они «выламываются» из всего.

Языковые процессы зависят не от лингвистов. Я могу привести множество примеров, когда та или иная норма побеждала, независимо от рекомендаций лингвистов. Это очень дискуссионный вопрос – влияют ли социальные изменения на глубинные системные изменения в языке. Большинство лингвистов склонны считать, что, как правило, не влияют. Но очень мощные социальные изменения могут затрагивать и системные процессы. Хрестоматийный пример – влияние на язык революции 1917 года. Тогда появился новый способ образования слов – так называемая аббревиация. КПСС, РВС, НКВД… Этого специфического способа словообразования не было в языке XIX века. Более того, эти процессы зашли настолько далеко, что в разговорной речи аббревиатура стала словообразовательной базой для новых слов: «кагэбэшник», «энкавэдэшный».

Что касается языковой корректности по отношению к ЛГБТ, у нас общество еще не дозрело до этого. Сначала надо внедрить в сознание людей, что это явление врожденное, что это не преступление и не болезнь, а потом уже менять что-то в языке. Пока в нашей стране это, увы, очень сложно сделать.

Максим Кронгауз, доктор филологических наук, профессор Высшей школы экономики:

Политкорректность обрушилась на русский язык только сейчас. Уместность феминитивов и (не)допустимость слова «негр» мы взахлеб обсуждаем максимум лет пять. А между тем в Европе и Америке эта лингвистическая идеология оказала значительное влияние на английский, немецкий и другие языки уже в 1980–1990-х годах. Большей частью она свелась к запретам на употребление в публичном пространстве слов, оскорбительных по отношению к любой социальной группе, то есть к созданию комфортной коммуникации без какой бы то ни было дискриминации.

Благородная цель и успешный мировой опыт проведения политкорректности в жизнь вроде бы подразумевают, что нам и задумываться особо не стоит: бери известные запреты и правила и меняй русский язык точно так же – не ошибешься. Однако процесс идет уж точно нелинейно, вызывая как прямое неприятие, так и издевательские усмешки. Наше общество снова расколото, и при этом очевидно, что пока совсем небольшая его часть принимает политкорректность. Если говорить точнее, большинство носителей русского языка о политкорректности вовсе не знает, а вот те, кто знает, расколоты. Почему так?

Самый простой ответ – «не доросли». Он не только самый простой, но и универсальный, годится на любой вопрос типа «почему у нас не так». Он предполагает безусловное существование социального прогресса, который несколько раньше происходит в одних странах, а в других – либо позже, либо никогда (но об этом даже не хочется думать). И еще этот ответ не подразумевает дискуссии, потому что те, которые не доросли, недостойны быть участниками обсуждения.

Впрочем, будем честны, в Европе и Америке политкорректность тоже не так уж легко пробивала себе путь, просто у нас есть дополнительные, так сказать, отягчающие обстоятельства. Первое заключается в том, что политкорректность, как ни крути, – это цензура, запрет на употребление определенных слов, причем запрет идеологический. А у нас эта идеологическая цензура вот только что существовала, хотя и идеология была другая, советская. И в 1990-х годах наше общество решительно и с удовольствием освобождалось и от политической цензуры, и вообще от всяческих запретов, включая культурные (свобода мату!) и орфографические (язык падонков). И вот опять! Второе связано с тем, что мы другие. И это не очередная попытка поговорить об особом русском пути. Особые все, и мы тоже, и язык у нас особый. Ну вот не было у слова «негр» отрицательных коннотаций, потому что не было в СССР расизма как идеологии. Не было масштабной истории рабства, и люди с черной кожей встречались нечасто, значительно реже людей с белой. Бытовой расизм, безусловно, имел место (страх перед «иным» и ненависть к нему), и язык обслуживал его специальными бранными словами. Но слово «негр» как раз было совершенно нейтральным. Сегодняшний запрет на него связан с табуированием английского n-word, которое сходно по звучанию и всегда было бранным, правда, степень его табуированности в последние годы резко возросла. Естественно, сначала русское слово исчезло в американском варианте русского языка. Скорее всего, оно исчезнет и из публичного русского пространства вообще, хотя первоначальная «политкорректная» замена на слово «черный» выглядит чудовищно и совершенно не учитывает отрицательных коннотаций этого слова.

Попробую высказать эту мысль совсем просто. Политкорректная правка русского языка проводится без учета самого языка и языковой интуиции его носителей, а как бы по аналогии с английским. Более того, эта правка зачастую проводится в довольно травматичной для обычных носителей языка форме. В языке почти все основано на привычке. Поэтому обвинение носителей языка в расизме, сексизме, гомофобии и так далее на основании того, что они произносят нейтральные и привычные для них слова, несправедливо, а именно этим часто подкрепляется требование отказа от этих слов. Тем более что большая часть носителей языка вообще находится вне контекста политкорректной дискуссии.

В этом смысле показательна дискуссия о названии различных сексуальных ориентаций. Например, слова «гомосексуализм» и «гомосексуалист» объявляются недопустимыми без каких-либо лингвистических оснований. По мнению многих носителей языка, они не содержат отрицательной оценки (в отличие от ряда грубых слов, называющих эту сексуальную ориентацию), а суффиксы «изм» и «ист» выражают широкий спектр значений. Тем не менее, людям, использующим эти слова, приписывается (как кажется, совершенно необоснованно) гомофобия. Но даже замена этих слов на предложенные «гомосексуальность» и «гомосексуал», которые построены по той же словообразовательной модели, что и «гетеросексуальность», и «гетеросексуал», не обеспечивает политкорректности в полной мере. В других дискуссиях эти слова, как и слово «голубой», объявляются недостаточно корректными и должны быть заменены словом «гей». Все эти языковые изменения не опираются ни на какие лингвистические исследования, это в большей степени декларации, но самое странное, что непонятно, кто является их автором, кто выходит с этими предложениями или требованиями, кого следует считать субъектом этих языковых изменений. Как правило, мы узнаем о них из дискуссий в социальных сетях, где речь идет о трансляции чего-то известного и очевидного.

