У слова «бегунок» в интернете отыщется куча определений: это и часть застежки молнии, и обходной лист при увольнении, и даже какая-то птица. Но Игорь знал точно: бегунок — это он. Каждую весну Игорь чувствовал неумолимый зуд в ногах, из дома тянуло со страшной силой. Небо, избавившееся от зимней пыли, звало: в дорогу! Солнце, отразившееся в мать-и-мачехе, требовало: в путь! Воркующие голуби, повеселевшие воробьи, кошачье оживление на крышах, все твердило: жизнь проносится мимо. Надо выдвигаться. Из школы, из дома, из города, только не на одном месте. Этого он не вынесет.

В первый раз Игорек сбежал в шесть лет — из детского сада. Дождался, когда воспитатели на прогулке заболтаются, спрятался за веранду, оттуда кустами к калитке. На замок ее не запирали. Потом начнут закрывать, после этой истории, но в тот момент Игорек толкнул дверь и вышел. И отправился вдоль дороги. Мимо родного дома, минуя микрорайон, к дальним пятиэтажкам, нависшим над рекой. Игорек обошел их и спустился по крутому склону к берегу, который зарос побегами ольхи и орешника. На березах проклевывались почки, без умолку трещали птицы, всходила первая трава. Игорек сел на землю и уставился на темную воду. По ней неспешно проплывали ветки и прошлогодние листья. Игорек хотел пойти вслед за рекой, но было тяжело пробираться сквозь кустарник, поэтому вечером он вернулся домой.

Дома никто не ждал: родители метались по городу в поисках сына. Пронырливые старушки перехватили Игорька у подъезда. Дальше последовали долгие расспросы: «Где был? Что делал?», пока одна из соседок звонила родителям. Игорек пожимал плечами. Мама допытывалась, почему он ушел, но Игорек молчал. Да и как объяснить? Не может он выразить это словами. Паутину несет ветер — за ней, проплывают облака — хочется поймать их в наволочку и лететь следом. Игорек сам как следует не понимал, что толкнуло его уйти в тот первый по-весеннему теплый день. Но через два года покинул город снова.

Все повторилось. Их второй «А» гулял на продленке. Игорек спрятался в домике на детской площадке, а дальше по накатанной: кусты, растущие вдоль забора, и калитка. Но в этот раз он отправился не к реке, а к автостанции. Купил в кассе билет, залез в первый отходивший от остановки автобус и сел рядом с незнакомым мужчиной. Тот покосился на мальца, но промолчал. Мало ли самостоятельных ребят, которые сами добираются из города до деревенского дома. Кондукторша же решила, что Игорек с отцом возвращается. А что сам билет протянул — так независимым хочет казаться. Но ни в одной деревне Игорек не вышел. Что там делать? Ждать следующий рейсовый автобус? Он доехал до конечной и высадился в огромном областном центре.

Центр поражал размерами: раз в пять больше родного городка. Крупный, шумный, суетливый. Игорек весь день катался на автобусах и даже трамваях. Облазил дворы, походил по магазинам. Там и засветился. Очень хотелось есть, а еще больше пить. Осторожно, чтобы никто не заметил, взял маленькую бутылку с водой и шоколадку. Засунул под куртку и отправился к выходу. Тут его и остановил охранник: оказалось, что в супермаркете установлена система наблюдения. Вызвали полицейских, те сообщили родителям, и ночью Игорька доставили домой. В квартире пахло лекарствами. Отец порывался дать ремня, но мама схватила сына и так прижала, что Игорек едва не задохнулся. Его снова спрашивали: почему, зачем? А что он мог рассказать про неясный зов, который позвал его? Про томление в груди, дрожь в ногах, сны о дороге? Это как дышать — так же необходимо.

Водили к психологу. Или психотерапевту. Игорь запутался в названиях специалистов. Хорошо, что не к психиатру. Он же не псих! Тот долго беседовал с ним, разговаривал с родителями, но ничем не помог. Дромомания — так звучал диагноз, поставленный Игорьку. Как ни караулили предки, в десять лет побег повторился. Отыскали его только через неделю. В тот раз Игорек подготовился лучше: заранее разработал маршрут, приготовил деньги и продукты не забыл. Ночевал в подъездах на верхней площадке, ведущей на чердак. Один раз залез на заброшенный склад. Замок ерундовым оказался, а он до этого год учился открывать замки шпилькой, все ссылки в интернете изучил. А поймала его тетка. Обычная тетка с бородавкой на носу. Узнала в пацане разыскиваемого ребенка. Схватила за руку со всей силы, так что вырваться Игорек не смог. Наверное, думала, что ей вознаграждение за его поимку дадут. Наивная.

Отец тряс его, как перезревшую грушу.

— Хоть бы мать пожалел! — орал он.

Игорек молчал. А что тут ответишь? Если родители не понимают, что ему, Игорьку, плохо без дороги. Они же его не жалеют, когда водят за ручку, будто маленького. Когда телефон просматривают, с учителем и одноклассниками беседуют: не говорил ли Игорек, что хочет куда сорваться, не делился ли планами. Он весь год с родными, терпит, не дает зову укрепиться в груди, заполнить сердце. А весной силы кончаются. Прошлую весну пропустил, потому что свалился с гриппом. Температура за тридцать девять, кидает то в жар, то в холод. С постели подняться не можешь — голова кружится. А в этом году сорвался, как только ручьи потекли, родители подготовиться не успели.

В четырнадцать Игорь был опытным бегунком. С маршрутами стало легче. Заранее, в интернете Игорь пробивал, где и на сколько можно остановиться. Благо желающих предоставить жилье — пруд пруди. Главное, историю пожалостнее придумать: про злую мачеху или сурового отчима, детский дом, где царствует злыдня директорша. Мол, издеваются над ним, как хотят. А до доброй бабушки-тетки-старшей сестры надо как-то добраться, чтобы в пути не перехватили плохие люди. Пара пустяков такое сочинить. Во всемирную паутину для этих целей Игорь выходил не из домашнего компа или планшета, а со смартфона. Подобрал его во дворе, кто-то потерял. Старую симку выбросил, а новую купил у уличного торговца.

Симка была оформлена на вымышленного человека, так что отыскать по ней Игоря не могли. Вот только родители, наученные прежним опытом, следили за сыном. Отвозили в школу, забирали из школы. Предупредили охранников, переговорили с учителями, соседями. В доме воцарилось нервное ожидание. Мать всматривалась в Игоря, стараясь обнаружить признаки зуда, умоляла не валять дурака, даже плакала. Отец грозился ноги повыдирать и чип под кожу вшить. А потом сдались, поняли, что смысла нет. Ведь на каждую дверь замок не повесишь. Да и на запор отмычка найдется — недавно Игорь целый комплект приобрел. А пока затаился. Все готово для побега, надо лишь выждать.

Отец недавно разговаривал с ним серьезно. Мол, мать беременна, нужно ее поберечь — лишний раз не волновать. Игорь кивал, а про себя радовался: наконец-то от него отстанут. Родится ребенок, вроде девочку на УЗИ показали, им не до сына будет. Но посулил, что матери беспокоиться не придется. Игорь знал, что исполнит обещанное, ведь роды уже в апреле. А там не до него будет, пусть дочерью занимаются, словно можно легко заменить одного ребенка другим. А пока бегал по утрам и вечером в сквере недалеко от дома. Наушники в уши, музыку на всю громкость и по дорожкам, наматывая круг за кругом. Обязательная передышка возле детской площадки, где установили турник. И подтягивание, раз десять. Ни один из одноклассников так не может. Суррогат, конечно, но пока можно погасить жажду странствий. Хотя одним утром чуть не ушел. Очнулся, когда направлялся по центральной улице к объездной дороге. Резко встал, в глазах потемнело, из носа потекла кровь.

В школе Максим, одноклассник, подколол на днях: «От себя не убежишь, Бегун». Ха-ха, очень остроумно. Зато девчонки пялятся с повышенным любопытством: дернется он в этом году или останется? Одна даже подкатила: мол, возьми с собой. А то здесь все надоело, а хочется путешествий и приключений. Дура! И дня не пройдет, как начнет ныть и страдать, что устала. Пообещал ей фотографии присылать из путешествия. «А писать будешь?»

Господи! До чего же все девчонки глупые! Только о любви и думают. Хотя за любовью не к нему. Им красавчиков подавай, а Игоря в рост хорошо вытянули, а в ширь забыли. Ноги-руки длинные, мешаются, лицо узкое, подбородок острый. Циркуль, а не парень. Как бы еще немного продержаться? Найти бы чемодан с деньгами и отсыпать всем. Родителям, учителям — чтобы отстали. И жить, как хочется, а не как надо.

…Роды начались около полуночи. Игорь лежал на диване и всматривался в щель под дверью. В коридоре загорелась лампочка, дверь родительской спальни несколько раз хлопнула. Послышались суетливые шаги и приглушенный разговор.

— Воды отходят, — сказала мама. — Надо в роддом ехать.

— А как же он? — видимо отец спросил про Игоря.

Мама охнула, точно от боли, и ответила:

— Отвезешь и сразу обратно.

Значит, времени у него немного.

Дверь скрипнула, и в комнату Игоря вошла мама. Она погладила его по голове и аккуратно, чтобы не разбудить, поцеловала в щеку. Игорь не шевельнулся. Но как только за родителями закрылась входная дверь, вскочил. Включил смартфон и нашел в интернете нужную группу. Пробежался по адресам, отметил для себя несколько. Затем проверил наличие билетов в кассе. Как раз один имелся в нужном направлении. Так же через интернет забронировал его на себя и расплатился, благо наизусть знал реквизиты отцовской карточки. Тем более что на телефон смс-ка о списании денег не придет — Игорь снял привязку карточки к мобильнику отца и заранее переписал одноразовые пароли. Проверил электронный билет в почте и принялся одеваться.

Рюкзак со всем необходимым был приготовлен давно: набор отмычек, спички, прочная веревка, небольшая аптечка, складной нож и запас одежды. Несколько шоколадок, печенье, чипсы, бутылка с водой и кое-что по мелочи. На первое время хватит. Все остальное купит — знает, где родители хранят деньги. Он взял несколько купюр и отправился на вокзал. Но перед этим скатал покрывало и положил на диван, накрыв одеялом. Пусть отец думает, что Игорь дома, тогда до утра будет запас времени. Хотя пока узнают о списании денег, пока отследят, куда Игорь приобрел билет — несколько дней пройдет. Тем более, он не до конечной едет, как на купленном билете, а раньше выйдет — в Темногорье. Там у какого-то парня, чуть старше его, хата несколько дней свободна. А потом дальше двинет на автобусах или попутках. Опыт есть.

Он нацепил наушники, закинул рюкзак за спину и рванул с места — до вокзала час добираться. Ночью автобусы не ходят, а частника не вызовешь — одного подростка не всякий повезет. Да и светиться не хочется: если кто из знакомых в такси подрабатывает, сразу заложат. Игорь мерно бежал по темным улицам, стараясь, чтобы дыхание не сбилось. Мимо школы, мимо детского сада, мимо маминой работы, мимо поликлиники — из города. Фонари светили тусклыми кляксами, выхватывая тени деревьев и черные проемы подъездов. Разбитый асфальт пытался подставить подножку, деревья растопырились, точно охранники в магазине, но Игорь ничего не замечал. Скорее прочь отсюда, как можно дальше.

На вокзале распечатал билет через терминал: очень удобно и маячить перед кассиром не надо. В здании оставаться не стал, на всякий случай. Встал недалеко от платформы и вытащил из рюкзака теплую куртку — ночи прохладные, а поезд только через час. Он ждал и не верил: вдруг отец обнаружит, что сын сбежал? Тогда поднимет всех на уши — успел за эти годы обрасти связями, и первым делом на вокзалах станут искать. Но Игорю повезло. Состав пришел ровно по расписанию, заспанная проводница мельком посмотрела билет и паспорт и впустила в вагон. Получилось! Постельное белье уже лежало на верхней полке, соседи по отсеку спали. Игорь залез на свое место и тоже задремал.

Будильник на смартфоне завибрировал за пятнадцать минут до нужной станции. Игорь посетил туалет, приготовил рюкзак и вышел в тамбур. Состав с лязгом остановился, а проводница так и не появилась. Зачем? Ведь, по ее мнению, здесь никто не выходил. Игорь отмычкой открыл дверь и спрыгнул на платформу. Светало, но вокруг стоял плотный туман, точно садовую побелку пролили. В такой видимости искать в незнакомом городе нужную улицу смысла нет — потеряешься. Он поколебался и вошел в здание вокзала. Там дремала какая-то девчонка, больше никого. Обшарпанные стены, изрисованные художником-недоучкой, открытые дверцы камер хранения, сломанные стулья. Ну и глушь… Игорь сел на целый стул, включил плеер и незаметно для себя вырубился.

(Игорь, автор арта Эльвира Смелик)

Катя проснулась, потому что замерзла, и хотелось в туалет. Сначала она не сообразила, где находится: странное помещение, залитое тусклым светом, зарешеченные окна, облупившаяся штукатурка. Катя в растерянности посмотрела по сторонам. Точно, вокзал! И как же здесь пусто. Пока она спала, появился только какой-то парень, больше никого. Ох… И зачем она уехала из дома? Вот дура! Вчера еще все казалось таким простым, а теперь…Мама наверняка поставила всех на уши, бегала по городу, искала ее, Катю. И сейчас, скорее всего, не спит. Может, позвонить? Но что сказать? Что?! Что сбежала из дома, чтобы проучить? А проучила, похоже, себя. Мама с ней и разговаривать не захочет после этого. Катя достала телефон из сумки, набираясь решимости, и включила. Но сети не было. Катя несколько раз потыкала кнопки мобильника, перезагрузила — безрезультатно.

Она еще раз взглянула на парня. Видно, что моложе ее: лицо скорее подростка, чем юноши, не загрубело. Хотя длиннющий, вон как ноги протянул, — на ползала. С таким ростом легко в баскетбол играть. Катя вздохнула — зря она придумала все это. Теперь вот мерзнет в тонкой курточке, и в туалет хочется, сил терпеть нет. Она поискала указатель на стене. Так и есть: табличка показывала, что нужно выйти на платформу и затем налево. Катя вылезла на улицу, зябко поежилась и в рассеивающемся тумане побрела к туалетам. Те оказались в конце платформы в крошечном здании, на удивление приличные и чистые. Минут через десять Катя отправилась назад. Она уже почти добралась до вокзала, как справа что-то заворочалось и застонало. Катя дернулась в сторону и заорала.

Кто-то визжал. Игорь открыл глаза: в окне забрезжил рассвет, а в зале ожидания никого не было. Даже девчонка исчезла. Может, это она и кричала? Но уж нет, узнавать, что произошло, Игорь не станет — не дурак. Ему надо поскорее отсюда сматываться, пока народ не набежал. Тут же наверняка есть дежурный по вокзалу и патруль. Он толкнул дверь в город и замер: ни черта не видно! Какой плотный, неестественный туман, даже руку протянуть страшно. Вдруг там притаилось какое-то чудовище? Того гляди выпрыгнет и сожрет. Игорь захлопнул дверь. Хотя, если туман, это объясняет, почему в здании никого нет. На ощупь по улицам не походишь, и транспорт наверняка не работает. Но приезжающие? Их же тоже нет. Распахнулась противоположная дверь, и в зал влетела девчонка.

— Слушай, — обратилась она, — посмотри, пожалуйста. Там человеку плохо.

Игорь пожал плечами: он, что, похож на супермена?

— Я здесь причем? Пусть дежурные разбираются.

— Нет никого, — девчонка мотнула головой.

— Скорую вызови, — посоветовал Игорь.

— Не работает телефон, сеть не ловится, — ответила она и зло уставилась на Игоря.

Тот психанул: вот тоже мать Тереза нашлась! А ведь и не скажешь по ней. Мелкая, невзрачная, а туда же — спасать человечество.

— Тебе больше всех надо? — огрызнулся Игорь, но все же отправился следом.

Человек лежал возле стены здания. Мужчина, не старый вроде, заросший щетиной, но в целом на бомжа не похож. Волосы отросшие, темно-русые. Точнее, когда-то были темными, как стог сена, который всю зиму простоял в поле, Игорь однажды ночевал в таком. А сейчас их словно припорошило снегом. Лоб прорезали две глубокие продольные морщины. Игорь прикинул: одежда не новая, но в хорошем состоянии. В таком прикиде никто сейчас в путешествия не ходит. Все покупают модные бренды, чтобы покрасоваться друг перед другом и фото в сеть выложить. А что мужик собрался именно в поход или дальнюю поездку, сомнений не оставалось: высокие ботинки — берцы, плотные брюки с карманами на коленях и куртка цвета хаки. Такие куртки можно купить на рынке, их не рекламируют по интернету и телевизору, но именно в подобных и ходят бывалые путешественники. Рядом лежал рюкзак болотного цвета. Мужик то ли стонал, то ли плакал. Видимо отравился паленой водкой — его вырвало. А может, просто перепил.

— Он же пьяный, — заметил Игорь.

— Да? — удивилась девчонка. — А я думала…

И замолчала. Такой как раз лучше жевать, чем говорить. За умную сойдет.

Игорь присел рядом с незнакомцем и окликнул:

— Вы меня слышите?

Тот заводил головой, будто слепой, стараясь отыскать, откуда идет звук, и открыл глаза. И Игорь поразился: у незнакомца оказался мудрый взгляд. Уставший, но такой понимающий, будто тот полжизни провел в Тибете у монахов и постиг тайны Вселенной. Затем мужик часто заморгал, и ощущение всепонимания ушло. Глаза как глаза, в красных прожилках и опухшие. Мужик сел и огляделся.

— Где я? — прохрипел он.

Девчонка тут же услужливо подсказала:

— Темногорье. Это станция так называется.

Незнакомец захлопал по карманам, видимо в поисках сигарет, не нашел и уточнил:

— А как я здесь оказался?

Игорь пожал плечами, им-то откуда знать. Мужик снова зашарил по карманам, наконец, что-то отыскал и вытащил. Это оказался билет. Мужик медленно перечитал его, потер лоб, но бесполезно.

— Ничего не помню, — сознался он.

Встал и полез в рюкзак. Девчонка что-то сообразила:

— Вам сигареты нужны?

Достала из сумочки свои: тонкие, дамские. Игорь скривился: сам не дымил и не уважал курильщиков — считал слабаками. Но незнакомец замотал головой:

— Не курю.

И вытащил из рюкзака фляжку. Жадно припал к ней, видимо сушняк замучил. Игорь потоптался и направился в здание. А что тут еще делать? И в этот момент туман совсем рассеялся, и стали видны старые, поржавевшие от времени рельсы, разбитые платформы и оборванные провода. Игорь почувствовал, как раскрылся и не хочет закрываться рот, как вытянулось лицо. Как же он приехал сюда? Как? Ведь видно, что здесь тысячу лет не ходили поезда. Вот потому никого и не было на вокзале всю ночь, кроме них троих. И глядя на Игоря, остальные тоже повернулись к путям и замерли в изумлении. Мужик даже фляжку уронил. Ведь понятно, что какая-то чертовщина происходит.

Они в растерянности переглянулись, первым заговорил мужик:

— Ребята, а вы из этого города?

Наверное, решил, что его инопланетяне сюда доставили — все забыл. А у девчонки глаза сразу поплыли, губа затряслась:

— Я на поезде приехала.

— Я тоже, — Игорь поддержал разговор.

Незнакомец взглянул на билет:

— Похоже, и я. Странно.

Странно — не то слово. Может, над ними эксперимент поставили по изменению сознания? Распылили наркотики какие-нибудь, вот им и мерещится всякая чушь? Но кому это надо?

Мужчина прошел в здание, а они за ним. Сейчас стало заметно, что вокзал заброшен. Ранним утром он еще притворялся старым, но благополучным, а теперь видна разруха: облупившийся потолок в паутине трещин, стены в щербинах, словно от ударов злых кулаков. Будто незачем больше притворяться и можно сорвать маску. Игорь толкнул дверь, ведущую в город. За ней разлилось белое ничто. И выходить туда не хотелось даже за деньги. Лучше отсидеться здесь, переждать, чем соваться в опасность. А что там не маленький уютный город, Игорь готов был об заклад биться. Другие, похоже, считали так же. Никто не дернулся, чтобы высунуться. Но Игорь на всякий случай подобрал кусок штукатурки и бросил в мутную завесу. На той стороне чмокнуло смачно, и больше ничего, никакого звука. Просто засосало.

Мужик предложил:

— Может, выйдем обратно на перрон, подальше отсюда?

Они снова переместились на платформу, словно там что-то могло измениться. Стояла тишина, настолько плотная, что хотелось заорать, чтобы убрать ощущение ваты в ушах. Даже ветра не было. Будто это место вырвали из прочего мира, отменили и вынесли за скобки Вселенной. Его нет, и если остаться здесь, то исчезнут скоро и незнакомый мужик, и Игорь, и девчонка. И тут раздался громкий стук, все резко обернулись. Позади них возникла будка. Вот только что ее не было и в помине, а теперь она прилепилась к зданию вокзала, точно корни пустила. Деревянная, выкрашенная в светло-серый цвет, с небольшим окном посередине. Сверху торчала надпись: «Хранитель пути». Окошко было открыто, и они подошли.

В будке сидел старик. Точнее, он выглядел стариком, но Кате мнилось, что это мираж, отвод глаз. Короткий ежик белых волос, коричневая от солнца кожа и едва заметный шрам на щеке — словно в молодости старик пиратствовал на морях где-нибудь в районе Бермудского треугольника или брал в плен космические звездолеты. Его чуждость бросалась в глаза, словно клеймо — я иной, я не тот, кем вы меня видите. Глаза казались провалами — будто две черные дыры смотрели на нее, засасывая, поглощая, стирая из этого сейчас и здесь. Ни за что на свете Катя не желала бы встретиться с этим «милым» дедушкой один на один.

— Ваши билеты, — небрежно бросил Хранитель.

Все полезли в карманы, не задавая вопросы. Да и в голову прийти не могло, что можно поинтересоваться чем-либо.

Он проверил билеты:

— Конечный пункт Темногорье.

Игорь дернулся оспорить: у него в билете другой город, но скосил глаза и увидел, как название изменилось.

— Главное не буква, а дух слова, — засмеялся-зашелестел Хранитель.

И у всех мурашки побежали от его смеха, и никто не мог глаз поднять. Хотелось спрятаться, раствориться, укрыться.

— Беглец, манипулятор и убийца, — подытожил Хранитель, — троица в сборе.

Снова возникли вопросы: что за троица, какие сборы? И кто убийца? И вновь никто не отважился озвучить их, даже Игорь, растерявший свою дерзость. Лишь девчонка испуганно посмотрела сначала на него, а потом на незнакомца. Да и Игорь подобрался — с убийцей надо быть настороже. Ведь не девчонку же имел в виду Хранитель пути. Понятно, что речь о мужчине. Хотя…

Хранитель выдержал паузу, как в лучших театрах. Долгую, глухую, давящую, от которой зарыться бы поглубже. И добавил:

— Чтобы вернуться домой, вам придется пройти одним из трех путей: темным, серым или светлым. Уж какая перед вами откроется дверь. Выбирать не вам.

Они молчали. Хранитель продолжал:

— Обратно можно возвратиться только втроем. Если кто отстанет по дороге или умрет, остальные тоже застрянут на пути. И еще: держитесь радуги. Дверь домой найдете возле ее начала.

— А если мы не хотим никуда отсюда уходить? — мужчине все же удалось выдавить из себя фразу.

И Хранителя как подменили: исчезла нездешность, эти врата в далекие миры. Перед ними в разваливающейся будке сидел сумасшедший. Его глаза бегали от одного к другому, в руке появился огромный тесак.

— Чтобы здесь остаться, надо принести жертву, а иначе никак! — закричал бывший Хранитель. — Убить своих спутников и меня. Полить кровушкой пути, чтоб пропитались. Только не получится, мил человек.

Сумасшедший задвигал в воздухе ножом, точно в танце с саблями, потом выскочил из будки и, взмахивая руками, как крыльями, убежал прочь. А они остались.

Будка рухнула, будто держалась лишь на костлявых плечах старика. А когда осела пыль, Игорь и остальные увидели три двери. Те находились в конце платформы, висели прямо в воздухе. Ближайшая была ослепительно-белого цвета, вторая — серая, как графит. Никаких рисунков или букв, простой строгий прямоугольник. Третья поглощала свет и потому казалась черной. Но это, скорее, был анти-цвет, а не привычная темнота. Она пугала и манила одновременно.

— Идем? — полуутвердительно спросил мужчина.

Игорь отметил: Если он убийца (ну не девчонка же), надо держаться от него подальше, но и здесь находиться нельзя.

— А выбор есть? — сплюнул под ноги Игорь.

Он не мог оторвать взгляд от бурых пятен на рельсах.

«Значит, кровь, а не ржавчина, — думал он. — Вот как. И остаться нельзя. Потому что этого места…»

Он замер, не в силах поверить: «…не существует».

Они выпали из своего мира, сбились с пути. И чтобы вернуться, надо пройти через дверь. Которую?

Белая дверь не открылась, не поддалась и серая. Они замерли перед последней. На мгновение Игорь испугался: вдруг и эта не отворится? И тогда придут страшные существа, зубастые монстры из фильма ужасов — лангольеры, вроде бы. И сожрут их вместе с вокзалом, утилизируют, как… Он снова мысленно запнулся. Как… Как коты-утилизаторы! От мысли о котиках стало веселее, и Игорь протянул руку. Но дверь сама распахнулась, и перед ними возник яркий свет, который раздробился на миллионы светящихся точек. Те вспыхнули, каждая становясь сверхновой звездой, а затем перед путниками появились цветущие каштаны.

(Темногорье, автор арта Маргарита Горбунова)

Когда-то городок был уютным. На это намекали невысокие двух- и трехэтажные дома, которые лепились друг к другу вдоль мостовой. Только крыши в большинстве зданий провалились, а выбитые окна зияли, как прорехи на штанах. Городок был заброшен и давно. Вовсю зеленела трава, среди нее солнечными шарами рассыпались одуванчики, цвела черемуха, наполняя улицы сильным, неповторимым запахом. И, конечно, росли каштаны. Их было много. Могучие стволы возвышались над улицей, словно великаны, торжественно держа в руках белоснежные пирамиды цветов.

Вокзал потерял объемность, стал двухмерным, точно карандашный набросок на листе ватмана. Вернуться обратно стало невозможно. Хирург вертел головой, не понимая, что делать. Идти? Но куда и зачем? Сумасшедший старик почти ничего толком не рассказал. Что-то про радугу, и что возвратиться они могут лишь вместе. Послышался всхлип — плакала девчонка. Слезы по щекам текли непрерывным потоком, она даже не пыталась их вытереть. Парень стоял немного поодаль: вроде как с ними, но в то же время сам по себе. Мол, не рассчитывайте особо на меня, я с вами постольку-поскольку.

Хирург решил обо всем договориться сразу:

— Думаю, нам надо познакомиться. Меня зовут Дмитрий Иванович, можете называть Хирургом — это прозвище, или дядей Димой, кому как удобно.

И заметил, как насторожился парень. Он внутренне усмехнулся: все складывается: хирург — значит, зарезал кого-нибудь во время операции. Логично. Но парень промолчал, а девчонка, похоже, растерялась. Но ответила первой:

— Я Катя.

И вопросительно посмотрела: достаточно ли этого? Но Хирурга не тянуло на расспросы. Захочет — сама скажет. Парень представился не сразу, точно сомневаясь: а нужно ли?

— Игорь. Только не уверен, что я с вами надолго. Я бегунок.

Хирург понимающе кивнул:

— Потерпи нас до радуги, а там как знаешь. Ты часто из дома сбегаешь?

— По весне обычно. А там как получится: от пары недель и до двух месяцев. Когда ловят, когда сам возвращаюсь.

Хирург заметил:

— Привозили к нам в отделение как-то парня с пробитой головой, тоже из ваших. Помер. Думаешь, и здесь потянет в странствия?

Игорь неопределенно пожал плечами:

— Не знаю, не от меня зависит. Сейчас мы вроде и так в бега подались. А в принципе, домой хочу вернуться. Я же не бомж, всю жизнь землю топтать.

Катя всхлипнула:

— Я собиралась обратно поехать, ждала, когда касса откроется. Мы с мамой просто поссорились. Я просто не знала, что так будет.

— Что так непросто получится, — съехидничал Игорь.

— Значит, ты манипулятор, — сообразил Хирург и, заметив недоуменный взгляд Кати, пояснил: — Это человек, который управляет другими людьми с выгодой для себя.

— Я не управляла, — сильнее зарыдала Катя. — Просто… — это слово к ней прочно приклеилось.

— Просто врать надо меньше, хотя бы нам, — добавил Игорь.

— Не твое дело! — закричала Катя. — Я, я…

Села на корточки, обняла колени руками и уткнулась в них лбом. Лишь плечи продолжали подрагивать.

Игорь оценивающе посмотрел на Хирурга и спросил:

— А вы убийца, получается?

Тот дернулся и как-то погас. Вот только что стоял настороженный, но вполне уверенный в себе мужчина, и вдруг словно к нему десяток лет прибавился, лег на плечи невыносимой тяжестью. Хирург сразу замкнулся, ушел в себя, осталась лишь физическая оболочка. Он ничего не ответил. Катя почему-то успокоилась, наверное, от страха. Ведь Хранитель не обманул, один из них на самом деле убийца. Она поднялась и поинтересовалась:

— Куда теперь? И что нам делать?

Озвучила общие мысли, только услышал их один Игорь и обратил внимание: не трусливая девчонка, другая бы на ее месте уже удрала, только визг стоял бы.