Гораздо менее травматичным для носителей языка следует считать путь, выбранный инвалидным сообществом: политкорректные замены постоянно обсуждаются и внутри него, и с привлечением лингвистов и журналистов, причем последним предлагается пользоваться разработанными рекомендациями. В этом случае становится очевидно, что политкорректность – благо и ее распространение залечивает травмы, не порождая новые. А вот использование языка в качестве своего рода социальной дубинки против воображаемых идеологических противников политкорректность только дискредитирует и раскалывает общество еще и по языковому принципу.

Елена Иванова, кандидат филологических наук, доцент РГГУ:

Действительно ли язык определяет сознание? Если мы будем обсуждать это в строго научном смысле, например, с точки зрения философии языка, или генетики, или психологии, то получим очень разные и совсем не простые ответы. Среди которых, может быть, самым честным будет: «у нас нет удовлетворительного ответа на этот вопрос». Если бы язык в буквальном смысле определял сознание, то многие социальные проблемы решались бы просто. Мы перестали бы называть людей «бомжами», «даунами», «шизофрениками» и от этого перестали бы дискриминировать их.

Проблема в словах или в значениях? Все же прежде всего дело не в самих словах (форме), а в содержании, в понятиях. БОМЖ – исходно юридический термин, человек без определенного места жительства. И в этом значении никакого ущемления прав не было. Оно появилось со временем, отражая отношение общества к образу бомжа, к проблеме. Нередко бывает, что лучше стараться внести новый смысл в имеющееся слово, переосмыслить его. Просто потому, что альтернативой станет, например, очень сложный заимствованный термин, который будет трудно приживаться в языке, или выбор из синонимов, который нередко приводит к смене шила на мыло.

У старых слов старые проблемы – связанные с ними стереотипы и огромная распространенность в текстах. Замена таких слов новыми или изменение смыслов – процесс очень сложный и достаточно долгий. Но зато есть преимущество – можно быстрее начинать обсуждение, общественную дискуссию, потому что люди понимают, о чем речь. Новым словам (чаще всего это заимствованные слова) легче придавать нужные смыслы, сразу вкладывать желаемое отношение. Но зато сложнее с тем, чтобы просто начать говорить о проблеме, вывести ее из зоны молчания или табуирования, сделать понятной.

Желая найти корректное наименование, мы не должны забывать, что слово будет работать в разных ситуациях: нужен юридический термин для законов, нужен научный термин, приемлемое обозначение для публицистического обсуждения, фандрайзинговых текстов, понятное для бытового общения и так далее. Всегда ли возможно, чтобы эта сложная система регистров и жанров существовала за счет одного слова? Редко так бывает. Но устойчивое закрепление нужных смыслов происходит только тогда, когда существует полноценная система словоупотребления. Просто потому, что это означает, что закон не противоречит обиходной практике, а наука не говорит противоположное публицистике.

Платформа TED X London 5 сентября 2020 года написала в своем твиттере следующее: «No, that’s not a typo: ‘womxn’ is a spelling of ‘women’ that’s more inclusive and progressive. The term sheds light on the prejudice, discrimination, and institutional barriers womxn have faced, and explicitly includes non-cisgender women». Перевести это в полной мере не получится из-за разницы в английской и русской орфографиях, но смысл такой: «Нет, это не опечатка: womxn – это более инклюзивное и прогрессивное написание слова women (женщины). Термин проливает свет на предрассудки, дискриминацию и институциональные барьеры, с которыми сталкивались женщины, и открыто включает в это понятие всех нецисгендерных женщин».

Что это вообще такое? Не что иное, как насильственное вмешательство в язык (привет лингвистам из предыдущей главы!). В слове women отчетливо присутствует слово men (мужчины), и замена в нем буквы «е» на «х», по-видимому, не только должно исключить мужской дух из понятия, но и включить туда всех трансгендерных женщин и небинарных персон. Произносится новое слово как «уименкс», и, оказывается, его уже пару лет используют разные американские феминистские сообщества. Но одно дело – активисты, а другое – уважаемые институции. Перед нами факт и свежий пример влияния современных общественных настроений на язык.

В предыдущей главе мы уже коснулись некоторых примеров из английского, вроде horizontally gifted и vertically challenged. Есть в английском и не такое: например, motivationally challenged (испытывающий трудности из-за уровня мотивации) вместо lazy (ленивый), chronologically challenged (испытывающий трудности из-за времени) вместо unpunctual (непунктуальный) и много всего подобного. Можно над ними смеяться, а можно смотреть на наше возможное будущее. Нравится нам это или нет, но большинство современных заимствований приходит с Запада, в частности, из английского языка. Проникновение политкорректности в язык не исключение. Она родилась в США в 1970-е годы и с тех пор только набирает силу – хотя и критиков у нее огромное количество.

Первое и наиболее знаковое изменение в лексике под влиянием политкорректности – появление слова African American и полная маргинализация n-word («слова на букву н») – настолько, что его уже нельзя ни написать, не произнести, даже в качестве негативного примера. Новый термин проник в другие языки, в том числе в русский, и хотя изначально у нас слово «негр» не имело никакой негативной окраски и просто обозначало расу, «афроамериканец» уже вытеснил «негра» и у нас, хотя настоящей общественной проблемы это вытеснение не выражает: расизм в России носит совсем другой характер, чем в США, и на афроамериканцев если и распространяется, то в несопоставимо меньшей степени.

Постепенно, вслед за английским, в русском происходят и другие замены: «секс-работа» (sex-work) и «секс-работник» (sex worker) вместо «проституции» (prostitution) и «проститутки» (prostitute). «Люди с инвалидностью» (people with disabilities) вместо «инвалиды» (the disabled, the handicapped). «Слабослышащий» (hearing impaired) вместо «глухой» (deaf), «невербальный» (nonverbal) вместо «немой» (numb). «Бортпроводник» и «бортпроводница» (flight attendant) вместо «стюард» и «стюардесса» (steward, stewardess). И так далее. Понятно, что русский и английский – очень разные языки, и многие корректные термины конструируются у нас по-своему, но тенденция приходит из английского.

Происходит это с некоторым понятным запозданием, и многие слова, которые в английском уже обрели свежий корректный аналог, у нас остаются (пока?) нетронутыми. Во многих американских ресторанах уже не существует понятий waiter и waitress («официант» и «официантка» – вместо них гендерно-нейтральное waiter person (устоявшегося перевода нет)). Вместо привычного cameraman («оператор») сейчас принято говорить camera operator (тоже «оператор», но без слова man). То же самое со словами postman («почтальон») – вместо него mail currier; fireman («пожарный») – вместо него fire fighter; policeman («полицейский») – вместо него police officer; businessman – теперь businessperson. То есть везде, где есть слово man, от него стараются избавиться. Кстати, слово «персона» уже активно проникает в русский и часто заменяет слово «человек» (например, «небинарная персона»).

Вместе с конкретными словами в русском вслед за английским появляются и термины, обозначающие разные виды дискриминации. Если сексизм, расизм, гомофобия звучат для русского уха уже привычно, то современные лукизм (дискриминация по соответствию определенным стандартам внешности и красоты), эйблизм (притеснение лиц с физическими недостатками), эйджизм (дискриминация по возрасту), фэтфобия (дискриминация толстых людей), трансфобия (непринятие трансгендерных людей) знакомы еще не всем. А есть еще масса слов, которые еще не дошли до нас – и снова, добро пожаловать в языковую машину времени. Вот вам alphabetism (притеснение кого-то из-за его имени, фамилии или аббревиатуры, которое образуют его инициалы), beardism (дискриминация лиц мужского пола из-за растительности на лице), diseasism (нетерпимое отношение к больным людям), faceism (дискриминация людей из-за непривлекательных черт лица), genderism (дискриминация по половому признаку – не путать с сексизмом).

Язык отражает общественные настроения и очень быстро реагирует на изменения. Политкорректный язык – яркое и наглядное тому подтверждение. Можно радоваться, что «одиозные выражения» и «насилие над языком» еще не постигло нас в той мере, в какой это происходит в США, а можно, напротив, печалиться, что мы снова отстаем. Это как посмотреть. У них Харви Вайнштейн, приговоренный к 23 годам тюрьмы за разные случаи сексуального насилия, и Кевин Спейси, только обвиненный в харассменте, но уже исключенный из киноиндустрии и полностью стертый отовсюду даже в буквальном смысле слова. А у нас депутат Слуцкий, с которым, несмотря на многочисленные обвинения в сексуальных домогательствах, не случилось ровным счетом ничего. У нас медийные персоны мужского пола, сексуальные скандалы вокруг которых не вызывают ничего, кроме двухдневной бури в соцсетях. У нас, в конце концов, так до сих пор и не принятый закон о домашнем насилии – отсюда сестры Хачатурян, которых судят за убийство отца-насильника, отсюда Маргарита Грачева, которой бывший муж отрубил кисти рук, отсюда тысячи подобных трагедий по всей стране. Многие скажут (и говорят): где здесь связь? Причем тут корректный язык и реальные преступления? Связь здесь прямая, и имя ей – насилие. В английском языке есть понятие zero tolerance – дословно «нулевая степень терпения». В обществе, где есть zero tolerance к насилию, оно не допускается и в языке. А в обществе, где сказать «бомж» или «наркоман» – это «а что такого?», позволено и все остальное: дискриминация, домогательства, изнасилования и прочее.

Перейдем непосредственно к словарной части книги. Она состоит из пяти тематических разделов: заболевания и ограничения, психические расстройства, социально уязвимые группы, ЛГБТ+ и секс. Перед каждым разделом есть небольшая вводная часть, а сами слова сгруппированы по принципу «не стоит», «лучше использовать» и комментарий, почему. При этом в графе «не стоит» указаны три степени «неправильности» слова или выражения: неверно (самая крайняя степень – то есть слово ошибочно или противоречит действительности), некорректно (обидное, неуважительное, устаревшее или патологизирующее слово) и можно по-другому (в целом, слово или выражение терпимо, но существует еще более вежливый и корректный вариант). Эти степени указаны в скобках под словом. В рамках каждого раздела все слова организованы в алфавитном порядке по «неправильным» словам (то есть по графе «не стоит»).

Этот список заболеваний и особенностей может быть неполным, и если какие-то слова в него не вошли и возникает вопрос, как корректно назвать человека с определенной особенностью, основное правило такое: нужно избегать патологизации, то есть не объединять человека и его особенность, заболевание. Например, «шизофреник» – это патологизация, а «человек с шизофренией» или «человек с диагнозом шизофрения» – корректно, потому что психиатрический диагноз – не единственная характеристика человека, а всего лишь один из аспектов его жизни. Слово «шизофреник» ставит клеймо, как будто говорит, что это единственное, что нужно знать о человеке. По этой же причине некорректно говорить «инвалид», «невротик», «колясочник» и так далее. Это же правило распространяется на словосочетания, где есть прилагательное и существительное: «трудный подросток» или «депрессивный человек». «Трудный» и «депрессивный» – не единственные качества людей, не говоря уже о том, что сами по себе эти определения расплывчаты и субъективны.

Психические расстройства и болезни очень стигматизированы в нашем обществе. C этим пытаются бороться и специалисты, и активисты, но большинство людей все еще скрывают свои диагнозы. Как следствие – вокруг психических расстройств много мифов и демонизации. Будь то депрессия, биполярное расстройство, шизофрения или расстройства аутистического спектра – практически для каждого из этих состояний существует слово, ставшее ругательством: «психбольной», «биполярник», «аутист», «шизофреник», «маньяк», «суицидник», «психопат» и тому подобное. В обществе, где до сих пор многие не знают разницу между психотерапевтом и психиатром и считают, что услуги психолога – это для людей с психическими отклонениями, язык очень наглядно это показывает.