И как ответ зазвучал механический голос: «Внимание! Через час будет запущена программа стирания. Просьба всем покинуть город». Путники насторожились: какое стирание? Почему час? Первым опомнился Хирург, словно в нем включатель сработал. Только что человек отсутствовал, а теперь вернулся. Даже страшно на такое смотреть.

— Думаю, надо уходить. Срочно, — произнес он.

И быстро зашагал вниз по улице, как робот. Игорь его вскоре настиг, а Катя отстала.

— Я не могу, у меня каблуки!

Хирург резко затормозил и посмотрел на Катю, точно только сейчас разглядел.

— Как ты в этом ходишь?

На ней была тоненькая куртка, короткая юбка и ботильоны на высоком каблуке. Катя развела руками:

— Может, здесь магазин есть?

Словно во всех полуразрушенных городах имеется куча магазинов с одеждой на выбор.

— Не до этого, пора убираться, — отмахнулся Хирург. — Но куда?

И тут Игоря осенило.

— Подождите, у меня есть адрес! Я у одного парня собирался пару дней на квартире пожить. Вдруг подсказка?

Он достал из кармана бумажку с адресом и зачитал:

— Улица Радужная, дом три. От вокзала прямо, свернуть на втором перекрестке налево. Радужная…

Они переглянулись.

— Похоже, что подсказка, — согласился Хирург, — идем.

Путники бегом пустились по улице. Та шла под гору — город располагался на холме. Вдали виднелись возвышенности, заросшие лесом и оттого казавшиеся черными.

«Потому и название — Темногорье», — совсем некстати догадался Игорь.

Хотя какая разница, почему город так называется, им бы выбраться отсюда поскорее.

До Радужной дошли быстро, и тут им повезло — в доме номер три находился магазин, состоящий из нескольких отделов. Об этом сообщала покосившаяся вывеска: «Все для жизни». Хотя здание частично разрушилось, путники вошли в него — небольшой запас времени имелся. Внутри царил хаос: на полу валялись вещи вперемешку с коробками и книгами. На продуктовых полках почти ничего не было — магазин разграбили до них, но в отделе с одеждой кое-что осталось. Пока Катя растерянно перебирала вещи — все мужские — Хирург отрыл джемпер и джинсы.

— Надевай, — бросил он.

Катя растерянно посмотрела на брюки:

— Велики.

— Больше — не меньше. Длину обрежем, ремень вденешь, и не спадут.

Катя побрела за чудом сохранившуюся шторку. Брюки болтались на талии, штанины волочились по полу, но в юбке далеко не уйдешь, да и ногам холодно. Она натянула джемпер — рукава свисали чуть ли не до колен.

— Готова? — уточнил Хирург.

Она вышла недовольная — все не по размеру.

— Рукава закатай, — посоветовал Хирург, а затем складным ножом оттяпал джинсы снизу.

Катя подтянула свитер и посмотрела в зеркало. То покрылось паутиной трещин, но уцелело. В отражении она увидела чучело.

— Я не буду в этом ходить! — сорвалась она. — Что за идиотизм?!

Хирург жестко ответил:

— Можешь носить, что пожелаешь, — я тебе не папа. Но если заноешь по дороге или собьешь ноги, никто с тобой нянчиться не будет. Ты девочка взрослая, решай сама.

А Игорь добавил:

— Я разведал: в конце здания обувной отдел, там можно порыться.

Хирург и Игорь пошли искать что-нибудь съестное, а Кате пришлось плестись за обувью. Та была свалена кучей: женские туфли, тяжелые мужские берцы, сапоги и сандалии. Катя стала по одной доставать кроссовки, стараясь найти пару своего размера.

— Поторопись, — окликнул Хирург, — времени мало. Через десять минут выдвигаемся. И посмотри для себя белье, носки те же, средства гигиены. Пошевеливайся!

Катя снова чуть не психанула — и тут поучают, но удержалась, а не то еще бросят ее. С трудом, но раскопала подходящую обувь, правда, правая кроссовка была на размер большей левой, но времени оставалось на самом деле мало. Об этом напомнил голос робота: «Процесс стирания начнется через полчаса». Она влетела в отдел нижнего белья: снова только мужское! Хорошо, что нашлись небольшие размеры семейных трусов. Ужас, конечно, но не до выбора. Она схватила несколько пар носков и замерла: куда складывать? В ее сумочку вещи не поместятся.

Появились Хирург с Игорем, они тащили рюкзаки, набитые консервами и крупами.

— Повезло, — прокомментировал Игорь. — В подсобном помещении обнаружили, а то хоть шаром покати.

— Сумки никакой нет? — жалобно спросила Катя.

Игорь задумался, а затем метнулся назад.

— Держи, — протянул он вернувшись.

Сумка была наподобие школьной, с широким ремнем через плечо. Катя быстро набила ее одеждой, только ботильоны не влезли.

— Оставь здесь, — порекомендовал Хирург, — не велика потеря.

Они уже направились к выходу, как Катя вспомнила, что нужны прокладки. Она метнулась на их поиски. Аптеку нашла не сразу, та пряталась в боковом ответвлении здания. Полки с лекарствами зияли пустотой — кто-то до нее смел все препараты. Взяла несколько упаковок ваты, бинты и уже побежала обратно, как заметила на подоконнике мишку. Темно-коричневый, плюшевый, он сидел, уткнувшись носом в окно, словно кого-то ждал. Катя схватила игрушку и затолкала в сумку, та раздулась, словно змея, заглотившая добычу.

— Что там у тебя? — поинтересовался Игорь.

— Что надо, — отрезала Катя.

На улице они осмотрелись.

— Надо вниз; похоже, там граница города, — предположил Хирург. — Тем более что нумерация домов обычно возрастает от центра.

Сзади рухнуло здание. Совершенно неожиданно просело и обвалилось внутрь себя.

— Бежим! — скомандовал Хирург.

Они понеслись к подножью холма, туда, где блестела река, а позади слышался глухой шум. Игорь обернулся: здания за ними складывались, как картонные домики из детской книжки.

— Не зевайте! — крикнул Хирург — перед ними обрушился фонарный столб.

Игорь увернулся и перепрыгнул через фонарь. Катя почти не отставала — все же не зря три раза в неделю занималась в школьной секции, да и от каблуков избавилась. Хотя куда ей до физически крепкого Хирурга и поджарого Игоря? За ними не угонишься, но она все же попробует. И тут земля ушла из-под ног: под Катей провалилась мостовая. Она полетела вниз, но рывком ухватилась за край обрыва. «Помогите!» — Катя попыталась крикнуть, но из груди вырвался лишь глухой хрип. Она цеплялась из последних сил, но земля понемногу осыпалась, грозя увлечь ее за собой. «Господи, ну почему так?»

Говорят, в последние мгновения перед смертью мысленно проносится вся жизнь. Ничего подобного Катя не увидела. В мозгу пульсировало лишь одно: спастись, остаться живой, вгрызться в землю, быть! Прямо перед ней торчал корень какого-то дерева, упорно державшегося за дорогу. Катя смотрела на него и думала, что оба висят на волоске, и в следующий момент их просто сорвет вниз.

Хирург обернулся и заметил, что Катя пропала. Он приказал Игорю не останавливаться, а сам бросился назад. Увидел широкую трещину посреди мостовой и похолодел: наверняка девчонка загремела туда. Катина смерть обнуляла все их старания — дальнейший поход терял всякий смысл. Хирург от души выматерился и осторожно приблизился к проему. Затем заглянул вниз и обнаружил Катю, висевшую над бездной. Девчонка вцепилась в булыжную кладку так, что побелели костяшки пальцев, на перепуганном лице выделялись глаза, утратившие надежду. Он схватил ее за руку и дернул со всей мочи. В этот миг часть мостовой вновь рухнула, и Хирург едва не полетел следом за девчонкой. Он старался удержаться, но Катя тянула его за собой. Хирург свесился уже по пояс и сам начал скользить вниз: Катина сумка, перекинутая через плечо, словно якорь тащила их в пропасть. Хирург думал, что для них все уже кончено — если только он не выпустит Катину руку — но на счастье подоспел Игорь, он кинул Кате веревку, и вдвоем с Хирургом все же вытянул девчонку.

Обрушился еще один пласт земли. Хирург и остальные попятились от провала. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга дикими от пережитого испуга глазами, а затем не сговариваясь побежали к выходу из города.

Раздался нарастающий рокот — позади появилась волна, состоявшая из пыли вперемешку с обломками зданий, черепицы и деревьев. Казалось, еще немного, и путников накроет, завертит и развеет по ветру. Они мчались так, что не замечали ничего вокруг себя — страх подхлестывал не хуже кнута. Не хотелось, чтобы их стерли, как неудачный набросок, вместе с городом. Хирург подумал, что сейчас наступит конец — они опоздали убраться из города вовремя, но тут появилась надпись на транспаранте, повешенном над улицей: «Счастливого пути!». Путники поднажали из последних сил и покинули Темногорье. Уставший женский голос произнес: «Программа стирания завершена».

Послышался хлопок, темный вихрь поднялся в воздух, превращая утро в ночь. А когда опустился, на месте города возникла черная башня. Ее шпиль пронзал небо, вокруг сверкали молнии, и кружили большие серые птицы, похожие на птеродактилей. Хирург, Катя и Игорь увидели истинное лицо Темногорья.

(Темногорье, автор арта Маргарита Горбунова)

Глогх был родом из древних существ. Его предки бродили по краю, который тогда еще не назывался Темногорьем, задолго по появления двуногих. Даже покрытых шерстью в ту пору не существовало. Выжженная равнина в ярких всполохах бурлящих вулканов, вырывающийся из подогретой земли пар и багровое солнце на полнеба — таким был Скарамунт, мир Черной Луны в древности. Потом название стерлось, забылось, выцвело из памяти, оставив вместо себя красивую обертку, — Темногорье.

Глогх изо дня в день проверял владенья: растворялся в огненном русле, перекатывался вместе с лавой, впадая в белую, точно молоко, реку. Жидкость в русле состояла из расплавленных металлов. На какое-то время Глогх становился и рекой, с шипением струясь в волнах Омирук. Он был частицей этой земли, возникшей после взрыва далекой сверхновой. Все происходило на его глазах. Глогх помнил, как из глубокой впадины, ведущей в сердце земли, вырывались демоны — новые жители Скарамунта, дети огненной лавы и Черной Луны. Изменчивое племя, прародители Хаоса, они носились по свету, перекраивая его под себя. Древние океаны взрывались вулканами, морское дно вздымалось к небесам и становилось горной грядой. Огненные камни падали с небес, оставляя после себя глубокие впадины.

Изменения коснулись и Глогха. Со временем текучесть ожившей магмы уменьшилась, сверху появился плотный панцирь антрацитового цвета. Под ним струилась горячая лава, и панцирь иногда раскалялся, как угли в костре. Демоны частью уснули, частью покинули Скарамунт, им на смену пришли их создания — чудовища. Грифоны, химеры, василиски, горгульи и сфинксы наводнили край Черной Луны. А потом появились охотники на чудовищ — герои, давно ставшие легендой. Тогда же вулканы погрузились в дрему. Их склоны поросли густым лесом, в котором поселились птицы. Затем пришли животные, а уж после край населили прямоходящие, покою от них не стало. Глогха они мало волновали, он все чаще и чаще устраивался в своей пещере на отдых. И если бы какой случайный путник забрел туда, то принял бы его за обломок скалы.

Скарамунт менялся, словно податливый пластилин в руках скульптора-времени. Становился цивилизованным, ручным. Зародились города с площадями и фонтанами, с тихими скверами, булыжными мостовыми. Кое-где даже проложили рельсы для конки. В здания протянули водопровод и канализацию — все то, что относится к прогрессу. В центре Темногорья появилась белоснежная спиральная башня — вокзал тысячи миров. Скоростные лифты, многоуровневые парковки, телепорты для вип-клиентов, позволяющие мгновенно доставить всех желающих в любой из миров. И для редких неудачников — поезда. Но таких было все меньше и меньше. И пути проржавели, поросли травой. И новое имя, как маска, спрятало истинную суть: Темногорье — заманчивая обложка глянцевого журнала. Остались кое-где островки волшебства, но в целом все стало таким современным, лишь центр по-прежнему был аграрным.

Глогх дремал уже несколько сот веков — последний из своего племени, пережиток первобытного мира. Но словно толчок пробудил его ото сна. Он заворчал, не желая покидать край грез, но запах, такой сильный и явственный, точно его источник находился совсем рядом, отрезвил — темный путь открылся. Глогх с трудом поднялся — конечности затекли — во весь свой огромный рост и направился к выходу. Стая летучих мышей всполошилась и в панике полетела из пещеры, будто свита, предупреждающая приход короля. Глогх сбил сталактиты и сталагмиты, выросшие как прутья клетки, и выбрался наружу. Пахло смолой и первой травой, пробуждающейся жизнью, бурным соперничеством и любовью. Ароматы горячили кровь, кружили голову, но основной, от которого Глогх пробудился, звал настойчиво на поиски тех, кто отворил темный путь. Глогх поднял голову и замер в экстазе: над горизонтом вставала Черная Луна. На фоне звездного неба она казалась дырой в мирозданье. Глогх поднял голову и завыл, приветствуя повелительницу.

Пока удалялись от города, Катя вспоминала, с чего все началось. И снова пожалела, что не сдержалась в тот день.

…Она сидела за компьютером и сражалась в очередной битве. В чате высветилось: «Прикрой сзади!» Сообщение прислал Вадик. Его ник в игре звучал гораздо круче имени — Повелитель снов. Катя отправила своего персонажа в тыл Повелителя и отбила контратаку двух эльфов. Наивные — надеялись подкрасться незамеченными.

«Молодец! — тут же получила она новое письмо. — Сейчас Тимофей с Серегой подтянутся». Они продержались еще полчаса, последним пал персонаж самой Кати — Мистикс. Один из эльфов изящным движением меча отсек ей голову, и игра остановилась.

«Все равно мы круче», — набрала Катя. Вадик сильно переживал, когда они проигрывали.

«Конечно, любимая», — ответил Вадик.

Недавно они поженились. В игре, конечно. В жизни Кате было пятнадцать, а Вадику семнадцать. Он заканчивал одиннадцатый класс и намеревался поступать в горный институт. Катя училась в девятом и собиралась свалить из школы. Зачем учиться дальше? Все равно работать она не будет. Наверное. С ее красотой можно в любой момент найти богатого мужа и жить припеваючи. Она как девушка с обложки журнала: чуть вздернутый нос, светлые волосы длиной до лопаток, серо-зеленые глаза. А пока мама прокормит.

Вспомнив про нее, Катя набрала номер.

— Мам, — заныла она в трубку, — кинь пятьсот рублей на вебмани.

— Катюш, — мамин голос напрягся, — конец месяца, у меня с деньгами не очень.

Катя взбесилась: как надоело это вечное — нет денег! Вот всегда так! Постоянно приходится на всем экономить. И зачем мать вкалывает от зари до зари, если каких-то жалких полтысячи не может найти, чтобы прокачать Катин персонаж?

— Елки! — заорала она в трубку. — Да что мы как нищие какие-то? Как же меня все это достало!

Она швырнула трубку и упала на диван. Катя задыхалась от злости, обиды и разочарования. Ведь они с Вадиком договорились, что Мистикс нужен плазменный меч. А теперь она, как дура, признается, что не получилось купить нужный атрибут. Катя со всей силы ударила по мягким подушкам и затихла. Потом поднялась и пошла к холодильнику.

Мама наготовила борщ и голубцов, но разогревать было лень. Катя взяла яблоко и вернулась в комнату, включила телевизор. Шел очередной сериал про любовь. Катя жадно подмечала шмотки и яркие украшения на главной героине. Все-таки одежда для девушки важна, иначе никто и внимание не обратит. Раздался звонок.

— Катюш, — это была мама, — ты до завтра подождать не можешь?

— Нет, — резко ответила та.

— Я тебя прямо с утра деньги кину, — уговаривала мать.

Катя для вида еще поворчала, но в душе ликовала: все равно в игру она войдет только через сутки — Вадик усиленно готовился к сдаче экзаменов, поэтому долго сидеть за компом не мог.

— Ладно, — буркнула она.

— А ты обедала?

Катя почувствовала недовольство — опять мама лезет со своей заботой. Что она, маленькая? Сколько можно ее контролировать?

— Не хочу, — сдержанно ответила она. — Пока!

Отключив телефон, Катя несколько раз подпрыгнула и восторженно завизжала: «Да, да, да!» Села обратно за стол и вошла в социальную сеть.

В онлайне высветилась Светка, одноклассница. Катя с ней общалась постольку-поскольку. Временами гуляли в одной компании и вместе ходили по магазинам выбирать шмотки. Мать ворчала:

— Что ты нашла в ней? Ленивая, учится плохо, еще и курит.

Катя отмахивалась: со Светкой прикольно. А мама со своими взглядами отстала от жизни. Кому нужна эта учеба? Главное — ухватиться за счастливый случай. В их классе все так считают. А мама пилит: занимайся, думай о будущем. Можно подумать, ей это образование как-то помогло. Даже на море поехать не могут — лишних денег нет. А Светка два раза в год ездит: весной и осенью. И не в Египет или Турцию, как все, а во всякие экзотические страны типа Вьетнама и Таиланда. Да и Турция нормально или хотя бы Крым, но мама постоянно стонет, что денег нет. И стоило высшее образование получать? Надоела эта нищета!

Ничего, скоро лето. Мама обещала ее курьером устроить к себе на работу, тогда можно будет денег накопить. В прошлом году за три месяца Катя себе на новый смартфон заработала. Жаль только, что его украли, когда они с девчонками на дискотеку ходили. Пошли танцевать, Катя оставила его на столике, а вернувшись уже не нашла. Пришлось у мамы просить, чтобы купила телефон — куда без него? А та, как всегда, начала выговаривать, что Катя вечно все теряет. Ни чужих, ни даже своих денег не ценит. Катя слушала и едва удерживалась, чтобы не разреветься. И так тошно, а тут еще и мама добавила. Могла бы и пожалеть. Ну что она, Катя, совсем полное ничтожество?

Светка похвасталась новой фенечкой — родители купили ей украшение из муранского стекла. Огненно-красный с черными и серебряными разводами кулон висел на кожаном ремешке. Приятельница смотрелась с ним просто шикарно. Еще бы, с таким украшением без внимания не останешься. Катя прикусила губу: как бы выпросить у матери что-то похожее, только круче? Та точно зажмет деньги, будет перечислять, что им кредит платить надо, а еще на что-то жить, а Катин отец снова тянет с алиментами. Катя нахмурилась: не повезло с отцом. У других папы — бизнесмены или чиновники, а у нее — обычный охранник. Устроился на работу с «серой» зарплатой и платит гроши, да и про те забывает. В последний раз орал на мать так, что слюни изо рта летели. Мол, совсем зажрались они с Катей, а ему на жизнь не хватает.

Катя тогда глядела на него, словно впервые увидела: совершенно чужой человек, раскрасневшийся от злости и ярости. Почему-то он помнился совсем другим. Что с ним стало? Или он и был всегда таким? Как только его мама полюбила? Вот она, Катя, себе нормального парня отхватит, с деньгами и интересного. Такого, как в кино показывают. Чтобы на дорогих тачках разъезжал и по ресторанам водил, чтобы все подруги облезли от зависти. Чтобы возил на острова с белым песком и лохматыми пальмами. Чтобы любил сильно-пресильно и заботился. Она сделает все по-умному, не зря кучу сериалов пересмотрела. Ни один олигарх мимо не пройдет, сразу влюбится и разум потеряет. В кино всегда так происходит, и пусть мать не бухтит, что там один вымысел — мама жизни не знает. Что она видела, кроме их маленького города, надоевшего до тошноты, как пенки от кипяченого молока?

Катя взлохматила волосы перед зеркалом, сделала селфи и выложила в сеть. Красота! Любой, кто не дурак, увидит, что она вся из себя. И грудь имеется! А не как два прыща у той же Светки, заклятой подружки. Было бы что подчеркивать при помощи кулона! Моль бледная… Так что, когда мать вернулась с работы, Катя приготовила несколько ссылок с украшениями из муранского стекла.

— Мам, посмотри, — не дав раздеться, Катька бросилась к ней, — что я нашла!

— Подожди, — отмахнулась та, — сейчас сумки разберу.

Катя обиделась: ну что она, пары минут не может выделить на собственную дочь? Дались ей эти сумки!

— Тут быстро, — Катя потащила маму в комнату. — Классно, правда?

Та мельком взглянула на экран и нахмурилась:

— Катюш, ты цены видела? Плохо у меня с деньгами.

— Ну всего три тысячи!

Мама развернулась и ушла на кухню, бросив на ходу:

— Потом поговорим!

Катя поплелась за ней. Села за стол и выжидающе уставилась на мать. Та разобрала пакет с продуктами.

— Голубцы будешь? — поинтересовалась мама, заглянув в холодильник.

Катя перекусила бы бутербродами, но спорить с матерью не хотелось — надо сначала выбить кулон и напомнить про пятьсот рублей. А то та сразу упрется, как будто самое главное для Кати — это правильное питание. Поэтому она съела целых два голубца и сделала вид, что в восторге.

Дождалась, когда мама вымоет посуду и снова потащила к монитору.

— Правда, красивые?

Мама села рядом, подперла голову обеими руками и с отрешенным видом уставилась на картинки. Катя весело щебетала и щелкала мышью.

— Ты посмотри: прозрачное стекло, а в нем золотой шарик, — не удержалась и ткнула пальцем в монитор. — А этот синий с серебряными блесками. Тебе какой больше нравится?

Мать вздохнула:

— Никакой — у меня денег нет. И могла бы убрать со стола: а то чашка с утра стоит, и огрызок валяется.

Опять заводится по пустякам! Мешает ей, что ли? Катя сдержалась, чтобы не вспылить.

— Устала? — участливо спросила она.

Мама пристально посмотрела на нее:

— Кать, я же понимаю, к чему ты. Но денег нет.

Катя резко вскочила, оттолкнула кресло, схватила пальто и выбежала на улицу.

Подтаявший с утра снег к вечеру образовал тонкую корочку льда на асфальте. Катя поскользнулась и чуть не упала. Ноги в тапках мерзли, но возвращаться она не спешила — пусть мать поволнуется. Почему у Кати своих денег нет? Постоянно приходится у матери клянчить. Как же надоело! А кулоны такие красивые… Катя уже почти поверила, что один достанется ей. Почему мама не поймет, насколько ей это важно? Не так часто она и просит. Да и отдаст потом деньги, когда заработает. Другие родители просто так своим детям все покупают, а Кате постоянно выпрашивать надо.

Катя нашарила в карманах пачку сигарет и закурила. Курить она стала в тринадцать, чтобы казаться старше и увереннее. У них в классе многие курят. Сперва пряталась от матери, затем перестала. Мама первое время кричала и запрещала, потом смирилась. Вот и сейчас, прошло минут двадцать, а уже раздалась тревожная мелодия — звонила мама. Ответила Катя не сразу, пусть помучается.

— Не замерзла? — виновато поинтересовалась мама.

— Нет, — отрезала Катя.

— Иди домой уж.

— А что мне там делать? — Катя понимала, что победа за ней, но ныла по привычке.

— Выбирай кулон, — произнесла мать, — но со следующей получки.

Катя задрала голову в безмолвном крике: да, да, да!

Так и случилось — в начале апреля Катя получила долгожданное украшение. Выложила фотографии на свою страничку: пусть Светка утрется — не одной ей воображать. И подписала: «В каждой девушке должна быть фенечка». Затем примерила выпускное платье вместе с кулоном — класс! Платье мама купила незадолго до конца зимы. К этому времени Катя извела ее и себя: вечно в их городке не найдешь ничего нормального. А что получше, стоит так дорого, что даже покладистая мама отказалась наотрез. Но не придешь же на выпускной в обычных джинсах. Хорошо, что на работе матери посоветовали поискать в интернете, и вскоре Кате досталось долгожданный наряд. Цвет платья назывался «брызги шампанского». Сверху на тоненьких бретельках, грудь и талия подчеркнуты, а от линии бедер идет короткая пышная юбочка. Блеск! И кулон на тонкой веревочке в цвет наряда подходит необыкновенно: похожий на увеличенную каплю воды, золотистый и с серебряными искрами внутри. Конечно, подороже вышло, чем три тысячи, но ничего, пусть мать на чем-нибудь другом экономит. Катя, например, может почти ничего не есть.

Она натянула туфли на толстой подошве и огромном каблуке. Эх, выложить бы фотки, чтобы все увидели, какая она красотка, но тогда сюрприза на выпускном не получится. У них многие уходят после девятого класса: директор школы не хочет несколько десятых делать. Мол, кабинетов не хватает. А на самом деле за экзамены в одиннадцатом классе переживает, чтобы показатели не портить. Катя полюбовалась отражением: сразу рост прибавился. Жаль, что она мелкая, почти самая низкая в классе. Хотелось бы на десять сантиметров подрасти, но мать говорит, что вряд ли. Катя вытаращила глаза, растянула губы в улыбке и собрала волосы вверх — шикарно. Обязательно помимо маникюра и прически надо сделать профессиональный макияж. Она будет самой хорошенькой. Катя стащила с себя одежду и небрежно бросила на диван, потом уберет. Или мама. Села за комп и вошла в игру, внизу сразу же всплыло сообщение от Вадика. Катя прочитала и расплылась в улыбке.

Вечером она осторожно завела разговор: вдруг мама начнет спорить, а ведь Катя уже пообещала Вадику.

— Мам, а можно ко мне в июле кое-кто погостить приедет?

Та заварила чай, села за стол и уточнила:

— А кто именно?

Катя, как можно небрежнее, ответила:

— Мальчик один.

У мамы брови поползли вверх:

— Какой такой мальчик?

Катя резко выдохнула: опять мать лезет со своими расспросами. Какой, зачем… Катя к себе Вадика приглашает, а не к матери. От мамы и не требуется ничего, лишь бы не мешала. Почему Катя не может пригласить, кого хочет? Вечно разрешение спрашивать надо!

— Ты его не знаешь, — ответила она. — Мы с ним вместе в одной игре играем.

— В какой игре? — не поняла мама.

Катя сдерживалась из последних сил: что же мать настолько непонятливая? Все разжевывать нужно!

— В интернете которая. Мы уже год играем.

Мама удивилась:

— То есть вы даже не видели друг друга?

— Да что ты начинаешь?! — Катя повысила голос. — А скайп на что? Он москвич, заканчивает одиннадцатый класс. Сдаст экзамены и приедет к нам.

Мать поджала губы, не замечая, что дочь снова хамит:

— А зачем он к нам приедет?

Катя пожала плечами. Зачем, зачем… Влюбился, конечно. А ей лестно: взрослый парень, симпатичный и умный. Все девчонки перемрут, как осенние мухи, когда она с ним гулять выйдет. У них в классе многие из девчонок с парнями встречаются. А у Кати нет никого. Только Вадик, но он в другом городе. Но мама уперлась:

— Ну как ты его пригласишь? У нас всего две комнаты. А ты даже постель убрать не можешь. Такое ощущение, что Мамай прошелся — сплошной бардак.

— Не преувеличивай, — нахмурилась Катя. — Никому, кроме тебя, нет до этого дела.

Она кипела: что мама за человек такой? Вечно найдет, к чему прикопаться! Неужели запретит?

Тогда мать попробовала надавить с другой стороны:

— Катя, неужели ты не понимаешь? Парням в этом возрасте только одно нужно — секс.

Катя закатила глаза:

— Ну и дам.

Воцарилась тишина, словно из матери весь воздух откачали, а потом начался дурдом.

— Что значит «ну и дам»?! Ты хоть понимаешь, что говоришь? — мать повысила голос.

— Да что я такого сказала?! — сорвалась Катя. — Тоже, ценность великая. У нас в классе почти все девочки попробовали.

— Даже не думай! — заорала мама. — Я тебе запрещаю.

И тут Катя высказала все, что давно думала:

— Да иди ты! Что ты вечно ко мне лезешь?! Только попробуй запретить! Мне скоро уже шестнадцать исполнится. Я узнала: подам в суд на определение, что я эмансипированный подросток. Буду делать, что захочу, а ты мне алименты платить.

Мама замерла. Смешно получилось: вот она округлила щеки, собираясь ответить, воздух изо рта вырвался, а звуки пропали. Точно забыла, что хотела сказать. Потом мать часто заморгала, будто в глаз что-то попало.

— Катя, ты понимаешь, что говоришь? — повторила она.

Катя взвилась в воздух, словно сорванная пружина.

— Я все решила! А ты постоянно мешаешь. Думаешь, я совсем дура?! Отстань от меня!

Мама тоже подскочила:

— Не смей! Слышишь?!

Но Катю уже понесло, и она выплеснула накопленное раздражение:

— Ненавижу! Если бы ты знала, как я тебя ненавижу!

И тут мать отвесила ей пощечину. Еще и еще. Катя схватилась за щеку: та горела, как от крапивы. Не сказав ни слова, она выбежала из кухни.

Весь вечер ее колотило от злости: как мама посмела поднять руку?! За что? Что Катя такого сказала?! Что ненавидит? Так понятно же, что случайно вырвалось. Просто не выдержала. Вечно придумаешь что-то классное, а мама все испортит. Но ничего, мать еще пожалеет. Ей придется долго вину заглаживать. Катя сидела в обнимку с подушкой. Слезы застряли, не в силах прорваться. Она с хрипом дышала, подавившись рыданиями, не хватало воздуха. Уснула далеко за полночь, пообещав себе, что не простит мать никогда.

Утром Катя проспала в школу — мама не разбудила. В недоумении вышла из комнаты, но оказалось, мать уже ушла на работу. Ни записки, ни приготовленного завтрака — ничего. Неужели обиделась? Не может быть! Это Кате следует обижаться — ей бунтовать по возрасту положено, об этом везде пишут. А пощечины получать — нет. Она наспех выпила чай с бутербродом и побежала на уроки, как раз успела к третьему. Вернувшись домой, дернулась позвонить: у них с матерью была договоренность. Но раз они поссорились… Пусть поволнуется, все ли с ее доченькой в порядке, глядишь, к вечеру сговорчивей будет. Но вечером мама, как ни в чем не бывало, прошла на кухню и приготовила еду. Для себя одной! И Катю не позвала. Делать нечего, пришлось проявлять инициативу.

— Я, вообще-то, есть хочу, — заявила она.

Мама спокойно посмотрела и ответила:

— Я тоже узнала. Раз ты эмансипированный подросток, значит, полностью готова к взрослой жизни: зарабатывать деньги, обслуживать себя. Так что действуй. Возьми и приготовь ужин. Сама.

Приехали…

В школе стояла тоска. Учителя, как под копирку, только и говорили об экзаменах. Что камеры в кабинетах поставят, что дежурить будут чужие преподаватели. Не спишешь, и не подскажет никто. Ага, так им и поверили. Учителям надо, чтобы класс экзамены сдал, вот пусть и выкручиваются, как хотят. Хотя иногда и Катя чувствовала нарастающее беспокойство: куда потом со справкой из школы? Но Светка успокоила: в крайнем случае можно на второй год в девятом остаться. Ничего страшного. Да и нечего об этом думать — скоро районные соревнования по баскетболу.

Несмотря на низкий рост, Катя давно занималась в школьной баскетбольной секции и была лучшей из нападающих. В спортивном зале она преображалась, словно скидывала маскировочный халат. Становилась напористой, активной и смелой — здесь вылезала ее настоящая суть. Даже Танька по прозвищу Скала ничего не могла поделать: Катя ныряла, перехватывала мяч и уходила от рук соперницы, похожих на ветви. А затем отправляла мяч в кольцо. Оранжевый шар слушался, точно она держала его на резинке. Обмануть опекуна, взять пас, бросить с центра поля точно в кольцо — три раза в неделю Катя была звездой. Жаль, что только школьной команды. Тренер доходчиво объяснил, что не с ее ростом мечтать о большем. Против двухметровых соперниц она, пигалица, ничего не стоит. Катю просто раздавят на поле и не заметят. Эх…

Катя вскочила, словно ее ожгли крапивой, и мгновение не могла сообразить: она в поезде? И это гудок паровоза? Или…? Вдалеке слышался странный отзвук, нечто среднее между воем и рычанием. Так мог бы жаловаться на жизнь огромный медведь, если бы медведи выли. Звук пропал и не повторялся, и Катя засомневалась: точно ли он был? Не приснился ли? Рядом тлел огонь, разведенный в большом пне; на еловых лапах, брошенных на землю, спали попутчики. Ночная мгла пугала, будила древние инстинкты. Казалось, что из темноты выскочит чудовище и набросится на нее. Катя съежилась и замерла: так больше шансов остаться незамеченной. Но ничего не происходило. Потрескивал огонь, сопел Игорь, раскатисто храпел Хирург. Катя пыталась задремать, но не получилось: перебила сон. Она поворочалась, укладываясь удобнее: еловые иголки кололись, но на голой земле спать холодно, поэтому и за такой настил спасибо. Открыла глаза и уставилась в небо. Вокруг сияли звезды. В школе проходили разные созвездия, но Катя не смогла бы назвать ни одно. Зачем голову ерундой засорять? Один из участков неба был темнее прочих — мгла среди тьмы. Катя так долго всматривалась в него, что он раздвоился — и перед ней появились два бездонных колодца, глаза Хранителя. Ужас пробежал холодной волной от затылка через сердце и низ живота к большим пальцам на ногах, и Катя снова проснулась.

Стояло раннее утро. Солнце окрасило верхушки деревьев в золотистый цвет, птицы завели мелодичные трели, догорал костер. Катя подбросила в него сухой хворост, собранный вечером, и присела рядом, чтобы согреться. Пламя жадно обхватило ветки, набивая ими свою ненасытную утробу. Катя достала из сумки телефон и включила. Чуда не произошло — сети не было. Весь прошлый день она пыталась дозвониться, пока Игорь не посоветовал беречь батарею. Хорошо, что дурой не обозвал, хотя выражение лица у него было соответствующее. Ну да, дура… Даже если бы она дозвонилась, мама все равно бы не приехала сюда, чтобы забрать дочку. Но что-то бы она могла придумать! Отправилась бы сама в Темногорье, отыскала бы Хранителя пути и потребовала вернуть Катю. Припугнула бы его, в конце концов! Катя в очередной раз пожалела, что сбежала из дома. Ну как, как ей пришла в голову эта ерунда? Откуда, из какого космоса? Как же жалко себя…

Вчера весь день шли нескончаемой дорогой. Останавливались лишь три раза на полчаса, чтобы передохнуть. А ведь она на ногах не стояла после того, как пришлось удирать из города. Думала, упадет на дорогу, и пусть что хотят с нею делают. Но дядя Дима поднял, встряхнул и сказал, что никаких истерик не потерпит. И лично ему обратно не надо, его там ничего хорошего не ждет. И если он вернется, то только ради нее и Игоря, а точнее, их родителей. Потому что те не должны страдать из-за того, что у них дети дурные. И если Игорю еще можно сделать скидку на его болезнь (Катя вспомнила, как дернулся Игорь при этих словах), то ей, Кате, должно быть стыдно за то, что она сплошная идиотка. Дядя Дима произнес все это очень тихо и по слогам, как для плохо понимающей, но у Кати возникло ощущение, что ей влепили оплеуху. В ней проснулась спортивная злость, как на баскетбольной площадке, она собралась и пошла. И за весь день ни разу не пожаловалась. И даже хворост помогала вечером собирать, хотя не обязана — она еще подросток. Только Игорь смотрел чуть насмешливо. Ну и плевать она хотела на сопляка. Ха, он младше ее!

Осталась только неясность насчет дяди Димы. Он сам сознался, что убийца. Значит, убил кого-то. Может, операция неудачная была? Раз Хирург — следовательно, врач. Он же говорил что-то про парня с проломленной башкой. Или? Дядя Дима сказал, что Хирург — прозвище. Может, его так назвали, потому что ему нравится резать людей? Может, он маньяк? Нормальный, нормальный, а потом, бац, и переклинит. По дяде Диме видно, что с ним не все в порядке. Прячется внутри себя. Иногда несколько раз приходится окликать, чтобы услышал. А когда крыша съедет, достанет свой нож и начнет их с Игорем убивать. Хотя Игорь успеет убежать, он себе на уме. Но деваться им друг от друга некуда, связаны одним путем, так что придется следить за попутчиками.

Катя поворошила костер, искры взметнулись в воздух красными точками. Как там мама? Наверное, переживает. Хотя ей-то нормально, она же дома. Это Катя неизвестно где и непонятно зачем. Она вздохнула. Дядя Дима прав — она непоправимая идиотка. И зачем ей пришла в голову эта безумная идея? Из-за Вадика? Она только сейчас о нем вспомнила. Нужен он ей… Да и он, наверное, не думает о Кате. Как же хочется домой… Только сейчас Катя сообразила, что ей не хватает уверенности, что все будет хорошо и сегодня, и завтра. Слеза, одна за другой, быстро выкатились из глаз. Но тут к костру подсел Игорь, и она украдкой вытерла глаза — его это не касается.

— Не спится? — поинтересовался Игорь.

Катя пожала плечами: ему-то что? Для него бродяжничество — вещь привычная, не то что ей.

Проснулся и дядя Дима. Сначала с недоумением посмотрел на них, а потом буркнул приветствие. Долго тер лоб, затем поднялся и полез в рюкзак.

— На рыбалку пойду, — сообщил он. — Игорь, ты как?

Тот кивнул, и они направились к берегу, а Катя осталась. Повезло, что дядя Дима с ними. Вряд ли Катя справилась одна, а Игорь давно бы ее бросил. По нему видно, что он девчонок за людей не считает и что к Кате, как к обузе, относится. А дядя Дима будто в поход собирался, много чего с собой набрал. И костер развел, который всю ночь тлел, и даже коробку из бересты соорудил. Проворчал, правда, что не на трезвую голову вещи укладывал — про тот же котелок забыл. Береста, как ни странно, на огне не горела, и они сварили в ней суп из зеленого горошка и тушенки. Продуктов дядя Дима и Игорь в магазине Темногорья нашли мало, в основном крупу. Так что, наверное, скоро придется одним горохом питаться.

Катя вспомнила: дядя Дима воду из реки в презервативе принес! Она не выдержала и захихикала, а Игорь снисходительно объяснил, что в походе презервативы — вещь первой необходимости, а ей поменьше о глупостях думать надо. Эх, если бы знать, что убийство по неосторожности было, что дядя Дима не маньяк какой-нибудь. Но спросить страшно.

Через пару часов, когда в Катином желудке засосало от голода, вернулись попутчики. Им удалось поймать несколько рыбешек, чуть больше ладони. Дядя Дима почистил их, посолил, а затем обмазал глиной и положил в костер, чтобы запекались. В берестяной коробке вскипела вода для чая, они позавтракали, затем дядя Дима заварил чай в термосе и потушил костер.

Катя подумала: «Ну хорошо, здесь есть река. А дальше? Где потом брать воду и еду? Как же все надоело. Ничего еще не началось толком, но уже приелось». Они снова зашагали по узкой тропе, которая когда-то была широким трактом, а теперь поросла травой. Дорога шла параллельно реке, иногда отклоняясь чуть в сторону, иногда пересекая, когда русло делало изгиб. Пару раз переходили по шатким деревянным мостам. В одном месте Игорь чуть не загремел вниз, когда перила, за которые он держался, обвалились. Хоть и невысоко, но Катя потом шла с ощущением тяжести в животе. Ужасно.

Над дорогой нависал молодые деревца, обещавшие с временем совсем заглушить тропу. Светлые березки, ажурные рябины, дубки и ольха разрослись во все стороны. Пару раз из кустов выскакивали пегие зайцы, не успевшие сменить белую шубку на летнюю. Игорь проводил их взглядом, полным сожаления, да и Катя не отказалась бы от зайчатины, но ружья у них не было. Около полудня путники остановились, дядя Дима развел небольшой огонь, чтобы сварить рисовую кашу: вместо молока использовали пакет со сгущенкой, которые был в магазине. Пока каша варилась, он же насобирал березового сока, а затем замазал насечки на деревьях землей. Путники еще пару раз останавливались для отдыха, а потом увидели большой дом. На нем виднелась надпись: «Постоялый двор Флута».

Флут зажег лампы, закрепленные на стене спальни, и Катя с размаху упала на кровать. Наконец-то! Нормальная кровать! Не сиденье на вокзале, не охапка еловых веток, а кроватка. Мягкая, удобная и домашняя. Два дня прошло, а Катя уже наелась дикой жизни досыта. И как люди добровольно в походы ходят? Ни за что в жизни! Только добраться бы поскорее до радуги. Надо будет подробно расспросить обо всем козлоногого. Ха, как он обиделся, когда она его чертом обозвала! Но она же не специально. Откуда ей знать, кто он такой. Катя не ожидала встретить существо, похожее на Флута, думала, такие только в сказках водятся. Хотя рогов у него нет. А вообще, он похож на доброго дядюшку: на макушке лысина, а вокруг нее растут рыжие кучерявые волосы. Нос картошкой и хитрые глаза в сети мелких морщинок. Поэтому кажется, что хозяин гостиницы постоянно улыбается.

Катя поднялась и прошла в ванную комнату. О-о-о, вода горячая и холодная. А это что? Зубная щетка? Блеск! Только зубной пасты нет, вместо нее порошок. Нужно сообразить, как им пользоваться. Катя смочила щетку и ткнула ее в белый порошок, тот налип на щетину. Она почистила зубы, помыла руки и спустилась вниз. Там уже собрались дядя Дима и Игорь. Катя посмотрела на дядю Диму: значит, он точно врач, а не профессиональный убийца. Все полегче. Наверное, уморил какого-нибудь пациента.

Флут на кухне готовил что-то необыкновенно вкусное. Катя едва слюной не захлебнулась от запахов: очень хочется есть. А пока хозяин постоялого двора поставил перед ними по небольшой кружке парного молока и свежую выпечку. Катя набросилась на еду: откусывала от кекса большие куски, запивая их молоком. Вскоре по телу разлилось приятное тепло — как же хорошо. А тут и омлет с жареной колбасой подоспел. Флут ловко нарезал омлет на куски и разложил по тарелкам. Катя думала, что лопнет, но доела свою порцию. Все же домашняя еда — самое лучшее на свете.

Она быстро прикончила ужин и откинулась на стуле — живот надулся, как барабан. А Флут принес кувшин с отваром из трав. Такого чая Катя никогда не пила: горячий, сладкий, с привкусом неизвестных трав: что-то среднее между мятой и листьями смородины. И кусок торта, сочащийся кремом, настолько нежный, что только ложкой есть. Катя с усилием пропихнула торт в себя и икнула. Переела! Флут довольно улыбнулся, глядя на них, и застарелый страх вернулся: вдруг он их отравил? И сейчас она станет корчиться в судорогах, а изо рта пойдет пена? Катя не знала, что испуг возник не беспочвенно — на дальнем конце темного пути Глогх втянул в себя воздух и почувствовал горьковатый, ни с чем несравнимый запах шедших по проклятой дороге.

Флут подкинул дров в камин и сел за стол.

— Поведайте мне ваши истории, — попросил он, — а я отвечу на вопросы или тоже расскажу историю или сказку. Меняю информацию на информацию.

Катя зевнула. Хочется спать, а не разных баек, хотя надо узнать, что здесь и как. А то бредут, как слепые.

Флут зажег керосиновую лампу, и вокруг нее запорхали белые мотыльки.

— Это особая лампа, — пояснил он, — мы можем разговаривать несколько часов без устали, а здесь пройдет всего десять минут. Приступим, если согласны.

В углу кто-то закопошился, и Катя с удивлением обнаружила там белого мохнатого паука, размером с кулак.

Паук оказался секретарем! Спустился с паутины и залез в комод, доставая нужные бумаги, записи в которых делали еще предки Флута. Катя подумала, что и ей такой бы секретарь пригодился. Писал бы за нее русский, решал алгебру с геометрией и физику с химией. Красота! А потом Флут прочитал им одну из историй. То, что он поведал, никак не укладывалось в голове.

Оказывается, Темногорье похоже на шишку. «Еловую», — пояснил Флут. Ось — место соединения миров Темногорья, вокзал тысячи миров. Только не та мрачная башня, которую узрели они, а совсем другая. Она белоснежная, по ней двигаются кабины на канатах, перенося на нужный ярус.

«Это он про лифты, что ли?» — сообразила Катя. От каждого отходит платформа — дорога в один из миров. А то, что видели путники, — искажение из-за темного пути, неправильное отражение. «Вавилонская башня», — сумничал Игорь не к месту. Название на что-то смутно намекало, вроде есть легенда о башне, которую строили люди, чтобы добраться до небес. А потом боги на них рассердились и разрушили строение, а люди стали говорить на разных языках. Как-то так.

И вот в эту ось или вокзал попадают любыми способами, в зависимости от уровня развития мира. Некоторые пешком или на телегах. Флут как раз и живет в таком мире, где из всех видов транспорта только гужевой развит. Так что им еще повезло с поездом. А дальше от сердцевины расходятся чешуйки. И каждая чешуйка — отдельный мир, но все вместе всё равно Темногорье, ведь шишка одна. Чем дальше миры друг от друга, тем больше разница между ними. Где-то процветает магия, где-то технологии, а где-то полный упадок. Но в тех мирах, которые соприкасаются друг с другом, сходства полно. «Параллельные миры», — вновь добавил Игорь.

И существуют три дороги: светлая, серая и темная. Они способны проходить через чешуйки, как нитка, соединяя разные слои Темногорья. По этим путям можно попасть в другие земли, минуя вокзал. «Как читы (1) в игре», — Игорь снова не остался в стороне.

— Обычно эти дороги закрыты, но иногда на них попадают путники, — поведал Флут, — и тогда Темногорье меняется.

— Как это? — не поняла Катя.

— Не знаю, — вздохнул Флут, — и не хочу узнать. Но говорят, что идущие по темному пути видят обратную сторону мира, его худшие свойства.

Катя узнала, что избранные пути находятся в постоянном движении. Сегодня проходят через постоялый двор Флута, а завтра выведут совсем к другой гостинице. Никто не может предугадать, где путники окажутся дальше.

— Может, вам повезет, и вы очутитесь в Совскоге, это зачарованный лес. Там водится золотой олень, чьи рога горят, как факелы, а лесные духи водят хороводы среди дубов.

Он посмотрел на них и тут же поправился:

— Но скорее всего, ничего хорошего вас не ждет. Темная дорога всегда ведет в плохие места. Просто сейчас вы недалеко от вокзала тысячи миров. Да и гильдия дорожников дорожит репутацией. Нас ни один путь не испортит.

Флут гордо подбоченился, мол, вот он какой правильный. А Катя загрустила: как же все сложно. Хочется поскорее домой, а не бродить опасной дорогой.

Дядя Дима задал вопрос:

— А что это за дверь возле основания радуги?

Флут оживился:

— Это сказка. Хотя сказывают, что быль. Существует место, где старый дракон зарыл сокровища: груды золота, разноцветные камни, тиары и ожерелья, короны и перстни. И там рождается радуга, только не обыденная, с семью дугами, а с тысячью, по числу миров. Я про дверь ничего не слышал, а вот знающие люди утверждают, что нашедший радугу может загадать любое желание.

Катя заметила, что дядя Дима при этих словах оживился. До этого сидел отстраненный, словно все это мало заботило его. А теперь глаза заблестели, он подвинулся ближе к столу и начал внимательно слушать. «Интересно, что его так взволновало? — подумала Катя. — Мне тоже есть, что загадать, если это все правда. Но я же так не нервничаю!». Флут встал из-за стола, открыл буфет и что-то долго искал на полках. Затем вернулся к путникам и выложил три стёклышка.

— Говорят, — произнес он, — что, глядя через эти стекла, можно увидеть путь к радуге, если собьешься с дороги. Сам-то я не пробовал — ни к чему.

Они не стали отказываться, и каждый взял себе по стеклышку. А потом Флут поведал сказку, может, миф, а возможно — истинную правду.

Дмитрий Иванович или, как его звали друзья еще со школы, Хирург, злился — Аня снова завела разговор о детях. Мол, ей давно не шестнадцать, подруги все замужем и родили по второму ребенку, а она все ждет, когда он созреет. Сдалось ей это замужество и дети! Ну не готов он и не хочет. Может, и не решится никогда. Так хорошо жили, и вот получите — придется расстаться, видимо. Хирург резко встал из-за стола, оставив недоеденным ужин, аппетит совсем пропал. Аня осталась на кухне, с шумом убирая посуду, — так она выражала недовольство. Потом придет в комнату, сядет на край дивана и уставится выжидающе. А он начнет беситься, что она, как все бабы. А ведь так замечательно все начиналось.

В больницу ее привезли на скорой с приступом аппендицита. Саму операцию, как и Аню, Хирург не помнил — в тот день в операционной пациенты шли сплошным конвейером. К концу смены он и собственное имя бы не произнес. А утром, когда хочется только одного — свалиться и заснуть — обход палат. Вот тут-то он и разглядел Аню. Она лежала возле окна и вроде бы дремала. Но когда подошел, она посмотрела на него, и Хирурга словно водой окатило: померещилось, что в ее глаза попали осколки неба. Потом ему долго казалось, что в лазури просверлили дыры, когда позаимствовали синь для Ани. Хирург оробел и севшим голосом поинтересовался самочувствием. Аня прикрыла глаза и тихо ответила, что все нормально. И с того момента Хирург пропал, влюбился, как подросток. Он злился на самого себя, но все тянул и тянул с выпиской, пока Аня не сказала, что уходит под расписку. И тогда Хирургу ничего не оставалось, как пригласить ее на свидание.

Он ухаживал по законам жанра: цветы, рестораны, вечерние гуляния… Рядом с Аней Хирург робел точно прыщавый пацан. Она была удивительная. Сильная духом, несмотря на внешнюю хрупкость, с ироничным умом и вечным удивлением ребенка. Широко распахнутые глаза казались далекими Вселенными — такие же бездонные. В пушистые волосы хотелось зарыться и долго вдыхать запах. Среди светлых локонов над правым виском росла темно-серая прядь. Хирург сначала думал, что Аня специально красит ее, чтобы выделиться, но оказалось, с рождения. «Бог отметил», — пошутила она. И вот после пяти лет совместной жизни любовь ушла, осталась привычка. И все разговоры о детях вызывают лишь раздражение.

Аня зашла в комнату.

— Дима, я серьезно, — продолжила она, — не надейся отмолчаться.

Хирург выключил телевизор и отбросил пульт.

— Давай поговорим, раз тебе неймется, — согласился он.

— Мне тридцать лет, Димка. Я уже не девочка. Я спокойно не могу пройти мимо детских колясок.

Хирург размышлял: мне тридцать пять, и никого я не хочу. Все эти ночные бдения, бесконечные болезни и ответственность — не готов он брать на себя. В больнице с излишком хватает геморроя.

— Нет, — отрезал он, — никаких детей.

Аня долго смотрела на него, точно он открылся с неизвестной стороны, а потом заключила:

— Ты трус, Димка, ты обычный трус.

И стала собирать вещи, а он не остановил.

Сначала думал, что она вернется. Поживет без него, поскучает и примчится. Однако ни через неделю, ни через две Аня не объявилась. Да и не в ее характере было бегать за ним. А вот самому Хирургу стало неожиданно неуютно, словно в одежде не своего размера: отвык быть один. И даже не в этом дело, а в Ане — сроднился он с ней, пророс корнями и теперь тосковал. Несколько раз во сне привычно пытался обнять и просыпался, не обнаружив. Не хватало ее разбросанных вещей, запаха кофе по утрам, книг фэнтези, которое она обожала. Ани не хватало! А ведь считал, что любовь завяла, как астры, которые давно не дарил ей. Хотя раньше всю осень таскал ей стрельчатые цветы. Все-таки привычка заслоняет главное, застилает глаза. И иногда надо отказаться от обыкновенного, чтобы понять, что по-настоящему дорого. Он все набирался смелости, чтобы приехать к ней — она жила у сестры, и объясниться. Но зав. отделением ушел в отпуск, дежурства увеличились, и сил хватало лишь на то, чтобы добраться до дома. А иногда Хирург оставался ночевать в больнице.

После одного особо трудного дежурства в глазах потемнело. «Не хватало еще самому коньки отбросить», — Хирург успел схватиться за край стола и не упасть.

— Вам плохо, Дмитрий Иванович? — подоспела Ирочка.

Ирочка была совсем молодой, на тринадцать лет младше Хирурга. Высокая, под стать ему, видная во всех смыслах девушка. Жгучая брюнетка с длинными до пояса волосами, она давно неровно дышала к Хирургу, но тот не собирался усложнять свою жизнь — аппетиты у Ирочки будь здоров. С такой из кожи выпрыгнешь, зарабатывая на шубы, бриллианты и поездки за границу. А у него с инстинктом самосохранения пока все в порядке. От Ирочки надо держаться подальше.

— Давайте я вам коньяку налью, чтобы отлегло, — предложила Ирочка.

Она шустро подскочила к шкафчику, достала небольшую бутылку с янтарной жидкостью и плеснула в чашку. Хирург залпом осушил ее. По телу разлилось тепло, сердце отпустило.

Ирочка томно села рядом и добавила:

— Не бережете вы себя, Дмитрий Иванович.

И подлила коньяк. Хирург понимал, к чему этот разговор и вздрагивание ресниц, но неожиданно решил — почему бы и нет? Он одинок, Ирочка тоже. Ни к чему не обязывающая интрижка жизнь не испортит. Он выпил еще и еще, а потом Ирочка предложила на брудершафт. Хирурга охватила безмятежность, когда море по колено, когда горы одним прыжком можно преодолеть. «Была — не была», — мелькнуло в голове, и он неловко приобнял Ирочку.

Она впилась в него губами, будто только и ждала подходящего случая, и тесно прижалась всем телом. В голове зашумело, Хирург ощутил нарастающее волнение, и в этот момент со скрипом отворилась дверь ординаторской — на пороге возникла Аня. Увидела его с Ирочкой, тут же развернулась и выбежала прочь. Он попытался догнать, но Ирочка удавкой повисла на шее. Он стряхнул ее, но уже было поздно.

Сказка про Скарамунт была хороша. В меру длинная и загадочная. О непознанном и понятном, о любви и игре в любовь, о вечном и проходящем. А история Хирурга — безнадежная и больная, как любое горе. Когда все сказки и истории прозвучали, путники увидели, что лампа погасла, и над ней больше не кружат белые мотыльки. Флут пожелал им спокойной ночи. Все поднялись в свои комнаты и уснули. Ведь чай не зря был настоян на травах, дающих крепкий и глубокий сон. А сон — самое лучшее, что может случиться после сказки, ведь в нем любая история продолжается. И Хирургу всю ночь снились странные птицы-кометы, похожие на фениксов, — первые дети Скарамунта. Они вспыхивали, расцвечивая мрачный небосклон яркими огнями. И видение было такое чудесное, что просыпаться совсем не хотелось. Но все волшебное когда-нибудь кончается, а впереди их ждала дорога, опасная и трудная.

Дождь шел весь день. Еще с утра тучи нависли над землей, лес посерел, поднялся ветер. Поэтому Хирург решил сделать временный лагерь. Они срубили несколько молодых елей и соорудили шалаш из жердей, поверх накрыли лапником. Костер поддерживать не стали. Хирург просто заварил после завтрака чай в термосе, и весь день путники питались лепешками Флута. Вкусные и нежные, хлебцы легко утоляли голод, но Игорю хотелось чего-нибудь привычного, типа бутерброда. Чтобы хлеб был не тонкий, но и не толстый, его слегка обжарить. Потереть чесноком, положить два кружка помидора, сырокопченую колбасу, а сверху кусок сыра. И поставить в микроволновку, чтобы сыр расплавился. А в компанию к бутерброду — какао: горячее и сладкое. И медленно смаковать каждый кусочек, а потом сделать еще. Красота!

Хирург поведал, как в молодости отправился зимой в поход в компании с трудными подростками. Конечно, не один, там много взрослых было. Так вот, на месте выяснилось, что эти придурки после того, как им рюкзаки собрали, втихую палатку выбросили — не знали, что в чехле. А думать не приучены. Причем стойки от палатки — а раньше каркас был тяжелый, металлический, не из алюминия или синтетических легких материалов, как сейчас — каркас они перли… Вот тогда и пришлось их учить строить из ельника шалаш — каркас от палатки пригодился. Мороз за двадцать градусов, к ночи обещает за тридцать ударить, а они шалаш строят. Любопытно, к чему это Хирург вспомнил? Чтобы им с Катей на никчемность указать? Так Игорь один не пропадет — в разных ситуациях побывал. А может, просто к слову пришлось.

Интересно, то что рассказал Флут — правда? Или всего лишь легенда? Катя припомнила, что слышала на грани сна и яви то ли вой, то и рычание. Но она и насочинять могла, ей веры особо нет. Но все же решили нигде не задерживаться, на всякий случай. Жаль, что дождь их планы нарушил.

Мысли метнулись к родителям. Как там они? Наверное, мама уже дома. Переживает, конечно, что он снова в бегах, но теперь у нее есть еще ребенок. Девочка… Какая она? Игорь не видел младенцев вблизи, да и желания особого не возникало. Лежит что-то мелкое в коляске и помалкивает, да и ладно. Главное, что родителям легче будет. Наверное.

Он особо не вникал в их чувства. А сам обладал ограниченной эмоциональной восприимчивостью — в геноме произошел какой-то сбой, и Игорю не досталось эмпатии. Он не понимал, почему родители так переживают, когда он уходит из дома. Если с ним что и случится, так с ним, не с ними же. И о них не беспокоился. Вспоминал, конечно, но без особого волнения. Знал, что мать будет плакать, а отец посереет лицом и осунется, что потом будут пилить и убеждать, но сочувствовать не мог — просто не умел. Они хорошие люди, беспокоятся о нем. Только оценить это в полной мере Игорь не мог. Эмоциональный урод.

Когда зуд к странствию исчезал, Игорь возвращался домой. Не потому что тянуло, просто там о нем заботились. Ведь логично хотеть жить с людьми, которые хорошо к тебе относятся. Он немного жалел родителей: им достался сын, которого они не понимают, а он — их. Но поделать с собой ничего не мог. Как рассказать дальтонику, который видит мир в серых цветах, о радуге? А Игорь был как раз дальтоником, только в чувствах. Он вырос симпатичным парнем: высоким и стройным, со взрослым взглядом, не вязавшимся с подростковой нежностью лица. Девчонки заглядывались на него, пытались заигрывать, но он не пользовался своей мужской манкостью, притяжением между полами. Не понимал призывных взглядов и глупых смешков. Хотя некоторые пацаны уже неумело хвастались любовными подвигами. И именно эта его отстраненность и недоступность еще сильнее разжигали девичье любопытство. Только Игорю до этого не было никакого дела.