«Многие мои коллеги и психиатры, не говоря уже о непрофессионалах, спокойно между собой называют своих пациентов “травматиками”, “биполярниками” или “невротиками”, говоря, мол, ну это же просто слова, в них нет ничего плохого, – говорит Данила Гуляев, нарративный психотерапевт. – Но эти слова формируют наше отношение и, более того, затрудняют процесс работы с людьми с этими расстройствами. Сами себя считая “пограничниками” и “невротиками”, люди еще дальше загоняют себя внутрь своей проблемы, что делает лечение более проблематичным. К тому же такие слова несут в себе мифологизацию расстройств: “шизофреник” – это обязательно кто-то буйный и опасный, а “маньяк” – это вообще кровожадный серийный убийца. Тогда как шизофрения и маниакальные расстройства – это психиатрические диагнозы, далекие от таких проявлений».

Сейчас все меньше состояний называют болезнями, предпочитая говорить о нейроразнообразии, психических расстройствах или эпизодах. Кроме того, для большинства нарушений не выявлено четких биологических причин (в отличие от, например, болезни Альцгеймера, которая считается неврологической болезнью именно в связи с этими обстоятельствами). Например, депрессия – это расстройство, но выражение «заболел депрессией» довольно часто используют. Понятно, что «заболел» уже лучше, чем риторика в духе «встань с кровати, улыбнись, соберись, займись делом». Но еще лучше сказать «у него депрессия» или «депрессивный эпизод». Совсем хорошо сказать «у него был опыт депрессии» – это и определяет проблему, и возвращает человеку субъектность, и признает его опыт как нормальный факт жизни.

Отдельно нужно отметить РАС – расстройства аутистического спектра. Во всем мире, и даже у нас, уже не принято говорить «аутизм», вместо этого – РАС. То же самое со словом «аутист» – вместо него «человек в РАС» или хотя бы «человек с аутизмом». Правда, есть нюанс – фонды и сами люди с аутизмом и РАС делятся на два лагеря. Первые исповедуют подход people first, то есть сначала человек, потом его диагноз. В такой парадигме говорят не «аутист», а «человек с аутизмом или с РАС». Вторые, наоборот, провозглашают, что identity first, то есть аутизм – это часть идентичности, а не отдельная характеристика. Поэтому формулировка «люди с аутизмом», наоборот, им не нравится, а нравится «аутичные люди» или «аутисты». Но так как первых все же большинство, да и концепция people first применяется ко всем остальным корректным названиям, лучше придерживаться ее.

Это все те, кого принято оскорблять в обществе и не считать за людей, те, по отношению к кому существует масса предрассудков и враждебности: бездомные, секс-работники, наркопотребители, люди, сидевшие в тюрьме, ВИЧ-положительные люди, выпускники детских домов и прочие. Несмотря на непростые жизненные ситуации, это прежде всего люди, и говорить о них нужно уважительно, не ставя клеймо и не стигматизируя. Не говоря уже о том, что от большинства из этих трудных ситуаций не застрахован никто.

В этот раздел вошли несколько слов, лексически связанных со словом «секс» – это секс-работа и сексуальное насилие. Они не случайно именно тут, а не в разделе «секс», потому что относятся к социальным проблемам, а не к самому сексу. Стоить отметить, что само слово «секс-работа» с точки зрения некоторых феминисток в корне неправильное, потому что, по их мнению, проституция – это не работа, а насилие над женщинами. Самих этих женщин, кстати, феминистки называют не проститутками, а проституированными женщинами – чтобы подчеркнуть, что они не сами выбирают это занятие, а их вынуждает суровый мир. Сами секс-работники предпочитают именно термин «секс-работники» – взять хотя бы Ирину Маслову, которая возглавляет организацию «Серебряная роза» и борется за права секс-работников.

Гендерных идентичностей и видов сексуальной ориентации с каждым днем становится все больше. Бигендерные, агендерные, гендер-флюидные люди, пансексуалы, полиаморы, асексуалы и многие другие наименования уже не пугают так, как раньше. При этом, до сих пор даже от самых прогрессивных и толерантных людей можно легко услышать слова «гомосексуалист» и «операция по смене пола». Здесь мы приведем конкретные слова, а в третьей части книги (в главе 11 «Гендер и лексика») подробнее разберем гендерные проблемы и посмотрим, как их можно попробовать решить в языке.

С сексом странная история. С одной стороны, он перестал быть запретной темой в обществе, с другой – говорить о нем нормально еще так и не научились. Языка, который был бы спокойным, нейтральным, не медицинским и не просторечным, попросту нет. Феминистки, активистки и секс-блогерки постепенно пытаются менять положение дел, но процесс нормализации языка идет небыстро и затрагивает немногих.

В самом понятии «секс» еще очень много устаревших стереотипов и гетеронормативности. Многие понимают секс только как проникающий секс между мужчиной и женщиной, хотя на самом деле он охватывает огромное количество практик между абсолютно разными людьми. «Я понимаю, что это звучит не очень, но про разнополый секс приходится писать “проникающий секс” или “секс с проникновением”, чтобы обозначить, о чем идет речь, – говорит Татьяна Никонова, журналистка и автор блога nikonova.online. – А с недавнего времени я вообще пишу “пенисо-вагинальный секс”, так как лесбийский секс тоже может быть с проникновением, просто не пенисом. Вообще со словом “секс” все непросто – каждый вкладывает в него что-то свое. Я бы сказала, что секс – это когда партнеры вместе начинают стремиться к сексуальному удовольствию».