Разговаривать с Хирургом и Катей не хотелось. Они так и не стали командой. Перекинулись парой слов, вспомнили, как здорово было у Флута, обсудили, как пополнить запас еды. Кроме как ловить рыбу и искать грибы, ничего умного не придумали. Ставить силки на животных никто не умел. Хорошо еще, что хищники ими не интересовались. Похоже, темный путь держал на расстоянии не только людей. Хотя кто знает? Может, тут просто не водятся крупные звери.

Катя снова пыталась дозвониться домой. Старалась сделать это незаметно для него. Можно подумать, его это как-то заботит. Какая-то она скучная, неинтересная, даже поговорить не о чем. Фэнтези не читала, даже фильмы смотрела однообразные — про любовь. Их, девчонок, только это и волнует. Ни одно из названий он даже не слышал. И внешность обыкновенная. Таких девчонок — пруд пруди. Маленькая, блеклая, ничего особенного. А поначалу строила из себя принцессу, а теперь поняла, что и ему, и Хирургу до нее — как до лампочки. Сразу выделываться перестала. Но все равно, странная у них компания. Совершенно разные люди, которые случайно оказались вместе. Игорь задумался. Если они завтра (а вдруг?) дойдут до цели, то что? Будут ли вспоминать это путешествие, друг друга или постараются позабыть, как ночной кошмар? Другие за эти дни сдружились бы на всю жизнь, а они так и остались чужими друг для друга. Вот и сейчас Хирург дремлет, отвернувшись ото всех. Катя сидит у выхода с плюшевым медвежонком, а он жалеет, что нет с собой книги — от тоски впору на стену лезть.

День медленно тянулся, точно нескончаемый товарняк, хвост которого никак не покажется из-за поворота. Но к вечеру дождь перешел в морось, а затем совсем перестал. На небе между свинцовых облаков в лучах заходящего солнца появилась радуга. Самая первая в этом году. Ее заметила Катя. Выскочила из шалаша, запрыгала и заорала, как ненормальная: «Смотрите!» Чего так орать? До радуги еще пилить и пилить. Но все равно полегчало, словно заноза из пятки выскочила. Может, они все же доберутся до заветной двери у начала дуги?

Напряжение спало, все как-то разговорились перед сном. Хирург даже рассказал несколько смешных случаев из медицинской практики. Прикольно. Потом Хирург достал огонек, который им вручил Флут, и повесил на стену шалаша. Огонек сразу разгорелся, заселив шалаш причудливыми тенями. Катя устроила теневой театр, лучше всего у нее получилась собака. Они легли, когда появились первые звезды, ближе к полуночи. Игорь тотчас же отрубился, а потом проснулся от звуков музыки.

Пока лил дождь, Хирург лежал в шалаше и вспоминал. Потоки воды вызвали из памяти события, случившиеся после Аниной смерти. Он не хотел будоражить то, что старательно пытался забыть, но картины прошлого всплывали перед глазами, как немое кино.

Дождь шел неделю. Теплый весенний ливень, смывающий остатки снега, веселыми ручьями бегущий по асфальту. Появилась первая трава, раскрасившая землю зелеными островками. Набухли почки. Но всего этого Хирург не замечал — он остался в том черном дне. Хлопоты по похоронам взяла на себя сестра Ани. Она не пустила Хирурга — для нее он был убийцей. Открыла дверь, когда он явился, и велела: «Пошел вон!» Словно богиня правосудия с мечом в руке, слепая в своей ярости и непоколебимая. И он пошел, а что делать? Валяться в ногах, уверять, что не хотел этого? Случившегося не исправить, не забыть и не отменить. Поэтому на могилу он приехал после похорон, когда другие разошлись. Долго стоял возле земляного холмика, не замечая, как вода стекает за шиворот. Затем положил четыре белые хризантемы, вместо астр, которые любила Аня и которых было не достать весной, и отправился прочь.

На него завели уголовное дело. Хирург был готов ответить по полной, ведь наказать больше, чем он себя каждую минуту, не мог никто. Ему жить в этом аду: своими руками уничтожил «и жили они долго и счастливо». Но зав. отделением, экстренно вернувшийся из отпуска, уперся:

— Нечего тебе на поселении делать — мне в больнице рабочие руки нужны. Что толку, если ты себя заживо сожрешь? Никакого! Так что даю две недели, приводи голову в порядок и возвращайся. Сам знаешь, зашиваемся.

Зав. отделением был прав, но что толку от этой правоты? Как спасать других, когда убил любимого человека? Да и что ему до остальных? Наверное, надо всю жизнь положить на алтарь служения людям, но не способен он. Нечего отдавать, внутри черная пустота, которая пожирает. Скоро проглотит, и тогда он, Хирург, схлопнется.

Он заперся дома. Не выходил, не звонил никому и сам не отвечал на вызовы, а потом мобильник и вовсе разрядился. Забывал есть. Зашторил все окна, чтобы не видеть небо, забравшее Аню. И ведь не спросить: за что? Потому что за всё — дураков учат. Некоторых и не по одному разу. Хирург похудел и осунулся, зарос щетиной, в которой проглядывала седина. Только он в зеркало на себя не любовался — все равно было.

В один из дней приехал зав. отделением и начал ломиться, чуть не выбив входную дверь. Он вскользь посмотрел на Хирурга и поморщился, хотя вслух ничего не сказал.

— В порядок себя приведи, — потребовал он. — Тебе завтра, между прочим, к следователю ехать. Костик за тобой заедет.

Костик, ровесник Хирурга, оказался гладким и холеным обладателем дорогого костюма. «Лучший адвокат, между прочим», — откомментировал зав. отделением.

— С мотоциклистом я уже обо всем договорился, — продолжил он. — Он у нас сейчас лечение проходит. Перелом со смещением, ушиб грудной клетки, но ничего страшного. О материальной компенсации тоже к соглашению пришли. Костик проследит, чтобы паренек написал об отсутствии претензий.

Хирург слушал, но слова проходили мимо сознания, как передачи в телевизоре, служившие звуковым фоном. Зав. отделением было около пятидесяти. Крепкий дядька среднего роста, полностью лысый, давно относившийся к жизни с долей цинизма. Хирург завидовал этой легкости: когда с пациентами на «ты», когда не принимаешь ничего близко к сердцу. Да он и сам стал походить на своего шефа. Другой бы на его месте после аварии убедился, что с Аней все в порядке, а он даже не задумался. Испугался в тот момент за себя: что права отберут, что имя полоскать будут. В голову даже не пришло о ней побеспокоиться. Правильно, убийца, как и сказала Анина сестра. Но к следователю на следующий день отправился.

Костик заехал за ним, как и договаривались. Ничего не сказал по поводу того, что Хирург так и не побрился. Попросил только вперед не лезть и бумаги подписывать лишь после его одобрения. Адвокат по-свойски вошел в кабинет следователя следом за Хирургом. Они поздоровались, и следователь пригласил сесть. Протянул Хирургу бумаги, чтобы тот ознакомился с заключением судебной медицинской экспертизы. Можно подумать, Хирург не догадывается, что там написано. Он врач и сразу понял, что произошло: черепно-мозговая травма. Но заключение взял.

Следователь с Костиком обсуждали, что Анина сестра уперлась и не хочет договариваться. Что нужен свидетель, который бы дал показания, что мотоциклист мчался с превышением скорости, а не пятьдесят километров в час, как положено в городской черте. Или мотоциклисту денег дать, чтобы себя оговорил. С медицинским освидетельствованием все утрясли — проба наличия алкоголя в крови не показала. Хирург слышал их разговор, но точно это относилось не к нему. В конце медицинского заключения он зацепился за фразу: «обнаружена беременность сроком шесть недель». Перечитывал снова и снова, но смысл исчезал, будто скользкое мыло из рук. Какая беременность? Кто беременный? При чем здесь это? Но он уже начал понимать, как Костик хлопнул по плечу:

— Подписывайте.

Хирург подписал, а знание исчезло, точно утренняя роса под лучами солнца.

И лишь поздно вечером его осенило: Аня беременна! Была… Поэтому она и приходила в тот день к нему в больницу, хотела сообщить. И его прорвало. Впервые он заплакал-застонал, словно обезумев. Он пытался приглушить звук, до крови вцепившись зубами в руку, но не помогало. Молотил руками по дивану, стене, лицу, но физическая боль никак не могла заглушить душевную. Казалось, его вывернули наизнанку, сделали слабым и уязвимым. И он кровоточил каждой клеткой своего организма. Когда, казалось, скоро наступит конец, Хирург осознал: он не может. Не может договариваться ни с мотоциклистом, ни тем более с Аниной сестрой. Ни врать, что парень нарушал, а сам он был трезв. Не хочет быть большей сволочью, чем уже есть. И не в состоянии терпеть невыносимую боль, не желает знать и помнить.

Хирург распахнул бар и схватил бутылку: виски пятилетней выдержки. Но пил его как воду. Из горлышка, крупными жадными глотками, лишь кадык ходил вверх-вниз. Не подействовало. Хирург открыл красное вино, которое привез кто-то из коллег из солнечной Абхазии. После темное пиво — чешское. А затем зачем-то решил упаковать рюкзак. Раньше, в студенческие времена, он каждый год ходил в экспедиции. Однажды с однокурсниками устроили экстремальный поход — на выживание, с минимумом снаряжения и продуктов. Им сильно потом влетело от руководства института, но до конечного пункта дошла вся группа.

И вот сейчас Хирург кидал в рюкзак походный топорик, фляжку с водой, мультитул — нож с кучей дополнительных насадок, соль, спички и что-то еще. И Анину фотографию, чтобы была с ним. Он порывался съездить на кладбище, но вспомнил, что Ани там нет — ее похитило небо. Но все же куда-то отправился, потому что незнакомая женщина требовала от него какой-то билет. На женщине была форма, но Хирург никак не мог соотнести одежду со знакомой профессией. Не медсестра, и не врач, и не полицейская, что-то вертится в голове, но мимо.

Он протянул бумажку, которую держал в руке, точно охранную грамоту, и женщина прочла: «Темногорье. Плацкартный билет». Откуда взялся билет — Хирург не знал. Будто часть времени уплыла вместе с суетливым дождем в ливневый сток. Женщина пропустила его, а потом все смешалось и забылось под мерный перестук колес, прерываясь лишь на мгновения.

Кто-то трясет его за плечо: «Мужчина, вам выходить». После все расплывается, словно в глаза насыпали соли. Очень режет, и слезы текут непрерывным ручьем. А еще так плохо, что Хирурга тошнит от самого себя, и выворачивает наизнанку, потому что невозможно ему больше быть Хирургом.

(Хирург, автор арта Мария Бухтоярова)

Ворона была вполне обычная: серая, с черными крыльями, хвостом, головой и с чернильным пятном на грудке. Она жила возле бывшей городской свалки, хотя в последний год отходы сюда не привозили. Но она не унывала: умная птица всегда знает, как прокормиться. Начался сезон гнездования, а значит, яйца и птенцов всегда можно украсть. Она всеядная. Питается мелкой живностью, насекомыми и зернами. Мир рухнет, как выпало соседнему городку, а вороны останутся.

Свалка не пополнялась, потому что в городе что-то произошло — какая-то беда случилась с его жителями. Ворона раньше летала туда на поиски корма, но в последнее время перестала. Урны стояли пустые, с улиц исчез мусор, брошенный беспечными людьми. Пропали люди, собаки, кошки, крысы, голуби и воробьи — вечные спутники городов. А также вороны. Ни одна из товарок, отправившаяся за легкой добычей, не вернулась. Этой хватило ума сообразить, что в городок лучше не соваться. Но сегодня случилось странное.

На свалке появился старик. С коротким ежиком седых волос и еле заметным шрамом на щеке. Он бегал по свалке, взмахивая руками, и каркал. С трудом ворона различила: «Пора. Надо лететь. Город». Она не понимала, зачем ей это нужно, ведь там точно нет еды, и оттуда не возвращаются. Но старик посмотрел на нее провалами вместо глаз, и она поднялась в воздух.

(Хранитель Пути, автор арта Любовь Романова)

Они шли уже третий день после той истории с ночным танго. Бескрайние поля сменялись перелеском, переходящим в чащу. Ароматы свежей травы и одуванчиков уступали место запахам сырой земли, гниющих бревен и прелой листвы. И пение соловья… Катя раньше никогда его не слышала, как и Игорь. Хорошо, дядя Дима разбудил как-то утром обоих и позвал слушать. Они сели прямо на траву и полчаса внимали звонким руладам невидимого певца, словно им никуда не надо. Будто выбрались на пикник в ближайший лесок, чтобы послушать пение птиц, побродить между деревьями, а затем развести костер и зажарить шашлык. А еще сделать так: картошку посолить, завернуть в фольгу и в угли сунуть, чтобы запеклась до золотистой корочки, а внутри рассыпчатая. И есть ее горячую, чтобы зубы от жара сводило. Шашлык снять с шампура вилкой, макнуть в острый кетчуп и в рот. И сидеть возле костра, наблюдая, как тают искры в воздухе, а потом искупаться в холодной лесной реке. До синевы, до мурашек по коже, до зубной дроби. И отпаиваться горячим чаем, заваренным на листьях малины и земляники. А затем вернуться домой.

Продуктов осталось мало. Лепешки придержали — нести их легче, чем консервы. А вот тушенка и рис закончились, на дне рюкзака завалялись лишь пачка макарон и гороха. Катя представила, как они доедят гороховую бурду, а после… Ну может, повезет иногда с рыбой или сморчки найдут. А затем? Как же хочется нормальной еды. Катя представила наваристые щи, и рот наполнился слюной. И шоколадки хочется, и печенья, и жареного мяса. Хоть бы им попался город или деревня по дороге, или еще один постоялый двор. Как же надоел этот бесконечный путь. Эти странные деревья, растущие среди обычных, серая луна и безлюдье. И разные непонятности. Ладно странный танцор, но его партнерша еще хуже. Куда она исчезла, когда спряталась луна? Какое-то наваждение. Игорь, кстати, нормальным парнем оказался, а не задавакой, как она думала. И дядя Дима оттаивать начал. Раньше смотрел на них, как на недоразумение. Только бы отдохнуть нормально и поесть.

Глогх который день караулил добычу у ручья. Животные дичились и с опаской обходили неизвестно откуда взявшийся огромный валун. Но Глогх был терпелив. Скоро они привыкнут к нему. Сегодня утром старый медведь потерся о камень спиной, пометив его. Затем пара волков обследовала валун и оставила след. Наконец, лань, испуганно кося глазом, подошла ближе и втянула воздух. Глогх разглядел ее влажные черные глаза, буровато-рыжую шерсть с белыми пятнами, настороженно развернутые уши. Лань напряглась, готовая в любой момент сорваться в бег, но пахло привычно, и потому она наклонилась к ручью. В тот же миг Глогх прыгнул и вцепился клыками в шею, ломая позвонки.

Мир изменился, и Глогх не мог противиться переменам. Теперь ему нужна теплая кровь и мясо — добыча, чтобы преследовать ступивших на темный путь. Он напился воды из ручья и отправился дальше — к вокзалу тысячи миров. Он шел медленно: что-то подсказывало, что не стоит торопить события. Поэтому Глогх решил прогуляться к вокзалу, посмотреть, каким он стал. Он потянулся, по спине прошла дрожь, от этого Глогху сделалось приятно — неизвестное прежде ощущение.

Когда-то никакой башни, называемой вокзалом тысячи миров, не существовало. На ее месте располагался океан, возникший во времена Хаоса. Кто-то из демонов украл часть Млечного пути и устроил из него большой водоем. Населил звездами из созвездий Рыбы, Кита и Рака, добавил лунного свечения. Красивое получилось место. Глогх любил вечерами приходить к океану и вглядываться в горизонт, ожидая восхода луны. Из воды выпрыгивала летучая рыба, преследуемая дельфинами, по вечерам на берег выползали крабы. Киты выпускали фонтаны, а морские звезды мерцали на дне, передавая привет небесным. Но одна из битв между служителями Хаоса и Порядка произошла именно здесь. Океан вскипел, поднялся в воздух водяным столбом и застыл. Так появилась Башня. Молочно-белая, как и Млечный путь, украшенная изображениями рыб, омаров, дельфинов, морских звезд и коньков. Но здесь, на темном пути, она казалась черным шпилем, мостом в бездну.

Вокруг парили огромные серые птицы с длинными вытянутыми шеями, большим клювом, полным острых зубов, с перепончатыми крыльями. Глогх думал, что они давно вымерли — более ста миллионов лет назад. Но вот поглядите: кружат возле вокзала, словно их воскресила неведомая сила. Он посмотрел на небо: солнце уже садилось, и над башней вставала Черная Луна.

Они еще оглядывались на Тишево, но скоро перешли с бега на быстрый шаг, а потом на обычный. Еще через час остановились — сил ни у кого не было.

— Вроде отстали, — Игорь напряженно всматривался назад, подсвечивая фонарем деревья.

Катя со стоном села прямо на землю.

— Я больше не могу — нога болит.

Хирург велел:

— Закатывай штанину.

На голени вздулся ярко-розовый рубец. Хирург скинул рюкзак, присел на корточки и ощупал пораженный участок кожи. Он предположил:

— Наверное, "сопляки" выпускают стрекательные клетки.

Игорь вспомнил все прочитанные в интернете случаи, когда люди погибали от ожогов медуз, но вслух ничего не сказал. Катя испугалась:

— Это лечится?

Игорь и Хирург переглянулись. Неизвестно, какой яд, и насколько большая доза досталась Кате.

— У меня мазь есть, — вспомнил Игорь, — можно использовать при ожогах.

Флут переживал: темный путь никак не хотел закрыться или свернуть в сторону от постоялого двора. Странные деревья заполонили лес возле гостиницы. С вывороченными корнями, с огромными стволами, на которых проступали уродливые лики, с ветвями, напоминающими когтистые лапы. Флут перестал выходить: боялся, что схватят и… Дальше фантазия расцветала. То он представлял, как его тянут в разные стороны и рвут на куски. Прощайте, копытца! То видел, как дерево проглатывает его: оплетает сначала корнями, а потом ветви услужливо запихивают несчастного мохнонога в раззявленную пасть-дупло. Или, самое страшное, корни утаскивают Флута под землю, хороня заживо.

А еще луна. В одну из ночей Флут выглянул в окно и обнаружил, что она пропала. Долго всматривался вверх, а затем обнаружил дыру в небосводе, анти-цвет. Луна манила, утаскивала за собой в черное ничто. Деревья тянули к ней ветви, точно давая торжественный обет. И слышался гул, словно они бормотали слова клятвы, а звезды сияли, заливая пространство серебряным светом.

В один из дней Флут открыл ставни посмотреть, не произошли ли перемены, и замер. Между деревьев медленно брел огромный зверь. Казалось, он был вытесан из камня резкими ударами скульптора. Один взмах — и образовалась узкая вытянутая морда с рядом острых клыков. Затем ваятель высек гребень вдоль позвоночника, мощное тело и крепкие лапы со смертоносными когтями. Зверь махнул хвостом и задел им ближайшее дерево, которое переломилось, как травинка. У Флута холод пробежал по спине от испуга. Паук-секретарь удивленно присвистнул. Он спустился на окно и таращился на невиданное зрелище, забыв о прямых обязанностях.

И тут чудовище повернуло башку и уставилось прямо на Флута. Тот почувствовал, как сердце сползает в желудок, а оттуда в копытца, которые он утром старательно натер воском. Флут ойкнул и резко присел, а затем пополз к люку в подвал. Пусть его изгонят из гильдии дорожников, но этому путнику он ни за что не откроет дверь. Паук-секретарь опомнился, схватил бумагу с пером и принялся записывать.

Игорю не спалось. Кате всю ночь было плохо, он и Хирург дежурили возле нее по очереди. Игорь держал Катю за руку. Почему-то казалось, что это прикосновение сможет удержать ее, не дать оторваться от земли подобно воздушному шару и улететь далеко-далеко. Она бредила, звала маму, и Игорь отвечал: "Я здесь". Под утро он так вымотался, что не смог уснуть из-за усталости. Его сменил Хирург, а Игорь отправился к озеру. Сел возле ивы и принялся наблюдать за восходом. Небо посветлело, облака окрасились в золотистый цвет, из-за горизонта показался ослепительный круг. Игорь попытался смотреть на него, но потом отвел взгляд — глаза заслезились. Он с силой потер лоб, стараясь сосредоточиться. Только бы Катя поправилась. Она должна выздороветь! Ведь такие молодые… Игорь тряхнул головой, пытаясь избавиться от грустных мыслей. Не будет он об этом думать!

Послышалось хлопанье крыльев — над водой летела цапля. С длинным желтым клювом, вытянутыми темно-серыми ногами и белым оперением. Она села на берег и стала бродить по мелководью, смешно перебирая ногами. Длинный хвост напоминал густую вуаль, на голове рос пышный хохолок, крылья походили на кружево. Игорь пошевелил ногами — они затекли — и движение выдало его. Цапля взмыла в воздух и сделала круг над озером, разглядывая того, кто ее потревожил.

А затем она опустилась рядом и обернулась девушкой. Игорь от удивления вскочил на ноги и замер. Девушка шла к нему прямо по воде. Миниатюрная, с ярко-карими раскосыми глазами и длинными темными волосами, передние пряди были подобраны и завязаны узлом на затылке. Одета девушка была в алое платье длиной до пят.

— Привет! — поздоровалась незнакомка. — Ты кто?

Игорь ответил с запинкой: почему-то слова давались с трудом, словно мозоль на языке натер. А затем под ее насмешливым взглядом поведал свою историю, хотя и не собирался. Легко и просто выложил все первой встречной девушке-оборотню, сам от себя не ожидал подобной откровенности. Ведь привычная реакция — уйти в глухую оборону.

— Я сразу поняла, что ты из наших, — кивнула незнакомка, выслушав его. — Что-то знакомое. Наверное, выпал когда-то из гнезда.

Игорь кивнул в ответ: так и есть. Конечно, выпал! Как же по-другому? Именно так он и думал. С незнакомкой было легко, словно они знали друг друга с детства, а сейчас наконец встретились. Он хотел расспросить ее обо всем, но девушка собралась уходить.

— Подожди, — остановил ее Игорь, — а как тебя зовут?

Он испугался: сейчас незнакомка исчезнет, и они больше никогда не встретятся. Девушка улыбнулась:

— Кунуша — летящая к солнцу.

И улетела. А Игорь долго всматривался в синеву.

Весь день он не находил себе места. Постоянно бегал на озеро, искал в камышах, ждал, что Кунуша появится снова. Хирург рассудил по-своему:

— Не переживай, Катя поправится. Организм молодой.

Игорь смутился: про Катю и не вспоминал. Вылетела она у него из головы. Дать воды, помочь добраться до кустов, наложить повязку на ожог, но мыслями был далеко — рядом с девушкой с печальным взглядом.

— Да не, я нормально. Просто отвлечься хочется, а вода успокаивает, — соврал Игорь.

Кунуша прилетела следующим утром. Полуутвердительно спросила:

— Ждал?

— Да, — врать не было смысла — Игорю казалось, что она легко читает его мысли.

— Ты здесь надолго? — спросила она.

Игорь пожал плечами: пока Катя не поправится. Дня два-три точно. Хотя… Он бы задержался.

— А ты? — поинтересовался он.

— Думаю еще, — ответила Кунуша. — То ли в родительское гнездо вернуться, то ли свое вить. Если решу свое, то здесь останусь.

И лукаво улыбнулась. Игорь подумал: девушка-цапля, а когда так смотрит, похожа на лисичку — хитренькая.

— Расскажи мне про себя, твой дом, — попросил он.

Кунуша села на берег и потрогала траву.

— Там очень красиво. Здесь тоже хорошо, но родительское гнездо — особое место.

Игорь посмотрел вокруг. Да, здесь на самом деле замечательно. Высокие сосны отражаются в озере, из-за этого оно кажется черным. На берегу шумит камыш и рогоз, вода покрылась листьями кувшинок. Кое-где они уже распустились. Хорошо быть птицей. Можно свить гнездо, вывести птенцов, а затем — в путь. И никто не кричит на тебя, сотрясая стены, что ты хочешь этим убить мать.

Кунуша поведала:

"Родовое гнездо расположено в недельном перелете отсюда. На горе Сайхоншан. Скалы пестрые, будто на них пролилась радуга: фиолетовые, красные, оранжевые и синие. В глазах рябит с непривычки. А дома белоснежные, сшиты из войлока. Когда поднимаешься ввысь, кажется, что на горе рассыпали хлопок — так много гнезд. А рядом озеро, огромное. Я еще ни разу не донырнула до дна. Говорят, что на самом дне растет кувшинка. Но не белая или желтая, каких полно, а огненная. И если ее сорвать и подарить избраннице или избраннику, тогда суждена любовь на всю жизнь — рука об руку, крыло о крыло. Вроде эта кувшинка выросла из крови погибшей цапли. Есть одна легенда".

Катя с дядей Димой прошагали километров пять, когда их, наконец, настиг Игорь. Он не сказал ничего, а они не спросили — и так все ясно. Игорь шел поодаль, сам по себе, а Катя специально не оборачивалась. Вот еще! Хотя от сердца немного отлегло. Они шли и шли молча, пока лесная тропа не оборвалась, а перед ними не появилось скоростное шоссе.

— Добро пожаловать в новый мир, — высоким, напряженным голосом прокомментировал Игорь.

Никто не отозвался. Катя отвернулась, чтобы не видеть его. Предатель! Глаза б не смотрели.

Так и брели в тишине, пока дядя Дима не разглядел вдали машину. Она стояла, припаркованная к обочине, с оставленными ключами в замке зажигания. Дорогой кабриолет с откидным верхом. Дядя Дима сел за руль и завел мотор — автомобиль заурчал, точно сытый кот. И тогда он пригласил: "Устраивайтесь поудобнее". Вещи покидали в багажник. Катя села рядом с дядей Димой, Игорь — сзади. Они помчались по автобану, выжимая скорость. Мимо мелькали бескрайние поля, желтые одуванчики, редкий кустарник. А потом дядя Дима остановил машину и предложил:

— Кто смелый — за руль.

Катя не поверила: им же надо спешить. Или не надо? Игорь решился первым:

— Меня отец учил немного.

Он проехал вперед на небольшой скорости целых двадцать километров, а затем уступил Кате. Она до этого дня ни разу не пробовала водить. Катя путала педали газа и тормоза, резко выворачивала руль, а один раз чуть не съехала в кювет, но дядя Дима подстраховывал. Так что и ей удалось промчаться по шоссе. Под конец даже понравилось.

Все-таки поездка разрядила обстановку. Катя почувствовала, как отпускает: ей больше не хотелось стукнуть Игоря чем-то тяжелым, да и он отошел от обиды на нее и дядю Диму. Перестал изображать из себя чужого. Дядя Дима снова сел за руль, и они отправились дальше. Вскоре путники заметили торговый центр. Двухэтажное бетонное здание со стеклянными дверями, тележками у входа и огромной парковкой, по которой ветер гонял пустые пакеты. Дядя Дима притормозил.

— Только осторожно, — предупредил он.

Да, лучше поаккуратнее. Кто знает, кто прячется внутри? Может, пресловутые проказники? Или что еще похуже.

Первым в торговый центр вошел дядя Дима, Катя с Игорем ждали снаружи. Наконец, он появился и махнул:

— Заходите.

Когда-то это был огромный комплекс магазинов. На первом этаже располагался гардероб и помпезный фонтан в виде бронзовой статуи обнаженного мужчины. Сейчас фонтан не работал. Цветы, растущие в кадках, завяли, остались лишь высохшие стебли. Вниз и вверх вели эскалаторы — от них сохранился только металлический остов. Катя спустилась в цокольный этаж, в нем стояла вода, и делать там было совершенно нечего. На втором этаже когда-то находились торговые ряды. Путники медленно шли мимо отделов — там ничего не было. Пустые полки, голые прилавки. И тишина, нарушаемая гулом ветра. Под потолком поселились голуби и воробьи, они равнодушно наблюдали за пришельцами. Игорь громко крикнул, и его голос эхом разнесся по гипермаркету. Птицы взмыли с насиженных мест.

Казалось, вся память о людях стерта, точно ластиком. Словно не было никогда суетливых мужчин с большими тележками, отоваривающихся продуктами по списку. Модных женщин с кучей пакетов, бегающих по распродажам. Остался лишь скелет огромного здания — вымирающий динозавр современного мира. Катя ощутила, как по коже побежали мурашки, будто они находятся в доме с привидениями.

— Говорят, — сказал Игорь, чтобы разрядить обстановку, — что один бомж прикармливал голубей. А когда те переставали бояться его, хватал и сворачивал шею.

— И? — не выдержала Катя.

— Ел потом.

Катя досадливо отвернулось: не будет она есть голубей! Вот еще! Хотя еду найти им не помешало бы.

Но и в продуктовом магазине ничего не было. Словно в гипермаркете прошла массовая эвакуация, и все вещи с продуктами вывезли.

— Можно в холодильниках поискать, — предложил дядя Дима. — Персонал же питался чем-то.

Путники отправились в подсобные помещения — опять ничего. Зато обнаружили работающие плиты и душ. Чистый действующий душ с белым кафелем, а еще сауной. Катя обрадовалась — наконец-то!

— Чур, я первая! — Катя забила право за собой.

— Можно сауну включить, — подсказал Игорь. — Сейчас попробую.

Он что-то пощелкал в щитке, и финская баня заработала.

Катя стояла под теплыми струями воды и наслаждалась жизнью. Вода текла по голове, спине, ногам и исчезала в отверстии слива. Волосы и кожа уже скрипели от чистоты, но выходить из душа не хотелось. Она отправилась в сауну и легла на верхнюю полку. Так и лежала бы здесь. Потом снова под воду. Когда Катя появилась, Игорь выразительно постучал по часам и округлил глаза:

— Мы думали, тебя смыло.