С темой секса тесно связана тема сексуального насилия. Например, под словом «изнасилование» каждый понимает свое. «В целом оно значит, что с человеком имели секс против его согласия. Но дальше начинается бездна, в том числе лингвистическая, – говорит психотерапевт Зара Арутюнян. – Если представить себе ось, на одном конце которой будет изнасилование, а на другом – информированное и добровольное согласие (когда человек заранее соглашается на какой-то набор сексуальных действий и при этом в любой момент может это согласие отозвать), то между этими крайностями ось будет наполнена огромным количеством вещей. Где проходит грань между сексуальным домогательством и изнасилованием? Там, где происходит секс с проникновением? А если человека связали и делали с ним все, кроме проникновения, это еще не изнасилование? А что такое сексуальное домогательство? Вроде бы это действие сексуального характера, на которое человек не соглашался. Но если женщина идет по улице и мужчины буквально раздевают ее взглядами – это сексуальное домогательство или нет? На мой взгляд – да. И есть словосочетание “сексуальное насилие” – под ним может таиться вообще что угодно».

Размытость определений не просто затрудняет понимание, но, что гораздо хуже, травматизирует переживших сексуальное насилие. Флешмоб «Я не боюсь сказать» показал, какое огромное количество женщин подвергались сексуальному насилию, но не изнасилованию, и годами считали, что раз именно «изнасилования» с ними не произошло, значит, и говорить не о чем, и молчали. Пока нет понятия, нет и явления. Поэтому для темы сексуального насилия очень важно использовать конкретные слова, чтобы обозначить проблему.

«Вообще, в теме секса полезно снизить пафос, а в теме насилия – наоборот, нагнетать его, – считает Татьяна Никонова. – Секс – это удовольствие, а сексуальное насилие – преступление. В идеале было бы вообще убрать корень “секс” из него, потому что ничего общего у этих вещей нет».

Когда изучаешь корректную лексику и общаешься не только с экспертами, но и с людьми, к которым она может/должна быть применима, неизбежно сталкиваешься с тем, что многие представители тех или иных групп сами называют себя некорректными словами. Родители детей с синдромом Дауна в разговорах и на форумах используют слово «даунята», родители детей с расстройствами аутистического спектра – «аутята». Люди с болезнью Вильсона-Коновалова говорят про себя «вильсонята», а родители детей с синдромом Тричера Коллинза часто говорят «тричеры». Люди с ВИЧ спокойно говорят друг другу «я вичовый», представители каких-то национальностей внутри своей группы могут смеяться и называть друг друга «хачами», а трансгендерный мужчина гей среди друзей может назвать себя «транс-пидор», и все поймут.

Но эта лексика никогда не может считаться корректной для использования вовне. «Когда мы собираемся группой армян, мы можем спокойно про себя говорить “хачи” и “черножопые”, потому что по этому признаку мы все равны и никому не обидно. И даже если вы цитируете человека, который сам про себя сказал “хач”, в итоге может получиться обидно и неприятно», – говорит психотерапевт Зара Арутюнян.

Некоторые используют аргумент, что им все равно и их это не обижает. Что не обижает – хорошо, но тут действует правило «лучше перегнуть в сторону корректности, чем наоборот». Назвать человека с инвалидностью «человек с инвалидностью», даже если ему нормально и «инвалид», не так страшно, как поступить наоборот. Во многих дискуссиях со мной трансгендерные люди, даже транс-активисты, говорили, что нет ничего плохого в слове «трансгендер» и чтобы я не выдумывала. Но пока есть другие представители транс-сообщества, которым это слово точно обидно, я буду выбирать вариант, наверняка подходящий всем.

Представьте, что вы позвали на ужин десять друзей, и у одного из них аллергия на орехи. Вы же с легкостью приготовите блюда, в которых их не будет, или по крайней мере сделаете так, чтобы большая часть блюд была без орехов? Остальные, кто к орехам относится хорошо или безразлично, этого даже не заметят, а тому одному вы окажете заботу, учтя его интерес, и покажете, что ваш дом и ваш стол безопасны для него. Так и с корректным языком – даже если перед вами десять человек, которым безразлично, что их называют «инвалидами», и только один, которому от этого неприятно, абсолютно не сложно называть всех «люди с инвалидностью». Так работает инклюзия, так же работает доступная среда: даже если по пандусу проедет коляска всего раз в месяц, пандус должен быть по умолчанию.

Мы уже говорили про реклэйминг, или переприсвоение. В теории люди могут самоорганизоваться и переприсвоить какое-то слово, ставшее некорректным. Это хороший способ бороться со стигмой – но при условии, что он будет массовым и публичным. Если все организации, помогающие и объединяющие людей с синдромом Дауна, выступят единым фронтом и начнут условную кампанию «Я – даун, и это нормально» – возможно, слово «даун» постепенно перестанет быть ругательством и вернет себе значение исключительно диагноза.

Примерно то же происходит сейчас со словом «толстый». Я не раз встречала дискуссии в соцсетях, где люди активно выступали в защиту этого слова, мол, я толстый, и давайте так и говорить, отвергая при этом аналоги «полный», «в теле» и прочие. Многие боди-позитивные блогерки и активистки уже активно используют слово «толстый», говоря и о себе, и о других. Это радует, и, надеюсь, реклэйминговая судьба этого слова сложится наилучшим образом.

В начале книги я уже упоминала классику реклэйминга – слово queer и queer studies («квир-исследования»). Транс-активист Антон Макинтош как-то пошутил, что был бы счастлив дожить до времен, когда у нас появятся свои «пидор-studies». Потому что в конечном итоге в самих словах нет ничего, кроме значения, которые в них привносят люди.

Но пока по отношению к словам, до которых реклэйминг не добрался (а таких – подавляющее большинство) действует единственное корректное правило: то, что позволяют себе говорить люди сами про себя, не может быть использовано для называния их третьими лицами. Даже если сам человек не против. Даже если мы ласково.