Катя скорчила гримасу:

— И не надейся!

Игорь и дядя Дима пошли в душевую, а Катя оправилась гулять по торговому центру. Вдруг что-нибудь найдет?

Аптека располагалась в самом конце гипермаркета. Единственное место, не очищенное до конца. На полках лежали лекарства: антигистаминные, антибиотики, от кашля, давления, при диарее, снимающие спазмы и боль, а еще пластыри от мозолей. Катя вынула медвежонка и ссыпала таблетки в сумку — пусть дядя Дима разбирается. Главное, что прокладки отыскала, не придется с бинтами и ватой мучиться. Вот же повезло! Когда Катя вернулась, Игорь с дядей Димой как раз выходили из душевой.

— Вот что я нашла, — похвасталась Катя.

Дядя Дима, конечно, обрадовался:

— То, что надо!

Он начал сортировать лекарства, перекладывая их в рюкзак, а Катя подошла к окну.

Вдалеке виднелся лес, а над ним возвышалась антенна мобильной связи. Такая же, как в родном Катином городе. Сердце екнуло — а вдруг? Катя трясущимися руками включила телефон: батарея почти села, но значок связи высветился зеленым. Время словно застыло. Она выбрала в контактах мамин номер и нажала на вызов. Пошел сигнал. Неожиданно Катя услышала знакомый голос: "Кто это?! Катя, доченька, ты?!" И Катя закричала в трубку: "Да!" Она собиралась попросить прощения и сказать, что очень любит, и соскучилась, и обязательно вернется домой, но не успела — батарея разрядилась, связь оборвалась.

Катя смотрела на дисплей, не веря глазам. Не может быть! Это нечестно. Дать надежду и тут же отобрать. Надо быть изощренным садистом, чтобы так сделать. Катя опустилась на пол и обхватила голову руками. Когда-то соседская девочка, на четыре года старше, сообщила, что Деда Мороза не существует. Кате тогда показалось, что ее со всей силы ударили в грудь — какой-то миг она не могла дышать. А потом Катя набросилась с кулаками на обидчицу и завизжала, что та врет. Это все неправда! Маме пришлось сначала оттаскивать Катю, а потом долго успокаивать. Мир рухнул. Все эти письма, подарки под елкой, рассыпанные конфеты на подушке — явные доказательства, что Дед Мороз есть. И это все ложь? Лишь через несколько лет Катя приняла правду.

К тому времени она уже поняла, что справедливость для всех разная. Для кого-то со знаком плюс, для других — со знаком минус. Завуч, которая вела их класс, решала со своими любимчиками задания из школьных олимпиад заранее, и не скрывала этого от других учеников. В зависимости от отношений с ней учащимся за одинаковые ответы ставили разные оценки. Не говоря уж про конкурсы. Никому не нужна честность. Все знают, что можно быть на голову лучше остальных, но пробьются свои.

Катя участвовала в творческом конкурсе, классная руководительница попросила. Прошла первый этап, затем второй. Ей по секрету шепнули, что танцевальный номер, подготовленный Катей, лучший, только победу отдали другой — дочери какой-то городской шишки. А Кате лишь третье место. Она после этого бросила танцы, не могла заниматься. И даже баскетбол… Вот уж где Кате не повезло с ростом. Но все равно, оказывается, она сохранила детскую наивность. Что если стараться, надеяться, работать над собой, то воздастся.

Нет. Деда Мороза не существует. И всегда лучшее достанется тому, кто свой, а не тому, кто лучше. Можно прыгнуть выше головы, а потом, в последнюю минуту тебя подвинут и даже не извинятся. Все места заняты, детка. Увы.

Дядя Дима и Игорь с сочувствием смотрели на нее.

— Ты как? — поинтересовался дядя Дима.

Катя махнула рукой:

— Не знаю. Мне кажется, что зря.

— Что именно? — уточнил Игорь.

— Всё. Мы не дойдем. Нас поведут по дороге, подкинут, когда нужно лекарства, когда еду. Только потом окажется, что до радуги не добраться. Или там что-нибудь сломалось. Или мы сломаемся по дороге. Не знаю.

Она закрыла глаза. Сейчас станут ее убеждать, что надо еще постараться, что ничего не потеряно, будут новые шансы. Но она не может. Не хочет больше верить и надеяться. Станет ждать подвох и неудачу. Словно ее отравили.

— Кать, прости меня, — попросил Игорь. — Я не понимал, как это для тебя важно.

— Надо было тебе остаться на озере, — прошептала она. — Это ты извини.

Вмешался дядя Дима:

— Я обедом займусь. А потом мы поедем дальше, пока шоссе не кончится. Пусть даже всё определено, я не сдамся.

Катя не ответила. Да, она тоже пойдет до конца. Только верить в счастливый конец уже не получится.

Глогх миновал заброшенный город. Тот еще держался памятью погибших людей, но разруха оставила на нем следы. Выбитые окна, сорванные двери, обрушившиеся пролеты лестниц. Теперь здесь поселились мутанты. Глогх разглядел их: прозрачные сгустки заполонили деревья и здания. На земле валялись следы пиршеств: скелеты животных и кости покрупнее: люди выпустили монстра из лаборатории, и тот поглотил их. Глогх втянул воздух: проклятые прошли здесь, не сбились с пути.

Плохое место. Когда Скарамунт обретет прошлую силу, для этого края будет лучше. Не должны такие уродливые города существовать под луной. Скоро на руинах вырастут деревья молодости Глогха, величественные и прекрасные, полные мрачного очарования. Все изменится. Скарамунт сотрет неудачные эксперименты этого мира.

Глогх вышел из города и направился мимо помойки. На ней жили вороны, но сегодня свалку посетили химеры — еще один неудачный опыт. Мордой похожие на волков, тело как у обезьян, лапы огромные, снабженные острыми когтями. Интеллект высших приматов. Правда, в скорости сильно уступают псовым, да и обоняние подкачало.

Химеры настороженно смотрели на него, вороны поднялись в воздух и ругались оттуда. Глогх прыгнул. Только что он стоял расслабленный и задумчиво глядел на химер, как собрался, рванул с места и сжал в пасти одну из них. Позвонки хрустнули, и теплая кровь потекла в горло. Другие испуганно взвыли и бросились наутек. Они скакали по деревьям не хуже шимпанзе. Глогх не стал догонять.

Путники домчались на машине до конца шоссе. Дорогу преграждал полосатый шлагбаум. Хирург остановил кабриолет, и они покинули автомобиль. Дальше пошли по грунтовой дороге со следами от многочисленных телег. Вокруг росли сосны, в воздухе разлился хвойный аромат. Катя шагала с остальными, но казалось, что мыслями она далеко. Наверное, думает о матери. Хирург вздохнул: "И Игорь смартфон выкинул, когда убегали от "сопляков", а свой я дома забыл. Как нарочно".

Показался указатель: "Коттеджный поселок "Сказочная страна". 7 км.".

— Может, обойдем? — предложил Игорь. — Что-то меня название смущает.

Хирург согласился: лучше перестраховаться. Хотя не мешало пополнить запасы, но слишком часто им везло до этого.

— Попробуем.

Они прошли минут двадцать по дороге, а затем взяли правее. Поля заросли высокой травой, Игорь сорвал травинку и спросил:

— Петушок или курочка?

Катя нехотя ответила:

— Курочка.

— Угадала.

Игорь несколько раз загадывал, счет всегда перевешивал в Катину пользу. Хирург подозревал, что Игорь нарочно поддается, чтобы отвлечь ее от переживаний.

Через полчаса они решили устроить привал и заночевать, чтобы миновать деревню утром, как вдали раздался протяжный вой. Путники насторожились.

— Кто это? — испугалась Катя.

— Похоже, волки, — нехотя ответил Хирург.

Кажется, придется все же идти в поселок — здесь становится слишком опасно. Путники убыстрили шаг. Но вой послышался ближе.

— Бежим, — Хирург подал пример остальным.

Вскоре вдали показались дома, но и преследователи подтягивались.

Они появились из леса, и Хирург почувствовал, как между лопатками укололо ужасом. Неизвестные твари передвигались странно, как стая обезьян, только на обезьян они не походили: темно-серые, с густой шерстью и собачьими мордами. Катя взвизгнула, точно сирена — тонко и противно, и путники понеслись к спасительному поселку. Рюкзаки бились о спину, бурдюки пытались сползти с талии, но Хирург ничего не чувствовал — страх перебил все остальные ощущения. Катя начала отставать, он взял ее за левую руку, Игорь за правую, и потащили вперед.

Хирург обернулся — не догоняют ли? Тогда придется отбиваться. У него есть топор, а от ребят с ножами толку мало. Да и какой из Кати боец? На нее лучше не рассчитывать, придется самому. Он сможет остановить тварей ненадолго, а Катя с Игорем успеют добежать до деревни. Но твари повели себя непонятно: остановились и всматривались вперед, словно там их поджидала опасность. А затем развернулись и убежали прочь.

В деревню путники влетели на полной скорости, не веря, что твари отстали. Здесь тоже царствовало опустошение, хотя поселок старался создать видимость. Дома из круглых бревен, построенные в стиле шале, расположились вдоль дороги, строго придерживаясь красной линии. За каждым находился небольшой участок. Видимо, раньше там были разбиты газоны и клумбы, но сейчас все заросло бурьяном. Окна заколочены фанерой, бревна посерели от времени, крыши из мягкой черепицы залатаны разноцветными заплатками. Словно хозяева пытались изо всех сил сохранить жилье в порядке. Из одного дома вышел человек, женщина. Она помахала рукой. Игорь тоже помахал, а затем направился к ней, но Хирург притормозил его:

— Не спеши.

Его не отпускало сомнение: твари предпочли убраться вместо преследования. Или в поселке им когда-то дали достойный отпор, что вряд ли, судя по состоянию домов, или здешних обитателей боятся и чудовища.

Женщина продолжала махать, как заведенная. Позади путников из домов вышли люди и начали приближаться. У Хирурга возникло подозрение, что их сжимают в кольцо.

— Приготовьтесь снова спасаться бегством, — предупредил он ребят.

— Добрый вечер! — крикнул он деревенским. — Мы мирные путники. Хотели бы остановиться у вас и перекусить.

Те ничего не ответили. Из боковых улочек появились еще жители. И вдруг Хирург заметил на телах странные наросты, похожие на древесную щепу. В голове сложилось: "проказники" — точно от слова "проказа", только это не шалость, а болезнь, форма лепры.

— Сматываемся! — скомандовал он и рванул вперед.

Они миновали женщину. Та настолько покрылась наростами, что почти не могла шевелиться. Из дома напротив выскочил резвый "проказник" и чуть не схватил Катю. Она охнула и отскочила в сторону. Следующий преследователь ухватился за рюкзак на спине Игоря и рванул на себя. Хирург ударил топором по руке "проказника", и та отскочила с сухим треском. Они поднажали, но их гнали, будто зверей. Путники свернули на одну из улиц, затем перемахнули через забор и направились к концу поселка. Неожиданно из дома появилась девушка, ее голова была замотана платком, лишь глаза видны. Она позвала:

— Сюда.

Они переглянулись: стоит ли доверять?

Девушка поняла их сомнения:

— Из деревни не вырваться. Прокаженные будут вас поджидать на окраине. У вас нет выбора!

Они помешкали, но решили положиться на незнакомку. В поселке — "проказники", вне его — опасные твари.

Девушку звали Лаурой. Кате она показалась смутно знакомой, будто раньше видела. Что-то в движениях мелькнуло… Только откуда? Но было не до размышлений. Лаура открыла люк подвала и велела прятаться.

— А вы сами не боитесь? — не выдержала Катя.

Лаура стянула платок и показала на щеку:

— Поздно бояться.

Там расцветало черное пятно.

— Это начало болезни, — пояснила Лаура.

Путники залезли в подпол и принялись ждать. Вскоре послышались голоса: глухие преследователей и насмешливый Лауры. Та предлагала "проказникам" проверить дом, под кровати заглянуть, хоть пыли меньше будет. Вскоре "проказники" убрались.

Лаура отперла подвал, путники выбрались наружу.

— Не касайтесь меня, — предупредила она. — Болезнь передается при кожном контакте.

Они расположились на диване.

— В буфете хлеб, сыр и колбаса. Еще яйца, — сказала Лаура. — Можете ужин приготовить. Через продукты зараза не действует, через вещи — тоже.

— А вы не будете есть? — спросила Катя.

Настороженность не прошла. Не хочется самой заболеть этой гадостью. Еще не давал покоя вопрос: почему кажется, что она где-то видела Лауру?

— А зачем? — резко ответила та. — Чтобы стать ходячим деревом? Лучше смерть.

Хирург начал готовить яичницу. Припустил на сковороде сливочное масло, обжарил колбасу, затем разбил яйца. И под конец высыпал тертый сыр. У Кати забурчало в животе.

— А эти не вернутся? — уточнил Игорь.

— У них с мозгами плохо из-за болезни, — дернула плечом Лаура. — Только и могут, что хватать случайных прохожих.

— Тебя тоже так поймали? — поинтересовался Хирург.

Лаура сникла и нехотя ответила:

— Да.

Она начала рассказывать. История получилась грустной.

Лаура и ее парень возвращались домой из соседнего городка, там проходили соревнования по танцам: их пара заняла первое место. Неожиданно над горизонтом поднялась черная луна. Йохан протянул руку и пригласил на танец — мол, романтично кружиться под луной, тем более такой необычной. А она не отказалась. Ведь он так хотел. Это было волшебно. Звучала музыка, они кружили в танце, а потом оказалось, что сбились с пути. Вроде шли знакомой дорогой, но оказались в городе с "сопляками". Повезло, что день был, и первую тварь разглядели издалека. Вернулись назад и обошли город. А вот деревня показалась заброшенной, но не подозрительной. Тут их и поймали. Йохана схватили за руку, но он вывернулся. А ее утащили.

— Почему они ненавидят здоровых? — спросил Игорь.

— Потому что больны, — ответила Лаура. — Не могут простить, что другим повезло больше. А может, это болезнь ими управляет.

Хирург насторожился:

— Это неслучайно произошло?

— Нет. Медицинский эксперимент по омоложению. На мышах опробовали — все в порядке. А на людях произошел сбой. Причем не на всех.

Лаура поведала: "Здесь же был санаторий для богатеньких Буратин. Спа-процедуры, косметологические кабинеты, лечебные грязи, медицинские инновации. Вот и разрекламировали новую процедуру омолаживания организма с использование клеток секвойи. Выделили ген долговечности. И некоторым на самом деле помогло, а у двоих произошла мутация. В газетах писали об обоих случаях. Но всегда думаешь, что это с другими может произойти, а с тобой никогда".

Путники молча слушали. Кате казалось, что она читает фантастическую книгу, насколько все это не укладывалось в сознании.

"Потом выяснилось, что не лечится ничем. А еще медицинский персонал заразился. Пригнали солдат с волканами и оцепили деревню. Стреляли на поражение, если кто хотел вырваться".

Катя представила: люди бегут из поселка, пока не заболели, а по ним бьют автоматной очередью. Многие падают и уже не встают.

Игорь не понял:

— Волканы? Кто это?

— Твари, созданные для охраны, — пояснила Лаура. — Их вывели из волков и обезьян. Только волканы перебили охрану и разбежались.

Путники переглянулись.

— Значит, это мы их видели, — сообразил Хирург. — Они нас возле деревни преследовали, а затем остановились.

— Да, — подтвердила Лаура, — боятся прокаженных.

— А почему "проказники" не выходят из поселка? — уточнил Хирург.

— Выходят, — ответила Лаура, — только обратно возвращаются — пустили уже корни, те их обратно тянут.

Когда Йохана схватили, Лаура бросилась на выручку. Йохану удалось ускользнуть, а она осталась в деревне.

— Я ему кричала, чтобы отрубил руку, — сказала Лаура.

— Он отрубил, — подтвердила Катя. — Мы с Игорем видели его. Высокий парень с волосами до плеч. Это же он?

Лаура кивнула и заплакала.

Катя растерялась. Хочется утешить, а никак. Слов не подобрать и по голове не погладить. Господи, как же тяжело.

— Он танцевал с девушкой, на вас похожей, — произнесла Катя.

И тут же мысленно одернула себя: может, зря сказала?

— Это моя тень, — объяснила Лаура. — У нас, когда парень с девушкой образуют пару, меняются тенями. Вроде как всегда находишься рядом с любимым.

— Здорово, — с восторгом вздохнула Катя.

Хирург с Игорем отправились спать, а она задержалась на кухне.

"Знаешь, это очень красивый обряд", — продолжила Лаура.

И Катя будто увидела.

Йохан и Лаура входят в лес. На Лауре красный цветок в волосах и белое платье до пят, на Йохане — рубашка и штаны того же цвета. Мягко светит луна, светлячки летают над травой, вдали ухает сова. Чаща полна теней — спутников ночи. Пара направляется к заветному дереву, растущему на берегу озера. Стоит тишина, прерываемая стрекотом сверчков. Они подходят к лесному алтарю и обмениваются клятвами.

— Я, Йохан…

— Я, Лаура…

— Светом луны…

— Водой из ручья…

— Землей с берега…

— Клянемся…

Голоса звучат в унисон, медленно и торжественно. Под конец они отрывают от одежды полоски ткани и привязывают к дереву. Таинство свершилось — они возвращаются с тенями друг друга.

— Только когда я заболела, отпустила тень Йохана. Все равно скоро умру. А у тебя парень есть? — спросила Лаура.

Катя смутилась: Вадик ушел в прошлое безвозвратно. А Игорь… С ним неясно. Ей казалось, что он ей немного нравится, да и она ему. А он связался с цаплей-оборотнем и чуть не улетел.

— Вы не пара с Игорем? — уточнила Лаура.

— Нет, — отрицательно замотала головой Катя и рассказала о несбывшихся надеждах и переживаниях.

Лаура улыбнулась:

— Что ты хотела, девочка? Не торопи события. В нем живет ветер, не зря птицедева на него запала. А вы не успели стать парой, вот он и не понимает, почему ты обижаешься.

— Но мы должны дойти до радуги! — возразила Катя.

Обида снова проснулась, высунула, как змея, голову из укрытия и шипит.

— Трудно сопротивляться чарам птицедев, — ответила Лаура. — Пойми, девочка, он не может сидеть на месте, ветер гонит его в странствия. А ты не понимаешь.

— Дядя Дима говорил, что одного бегунка убили — кто-то голову ему проломил, — не согласилась Катя. — Бродяжничать опасно.

Лаура понимающе кивнула:

— Он должен сам решить. И ты тоже. Готова ли умирать от страха за него, отпустить и ждать потом? И готов ли он отказаться ради тебя от путешествий?

Танцовщица испытующе уставилась, а Катя задумалась: так далеко она не заглядывала. Да и надо ли? Ей всего пятнадцать, шестнадцать в декабре исполнится. Ответить нечего.

— Я, пожалуй, пойду, — сказала Катя.

— Иди, — кивнула Лаура и добавила, усмехнувшись: — Странно, что ты меня не боишься.

— Но вы же не такая! — возмутилась Катя.

— Откуда ты знаешь? — прошипела Лаура. — У тебя вся жизнь впереди, любовь, а у меня…

Она словно задохнулась. Катя испуганно отшатнулась, а Лаура схватилась за голову и принялась раскачиваться.

— Трудно сохранить разум, — с горечью сказала она. — Сидишь целыми днями и перебираешь: за что?

Лаура посмотрела на пол, словно желая отыскать тень любимого, и Кате стало стыдно: ничего она в любви не понимает. И сказать нечего. Пожелала Лауре спокойной ночи и отправилась в комнату, а та осталась сидеть у окна.

Катя собиралась не спать, на всякий случай, но провалилась в дрему, лишь легла в кровать. Лаура разбудила их рано утром — солнце только озарило край неба.

— Пора уходить, — сообщила она, — пока все спят.

Путники на скорую руку приготовили завтрак и перекусили. Лаура сказала, чтобы забрали с собой припасы, и повела огородами к концу поселка. На траве храпели сторожа. Странники осторожно обошли их.

— Прощайте, — прошептала Лаура. — Желаю добраться до радуги.

И тут Катю осенило:

— Лаура, подожди.

Она подошла почти вплотную, но все же сохраняя небольшое расстояние, и пообещала:

— Если мы доберемся, я пожелаю, чтобы ты выздоровела. Слышишь, обязательно загадаю. Только живи, пожалуйста.

Они ушли, не оборачиваясь, а Лаура долго смотрела им вслед и плакала.

(Лаура, автор арта Екатерина Баронина)

Окрестности снова претерпели изменения. Грунтовая дорога уступила место узкой тропе, бескрайние поля — лесам. Но лес был совсем другой. Некоторые деревья и цветы угадывались, но в целом казалось, что путники попали в совершенно иной мир. Между стволами деревьев спускались лианы, на которых раскачивались разноцветные птицы. Игорь видел по телевизору и в зоопарке тропических птиц: яркие, красивые, непохожие на серых воробьев и привычных голубей. Только здесь водились особые пернатые. Двухголовая птица распевала песни, причем правая голова бормотала рэп, а левая исполняла мотив в стиле кантри. А белоснежная птица с длинным хвостом состояла из капель росы. Игорь шел, задрав голову, поэтому несколько раз чуть не навернулся, запнувшись о корни деревьев.

Ветви мягко светились, озаряя путь. Их тени образовывали причудливый узор на земле. Игорь вертел головой из стороны в сторону, стараясь разглядеть все получше, когда Катя толкнула его в бок. Он посмотрел направо: по небольшому болоту брело существо, похожее на корягу, на голове у него росли листья рогоза. В руках существо держало фонарь со светляками. Путники остановились и долго наблюдали за необычным существом. Эх, жаль, что телефона под рукой нет — сфотографировать бы! Слышался приглушенный смех, шепоток. Несколько раз путникам казалось, что за ними кто-то крадется, но, когда оборачивались, никого не видели.

Тропа вела в сердце леса. От нее разбегались узкие дорожки, еле различимые взглядом. К одному из перекрестков подошел человек. Путники поздно его заметили, поэтому встречи избежать не удалось. Незнакомец был среднего роста, крепкий, одет в высокие сапоги, кожаные штаны и куртку. Поверх он набросил плащ, несмотря на то что погода стояла теплая. За спиной висел арбалет и колчан со стрелами.

— Вы тоже на охоту? — спросил незнакомец.

— Нет, — коротко ответил Хирург, — путешествуем.

Игорю сразу не понравился незнакомец. Было в том что-то отталкивающее. Какая-то холодность взгляда, поджатые губы, скудность движений. Точно ожившая статуя.

Раньше, когда люди еще не народились, Совског был центром доброго волшебства. Любое желание, загаданное в сердце зачарованного леса, сбывалось, ибо Хьорт, дух леса, никому не отказывал. Он показывался в образе благородного оленя: с золотой шкурой, серебряной манишкой, сияющими рогами и огромным алмазом во лбу. Но когда про него узнали люди, ими овладела жажда богатства. В лиственнике, когда открывались дороги в Совског, тысячи охотников ринулись в лес. Они гнали оленя по чаще, травили собаками, а затем убили. Кровь залила зеленый луг, обрызгала древние деревья. Охотники отрубили голову Хьорта, сорвали шкуру, а мясо бросили псам. А потом начали убивать всех без разбора: зайцев, кабанов, медведей и птиц: кровь свела их с ума. После же принялись хвастаться друг перед другом, да добычу делить. Каждому хотелось себе больше урвать. Переругались, возненавидели друг друга, и дошло у некоторых дело до поножовщины.

Смешалась кровь человеческая со звериной, и ровно в полночь пробудился злой дух леса — Варулв. Он восстал из плоти убитого Хьорта, охотников и животных. Люди, оставшиеся в живых, и псы бросились наутек. Но Варулв мчался быстрее любого из них, ни стрелы, ни копья его не брали. Дух уничтожал и рвал на мелкие части и собак, и людей. Развесил их внутренности на деревьях, а головы насадил на ветви. Кожей украсил рога. С тех пор вход в заповедный лес для людей закрыт, кроме нескольких дней. Потому что для Варулва нет ничего милее охоты, охоты на человека. Тихо подкрадется он, напугает резким звуком, а затем загонит добычу до смерти. И не может он насытиться в своем стремлении убивать людей — ведь в нем течет кровь охотников.

Даже не подозревал, что способен так бояться: до холодного пота, до пустоты в груди, до слабости в ногах. Когда зубы начинают выбивать бесконечную дробь, а сам не способен рукой двинуть. Лишь стоишь, как овца на заклании, и молишься: хоть бы скорее, и чтобы не мучиться. И никаких мыслей, вообще. Словно осталась одна оболочка, а душа уже отлетела. И вот когда уже все, наступил предел, понимаешь — жить будешь! И как это прекрасно — просто жить.

Хирург шел по грунтовой дороге, за поворотом только что скрылся волшебный лес. Раньше он не понимал, что Аня находит во всех этих сказочках для взрослых — фэнтези. А теперь дошло. Какое же это было чудесное место, пока люди все не испортили. Ожившая сказка, диво, которому не перестанешь поражаться. Ничто его так не пленило в их путешествии, как Совског. И жаль, что не исправить. Это как городская свалка, испоганившая пейзаж и экологию. За километры разит разложившейся дрянью. Так и здесь люди оставили незаживающее черное пятно.

Уродов среди человечества мало, как и героев. Баланс. Остальные — просто обыватели. Они могут качнуться как к добру, так и к злу — в зависимости от обстоятельств. Но чаще предпочитают остаться в стороне, лишь бы их не трогали. Потому что так проще и безопаснее. освобождает от ответственности. И каждый раз не знаешь, в какую сторону повернутся люди. И куда он, Хирург, метнется. Ведь он — как все, как большинство. Что уж врать самому себе? Но в глубине души хочется верить, что сможет прыгнуть выше головы. Потому что быть овцой — противно.

Хирург посмотрел на Катю и Игоря: ребята окрепли и загорели, и не скажешь, что домашние дети. Футболки выцвели, брюки пообтрепались, у Кати джинсы вообще на честном слове держатся. Надо ей одежду нормальную найти — девочка все-таки. Аню можно было хлебом не кормить, дай походить по магазинам. Он никогда не понимал, зачем ей очередная кофточка. Кто ее в библиотеке видит? За день несколько человек зайдет, и все. Нет же, накупит всякого барахла, а потом обижается, что он не заметил. Так что надо Кате при возможности обновки купить, да и Игоря приодеть. Возраст у них такой — хочется нравиться. Ему одно время казалось, что между ними искра мелькнула. Несколько раз взгляды перехватывал. Оказывается, ошибся.

Вроде времени немного прошло с Аниной смерти, а он может о ней думать, словно она не ушла навсегда, а просто уехала в другой город. Хотя иногда нахлынет так, что дышать трудно. Потому что невозможно примириться до конца. Это как с ампутированной конечностью. Привыкаешь жить инвалидом, но порой возникнет фантомная боль и напомнит об ущербности. Так и здесь. Хирург посмотрел вверх и вздохнул. Как она там, без меня? Как там они? Вопросы без ответов…Тяжелы, жизнь, твои уроки.

После очередного поворота они увидели городскую стену в полный рост — дотащились. Игорь задрал голову: да-а-а, преодолеть стену — дело нелегкое. Пока вскарабкаешься по приставной лестнице, защитники успеют скинуть ее несколько раз. А то и горящей смолой обольют или стрелами нашпигуют. Как там у них принято было? Да и лезть по стене — дело невозможное, больно гладкая. Словно камень расплавили. Так что тайком в ночи взобраться не получится, только штурмом брать. Таран в ворота, стенобитные орудия в помощь. Кстати, таран бы путникам не помешал: ворота оказались закрыты, железная решетка опущена. И даже калитка для простых смертных заперта. Игорь взялся за ручку в виде бронзового кольца, продетого в морду льва, и постучал по вратам. Никто не подошел и не спросил: "Кто там?" Что ж, придется решать этот вопрос самим. Хотя есть ключ Флута, но лучше не торопиться — может пригодиться в сложной ситуации. Игорь достал отмычки — черт, не подходят! Он пытался и пытался, но без толку. Может, где еще проход есть? Или они просто обойдут город вдоль стены? Хотя заглянуть туда стоило — поискать продуктовый магазин. Да и приодеться бы не мешало.

Они взяли влево, и через полчаса обнаружили пролом в монолите, точно кто-то прожег его лазером. Камень поплыл, навечно застыв крупными каплями.

— Интересно, что за оружие? — удивился Игорь. — Греческий огонь новой модификации?

Он представил, как нападающие заряжают "сифоны" — специальные устройства для метания зажигательной смеси — горящими шарами, и те проламывают оборону. Стена, словно топленое масло, течет под негаснущим пламенем. В проем вламываются атакующие, которые сминают ряды защитников.

Интересно, какова температура плавления камня? Наверное, ближе к тысяче градусов, не меньше. Игорь потрогал стену, она оказалась теплой — за день булыжник нагрелся. Зато внутри домов должно быть прохладно. Хорошо бы посидеть в теньке, пока жара не спадет. Последние дни солнце припекало, так что идти было тяжело — весь потом обливаешься. И бассейн бы не помешал. И… Он одернул себя: размечтался! Как бы на гадость не напороться.

Первым в город вошел Хирург, за ним остальные. Мрачные серые здания, построенные из природного камня, прижимались друг к другу. Здесь можно было легко перепрыгнуть с одной крыши на другую. Хотя по скатам особо не поскачешь, навернуться можно. Это по плоским крышам легко, а здесь город тысячи башен. Небольшие дома с красными черепичными крышами соседствуют с готическими соборами, чьи шпили пронзают небо. Храмы украшены резьбой и фигурами химер и горгулий. Вход и окна оформлены в виде сводов, вместо прозрачных стекол вставлены разноцветные витражи. Да и в обычных домах в окнах отражается небо, придавая городу сказочный вид. А вот магазинов нет, рынка тоже не видно.