Некоторые выражения в языке появляются в целях политкорректности, но из-за своей неточности, расплывчатости, а иногда и неграмотности устаревают или становятся ненужными и неясными эвфемизмами. Люди настолько боятся рака, что говорят «у него онкология», считая, что это звучит мягче. Но онкология – область медицины, занимающаяся изучением рака, а не диагноз. Поэтому фраза «у него онкология» звучит так же неграмотно, как сказать «у него офтальмология» про человека с плохим зрением или «у нее стоматология» про человека, у которого заболел зуб.

Сюда же относится словосочетание «лицо кавказской национальности». Придуманное в свое время, чтобы обобщенно и корректно называть людей из республик Северного Кавказа и Закавказья, оно по своей сути бессмысленно, потому что никакой «кавказской национальности» не существует. В свое время в СССР было выражение «лицо еврейской национальности», которое было изобретено, чтобы смягчить слово «еврей», имевшее негативную окраску из-за антисемитизма, – но и оно отмерло. Что касается национальности, лучше просто называть ее, если вы ее знаете и если это вообще уместно.

Эвфемизмов в русском языке существует великое множество, и хотя они изначально призваны смягчать неудобные и жесткие слова, часто только вредят языку и мешают ясности. «Солнечные дети» вместо «дети с синдромом Дауна» звучит неясно и отдает позитивной дискриминацией. Говоря так, мы как бы отказываем ребенку с синдромом Дауна в его человеческой составляющей – он не может быть капризным, недовольным, грустным, никаким другим – только «солнечным». Не говоря про то, что это просто непонятно, и для того, кто не знаком с этим эпитетом, ничего не говорит о диагнозе. То же самое относится к «хрупким людям» (с диагнозом «несовершенный остеогенез»), «детям-бабочкам» (дети с буллёзным эпидермолизом) или «детям-ангелам» (дети с ДЦП). Все эти название не дают никакого понимания, о чем речь. Почему вдруг ангелы – они уже умерли? Или эти дети изначально внеземного происхождения? Сюда же можно отнести выражение «особый ребенок» (в отношении ребенка с физической или ментальной инвалидностью). Для любого родителя его ребенок особый – здоровый или больной, и само это прилагательное не говорит ни о чем. Стигматизация людей с инвалидностью – плохо, но сакрализация их – не лучше.

«У нее были женские проблемы» (вместо указания – если уместно – болезни), «эти дни» (вместо «месячные»), «жить половой жизнью» (вместо «заниматься сексом»), «мужское достоинство» (вместо «пенис»), «ушел» (вместо «умер») – эти и им подобные фразы звучат или неясно, или неправильно. Корректная лексика – не про завуалирование и благозвучие, а, наоборот, про ясность, конкретику и отделение личности от того, что с этой личностью произошло или происходит.

Тема гендера в языке – одна из самых сложных. Она связана, с одной стороны, с проблемой социальной видимости женского гендера – отсюда новая волна феминитивов (об этом в следующей главе), с другой – с разнообразной гендерной идентичностью людей. Гендер, или социальный пол – это система социальных ожиданий от человека в зависимости от пола. А гендерная идентичность – внутреннее ощущение принадлежности к тому или иному гендеру. Гендер и гендерная идентичность могут не совпадать, отсюда трансгендерность и трансгендерные люди, а также небинарные (не признающие бинарную гендерную систему), агендерные (не считающие себя ни женщинами, ни мужчинами), гендер-флюидные (чувствующие себя то женщиной, то мужчиной) и гендерно-неконформные (также не признающие бинарную гендерную систему) люди.

Традиционно так сложилось, что общество функционирует в рамках бинарной гендерной системы, то есть с четким делением на две противоположные категории: мужчины и женщины. Один из ключевых принципов бинарной гендерной системы – социальный запрет на пересечение границ категорий или смешение гендерных ролей, а также запрет на формы гендерного выражения, не совпадающие с традиционно мужскими или женскими. Небинарный человек – это тот, кто не определяет себя в бинарных категориях мужчина/женщина. В языке это отражается так: такой человек использует по отношению к себе родовые окончания среднего рода («я пришло», «я подумало», «я решило») и местоимение «оно» – так делает, например, агендерная активистка Серое-Фиолетовое. Или окончания множественного числа («пришли», «подумали», «решили») и местоимение «они». Первое встречается реже, так как средний род в русском языке относится к неодушевленным предметам и звучит по отношению к человеку часто уничижительно.

Некоторые небинарные люди, имея женское имя, говорят о себе в мужском роде – и наоборот. Так, например, дочь актера Михаила Ефремова Анна-Мария – небинарный человек и говорит о себе в мужском роде, но при этом написать или сказать про Анну-Марию «сын» нельзя. Правда, дочь Ефремова говорит, что не против, когда журналисты называют ее в женском роде для простоты. В любом случае, говоря про небинарных или гендерно неконформных людей лучше применять те грамматические формы, которые они сами по отношению к себе используют.

«В последнее время, особенно это заметно среди молодежи, дискурс смещается от вопросов сексуальной ориентации в сторону гендерной идентичности, – рассказывает Юлия Малыгина, директорка организации “Ресурс ЛГБТКИА Москва”. – Людям становится важнее вопрос “кто я?”, чем вопрос “кто меня привлекает?” Казалось бы, какая разница? Вот пример: пара лесбиянок, в которой одна из женщин начала понимать, что она небинарный человек, то есть не определяет себя ни как мужчина, ни как женщина. У пары все хорошо, и теперь вопрос: какова сексуальная ориентация второй женщины? Получается, она уже не лесбиянка – тогда кто она? Люди поняли, что не обязательно умещать себя в рамки бинарной системы и тем более соответствовать гендерным стереотипам. Все это неминуемо будет отражаться в языке».

Так как гендерных идентичностей с каждым днем становится все больше (бигендерные, агендерные и гендер-флюидные люди, пансексуалы и прочее и прочее), а прибавление букв к аббревиатуре все больше ее утяжеляет (ЛГБТК, ЛГБТКИА, ЛГБТКИАПП+ – лесбиянки, геи, бисексуалы, трансгендерные люди, квиры, интерсексуалы, асексуалы, пансексуалы и все остальные), в английском все это просто заменяется словом queer – о нем мы уже писали, когда говорили про реклэйминг.