Катя толкнула в бок:

— Смотри.

Игорь проследил за ее взглядом и тоже увидел надпись на одном из домов: "Дотянись до радуги!" Они переглянулись: лозунг был нарисован ярко-красной краской каким-то любителем граффити. Через несколько зданий Хирург заметил другую фразу: "Темный путь для тех, кто ушел из дома". Да, это про них. Точно привет из прошлого. Затем еще: "Светлый — для изгнанников". Это про белую дверь получается. И еще: "Серый — для пропавших без вести". А это про вторую дверь. Потому они и не открылись, что не для них. Становилось интересно. Подсказки? Знак, что они на верном пути? Почему-то хотелось в это верить.

— Может, поднимемся на смотровую площадку? — предложил Игорь. — Там вид хороший.

Они зашли в ближайший собор и по винтовой лестнице вскарабкались наверх. Ступени, ступени, бесконечный подъем, прерывистое дыхание. А затем вид из окна, от которого дух захватывает.

Куда не кинь взор — черепичные крыши. Дома выглядят, словно сошли со страниц сказки. Черным ожерельем город опоясывает стена. Въезды в град увенчаны сторожевыми башнями, таких всего восемь: по две на каждый вход. А еще возле врат расположились статуи, по одной напротив башен. Огромные, вровень со стеной. Даже отсюда разглядеть можно: ослепительно белые, с крыльями за спиной, в руках меч и щит.

— Ангелы, что ли? — предположила Катя.

Игорь пожал плечами: может, и ангелы. Кто их знает?

Хирург быстро определился на местности:

— Мы пришли оттуда.

И указал на мост. Ну да, все верно. И провал зияет.

— Надо пробираться к противоположному выходу.

Игорь и с этим спорить не стал. Надо, так надо. У них дорога прямая, без вариантов. Только как быть, если и те ворота заперты окажутся? Возвращаться к пролому и идти вдоль стены? Хотя смысл сейчас рассуждать? Нужно туда добраться для начала, а пока проверить город на предмет полезных вещей.

Они спустились по бесконечной лестнице и двинулись дальше по узкой улочке мимо площади. Посреди нее стояла колонна с монументами святых.

"Чумной столб? — заинтересовался Игорь. — В средневековых городах воздвигали подобные".

Здесь тоже встречались лозунги: "Определись: ты за Порядок или Хаос?", "Сегодня узнаем, кто сильнее". На некоторых зданиях попадались изображения демонов. Объемные и такие реальные, что у Игоря создалось впечатление, что раньше они были живыми. Хотя, скорее всего, просто техника такая — 3D. А еще на одном строении, ближе к фундаменту вилась почти незаметная надпись: "Бесцветный путь для похищенных". Откуда это?

Хирург уверенно держал направление, точно в него вставили компас. Игорь без карты давно бы заплутал в городском лабиринте. Он не выдержал и спросил:

— Как у вас это получается?

Хирург кратко ответил:

— Жизнь научила. В походе разное бывает.

Игорь думал, что больше они с Катей ничего не услышат, но Хирург все же поделился одной историей.

"Однажды, это еще в студенческие годы было, мы зимой с турбазы в лыжный поход пошли. Должны были на ночевку выйти к избе. Пришли — а избы нет, сгорела. Обратно идти двадцать пять километров, уже вечер, темнеет, устали. Хорошо, с нами парень был опытный, и научил он нас строить снежное убежище. Кстати, несложно. Бросаешь рюкзак, на него насыпаешь снег. Затем вещи вытаскиваешь, на их месте образуется дыра, в которую может залезть человек. Возле входа разводишь огонь, чтобы снег внутри немного подтаял и схватился на морозе. Дно устилаешь лапником или ветками. Затем залезаешь внутрь, а вход тем же рюкзаком затыкаешь. И до утра. Оказывается, даже тепло в нем".

Игорь присвистнул. Нет, он тоже не лыком шит, но от поселений никогда не отрывался, не рисковал. Не представлял, как можно выжить в дикой природе. Ладно, костер развести, в стогу переночевать — это понятно, но в лесу жить не рискнул бы. Повезло ему и Кате, что Хирург с ними.

Путники добрались до ворот. По дороге им не встретился ни магазин, ни продуктовая лавка, ничего. Какой-то странный город. На выходе, как и при входе, двери оказались закрыты. И никакой связки ключей поблизости не валялось. Возвращаться назад долго, а уже смеркается. Хирург предложил переночевать в одном из ближайших домов, а заодно поужинать — весь день без еды.

Игорь слушал вполуха — он задрал голову и разглядывал "ангела", который стоял возле выхода. Лицо чересчур правильное, таких не бывает. Глаза без зрачков. Слепой, что ли? Крылья, кстати, сделаны потрясающе — можно рассмотреть каждое перышко. У одного из любимых писателей было подходящее стихотворение:

"Как строг очей нездешний взгляд,

Покорный высшему приказу!

Не испытав ни боль, ни глад,

Не сомневался он ни разу…" (1)

Как раз про этот монумент.

Он дотронулся до фигуры, тоже теплая. И вроде понято, что от жары, но все равно необычно. Точно это не камень, а нечто живое. Удивительно, уже который раз всплывает мысль про живое. Будто город обладает душой. Хотя это от усталости мерещится и от голода. Весь день на ногах, в животе революция зреет. Километров тридцать точно отшагали, сейчас бы поесть и на боковую.

Они выбрали трехэтажный дом ближе к центру недалеко от собора. Совершенно пустое здание: ни мебели, ни вещей. Необитаемый дом. Построить — построили, а заселиться в него не заселились. Еще одна странность — все здания города были нежилыми. Не после катаклизма, а изначально. Как-то неправильно это. Вот здесь, возле окна должен стоять стул. Темно-коричневого цвета, лакированный. Спинка полукруглая, с прутьями. В нем надо сидеть, закинув ноги на низкий подоконник. Рядом — приземистый стеклянный столик, на нем книги. Освещение мягкое, уютное. Так все должно быть! Ведь пустая комната — как призрак уютного дома, оболочка без души. И вообще в таком городе хочется неспешно бродить по улицам, долго разглядывать здания, чтобы не упустить малейшую деталь, фотографировать. Не может город существовать без людей, это противоестественно. Люди нужны, чтобы оценить неровность мостовой, шероховатость камня, пестроту витражей. Сказочные улочки хочется сохранить в памяти, как в альбоме, чтобы вечерами вспоминать их возле окна, пить чай и любоваться закатом.

Костер разводить было не из чего — деревья здесь не росли. Путники очистили корни, полученные в дар от лесных духов, и съели, запивая водой. Эх, сейчас бы горячий сладкий чай и кусок жареного с луком мяса. Чтобы сок от мяса пропитал черный хлеб, и чтобы чай горячий настолько, что даже язык обжигает… Черт, опять на мысли о еде съехал! Игорь сглотнул: докатился — мечтает о нормальном ужине. И как же хочется домой, к родителям. Чтобы сидеть за столом со своими и не волноваться ни о чем. Наверное, он на годы вперед набродился.

Спать легли на голый пол. Настелили куртки и другую одежду, чтобы не так жестко было, но все равно неудобно. Катя и Хирург отрубились сразу, а Игорь долго смотрел в окно на звезды и черную луну. Потом ему снилось, что небо озарилось падающими метеоритами. Огненные вспышки расчертили ночь праздничным фейерверком. Игорь даже успел загадать желание, поражаясь тому, какой сон ясный. А затем здание задрожало, и до него дошло, что он бодрствует. Игорь растолкал остальных. Они схватили вещи и выбежали на улицу.

Там творилось несусветное. На их глазах с собора сорвалась одна из горгулий и пролетела мимо. Игорь разглядел ее: морда барана на теле гиены, плюс, орлиные крылья. Крутые рога, зубастая пасть — такой овечке лучше не совать в рот палец, отгрызет вместе с рукой. Не успели перевести дух, как новое явление. Раздался рык, и перед ними предстала химера. Несмотря на страх, Игорь успевал распознавать чудовищ — пригодилось увлечение фэнтези. Голова льва на теле козы и хвост в виде змеи. Но и химера не обратила них внимание и пронеслась следом за горгульей.

Хирург озадачился:

— Что происходит?

Игорь догадался о второй части вопроса: и что делать им? То ли прорываться к пролому в стене, то ли переждать в одном из домов? Катя в растерянности вертела головой. По ней видно, что испугана. Да и все они тоже. Что творится? Точно понятно, что не землетрясение, но что?

— Давайте на смотровую площадку поднимемся, — предложил Игорь, — оттуда хорошо наблюдать за всем.

Хирург и Катя кивнули. Не хочется действовать наугад, лучше подстраховаться. Они оставили сумки внизу и бегом вскарабкались наверх, Игорь с трудом отдышался — давно так не бегал. Зато отсюда все как на ладони видно.

Не спится. Снова ночь. Звезды будто блестки на танцевальном костюме — дешевая попытка украсить наряд. У нее был похожий: черный бархат и много страз, которые сверкали в огнях рампы. Из партера костюм выглядел королевским. Лишь она одна знала ему цену. Но какая разница? Когда они с Йоханом выходили на подмостки, им равных не было. Твист, вальс, фокстрот и, конечно же, танго, — любимый танец. Тело держится жестко, что дает нужное сопротивление и баланс. Бедра движутся страстно в противоположность скованности верха. В танго женщина всегда следует за партнером. А в любви бывает по-разному. Ей пришлось проявить инициативу — Йохан стеснялся. Он был такой… Лаура глубоко вздохнула. Он и сейчас такой, с ним все в порядке. Хотя кому она врет? Ему плохо без нее, невозможно, как и ей.

Она разорвала их союз, отпустив тень Йохана. А он — нет. Ее тень так и не вернулась обратно. Она помнит, как они познакомились. Тренер решил заменить ее бывшего партнера, мол, с ним она высот не добьется. И привел Йохана. Он тогда цыпленком показался: тонкая шея и нежный пушок над губой. Чуть старше этого парня, Игоря. Лаура усмехнулась от воспоминаний. Йохан робел и зажимался, боялся приблизиться. Когда танцевали, он напрягался, словно в спину вставили железный штырь. Лаура негодовала: ну подсобил тренер, подсунул напарничка. А потом в один из вечеров обнаружила, что Йохан следует за ней на расстоянии, точно вторая тень.

Меньше всего в тот момент она думала о том, что он влюбился. Ее душила злость: увязался же этот неудачник. Она подскочила к нему и злым шепотом потребовала: "Слушай, ты! Отвяжись от меня!" Он стоял совсем беззащитный, хлопал глазами и молчал. А потом, когда она развернулась и побежала, крикнул вдогонку: "Не могу отвязаться!" Лаура вернулась и словно впервые разглядела густые ресницы, тонкий нос, детскую пухлость щек. И вот тут ее накрыло, неожиданно, не зря говорят: от любви до ненависти один шаг. Избито, но зачастую верно. Да так сильно нахлынуло, что через полгода они стали парой.

Да, Йохан любил и боялся сказать об этом, пришлось все брать в свои руки. Лаура улыбнулась мыслям. Как бы хотелось, чтобы Катя добралась до радуги и загадала желание. Как хочется жить и любить! Она посмотрела на руки: на них тоже появились черные пятна. Сколько у нее осталось времени? Месяц, два? Вчера умерло сразу двое из их деревни. Стояли во дворе дома, потому что двигаться больше не могли, а потом осели, рассыпавшись трухой.

Что-то привлекло ее внимание к улице, какое-то движение, бесшумное, но несущее угрозу. Лаура выглянула и обомлела: по улицам поселка брел гигант. Уродливый монстр, не похожий ни на одно живое существо. Он олицетворял что-то неотвратимое, предопределенное, точно Эринии, богини мщения. Лаура замерла от догадки: монстр шел по следу, по темному пути, догоняя путников. Она отпрянула от окна и подавила горький, нарождающийся крик: не дойдет Катя до радуги, как и другие. Не вылечится Лаура и не отыщет своего Йохана. Да и сама она, Лаура, скоро обратится в пыль.

Катя всё перебирала: почему они попали в этот город? Зачем им показали…, как там его…, Армагеддон? Ведь их это никак не касается. Или? Она не удержалась и спросила дядю Диму. Но ответил Игорь.

— А это наглядное пособие для тех, кто ни о чем не думает, — сообщил он. — Развязывает войны, гадит вокруг себя, эксперименты запрещенные проводит. Говорят, что лекарство от рака давно придумали, только где оно? Медицинские корпорации не пропускают, им невыгодно.

Он махнул рукой и сплюнул. Некоторое время они шли молча, затем Игорь добавил:

— У меня дед от рака легких умер. Помню, как он мучился, а лекарств, чтобы от боли избавить, не выписывали. Потому что не положено!

Игорь раскраснелся, Катя никогда еще не видела его таким возбужденным.

— Дед иссох весь, потому как есть не мог от боли. А эти… Мама бегала в поликлинику, а там новогодние праздники. И все отпинывали. Дежурный врач к участковому, участковая к заведующей, заведующая к онкологу. А дед сильный был. Он сказал, что пусть они таблетки себе поглубже запихнут, а он обойдется. Так и умер.

Он хотел что-то еще добавить, но слова застряли, лишь кадык заходил верх-вниз. Но потом Игорь собрался и добавил:

— После похорон мама от него подарок передала — планшет. Он знал, что я такой хотел, да больно дорого. Понимаешь, он умирал, а думал о других! Вот какой у меня дед был. А я планшет дома оставил, побоялся с собой взять. Не хотел, чтобы его украли или отняли, пока я в бегах.

Катя робко произнесла:

— Хороший дед. Я тебя понимаю.

Ей хотелось найти правильные, нужные слова, чтобы поддержать, успокоить, но не получалось. Сердцем многое понимаешь, а сказать не можешь. Дядя Дима добавил:

— Штучный дед у тебя был, таких сейчас не выпускают. Гордись им. Но и ты знай: твой дед тоже бы гордился тобой.

Но Игорь не мог успокоиться:

— Дмитрий Иванович, вот вы врач, объясните почему так?! Ведь нельзя же так с людьми, они живые.

Дядя Дима выругался, длинно и смачно. Раньше они таких слов от него не слышали.

— Это система. Мы не для людей, мы на систему работаем. А система лучше знает, кому и сколько лекарств положено. И врачи ненавидят эту систему, а бороться никак — разжует и выплюнет с волчьим билетом. Загнали нас в угол всех: и врачей, и пациентов.

— А разве система важнее человека? — непримиримо спросил Игорь.

— Для кого как, — честно признался дядя Дима. — Для большинства важнее. Ведь все о себе в первую очередь думают. Как бы без работы не остаться.

Больше не говорили на эту тему. Просто брели по дороге, и каждый размышлял о своем, больном. А потом неожиданно оказались в пролеске. Вроде только что поля были и яркое солнце, как раз, уже тень, и деревья шумят. И все это незаметно происходит, спохватываешься, когда о привале задумываешься. Будто дорога глаза отводит. Дядя Дима развел костер и вскипятил воду. Последняя заварка, больше не осталось. Да и еды на пару раз хватит, а дальше надо соображать.

— Надо вечером у водоема остановиться, — сказал дядя Дима. — Рыбу наловим.

— А если не будет водоема? — Катя озвучила свои опасения.

Дядя Дима серьезно ответил:

— С голода не умрем. Грибы уже пошли, земляника. Можно папоротник есть, его корни. На вкус трава травой, но перебиться некоторое время можно.

— А с водой как быть? — не унималась Катя.

Она боялась, что ее примут за паникершу, но дядя Дима и не думал высмеивать Катю.

— Ну пока у нас запас в бурдюках имеется, а так в лиственном лесу всегда водоем имеется: озеро, река или ручей.

— А если нет?

— Из земли добуду, обещаю. Даже из травы.

Кате немного полегчало. Все-таки трудно вот так идти неизвестно куда, не будучи уверенным в завтрашнем дне, завися от остальных. Вдруг она отстанет или заблудится, на кого тогда надеяться?

— А как из травы? — заинтересовалась она.

— Легко! — дядя Дима достал из рюкзака обычный пакет. — Лето, жара. Надеваешь пакет на траву и завязываешь. Через некоторое время наберется немного влаги.

Катя взяла пакет и поставила научный эксперимент. А что, должна же она убедиться! Через некоторое время пакет запотел: поучилось, правда мало воды, на глоток, но ведь можно несколько раз так сделать.

После отдыха отправились дальше. Сегодня было тепло, но не жарко, дул освежающий ветерок. Катя вертела головой: лес совсем родной, такой мог бы расти рядом с домом. Перекликаются птицы, слышен стук дятла. Наверное, и животные водятся, только они к темному пути близко не подходят, избегают. Пробегали пару раз зайцы, и все. Может, и к лучшему. Охотиться путники не умеют, дядя Дима тоже. Зато ни волки, ни медведь не нападут. Хоть в чем-то плюс. Эх, скорее бы добраться до заветной двери, до начала радуги. Сколько еще идти? Намекнули хотя бы.

"До конца темного пути осталось три дня пять часов тридцать минут", — Кате стало весело.

А потом дядя Дима услышал шум ручья. Они отправились по его течению и вышли к небольшой реке, крутые берега которой поросли высокой травой и ивняком.

— Надо найти удобное место для привала, — сказал дядя Дима.

В одном месте берег полого спускался к воде. Путники сошли вниз и обнаружили заводь, рядом с которой расположился домик. Сливочного цвета, с шоколадной крышей и ставнями. Кате он показался кукольным. В интернете много изображений милых домиков, окруженных цветущим садом, с прудиком, где плавают лебеди. Она раньше выбирала подобные картинки в качестве обоев на компьютер. Вот и этот показался из серии пряничных домиков. Читала она в детстве сказку, как ведьма заманивала к себе детей. Бр-р-р. Как-то не по себе.

Они хотели обойти избу стороной, но дверь открылась, и на пороге появилась женщина. Незнакомка всплеснула руками и позвала: "Хакки, иди скорее — у нас гости!" Из дома показался мужчина.

"Что ты говоришь Хама?! Не может быть!"

Она указала на путников, и мужчина быстро заковылял к ним.

"Вот радость-то какая", — приговаривал он.

Катя подумала: зачем тогда селиться в глуши, если потом радуешься незнакомцам? Вдруг они проходимцы какие?

Но мужчина уже приблизился, и стало неудобно стоять, точно истуканы. Дядя Дима поздоровался, представил себя и остальных.

— Меня Хакки зовут, — сказал незнакомец, — а женушку мою — Хама. Одни мы тут живем, давно никто не заглядывал. Может, зайдете к нам? Жена будет рада.

Он заискивающе улыбался, и было неловко отказать, хотя и чувствовалась нарочитость хозяев. Но дядя Дима согласился, предупредив:

— Мы ненадолго.

Но как только вошли, сразу стало понятно, что надолго.

Хама так хлопотала, так старалась угодить, что уйти после ужина — все равно что плюнуть ей в душу. Хозяйка накрыла стол кружевной скатертью, достала салфетки, серебряные приборы, белую фарфоровую посуду, витые подсвечники, зажгла свечи. Проводила гостей в уборную, дала каждому полотенце для рук.

— Потом ванну наполню, — пообещала она. — Вода в озере чистая, мягкая. А мыло я варю с травами. От усталости и для хорошего сна.

Катя мыла руки в рукомойнике, вода текла теплая, мыло пахло лавандой. Как же хорошо здесь. Рукомойник серого цвета с выгравированными узорами, раковина фаянсовая. Сама комната отделана нежно-голубым кафелем с изображениями птиц. И пуфик в углу. Можно придвинуть к раковине и умываться сидя, если устал или не до конца проснулся. Здорово.

Во время ужина Хама и Хакки не присаживались, все хлопотали. Сначала подали густой наваристый суп на баранине. Затем — жареную до золотистой корочки картошку. Катя чуть не подпрыгнула от восторга: она об этом мечтала! К картошке сметану и кусок отбивной. После крепкий чай с пирогами. Катя никак не могла наесться. Думала, ну точно последний кусок, а рука сама собой к еде тянулась. После трапезы она с благодарностью посмотрела на хозяев: славные. Хама высокая, сухощавая, волосы с сединой, а глаза большие и серые, красивые. Хакки — приземистый и крепкий, с густой черной бородой, прихрамывает на левую ногу. Разные, а вместе замечательно смотрятся. Видно, что любят друг друга, точно между ними узы протянулись, крепкие и надежные.

Затем Игорь, дядя Дима и Хакки отправились за водой на озеро, а Катя осталась с Хамой.

— Какие у тебя волосы красивые. Густые, длинные. Можно я их расчешу? — попросила та.

Катя разомлела от сытого ужина. Хотелось спать, потому она лишь молча кивнула. Хама достала густой гребень и принялась чесать, приговаривая:

— Крепко сеть свою я сплела.

Попадет в тенёта не пчела.

Не воробышек, не муравей,

Не лисица, не соловей.

Для иной добычи узы плету,

Заманить ее хочу на лету,

Обмануть, глаза отвести.

За собой в рабский плен увести.

Кате казалось, что она слышит журчание ручья. Гребень скользил по голове, глаза наливались тяжестью, рот не закрывался от нахлынувшей зевоты. Но тут послышался шум: вернулись мужчины. Катя встряхнула головой: чуть не уснула. А все потому, что после сытной еды, и уютно здесь. Дом небольшой, но ладный, построен с любовью. Стол круглый, дубовый. Буфет тоже сделан из массива дерева и украшен резьбой. Этажерка со статуэтками пауков и странных существ: наполовину людей, наполовину пауков. Она взяла одну.

— Это арахниды — дети Арахны, — пояснила Хама, — несчастной ткачихи, превращенной в паучиху ревнивой богиней.

Катю передернуло от отвращения: ну и уроды. Изо рта торчат то ли кривые клыки, то ли короткие лапы — не понять, вместо рук — паучьи ноги. А ниже пояса — мохнатое брюшко. Гадость! Зачем Хама эти статуэтки собирает?

Хама бережно забрала фигурку и поставила на полку.

— Вода уже нагрелась, девочка моя, я приготовлю тебе ванну.

Она заботливо проверила, не горячо ли, добавила ароматную пену, достала полотенце и халат с тапочками.

— Ты первая, девочка моя, а мужчины подождут. Не торопись.

Катя нежилась в ванне. До чего же здесь хорошо. И Хама такая внимательная, как мама. Нет, в разы лучше. Уж Хама бы ни в чем не отказывала Кате. Да и Хакки ничего, во всем жене помогает. Молодец. Катя бы здесь с удовольствием погостила. Только как уговорить остальных?

После ванны она с трудом добралась до кровати. Уснула сразу, лишь только голова коснулась подушки, но сон выдался беспокойный. В нем она попала в липкую сеть, и попытки выбраться лишь усложняли дело — Катя все больше запутывалась. А из угла за ней наблюдало одно из чудовищ с этажерки Хамы. Лицо сморщенной старухи, на голове паутина вместо волос, изо рта капает слюна. Катя билась в панике, а арахнида неспешно тянула нить, наслаждаясь ужасом. Полупаучиха подкралась совсем близко и внимательно следила за девушкой, Катя могла лишь плакать. Ее лица коснулись волосатые хелицеры и выпили слезы, точно воду. Катя беспомощно шевелилась от омерзения, спеленатая в клейкие тенёта, а арахнида с улыбкой наблюдала, впитывая страх, как десерт. Острым когтем она провела по Катиной щеке. Девушка завизжала.

"Не надо кричать, девочка моя", — ласково попросила арахнида.

"Паучиха" щелкнула педипальпами и вырвала Катин язык. Она медленно жевала его, а Катя булькала, захлебываясь кровью.

Катя вскочила: Господи! Это всего лишь сон! Но какой же реальный, жуткий. И зачем Хама хранит эту мерзость?! Катя заставит выбросить статуэтки. Хотя… Разве она здесь останется? Нет, конечно. Уйдут они сегодня, как пить дать. А жаль, ей здесь все нравится, кроме фигурок. Она бы тут задержалась. Может, попросить дядю Диму? Но тот был непреклонен:

— Катя, нам надо идти. Сама понимаешь, мы не путешествуем. И вспомни, что Флут сказал про чудовище. Если это правда, то нам нужно опередить его. Мы и так много времени потеряли.

Опять надо! Да что же слово такое черствое! Как сухарь. Достали уже! И Хама с Хакки смотрят грустно. Хама даже обняла и позвала за собой.

— Девочка моя, — прошептала, — всегда хотела иметь такую доченьку. Добрую и умную, как ты.

Катя прижалась и думала о том же: да, им бы с Хамой хорошо было. Она такая понимающая, не то что мама и остальные.

А потом Хама открыла сундук и достала брюки из мягкой кожи.

— Примерь, — попросила она. — Мне кажется, тебе в пору.

Брюки сели как влитые: красивого терракотового цвета, удобные. А Хама достала несколько кофточек.

— Буду рада, если тебе понравятся, — улыбнулась она.

И вдобавок мокасины: невесомые и по размеру. Ура! А то кроссовки совсем сносились, да и ноги в них потеют — жарко. А теперь их можно выбросить или про запас убрать.

— И украшение от меня на память, — Хама протянула заколку для волос.

Катя взяла: паучок. Маленький, с тонкими ножками, графитового цвета. Как настоящий. Хорошенький, чего она их раньше боялась? Хама закрепила заколку на Катиной голове.

— Носи и вспоминай нас.

Катя порывисто обняла ее в ответ: не хочется прощаться, но нужно. Теперь она понимала Игоря, когда тот не желал расстаться с птицедевой, ей сейчас так же тяжело.

Они позавтракали. Катя специально медлила, стараясь отсрочить неизбежное. Накладывала оладьи одну за другой, смаковала каждый кусочек. То с медом, то со сметаной, то с вареньем. Вкусно. И густой шоколад с яблочным штруделем. Ум отъесть. Но всему хорошему приходит конец. Хама собрала снедь в дорогу, а Хакки вызвался проводить до дороги. Катя долго махала гостеприимной хозяйке, а потом и Хакки покинул их. Как жаль, да еще и Игорь подтрунивает

— Это за какие заслуги тебя приодели?

Завидует. Конечно, он-то никому не сдался. Это ее, Катю, Хама и Хакки хотели удочерить. Потому что она самая лучшая.

Путники шли по лесной тропе, а позади них остался пряничный дом, на пороге которого сидели его владельцы — арахниды в своем истинном виде. Дело сделано — узы сплетены накрепко. Скоро девочка сама вернется, без спутников. Осталось только подождать.

Не спалось. Катя ворочалась с бока на бок. Зря она ушла от гостеприимных хозяев, зря. Осталась бы с Хамой и Хакки, не пришлось бы снова ночевать под открытым небом, идти по бесконечному пути, когда не знаешь, что будет завтра. Надо было убедить остальных задержаться, а там и дядя Дима с Игорем передумали бы уходить. А захотели бы идти дальше — скатертью дорожка! Ведь не стал дядя Дима Игоря удерживать, когда тот решил с птицедевой улететь, вот и без Кати бы обошлись. А теперь она лежит и мучается. Хотя… Всего день пути. Скоро рассветет, и можно будет отправиться назад. Только остальные не согласятся ее отпустить. Но если встать, пока они дрыхнут, то можно покинуть их незаметно. Катя взяла сумку с вещами, немного поразмышляла и вытащила из мешка, который им подарил Флут, несколько золотых монет, стонаров. Не ее, конечно, но зачем они дяде Диме на темном пути? А ей пригодятся.

Горизонт посветлел, скоро появятся первые лучи, пора выдвигаться. Катя перекинула сумку через плечо и отправилась в путь. Ноги словно сами несли ее. Скорее бы увидеть Хаму и Хакки, день прошел, а она уже соскучилась. Давно о Кате никто так не заботился. Хочется нормальной жизни, без бродяжничества: в конце концов, она это заслужила. Катя шла и шла, пока не поняла, что дорога изменилась: не лесная тропа, а широченный торговый тракт. Раньше его не было! Откуда он здесь взялся? Неужели заблудилась?! Только не это! Ведь никаких развилок она не миновала. Что же делать?! Катя села на обочину и заплакала: вечно у нее все не как у людей. Несправедливо. Она просто хотела для себя немного отдыха и уюта. И снова ее обманули.

Делать нечего, Катя направилась обратно. Интересно, что скажет дядя Дима, да и Игорь… Да ясно, что ничего хорошего не скажут. Она на Игоря злилась, когда тот бросил их, а теперь сама так же. Катя остановилась. Не хочет она назад! Ей нужно к Хаме! Такое чувство, что рвет на куски, и куда идти — неизвестно. Хотя известно, надо возвращаться. Черт!

Катя торопилась, но дорога не менялась. Она прошагала назад больше, чем вперед, но ничего не происходило. Должна уже была добраться до остальных. В чем же дело? И тут дошло. У Кати не выходит вернуться в мир, где они были! Она перескочила! Вот же гадство!

Катя снова дала волю слезам. Бедная она, бедная и невезучая. Забрала деньги у дяди Димы, а взять воду и еду не догадалась. Радовалась, что у Хамы вволю наестся. Придется теперь влагу в пакетик собирать и ручей в лесу искать, чтобы от жажды не умереть. И как остальных найти? Катя задумалась: нужно для них знак оставить. Она залезла в сумку. Точно, будет рвать футболки на ленточки и привязывать на придорожные кусты или деревья. Должны заметить, если… Катя не успела отогнать мысль: если они тоже здесь окажутся. А не в другом мире, например. Она долго сидела на корточках, собирая в кулак дорожную пыль, а затем высыпая. Ветер подхватывал песок и тащил за собой. Так и Катя, как перекати-поле, идет, куда ветер погонит. Она поднялась и пошла дальше, нет смысла оставаться на месте.