В русском слово «квир» тоже используется, но в более узком смысле и среди посвященной аудитории. Квир-люди – это гендерно неконформные люди, а не все ЛГБТ-сообщество. Есть устоявшиеся словосочетания, вроде «квир-исследования» или «гендерквир». Будучи заимствованным, как и слово «гей», оно не имело и не имеет некорректного оттенка, что весьма удобно.

Отдельный блок языковых сложностей возникает, когда речь заходит о трансгендерных людях – и множество медийных скандалов последних лет это подтверждает. Трансгендерные люди – одни из самых уязвимых в обществе. Они либо невидимы вовсе (потому что по внешности человека не всегда понятно, трансгендерный ли он, и потому что далеко не каждый трансчеловек хочет это публично афишировать), либо окружены огромным количеством предрассудков. Это очень сильно отражается в языке. Языковых проблем тут несколько.

Во-первых, это упоминание прежнего имени человека. У этого даже есть термин – дэднейминг (от dead name – «мертвое имя»). Многие транс-люди не любят и не используют свое прежнее имя, не говорят его окружающим и просят не называть себя им. Дэднеймить транс-людей некорректно и обидно. Дэднеймингом часто занимаются СМИ – им почему-то важно, какое именно было имя у человека при рождении, хотя, если сейчас трансгендерная женщина называет себя Катя, то какая разница, как Катю звали до перехода – Лешей, Пашей или Ваней? Прошлое имя – это часть прошлой идентичности, от которой транс-люди пытаются уйти и ради чего совершают трансгендерный переход.

Во-вторых, это мисгендеринг, то есть использование грамматических форм (местоимений, существительных и родовых окончаний), не соответствующих гендерной идентичности человека. Это тоже часто делают СМИ, чтобы лишний раз подчеркнуть трансгендерность человека. Например: «Трансгендер Катя пришел в клуб, но его не пустили». Часто это еще сочетается с дэднеймингом, и тогда вообще получается путаница. Читатель или слушатель просто перестает понимать, о чем речь, кто какого гендера и в чем коллизия.

Это все решается просто – если называть человека в том роде и тем именем, которые он сам использует. И слово «трансгендерный» прибавлять к тому гендеру, к которому человек сам себя относит, а не который у него был до перехода. То есть упомянутая Катя – это трансгендерная женщина, она пришлА в клуб, она родилАСЬ в Москве, она купилА платье и так далее. И еще, говоря о прошлом Кати до ее перехода, следует также использовать женские родовые окончания: в десять лет Катя поступила в футбольную школу, в 18 лет Катя пошла в армию, в 25 женилась, в 27 стала родителем двух мальчиков-близнецов. Лучше не употреблять ни слово «отец», ни слово «мать» в данном случае, если точно не известно, как Катя сама себя называет. Каждый трансгендерный родитель называет себя по-разному, поэтому лучше просто ограничиться словом «родитель». Писать и говорить «был женщиной» или «была мужчиной» – тоже некорректно, так как человек даже до перехода ощущал себя тем, кем ощущал.

Отдельная тема – транслюди и медицина и анатомия. Если трансмужчина забеременел и родил – то он стал отцом (а не матерью). Если доходит до подробностей анатомии, то слово «клитор» по отношению к трансмужчине (даже если по сути у него увеличенный клитор – для него это «транспенис») лучше не использовать. Верх анатомической корректности – не писать «мужские» или «женские» гениталии – а вместо этого использовать «пенис», «мошонка» или «вагина», «вульва» – так как вагины бывают не только у женщин, но и у трансмужчин или небинарных людей, а пенисы – не только у мужчин, но и у трансженщин или небинарных людей. В общем, лучше лишний раз не использовать эпитеты «женский» или «мужской» и помнить про транс-инклюзивность.

Как соотносятся небинарные и транслюди? Сложно. С одной стороны, это разные вещи: небинарный человек может не делать переход и не менять имя, а остаться как есть, и его гендерная идентичность будет вообще не очевидна. А может и поменять имя или сделать какую-то часть из трансперехода, но при этом не называть себя трансчеловеком. С другой стороны, часто транслюди во время или после перехода приходят к тому, что они небинарные, и так себя и ощущают. Одним словом, все индивидуально.

Феминитивы – один из самых обсуждаемых вопросов корректной лексики. Мнение о них имеют вообще все – и часто критикуют, считая, что они излишни и калечат русский язык. Тем не менее, если еще несколько лет назад слово «авторка» можно было встретить только в узком кругу активисток, то сейчас блогерки, кураторки и организаторки становятся мейнстримом. Кто-то, конечно, использует их в шутку, но факт налицо – феминитивы уже глубоко проникли в современный язык. Вот и Юрий Дудь в очередном своем интервью говорит «корешесса» (феминитив от слова «кореш»), и звучит это, как ни странно, скорее нейтрально, чем насмешливо.

Когда мы говорим о феминитивах, то часто подразумеваем новую волну их использования. На самом деле, они давно были в русском языке, проблема только в том, что они обозначали определенные женские профессии и социальные роли. Это или низкооплачиваемые работы – «уборщица», «няня», или слова, связанные с преступностью – «воровка», «хулиганка», или слова из творческой и сценической жизни – «актриса», «поэтесса», или наследие советского времени – «комсомолка», «спортсменка». «Введите в гугл-картинки слово “профессионал” – появятся мужчины в костюмах или в худшем случае с дрелью, – говорит Татьяна Никонова, журналистка и авторка блога nikonova.online. – А попробуйте “профессионалка” – и увидите, увы, проституток. А женское слово для врача? Только пренебрежительное “врачиха”, или корявое “женщина-врач”. А для хирурга, для гения, для лидера? Нет, для всех этих уважаемых вещей нет феминитивов».