Солнце припекало, день выдался жаркий, и хотелось пить. Катя устроила привал и пыталась набрать влагу в пакет, как учил дядя Дима. Но ей достались лишь жалкие крохи, необходимо было искать реку. Она вспомнила: обычно дороги мимо водоемов проходят, на это вся надежда. Каждый шаг давался все труднее, ноги ныли, и все думы были только о воде. Наконец, впереди между деревьев показалась голубая полоса. Катя чуть не подпрыгнула от восторга — нашла! Она побежала туда, хотя до этого еле плелась. Вода. Пить. Скорей. Мысли путались, пот заливал глаза. Катя видела только узкую кайму реки. Она опустилась на колени и принялась пить, черпая воду руками. Конечно, надо бы ее прокипятить или обеззаразить, но ни йода, ни марганцовки под рукой нет, да и чашки тоже. Но наверняка здесь чистая вода, не как в ее мире.

Неожиданно сзади раздался шум, и кто-то прогрохотал:

— Эй, девочка, ты чья?

Катя чуть не поперхнулась — она здесь не одна. Она с трудом поднялась и обернулась. Над ней возвышался огромный мужчина, метров пять высотой. Поодаль стояли фургоны, возле которых толпилось еще несколько человек гигантского роста, паслись лошади. Как же она их не заметила? Катя попятилась, а не то еще раздавит. Она и так некрупная, а тут великан нависает.

— Эй, Бен, это не ребенок, — к великану подошла бородатая женщина, — это девушка. Но уж больно мелкая.

— Пигалица, — обратилась она к Кате, — как тебя зовут, откуда ты?

Катя со страхом смотрела на обоих, непонятно, кто уродливее: то ли мужчина с огромной, будто раздутой головой, то ли бородатая тетка. Могла бы и сбрить растительность с лица. Неужели ей нравится так ходить?

— Похоже, глухонемая, — пророкотал мужчина, которого звали Бен. — Сара, кто у нас язык жестов знает?

Катя решилась:

— Я не глухая и не немая. Меня Катя зовут. Просто никогда таких людей не встречала, как вы.

Бен удивился:

— А каких же встречала?

Катя пожала плечами:

— Обычных. Как я или немного больше. А вы очень высокие, как великаны.

Сара рассмеялась. У нее оказался приятный смех, точно колокольчики внутри перезваниваются.

— Ну ты и выдумщица. Не хочешь — не говори, но я-то понимаю, что ты сбежала из цирка лилипутов.

— Я не карлица! — обиделась Катя.

— Нет, конечно, — согласился Бен. — У карликов нормальное тело и голова, лишь ноги короткие. А ты пропорциональная, только мелкая. Лилипутка. Не бойся, мы тебя не выдадим.

— Да, пигалица, — подтвердила Сара, — не выдадим. Слышали, что ваш директор — порядочная скотина. Так что молодец, что сбежала. У нас тебе будет лучше.

Сара приглашающе кивнула, и Катя отправилась с ними. Ее познакомили с остальными.

— Это Сэм, наш директор, — указала Сара на кажущегося угрюмым из-за густых бровей мужчину.

Его брови срослись на переносице, придавая Сэму злодейский вид. Встреть такого ночью, Катя убежала бы с громким визгом. Затем последовал трехногий Алекс, в противовес ему — молодая женщина со сросшимися ногами. Она сидела на траве и плела венок из одуванчиков.

— Мы так ее и зовем — Русалка, — пояснила Сара.

У Грегори были толстые, как бревна, руки, и клешни вместо ладоней. У Лиззи — утолщенное, свисавшее складкой, точно хобот, лицо. Под конец из кибитки вылезли сиамские близнецы — сросшиеся между собой мужчины.

— Это Фил, — Сара указала на правую половину, — а это Тим.

И добавила:

— У нас цирк уродов, пигалица.

Катя чуть не грохнулась. И ее, получается, зовут присоединиться к ним? Она с недоверием посмотрела на Сару и остальных: фу-у, смотреть-то на них противно, не то что жить вместе. Ну почему, почему она не добралась до Хамы и Хакки?

— Ты, конечно, миленькая, — Сэм хлопнул ее по плечу, от этого Катя чуть не присела. — Но сама понимаешь, что до нормального человека тебе расти и расти.

Он хохотнул, а Катя едва сдержалась, чтобы не послать их всех куда подальше. Сравнил ее и этих уродов. Юморист. Но Сара заглянула в глаза:

— Оставайся, пигалица. Сэм — порядочный человек, не обидит. Да и мы тоже. Может, мы не красавцы, но точно не злодеи. С нами тебе будет хорошо.

Катя задумалась. Оставаться не хотелось, но куда ей идти? Да и непонятно, кто еще попадется на дороге, и есть хочется. Она неохотно кивнула: будь, что будет, выбора нет. Ее позвали ужинать, и Катя села рядом с Русалкой.

— Хочешь, сплету и тебе венок? — спросила та.

Она уже нацепила на себя готовый и улыбалась, довольная. Русалка была бы милой, если бы не ноги. Чудесные волосы: длинные, волнистые и пушистые одновременно, цвета соломы. Большие голубые глаза с длинными загнутыми ресницами, нежная кожа. С нее картины писать надо, но вот ноги… От бедер они срослись и истончились, закончившись одной ступней.

"Как же она передвигается?" — подумала Катя.

И словно в ответ на ее непрозвучавший вопрос Алекс подошел, взял на руки Русалку и закружил.

"Какая красивая девушка мне досталась", — радовался он. А Катя быстро поднялась и попятилась: как бы на нее не налетели. Затопчут, и костей не соберешь.

Сара позвала ее к себе:

— Здесь спокойнее.

Поставила перед ней огромную миску, плеснула от души горячей похлебки.

— Мясо кролика с овощами, — пояснила она, — наедайся, а то больно тоща.

Катя замешкалась: интересно, кто варил еду? Хотя, какая разница, не заразится же она. И вообще, они вроде нормальные люди, а что внешне неприглядные — так они в этом не виноваты. Катя жадно накинулась на ужин: как же она проголодалась. Даже руки трясутся от жадности. Она съела все до капли, а потом вымакала хлеб в оставшуюся подливку. Вкусно, не хуже, чем у Хамы. Катя решила осторожно выведать у Сары:

— Слушай, вы не видели поблизости небольшой дом? Он на игрушечный похож. Там живут мои друзья, я к ним шла и заблудилась.

Сара неопределенно пожала плечами. Катя начала описывать, как выглядели Хама и Хакки, но Сара отмахнулась:

— Да таких полно: пожилая женщина и немолодой мужчина.

— Они, как я, — добавила Катя, — обычного роста, не вашего.

Неудобно, что про Хаму она больше волнуется, чем про маму, но до мамы не добраться, а Хама совсем рядом. Сара нахмурилась и потрогала ее лоб:

— Температуры вроде нет. Пигалица, лилипутов мало, и все они работают на твоего бывшего владельца. Он собрал всех, уж я-то знаю — мы из одного цеха, цирковые. Я понимаю, что трудно принять, что ты — не такая, как все. Но лучше не убегать в вымысел. Добром это не кончится.

Кажется, ее за сумасшедшую приняли. Ха-ха-ха.

Спать ее уложили в фургон.

— На воздухе, конечно, лучше, — пояснила Сара, — но не хотелось бы, чтобы на тебя наступили в темноте. Так что спи в укрытии.

Да она мечтает об укрытии уже сколько дней. Бен открепил полку, привязанную к стене кибитки, достал тюфяк и подушку с одеялом. Сара принесла белье.

— Сама заправлю, ты не справишься, — сказала она.

Катя поблагодарила от души: она настолько устала, что ног не чувствовала. Ее голова коснулась подушки, и через пять минут она уже спала.

Катя висит в центре паутины. От нее во все стороны расходятся серебряные нити, покрытые сверкающими каплями — утонченная красота, торжество совершенства. Вокруг кромешная тьма, словно ожил один из мифов, и бог с головой крокодила проглотил солнце, набил им свою ненасытную утробу. И тишина. Лишь чувствуется небольшое вздрагивание в дальнем углу, но сама Катя замерла, как мышка, и не шевелится. Ей не хочется привлекать внимание того существа, что в углу. Катя даже старается не думать о нем, будто так можно избежать опасности. Существа нет, как и Кати. Сама Катя где-то далеко-далеко, в убежище. Но тот, что притаился в конце сети, так не считает, и тянет нить к себе. Катя начинает дергаться, стараясь выбраться, но лишь сильнее увязает в тенётах. И существо уже спешит к ней.

Катя вскочила. Не узнала место, где находится, и запаниковала. А потом вспомнила события дня и облегченно выдохнула — с ней все в порядке. Нет, конечно, не в полном порядке, а в относительном, но она жива, и никто не собирается ее сожрать. В окно кибитки светила луна, озаряя окрестности. Рядом с фургоном спала Сара, около нее — сиамские близнецы. Катя их прекрасно различала, ведь луна такая яркая. Луна? Катя вновь подняла взгляд и тут до нее дошло, что луна обычная, белая. Катя больше не на темном пути.

Вот так всегда. Мечтаешь о чем-нибудь, а когда желание исполняется, понимаешь, что это ловушка. Катя хотела, чтобы темная дорога кончилась, а сейчас, когда это произошло, испугалась. Как же она найдет Игоря и дядю Диму? Как вернется домой? Почему так произошло?! Катя нашарила медвежонка и прижала к себе. Хорошо, что хотя бы плюшевая игрушка рядом, не так одиноко. Она долго сидела у окна, пока вновь не уснула. Утром ее разбудила Сара:

— Вставай, пигалица, завтрак готов.

Катя выбралась наружу. Как же непривычно. Все такое огромное: люди, кибитки, лошади, а она как Гулливер среди великанов. Читала она эту книгу — мама заставила, еще в детстве. Хорошо, что в клетку не посадили. А то решили бы, что живая кукла, и ребенку бы подарили.

Катя умылась и позавтракала овсяной кашей. Раньше бы ни за что не стала, а сейчас ест и не морщится — вкусно. Со сливочным маслом и медом, очень даже.

— Какой номер приготовишь, Кэт? — поинтересовался Сэм. — У меня все артисты выступают.

Катя растерялась: что он от нее хочет? Что за номер? Сара, увидев ее растерянность, подсказала:

— Может, станцуешь или что-нибудь из гимнастики?

Катя кивнула: да, станцевать она может. Наверное. Ей сейчас надо держаться труппы, отрабатывать хлеб. За просто так ее никто кормить не станет, им самим деньги с неба не падают, а там видно будет.

— Тут не потребуется что-то сложное, — успокоила Сара. — Мы цирк уродов. Люди ходят посмотреть на наши уродства, в первую очередь, а номера мы исполняем, потому что цирковые.

Катя отошла в сторону: надо вспомнить тот номер, который она готовила когда-то на конкурс. Она сделала несколько движений: вроде получается, не забыла. Рядом тренировались остальные. Русалка жонглировала булавами. Те высоко взлетали в воздух, словно серебристые капли. Затем Русалка подпрыгнула и встала на ногу. Она раскачивалась, но все же удержала равновесие. Алекс играл в футбол. Он так ловко владел всеми тремя ногами, что Катя загляделась. Некоторые и с двумя управиться не могут, а тут целых три. Алекс подбрасывал мяч, а затем не давал ему упасть на землю. Подкидывал то коленом, то ступней, отбивал головой. Виртуоз.

Грегори перекатывал по груди и спине тяжелые гири. Катя потом подошла и попробовала поднять, но даже сдвинуть не смогла. А Грегори подкидывает их, точно они из ваты. Катю отвлекла Сара:

— Эй, пигалица, а костюм для выступления у тебя есть?

Катя растерялась: откуда? Сара задумалась:

— Надо тебе сшить. Завтра вечером в город едем, на площади будем выступать. Что-нибудь яркое и красивое.

Она ушла в один из фургонов и скоро вернулась:

— Вот это подойдет.

В руках она держала два отреза: серебристый и изумрудный.

— Тебе идут эти цвета, и на сцене хорошо смотреться будешь. Сейчас только мерки сниму.

Весь день цирковые провели за тренировкой. Катя сама втянулась, с удовольствием вспоминая забытые движения. Сэм в это время съездил в город и расклеил афиши.

— Завтра городская ярмарка, — объявил он, когда вернулся, — так что сборы хорошие будут.

Он попросил Катю продемонстрировать танец и вроде остался доволен.

— Надо тебе сценический псевдоним придумать.

Снова вмешалась Сара:

— Да у нее уже есть. Пигалица — чем не псевдоним?

Сэм согласно кивнул, пойдет.

Представление началось. Первыми выступали сиамские близнецы. Катя не видела, чтобы они репетировали, поэтому тоже наблюдала за номером с любопытством. Фил зажег сигарету, глубоко затянулся, а выдохнул дым Тим. Открыл рот, и дым кольцами вылетел оттуда. Публика заревела от восторга.

— Поддай огоньку! — заорал кто-то.

Фил вызвал крикуна на сцену. Он ухватил мужчину за руки, Тим — за ноги. Они раскачали его и кинули в толпу, которая с радостным смехом подхватила мужчину. Незатейливо, но публике больше и не надо.

Затем Сэм объявил номер Лиззи. Он обвязал ее веревкой, и зрители принялись ждать. Оказалось, что Лиззи умеет выворачивать суставы. Она принимала самые невероятные позы, но смогла выпутаться. Катя смотрела представление не без отвращения. Было что-то неправильное в нем, словно не человек выступает, а фигурка из пластилина, хотя… Они выживают, как могут. Никому ненужные среди обычных людей. Даже она поначалу отнеслась к ним с брезгливостью.

Затем пришел черед Сары и Бена. Бен встал возле столба, Сара — напротив. Сэм завязал ей глаза. В руках бородатой женщины появилось два ножа. Катя так и не поняла, откуда та их вытащила. Сара замерла. Нож в ее руке покачивался, словно змея перед нападением. Затем последовал молниеносный бросок, и нож завибрировал, воткнувшись в столб рядом с ухом Бена. После последовал еще один бросок, такой же точный. Публика неистовствовала от восторга. Сэм спустился вниз и прошел между зрителями с коробкой. Народ охотно бросал деньги.

— Давай, пигалица, твой номер, — подмигнула Кате Сара. — станцуй так, чтобы они все ладоши себе отбили.

Лиззи провела смычком по струнам, предваряя Катино выступление. Пора было выбегать на сцену, но стало так страшно, что на Катю напал столбняк. Но тут Сара хлопнула ее по попе, и Катя очнулась.

Конечно, современные спортивные танцы не очень сочетались с длинным платьем и мелодией скрипки, но Катя выжала из себя все. Она словно оказалась на соревнованиях по баскетболу, где считалась лучшей забивающей. Ею овладел азарт и то особое чувство, когда понимаешь, что все получается, что зрители влюблены в тебя. И их энергия заводит тебя еще больше.

"Come on, come on, turn the radio on

It's Friday night and I won't be long

Gotta do my hair, I put my make up on

It's Friday night and I won't be long."

("Cheap Thrills" Sia)

Катя вполголоса напевала любимую песню: "Давай, давай, включай радио. Это вечер пятницы, и я не буду долго укладывать волосы и краситься". Да, ей не нужны деньги, чтобы радоваться жизни, достаточно лишь молодости — именно так Катя и ощущала себя. Правая рука вытянулась вперед, затем левая. После правая рука легла на левое плечо, а левая — на правое. Бедра покачивались в такт мелодии, заставляя юбку переливаться серебристо-зеленым блеском. Под конец выступления Катя схулиганила и сделала колесо. Вот так! Публика загрохотала. На Катиной памяти еще ни один артист не получал столь бурное признание. За кулисами Сара ее обняла, а Сэм показал большой палец в знак одобрения.

— Ты звезда, пигалица, — сказала Сара, — о тебе заговорят.

Катя чувствовала восторг и возбуждение: да, это ее победа, ее вечер. И никто не украдет радость от удавшегося номера.

Выступление цирковых прошло замечательно. Благодарные зрители с лихвой оплатили труд актеров. После выступления Сэм подсчитал прибыль и объявил, что всем положена премия. Сара и Бен радостно переглянулись. Похоже, они что-то задумали. Русалка, сидящая на коленях у Алекса, попросила:

— А можно мне купить одну ногу? Всего одну, мне много не надо.

Алекс не согласился:

— Вот еще! Тогда тебя сразу уведут у меня. И вообще, у нас на двоих четыре ноги, как положено.

Русалка обвила его руками за шею и поцеловала:

— Ты самый лучший, но от ноги я бы не отказалась.

Рядом незлобно переругивались Фил и Тим.

— Перестань так много дыма глотать, — ворчал Тим, — ты мне все легкие испортил.

— А ты мне нервы, старый брюзга, — не уступал Фил.

Катя смотрела на них во все глаза. Все-таки трудно считать их двумя разными людьми, когда они, по сути, единое существо. Она задумалась. А если бы ей пришлось существовать бок о бок с кем-то еще? Пить, есть, ходить вместе везде, даже в туалет? Ужас, она бы озверела. Мечтала бы избавиться от подобного соседства. Но, наверное, у них такие операции не проводят. Да и непонятно, можно ли разделить сиамских близнецов? Вдруг у них одно сердце на двоих? Или еще что? Но и существовать так тяжело. Понятно, что близнецы вынуждены приспосабливаться, но если бы у них была возможность все исправить, то как? Воспользовались бы?

Сара подсела рядом. Ей не терпелось поделиться радостью.

— Хорошая выручка, — произнесла она. — Нам с Беном деньги не помешают.

— Хотите пожениться? — оживилась Катя.

Сара вздохнула:

— Пока нет, Бен боится, что скоро умрет. Мало кто доживает до его возраста с такой болезнью.

— А что у него? — спросила Катя.

— Водянка головы. Бен обращался к одному профессору, тот обещал откачать лишнюю жидкость, но нужны деньги.

Как же все сложно. Обычные люди морщатся при виде уродов, да и она не лучше, а ведь те такие же люди. Со своей болью и болезнями, страхами и радостями. Наверное, они многое отдали бы, чтобы нормально жить.

— А это неопасно? — поинтересовалась она.

Сара развела руками:

— Никто не знает. Но это шанс.

Катя размышляла: жаль, что она не может помочь. Была бы Катя волшебницей, махнула бы палочкой и загадала… А ведь она обещала желание Лауре. Вот же… Совсем забыла, а та, наверное, ждет. Как же так? Совсем из головы вылетело. О чем она думала, когда сбежала от дяди Димы и Игоря? О себе?! Ни о маме, ни о Лауре, ни об остальных не вспомнила. Раздался звон — с головы упала заколка, подаренная Хамой.

— Ой, паук, — взвизгнула Сара и раздавила украшение.

От него осталось лишь кровавое пятно. Катя удивленно посмотрела вниз: что это было? Это она носила на голове? В волосах? Ну и гадость! Неудивительно, что ей снились кошмары. Ну и Хама, удружила. Хотя… Путники встретили хозяев пряничного домика на темном пути, чему тогда изумляться. Повезло Кате, что она так и не добралась до "гостеприимных" хозяев домика.

Ночевала труппа на городской площади, было решено, что завтра дадут еще одно представление. Сэм купил в кондитерской большой торт, кусок буженины и сыра, они отметили первое Катино выступление. Но долго не сидели — завтра снова работать. Катя залезла в фургон и быстро уснула — устала за день, ведь столько впечатлений и эмоций. Посреди ночи ее разбудил непонятный звук. Слышался непрерывный писк, точно где-то вдалеке забыли отключить сигнализацию. Катя завертела головой: откуда доносится? Спросонья она не сразу сообразила, что звук идет от плюшевого медведя. Катя взяла его в руки, плохо соображая: как его отключить? Где кнопка? И когда до нее дошло, что мишка без батареек, и до сегодняшнего дня не исполнял ни стишков, ни песенок, глаза игрушки загорелись.

Это не был свет фонаря. Будто две черные луны взглянули на Катю, отразившись в ее глазах бесконечными туннелями. Катя отшатнулась, отбросив игрушку.

— Что, девочка, — закхекал мишка, — заблудилась?

Катя сжалась в комок. Лучше бы ей снова приснился кошмар с арахнидами, чем этот ужас наяву. Медвежонок смотрел на нее с холодным любопытством.

— Молчание — знак согласия, — сострил он. — Но лучше бы тебе поговорить со мной. Я ведь могу обидеться.

Катя честно попыталась, но смогла лишь кивнуть.

— Хорошо, — сказал Хранитель пути, который глядел на нее глазами плюшевого медведя. — А теперь ответь: хочешь вернуться на темный путь?

— Да, — Катин голос проскрипел будто несмазанное колесо.

— Тогда слушай. Твои попутчики в трех часах ходьбы от города устроили привал. Если выйдешь сейчас, успеешь добраться до того, как рассветет.

Катя внимательно внимала, запоминая каждое слово. Хранитель пути продолжил:

— На темную дорогу сможете возвратиться через специальные проходы. Это дороги контрабандистов, не желающих пользоваться вокзалом тысячи миров. Чтобы найти их, используйте одну вещь. Какую, не скажу — пораскиньте мозгами, если они у вас есть, конечно.

Хранитель рассмеялся, и Кате показалось, что кто-то водит вилкой по стеклу. Хотелось заткнуть уши, но она боялась пропустить что-нибудь важное.

— Лучше бы вам поторопиться, — произнес напоследок Хранитель пути. — Скоро начнется сезон дождей, и тогда радуги вам долго не видать.

Глаза медвежонка погасли, и тот стал обычной мягкой игрушкой. Но Катя к нему даже не приблизилась. Пусть остается там, где лежит. Она стала собираться: аккуратно сложила платье, сшитое Сарой, и убрала в сумку. А потом задумалась: неудобно получается — труппа на нее надеется, а она… Не может она тайком покинуть их, надо объяснить. Хотя бы Саре.

Она выбралась наружу, Сара и Бен спали в соседней кибитке. Катя помялась перед входом, но все же решилась: вошла и окликнула приятельницу.

— Чего тебе не спится, пигалица? — недовольно спросила Сара.

— Я ухожу, — ответила Катя, — пришла попрощаться.

Сара тут же поднялась, и они вышли. Катя честно рассказала, что случилось. Сара слушала, не перебивая.

— Похоже на бред, — призналась она, — но ты на сумасшедшую — нет.

— Я не сумасшедшая, — сказала Катя. — это на самом деле так. У меня есть деньги, мне они не нужны. Возьми их для Бена, пусть у него все получится.

Катя сунула стонары в ладонь Сары, а затем уткнулась в ноги великанши.

— И еще, — Катя заглянула в лицо великанши. — Никакие вы не уроды. Вы самые лучшие, кого я встретила за последнее время. Мне с вами было очень хорошо.

Сара погладила ее по голове.

— Спасибо, пигалица. Отправляйся к своим! Надеюсь, ты найдешь дорогу домой.

Она вынесла кусок ветчины, сыра и хлеба и протянула сверток Кате. Катя от души поблагодарила ее, прицепила огонек на грудь и побежала из города.

Глогх вошел в город через ворота, разнеся их в щепы, будто бронированный таран. С небес падал пепел, устилая улицы толстым слоем. Последняя битва Порядка и Хаоса уничтожила тонкие шпили, разметала красную черепицу, обратила в сверкающую пыль витражи. В свете луны город казался черно-белым снимком. Дома словно нарисованы графитовым карандашом, осколки башен — незакрашенные участки белой бумаги. Изломанные тела химер и горгулий — серый набросок. Белоснежные фигуры слуг Порядка, как и антрацитовые служителей Хаоса пошли трещинами. Глогх топнул лапой, и те рассыпались.

Глупцы! Хаос не может существовать без Порядка, и наоборот. Жить в мире Порядка невыносимо скучно, в мире Хаоса — невозможно. Это как две стороны медали, аверс и реверс монеты, лицевая сторона и изнанка ткани. Одно не может быть без другого. Отделить Хаос от Порядка — все равно что уничтожить оба. Потому как Порядок — не абсолютное добро, и Хаос — не абсолютное зло. В них перемешалось и то, и другое. Из Хаоса возникла жизнь, но Порядок сделал возможным ее существование.

Хаос приносит вероятность чудес, Порядок — воздает по трудам. В Хаосе зарождаются новые формы, в Порядке они находят свое предназначение. Война между ними — это битва против самого себя. Глогх обернулся назад. Вечная схватка, змея, кусающая себя за хвост… Этот мир сам уничтожил себя.

Глогх вышел из города и втянул в себя воздух. Ни с чем не сравнимый горьковатый запах проклятых исчез.

Плохо без часов, не знаешь, как ориентироваться во времени. Катя только надеялась, что дядя Дима и Игорь разбили лагерь недалеко от дороги. И она их заметит, или они ее. Катя бежала со всех ног, боясь, что они, ну вдруг, сорвутся посреди ночи и уйдут. Где потом их искать? Она и так наделала много глупостей, не может позволить себе еще одну. Дыхание сбилось, в боку нестерпимо кололо. Несколько раз Катя споткнулась и чуть не грохнулась наземь. Край небо посветлел, она уже должна была добраться до попутчиков. Катя остановилась и позвала: "Дядя Дима! Игорь!" Голос сорвался. Она отдышалась и крикнула вновь. И еще раз. Позади отозвались: "Катя, это ты? Мы здесь!" Ну вот, пронеслась мимо, не заметила. Катя повернула туда и увидела два смутных силуэта. Она вновь сорвалась на бег и со всего маха влетела в объятия дяди Димы, Игорь тоже обхватил ее. Катя плакала от счастья и пережитого страха, ведь все могло сорваться. А потом долго рассказывала о том, что произошло.

В конце она обратилась к дяде Диме:

— Я взяла у вас деньги. Только вернуть не могу — оставила одному человеку, точнее великану. Ему на лечение надо.

Дядя Дима лишь махнул рукой:

— Ну и черт с ними, деньгами. Здоровье важнее.

Катя не стала спрашивать, не сердится ли он, и так чувствовала, что нет.

А потом дядя Дима рассказал, как они с Игорем искали ее, ждали, а потом решили идти дальше. Вышли на тракт и заметили ленту, привязанную на куст. Догадались, что ее Катя оставила.

— Интересно, как мы можем найти проходы между мирами? — размышляла она.

Игорь пожал плечами:

— Не думаю, что это из тех вещей, которые у нас с дома сохранились. Что-то полученное здесь. Как веревка, ключ или огонек, которые выменяли у Флута.

— Или стеклышки, — задумчиво произнесла Катя, — через которые можно увидеть радугу.

Не сговариваясь, они достали стекла и посмотрели сквозь них на небо. Вдалеке над лесом вспыхнула пестрая дуга.

— Туда, — произнес дядя Дима.

Они сошли с тракта и теперь пробирались через густые дебри: мимо огромных стволов поваленных деревьев, через непроходимые заросли кустарника, цепляющегося за одежду. Впереди их ждала полная неизвестность. Они останавливались лишь на двадцать минут — перекусить, потому что боялись опоздать: вдруг радуга исчезнет? А та манила и обманывала, идти до нее пришлось долго. Лишь ближе к вечеру путники выбрались на лесную поляну. В ее центре воздух сгущался и образовывал спираль, и казалось, что они смотрят в бескрайнюю воронку. Путники помедлили в нерешительности, а затем верх и низ смешались, странников охватила небывалая легкость и восторг, время исчезло, и они переместились.

Они отошли далеко от поселка, когда начало светать. Путники достали стекла и посмотрели сквозь них. Небо вспыхнуло на востоке, примерно в том месте, где, по словам Соны, располагался замок. Похоже, что нужный проход между мирами находился именно там.

— Думаю, нужно сойти с тракта, — предложил Хирург. — Лучше ни с кем не встречаться.

— А если проход в самом замке? — спросил Игорь.

Хирург пожал плечами:

— Решим на месте, сейчас нам надо ближе подобраться.

Полдня путники продирались сквозь лиственный лес. После долгой дороги они решили отдохнуть — сказалась усталость, ведь в предыдущую ночь никто толком не выспался. Разводить костер не стали, чтобы не привлекать внимание. Перекусили скудным запасом бутербродов и забрались под густую ель, чьи лапы касались земли. Сон сморил сразу, а затем их разбудили грубые возгласы.

— Кто это у нас, посмотрите!

Их стоянка была окружена неизвестными людьми на лошадях.

— Сами выйдете, или выкурить, как лисицу из норы? — похоже, ничего хорошего путников не ждало.

Они вылезли из укрытия, их тут же обступили и взяли в кольцо. Незнакомцев было пять человек. Солдаты. Стеганные куртки с пришнурованными к ним рукавами, такие надевались под доспехи в эпоху Средневековья. Игорь когда-то увлекался видами воинского снаряжения, кое-что запомнил. Плечи и колени закрыты металлическими дисками, на голове шлемы. Гладкие, чтобы оружие противника соскальзывало. Пояс с мечом низко закреплен на бедрах, копья. Да-а-а… "Повезло" им.

— Вы кто такие? — с подозрением спросил один из солдат. Игорь записал его в командиры из-за белой отличительной полосы на рукаве. По нему видно, что бывалый воин — от уха до рта змеится глубокий шрам.

Хирург отодвинул Катю с Игорем и вышел вперед.

— Я лекарь, это мои сыновья. Направляемся в замок, хочу предложить герцогу свои услуги.

Игорь восхитился: ловко придумано, может, прокатит.

— А почему не по дороге? — подозрительно прищурился командир.