В современном обществе женщины встречаются практически во всех профессиях, включая те, которые традиционно были мужскими. Женщина может быть военным, полицейским, хирургом, стоматологом, политиком, электриком (и гением она может быть, и лидером), но в языке это по-прежнему не отражено. С этим и борются те, кто начинает использовать новые феминитивы.

Политолог Екатерина Шульман в программе «Статус» на радио «Эхо Москвы» 6 октября 2020 года сказала про связь феминитивов и возрастающей власти и видимости женщин: «В феминитивах мне видится нечто живое и нужное. Что-то из этого сохранится в языке, чтобы обозначать эту самую феминность, раз уж присутствие женщин в социальном пространстве все больше, все масштабнее, и видимость их все повышается. Та группа, которая начинает приобретать власть, начинает эту власть выражать посредством языка. Верно также и обратное: кто владеет языком, тот владеет и политической властью. Поскольку женщины из социального и политического пространства никуда не денутся, меньше их, мягко скажем, не станет, то сколько они захотят феминитивов, столько они языку и навяжут. Что-то вымоется, но что-то останется».[13]

«Язык правда способен менять сознание, и намного быстрее, чем что-либо еще. Феминитивы – это видимость женского гендера, сначала в языке, а потом в жизни, – говорит Юлия Малыгина, директорка организации “Ресурс ЛГБТКИА Москва”. – Это правильный и очень конкретный шаг, который каждый может сделать вот прямо сейчас. И этот шаг действительно изменит реальность. Причем на самом деле это довольно мягкий шаг – здесь нет никакого насилия, никто никого не притесняет и не бьет. Жаль, что многие этого еще не видят, но феминизм помогает не только женщинам, но и мужчинам, освобождая их от массы гендерных стереотипов и предрассудков, делая их жизнь легче и свободнее. Он помогает всему обществу».

«Вообще, это вопрос привычки, – говорит психотерапевт Зара Арутюнян. – Еще пять лет назад я везде говорила, что слово “авторка” – это насилие над русским языком, и на меня нападали феминистки. Потом я начала его использовать в ироническом смысле, мол, “эта авторка вон что написала”. А потом оно стало настолько знакомым и перестало резать слух, что я стала спокойно его использовать. Сама удивляюсь, но это так. И сейчас я спокойно представляюсь: “Я психологиня”, и ничего мне слух не режет».

Проблема с феминитивами еще в том, что не существует универсального их конструктора. Не ко всем словам можно прикрепить суффикс «-ка» (например, «хирург»), добавлять слово «женщина» не всегда уместно, а существующие уже суффиксы «-иня», «-есса», «-ша», «-иха», «-ица» уже нагружены разными эмоциональными и историческими оттенками. «Поэтому пока кто во что горазд, но это не страшно – главное, чтобы использовали», – говорит Зара Арутюнян.

«Главным аргументом в пользу обязательности феминитивов в разговоре о женщинах был такой: женщин в языке не видно, а феминитивы повышают их видимость, заметность, – пишет Максим Кронгауз в статье на сайте агентства ТАСС. – Вроде бы справедливо и политкорректно. Но в конце лета в то же время, как мы узнаем новость об украинских феминитивах, приходит новость из Германии о том, что Берлинский кинофестиваль отменил гендерное разделение в номинации “Лучшая роль”, то есть вместо лучшего актера и лучшей актрисы будут выбирать лучшую роль. Интересно, что слова актер и актриса как раз строго разведены по полу, потому что для этой профессии пол (или гендер) является важным и определяющим. Таким образом Берлинский фестиваль понижает видимость женщин, а заодно и мужчин, и это новая тенденция, состоящая в замалчивании пола и гендера там, где это раньше было важно. Надо ли нам срочно придумывать нейтральное слово для этой профессии, например, актерище, или подождать, чем дело кончится, в надежде, что язык сам разберется?»

https://bit.ly/39uxUH8

«В идеале было бы вообще прийти к гендерно нейтральному языку (например, «юристо»), тогда всем было бы проще, – считает Татьяна Никонова. – Но это уровень дискурса, характерный для третьей волны феминизма, пока в России мы находимся где-то между первой и второй, поэтому начать нужно с феминитивов, просто чтобы женщины для начала стали видны – и в языке, и в обществе».

Есть еще один выход – это гендер-гэпы (от англ. gender gap – дословно «гендерный пробел»). Они пришли из немецкого и в идеальном виде выглядят как слово мужского рода – пробел – женский суффикс: student_in («студент_ка»). Такое слово как бы включает в себя сразу всех – и мужчин, и женщин, и небинарных людей. Казалось бы, хороший выход, и некоторые феминистские издания именно так и поступают. Но с гендер-гэпами есть как минимум две проблемы.

Во-первых, когда в тексте их много, они режут глаз и мешают читать. Но это полбеды – потому что во-вторых, очень часто у слов мужского и женского рода отличаются основы, и невозможно просто к мужской форме приклеить женский суффикс. «Участни_ца», «актри_са», «кажд_ая» – в таких словах мужская основа выглядит несколько одиозно: кто такие «участни», «актри» и «кажд»? А при склонении даже идеальные формы теряют нормальный вид: «студент_ок», «юрист_кой», «партнер_кой», «пев_ицам». По сути получаются слова женского рода, разорванные зачем-то пополам – при этом от мужского рода в них не остается ничего.

Как бы кто ни относился к феминитивам, но если женщина использует их, говоря о себе, корректно поступать так же. Действует это и в обратную сторону – если женщина называет себя «поэт», «журналист», «автор», навязывать ей феминитив не стоит. Не стоит также и удивляться, если вчера она называла себя «автор», а сегодня стала «авторкой». «Так вы политологиня или нет?» – спрашивает Екатерину Шульман в уже упомянутой программе ее соведущий Максим Курников. – «Пока нет, а там посмотрим, – отвечает Шульман. – Как сказал Черчилль, когда меняются обстоятельства, я меняю свое мнение, а вы что делаете?»

https://youtu.be/mGGwlWoBYMo