— Боимся мародеров, — ответил Хирург.

— А разбойников не боитесь? — говоривший направил коня вплотную к Хирургу, намекая, что в любой момент может уничтожить того, если не понравится ответ. — Разве неясно, что рядом с замком на вас никто не осмелится напасть?

— Боимся, — согласился Хирург. — И вас тоже. У нас нет никакого оружия.

— Обыскать их, — приказал командир отряда.

Солдаты бесцеремонно выпотрошили рюкзаки и сумку.

— Странные вещи, — указал один из них.

Вряд ли здесь водились фонарики на батарейках и джинсы, надо было избавиться от них. Хорошо, что документы Хирург убрал в мешок, подаренный Флутом, поэтому паспорта, как и волшебные предметы с деньгами, солдаты не обнаружили.

— Подобрали на дальнем поле за деревней, — не моргнув глазом, соврал Хирург, — сами хотели бы знать, что это.

— Думаю, если тебя с огнем допросить, быстро сообразишь, — усмехнулся командир.

Он им не доверял, да и понятно — несмотря на одежду, подаренную Соной, не похожи они на местных. И ведут себя иначе: спины прямые, голову не склоняют. Наверное, и к солдатам надо обращаться по-особенному. Господин, например.

— Зачем допрашивать, — Хирург не уступал, — я лекарь, это всегда проверить можно. Думаю, у вас есть раненые, которым еще можно спасти жизнь.

— Думаю, ты колдун, — обронил командир, — а на это у герцога один приказ — сжигать заживо.

Хирург попробовал отговориться, Игорь мысленно вручил ему за это сто баллов.

— Будь я колдун, вы бы к нам не подступились. Или вообще мимо проехали и не заметили.

Командир отряда достал из-под куртки мешочек:

— Здесь земля, освященная. С такой ни один колдун не страшен.

Хирург сплюнул:

— Да целитель я, хирург. Аппендицит вырезать, кесарево сечение сделать, если женщина разродиться не может, солдата заштопать.

— Слышь, Шрам, сегодня утром в замок сынка герцога доставили. Ранен в живот. Сам знаешь, ему немного осталось, с такими ранами не живут. Может, доставим их к герцогу? Пусть сам решает, — предложил один из солдат.

— Когда мне твое мнение понадобится, Пузырь, я тебя спрошу, — командир по прозвищу Шрам разозлился, но все же велел гнать пленных в замок.

Путников связали и усадили позади солдат.

— Будете дурака валять, побежите ножками.

После этих слов отряд пустился вскачь. Игорь трясся на костлявой лошаденке так сильно, что зад отшиб. Рядом скакала Катя, по ней было заметно, что испугана, но держалась она хорошо. Впереди ничего не было видно из-за плотной спины солдата. Пахло потом и дымом, а еще немытым телом, дышать было нечем. Но деваться некуда — лучше так, чем догонять лошадей на своих двоих. Через час они очутились на месте.

Замок наверняка был основан с оборонительной целью, а не для красоты. Одного взгляда хватило Игорю, чтобы понять это. Солдат, сопровождавший его, слез с лошади, поэтому вид никто не загораживал. Огромная крепость построена из камня, ворота деревянные, но обшиты с двух сторон толстым железным листом, с наружной стороны двери были дополнительно утыканы острыми шипами. Над вратами — дозорные башни, в таких обычно разводят огонь при виде опасности. Решетка задрана вверх, только зубцы торчат из прорези. Игорь обернулся: они прибыли по подвесному мосту, протянувшемуся над глубоким оврагом, на дне которого вкопали колья острием верх. В любой момент мост можно поднять, и тогда пересечь ров становится тем еще удовольствием. Наверняка во дворе обнаружится еще одна стена, обычно возводили двойное укрепление. А с противоположной стороны, хоть об заклад бейся, будет неприступная скала. Замки раньше строили в таких местах, чтобы их штурмовать — себе дороже. А вот из башен зато все дороги просматриваются на много километров вокруг.

Игорь отметил: так и есть, вот и вторая преграда для атакующих, соединенная с первой переходом. В этом аппендиксе расположены узкие бойницы, из которых можно стрелять в осаждающих, чтобы для них путь к победе оказался усеянным трупами. Над стеной висят три мертвеца — зрелище, убивающее всякую надежду; над ними уже кружат вороны. Рядом с крепостью деревья срублены, чтобы никто не подкрался незамеченным под покровом леса, да и запас дров пополнять нужно.

Затем путников ввели во внутренний двор, посреди которого находится колодец. Во время осады жители замка без воды не останутся, да и запас провизии обычно надолго делается. Такие крепости берутся только измором или с помощью предательства. Или болезни. Игорь читал, как в один город забросили тела умерших от чумы. Только какому победителю нужен рассадник заразы? Если лишь с целью полного уничтожения крепости.

Двор вымощен камнем, кладка неровная, в любой момент можно споткнуться. Зато отбиваться легко: достал камушек и по башке. По бокам сточные желоба. Да-а-а… В Средневековье с канализацией плохо было, потому и города строили на возвышенностях. Вылил из горшка его содержимое на улицу, а потом все это дождем смыло в реку, потому из нее воду не пили. Ну и гадость. Как они так жили? Игорь читал в одной книге, что каком-то замке для туалета были вырезаны дыры в наружной стене прямо над рекой. Тоже не лучше. Зато теперь есть возможность узнать, так ли это.

Тесные коридоры, закопченные стены, свет пробивается сверху из маленьких окон, но все равно темно. Стены холодные, точно их вынули из холодильника. Путников ведут куда-то вниз по стертым ступеням. Внизу не жарко, даже очень. По стенам сочится влага. Видимо, эти помещения вырублены прямо в скале. В Катиных глазах застыл испуг и вопрос: что с ними будет? Хирург впереди, видна лишь напряженная спина. Кажется, их тащат в подземные казематы, то есть темницу. Так и есть! Впереди железная ограда, за которой стоит стражник.

— Куда этих? — кивает стражник на них.

— В свободную камеру до распоряжения Его светлости.

Лязгнул замок, как капкан, и их проводили в отдельную камеру с удобствами. Солома на каменном полу, ведро для нужд, и всё, хватит с них.

Им-то с Хирургом ничего, хотя и с натяжкой, но Катя…

— Ты как? — поинтересовался у нее Игорь.

Катя махнула рукой: ничего хорошего.

— Если тебе надо, — Игорь кивнул в сторону ведра, — мы с Хирургом отвернемся и уши закроем. Не стесняйся.

Катя лишь энергично замотала головой, еще бы. Дурацкая ситуация. Зря они Кате волосы обрезали. Как же они в одной камере будут? Хотя ей на самом деле с короткой стрижкой хорошо: такая беззащитная, как цыпленок. Шейка хрупкая, глаза огромные. Вроде и раньше видел, но попривык, а тут снова, как в первый раз.

Через час за ними пришли. В этот раз повели в жилую башню. Игорь старался не вертеть головой, но не получалось: когда еще в настоящем замке быть доведется? На стенах не факелы, а светильники со свечами. Судя по запаху, из животного жира. На первом этаже что-то вроде кладовки: хранятся бочки, на столе стоят горшки, на полках лежит хлеб и овощи. На втором располагается кухня. Большую часть помещения занимает очаг, огонь в нем развели непосредственно на полу. Прямо сейчас в камине запекалась туша кабана. В животе у Игоря предательски забурчало — есть хочется, в последнее время они экономили на продуктах. На путников пахнуло жаром, когда они поднимались мимо.

"Хоть согреться немного", — обрадовался Игорь.

На третьем этаже — зал для приема и гостей, и пищи. Как раз столы разбирают, видимо, отужинали. Стены задрапированы гобеленами, поверх висят головы оленей и вепрей. Возле большого камина, украшенного изразцами, в кресле сидит хозяин замка. Возле него — два рыцаря в полном обмундировании. Вытянутые шлемы, напоминающие кегли, забрала подняты. Панцирь длинный, достигает колен, голени покрыты высокими чулками. На ногах башмаки. Эх, сейчас бы кого-нибудь из тех, кто реконструкцией прошлых веков занимается. Вот им бы раздолье было. Сам герцог одет в длинное платье, по-другому и не назовешь. Что-то типа кафтана до самых пят с отделкой мехом, сверху плащ, голова непокрыта. На вид он намного старше Хирурга, а на деле… Кто его знает. Сона чуть ли не старухой выглядит, а младшему сыну всего десять лет, старшим — шестнадцать и восемнадцать. Наверное, ей и сорока нет.

Сопровождающий подошел к герцогу и что-то сказал на ухо. Его светлость, наконец-то, соблаговолил обратить на них внимание.

— Это кто? Лазутчики моего братца? — у герцога оказался неприятный каркающий голос.

— Непохоже, Ваша светлость, — ответил Шрам. — Они не местные.

За это путники удостоились от герцога более внимательного взгляда.

— Колдуны? Шрам, я же приказал сжигать их на месте. Зачем ты притащил их в замок?

— Один из них говорит, что врачеватель, может излечивать раненых.

— И даже ранения в живот? — герцог скептически поджал губы. — Эй, как там тебя? — обратился он к Хирургу, — мой старший сын умирает, а ты можешь вытащить его с того света, цирюльник?

Хирург спокойно ответил, Игорь даже позавидовал его невозмутимости:

— Надо смотреть рану. Повреждены ли внутренние органы, не пробит ли кишечник. И многое зависит от вашего сына, справится ли организм. И я не цирюльник, Ваша светлость, а хирург.

Герцог немного помолчал, принимая решение: убить сразу или сперва отправить на пытки ради приличия, а затем пригласил:

— Следуйте за мной.

Покои герцогской семьи располагались выше. Каминов здесь не имелось, теплый воздух поднимался с нижних этажей через отверстия в полу. Возле раненного дежурили два местных лекаря. Сыну герцога от силы исполнилось шестнадцать, чуть старше Игоря. Усы уже выросли, а борода только начала пробиваться. Симпатичный — почему-то Кате бросилось именно это обстоятельство, только бледный, как простынь. И запах. Тяжелый: крови и дерьма. Катю чуть не стошнило, но она удержалась. Дядя Дима откинул одеяло, и она сразу же отвернулась. Не будет она на это смотреть. А Игорю хоть бы хны, даже виду не подал, что ужасно. Превозмогая себя, она обернулась — сквозь белую ткань проступали бурые пятна. Нет! Не для нее это зрелище.

Дядя Дима повернулся к герцогу.

— Это его стрелой так?

— Да, пальнули с близкого расстояния, охрана не досмотрела, — ответил герцог. — Ничего, теперь им с виселицы виднее. Пусть повисят.

Но дядя Дима и глазом не моргнул.

— Надо оперировать. Парень все равно загнется, а так шанс. Мне нужны хирургические инструменты, какие у вас есть. Скальпель, иглы, зажимы… Их надо прокипятить в воде.

Лекари растерянно переглянулись. Дядя Дима прикрикнул:

— Что есть, несите! А заодно приготовьте чистую ткань, побольше, ее следует прогладить горячим утюгом.

Дядя Дима отрывисто отдавал распоряжения, точно он был здесь главным. Герцог жестом приказал сопровождающим его охранникам выйти.

— Все же вы откуда? — спросил герцог.

— Из другого мира, — не стал скрывать дядя Дима, — здесь мы оказались не по своей воле, пытаемся попасть к себе.

— Вы точно не колдуны? — герцог смотрел на них с подозрением. — И не на службе у моего брата?

— Точно, — дядя Дима был краток.

Герцог не стал спорить и узнавать больше:

— В общем так. Вы спасаете мне сына, я отпускаю вас, и даже даю солдат, чтобы сопроводили. Жизнь за жизнь.

— Договорились, — согласился дядя Дима.

Герцог вышел, а вскоре к ним поднялись слуги.

Дядя Дима осмотрел набор инструментов и вздохнул:

— Сойдет.

А после скомандовал местным лекарям:

— Нужна анестезия, а то загнется парень от болевого шока. Что у вас есть? Какие средства, чтобы он не пришел в себя во время операции?

Под рукой ничего не оказалось.

— Коновалы, — ругался дядя Дима на герцогских врачевателей, — даже настойки опиума нет. Как же вы работаете? Поленом больных оглушаете?

Он распорядился принести бутылку с вином.

— Вольете в него аккуратно, если очнется.

И пояснил для Кати и остальных:

— Придется напоить парня до бесчувственного состояния, если очухается. А сейчас он и так без сознания.

А потом началось ужасное — операция. Притащили стол, его обтерли вином, а затем уложили чистые простыни, на которые перенесли раненного. Катя забилась в угол и старалась не смотреть в ту сторону. Даже уши заткнула, но слова все равно доносились.

— Внутренние органы не задеты. Хотя нет, кишечник в одном месте пробит, надо извлечь наконечник.

Она не понимала: как Игорь выдерживает? У нее в ушах звенит и перед глазами плывет. Катя опустилась на скамью и глубоко задышала. Еще немного, и в обморок свалится. От одних названий инструментов плохо: острый нож, щипцы. Воображение рисует ужасное и на себе: словно это Кате операцию делают.

— Зажим, — еще одно ужасное слово. — Накладываем швы. Нити шелковые, для вышивания, наверное.

Наверное, вся комната в крови, а дядя Дима шутит.

— Антибиотиков мало осталось, надеюсь, до сепсиса не дойдет. Поставим на всякий случай трубку, — велит дядя Дима, — для оттока жидкости. Все же парню кишечник пробило.

Интересно, эти средневековые лекари понимают, что он им говорит? Похоже, что нет — никакой трубки у них не нашлось и в помине.

Дядя Дима выругался:

— Такое ощущение, что в каменном веке находимся! Вся операция может коту под хвост пойти!

И тут Катю осенило:

— У меня пластиковая трубочка есть, от сока. Не подойдет?

Кто-то громко выдохнул, наверное, Игорь. А дядя Дима поблагодарил:

— Должна подойти, тащи сюда. Сейчас мы ее вином обеззаразим.

Катя вынула трубочку из сумки и на негнущихся ногах подошла к столу. Она даже дышала ртом, а не носом, чтобы не чувствовать запахи.

— Ну что ж, окропим вином, чтобы до свадьбы зажило, и для дезинфекции, — видимо, операция завершилась.

Дядя Дима наложил повязку, а Игорь помог слугам убрать кровавые тряпки. Катя только увидела красные пятна, так сразу отвернулась — подождет еще немного, когда все закончится. Вскоре позвали служанок присматривать за раненым. Да лекарь один остался, чтобы за путниками, видимо, наблюдать. Дядя Дима строго-настрого запретил кормить Готварда, так звали герцогского сынка. Имя-то какое, с первого раза и не выговоришь. Интересно, как его сократить можно? Вард или Готя? Все одно, слух режет. А служанкам хоть бы хны, знай между собой щебечут "сэр Готвард". Тот без сознания лежит, но все равно — сэр.

Затем их позвали к герцогу, даже перекусить не дали. Точнее, позвали дядю Диму, а их с Игорем так — за компанию. Тот ожидал путников в своей опочивальне. Комната просторная, стены расписаны фресками со сценами охоты. Там же висит штандарт с изображением единорога. Герцог указал им на лавки и произнес одно слово:

— Рассказывайте.

Дядя Дима в подробностях стал описывать операцию, а Катя быстро начала напевать песенку, не вслух, конечно. Ну не хочет она про это слушать. Герцог внимательно выслушал и велел:

— И про себя тоже.

Старый Джон открыл глаза: что-то разбудило его, какое-то предчувствие. На миг померещилось, что он не один или скоро будет не один. Он осмотрелся: никого. Наверное, помстилось. Здесь проклятое место, иногда оно шутки шутит со Старым Джоном. Порой Джону казалось, что он с кем-то разговаривает, с каким-то стариком, у которого вместо глаз имелись две дыры в бездонную пропасть. Тот объяснял ему, что пути надо полить кровушкой, если хочешь вернуться. Или все же добраться до радуги? Сознание Джона путалось. Хоть бы кто объяснил нормально! Ну ничего, ждать недолго осталось — почему-то Джон был в этом уверен.

Асфальтовая дорога! Хирург не поверил собственным глазам. Две полосы в одну сторону, две — в противоположную. По середине они разделены двойной сплошной линией. Здесь место не для обгона — впереди крутой поворот, о чем гласит знак на обочине. Неужели?! И как ответ незаданному вопросу мимо пронесся автомобиль. Обычный автомобиль из их мира. Они вернулись или…? Или находятся в одном из параллельных миров? В чешуйке шишки, вплотную примыкающей к чешуйке родного края?

— Надо проверить, — Хирург достал из кармана стекло.

Радугу они не увидели, лишь край неба окрасился разноцветьем. Где-то далеко впереди. Но раз есть трасса и машина, значит, они могут сократить путь.

— Будем голосовать, — и улыбка преобразила его лицо.

Все оживились. Дорога пробудила надежду, что осталось немного. Что они доберутся до города, остановятся в гостинице, пообедают и примут ванну. Может, немного задержатся, чтобы сделать запасы. Но почему-то все поверили, что конец близок. Ведь неслучайно они совсем рядом с домом — буквально один шаг, в параллельном пространстве, хотя… Надо убедиться. Фонарные столбы, электрические вышки и провода, указатели. Они пошли по обочине, стараясь тормознуть попутку. Через полчаса это удалось. За рулем сидел молодой парень, студент, наверное. Он полюбопытствовал:

— Вы ролевики?

Хирург посмотрел на себя и Игоря с Катей. Ну да, в домотканых штанах и рубахах, в кожаных сапогах. Бомжи в таком не ходят, как и обычные люди.

— Да, — ответил он, — реконструировали Средневековье. Я цирюльник, это мои подручные.

Катя и Игорь от души рассмеялись. Все-таки классно ехать на машине, когда звучит музыка. Мотив не знакомый, но приятный. Стекла опущены, салон обдувает свежий ветер. Никаких раненых рыцарей и войн, опасности, все позади, хоть на какое-то время. Почему они так решили, никто бы не ответил. Есть знания сродни вере, они не обманывают.

— Вас где высадить? — спросил парень.

— Нам бы гостиницу, — сказал Хирург, — только сначала в магазин хотим зайти.

Парень мельком посмотрел на него:

— Не местные, я так и думал. Иначе бы услышал, что кто-то ролевыми играми балуется. Тем более из взрослых.

Хирург усмехнулся про себя: ну да, староват он для подобных игрушек, но не пугать же парня правдой. Еще сбежит от попутчиков.

— Я вас на площади высажу, — решил тот, — там и гостиница недалеко, и магазинов полно.

Вдоль дороги мелькали деревеньки, народ кучковался на остановках: летом многие в отпусках, а школьники — на каникулах. Некоторые возвращались с купания — были видны веревки купальников на шее.

Затем появилась бетонная надпись: "Пикалово".

— Это наш город так называется, — пояснил парень. — Между прочим, сто тысяч населения.

Похоже, ему понравилась Катя, понял Хирург — несколько раз водитель разворачивался всем корпусом назад вместо того, чтобы следить за дорогой. Вот и распинается.

— Сегодня во Дворце Культуры дискотека в девять вечера начинается, — продолжил парень. — Если надумаете, приходите. Это там же, на площади. Здание с колоннами.

Хирург пожал плечами:

— Как молодежь решит.

А молодежь, похоже, ни о чем и не думала, лишь радостно таращилась в окно. Как же все они соскучились по нормальной жизни.

Машина пересекла город по прямой и выехала на небольшую площадь.

— Вот Дворец Культуры, — парень указал на светло-зеленое здание.

В городе Хирурга на площади стоял близнец этого, только бежевого оттенка.

— Гостиница в конце улицы справа, а магазины вот, — водитель махнул рукой на два супермаркета, расположившихся рядом друг с другом.

И еще раз обратился, уже прямо к Кате:

— Давайте вечером на дискотеку, у нас по субботам неплохая подборка музыки.

Ого, сегодня суббота, оказывается. Вот поэтому и людей на улице много. Катя ничего обещать не стала, ответила коротко:

— Подумаю.

Но парню и этого хватило, расцвел, как первоцвет в снегу.

Перед магазином Хирург остановился.

— Надо еще вопрос с деньгами решить. У нас деньги Темногорья и немного своих. Интересно, здесь они в ходу?

Они зашли в ближайший магазин. Цены — как цены, у них примерно такие же, товар тоже знакомый, только вот у людей в кассах деньги другие. Вот же не повезло! Зато рядом расположился обменник. Хирург заглянул туда на всякий случай, в полной уверенности, что стонары здесь не в ходу, но к его удивлению деньги быстро обменяли на радужки, так называлась местная валюта. Игорь и Катя накупили себе чипсов и лимонада, дорвались до фастфуда. Сам Хирург не отказался бы от нормального борща и куска хорошо прожаренного мяса. И черный кофе без сахара, но это после гостиницы. Пока он приобрел несколько газет, чтобы узнать хоть какую-то информацию. Итак, сегодня травник, десятое число, суббота.

Они взяли два номера: двухместный для Хирурга и Игоря и отдельный для Кати: хоть по-человечески отдохнут и выспятся. Ни за что завтра спозаранку никуда не отправятся. Затем приняли душ и переоделись, Катя нацепила кожаные штаны, Игорь свои джинсы, а Хирург — походные брюки. Спустились вниз и пообедали в столовой по соседству. Хирургу повезло: в меню как раз был борщ, а на второе шницель с жареной картошкой — замечательно. Он решил, что за кофе вечером сходит, а пока посмотрит местные новости и почитает газеты.

Но посидеть в номере не удалось: Катя и Игорь решили отправиться в парикмахерскую. Кате понадобилось привести стрижку в порядок — Сона ее неровно обрезала, а Игорь оброс. Да и самому Хирургу подстричься не помешало бы, а заодно бороду сбрить. Кате новая прическа шла, хотя самому Хирургу больше нравились длинные волосы. А у него после бритья вышла накладка — выяснилось, что подбородок белый на фоне загоревшего лица. Катя с Игорем тотчас же принялись хихикать.

А потом ребята потащили его гулять по городу и магазинам, даже огромные лужи недавно закончившегося ливня им не помешали. Хирург понимал Катю с Игорем: хочется побыть среди людей в обычной обстановке. Не дергаться от опасности, делать вид, что все в порядке. В небольшом магазинчике купили Игорю новые джинсы, а заодно и ему, тут же подогнали их по длине. А еще по две футболки. Игорь с Катей сообщили, что решили сходить на дискотеку. У Кати осталась ее юбка из дома и кофточки, подаренные Хакки — хоть что-то от той встречи хорошее, а туфель под наряд нет. Пришлось приобретать ей лодочки, а заодно кеды себе и Игорю. А еще рюкзак для Кати — с сумкой много вещей не потаскаешь.

Они вернулись в гостиницу. Времени до похода во Дворец Культуры еще час, как раз можно переодеться и в кафе посидеть. В джинсах и футболке было непривычно — за время путешествия Хирург отвык от повседневной одежды. Словно снял с себя защитную оболочку, и надо по новой привыкать к обыденности. В кафе заказали пиццу и картошку-фри. Катя с Игорем снова свои лимонады, а Хирург — двойной эспрессо. И еще раз, чтобы отвести душу. Замечательно посидели, словно им завтра не надо вновь отправляться в путь. Затем Игорь с Катей засобирались на дискотеку, а Хирург взялся проводить — вдруг детей по дороге похитят злые инопланетяне?

— И чтобы в одиннадцать были в гостинице, — предупредил он, — а не то приду за вами.

Они заметили библиотеку, та располагалась недалеко от кафе. Городская библиотека, время работы: понедельник-суббота с 10–00 до 21–00, воскресенье: выходной. Хирург успел удивиться: кто ходит в библиотеку так поздно вечером? Кому это надо? А после дверь отворилась, и оттуда вышла Аня. Она стала закрывать замок, а Хирург стоял и не верил, лишь сердце тревожно отзывалось мелодичными молотками в ушах. Сильнее и сильнее, а затем все поплыло перед глазами, и он осел на землю.

Ее звали Яна. Это удалось выяснить после того, как Хирурга и незнакомку привели в чувство. Сначала Хирург грохнулся в обморок. Библиотекарша бросилась на выручку, а затем свалилась рядом. Заглянула в лицо Дмитрию Ивановичу, и все, тоже сознание потеряла, как в мелодраме. Игорю в голову не приходило, что такое бывает на самом деле. Хорошо, что Хирург очнулся первым и помог привести в чувство Яну. Яна — зеркальное имя Ани. Она переехала в этот город недавно, после того, как в автокатастрофе погиб двойник Дмитрия Ивановича, а сама Яна потеряла неродившегося ребенка. Обратная ситуация.

Яна с Хирургом смотрели друг на друга так… Игорь и не представлял, что на другого человека можно так глядеть. Словно именно в нем смысл жизни, та соломинка, за которую можно держаться наперекор всем ветрам и течениям. Точно, кроме них двоих, никого на свете не существует. Если бы Игорь глядел на девушку именно так, он никогда бы ее не покинул. Потому что это все равно как без кожи по городу расхаживать: с обнаженными венами и сердцем, уязвимый и слабый.

Игорь с Катей быстро исчезли, сказав Хирургу, что будут ждать его в гостинице. Хотя оба не верили, что тот вернется. Он бы, Игорь, не вернулся. Нужно быть полным безумцем, чтобы идти дальше. Потому что Яна для Хирурга — тот якорь, которого никогда не было у Игоря дома. Один раз Хирург уже потерял ее. Сможет ли во второй? Они пошли с Катей гулять по скверу, Катя, как и он, молчала. А что тут скажешь? Это обрушилось на них, как снежная лавина — ничто не предвещало. Он, Игорь, никогда не испытывал тех чувств, которые называют любовью. Кунуша… Он собирался улететь с птицедевой не из-за нее, а ради себя, ради того ветра, который каждую весну гонит его в странствия. Хотя…

Игорь задумался. С Катей могло бы получиться, наверное. Когда-нибудь. Он посмотрел на нее: с ней надежно — это главное. Она будет бояться, сомневаться в себе, страдать, но все равно сделает, что надо. Мало кто из девчонок способен лезть по веревке, натянутой между крышами домов, или идти по узкому перешейку разрушающегося моста. И не Катина вина, что она захотела вернуться в дом к Хаме и Хакки: они ее приворожили, подсунули заколдованную заколку. Но и в той ситуации Катя не растерялась и смогла оставить им с Хирургом подсказки.

Игорь подпрыгнул и схватил ветку, растущую над их головами. С дерева на них упали капли воды. Катя притворно взвизгнула и разулыбалась — понравилось.

— Может, сходим на дискотеку? — предложила она.

Игорь пожал плечами: можно, раз она хочет. Он в школе никогда не ходил на подобные мероприятия, они для девчонок. Но ради Кати почему бы и нет?

Они отправились во Дворец Культуры. Как и сказал подвезший их парень, подборка музыки оказалась неплохой, а Катя хорошо танцевала. Он тоже дома репетировал перед зеркалом некоторые движения так, чтобы родители не видели, но до Кати ему было далеко. По ней видно, что когда-то она серьезно занималась танцами. Игорю сначала было неловко, но потом он освоился — никому до них дела нет. Некоторое время они выискивали глазами парня, подвезшего их до площади, но того не было. А затем зазвучала медленная музыка. Игорь отступил к стене, но заметил, как разволновалась Катя. Танцы для девчонок серьезно, и Игорь пригласил ее.

Одна кисть на талии, второй он держит Катину руку. Мышцы напряжены, потому что страшно и непривычно кружиться с девушкой. Движения неловкие, невпопад. Он старается следовать музыке, но сбивается из-за волнения. И Катя смущена. Она пытается скрыть это за нервным смешком, но и ей странно, что они вдвоем танцуют. Именно он и именно она. Слишком долго они были попутчиками, чтобы воспринимать друг друга как парня и девушку, как возможную пару. Сначала промелькнуло какое-то чувство, а после Игорь встретил Кунушу, и Катя обиделась. А сейчас звучит лиричная мелодия, и они могут побыть кем-то другим, а не людьми, случайно встретившимися на дороге. Открыть в себе что-то новое. И хочется, чтобы танец поскорее закончился, и в то же время тянет сохранить это мгновение в памяти.

В гостиницу они вернулись в полночь. Игорь пожелал Кате спокойной ночи. Подержал ее за руку, точно желая удачи, и отправился к себе. Хирурга не было, да Игорь и не ждал его. Понятно, что тому надо во всем разобраться. "Та встреча нечета простой удаче", — всплыли слова песни, Игорь смотрел в детстве "Д'Артаньян и три мушкетера". Кажется, единственный из ровесников. Так что не факт, что Хирург и завтра возвратится. А если он вообще откажется уходить из города? Что тогда? Игорь лег в постель, но сон не шел. И что делать им с Катей? А ведь Хирург запросто может остаться, и Игорь его за это не осудит.

Тогда им с Катей придется определяться. Хотя у них выбора нет, вдвоем домой не вернуться. Придется Хирургу их усыновить и удочерить или опекунство оформить, в школу записать. Интересно, надо ли Игорю восьмой класс повторно закачивать, или разрешат переводные экзамены сдать? А еще у него скоро день рождения — в августе, а у Кати в декабре. Целых четыре месяца они будут ровесниками. Почему Катины родители отдали ее так рано в школу? Так бы Катя и Игорь в одном классе учились. Интересно, получит ли он подарок на день рождения? Игорь мечтал о модели самолета, которую можно самому собрать, чтобы запускать за городом. А теперь неясно. Игорь долго лежал, уставившись в потолок, и незаметно для себя уснул.

Хирург пришел в номер в десять утра, Игорь еще спал. Сел на кровать и молча смотрел в стену. А когда Игорь открыл глаза, произнес:

— Собирайся. Завтракаем и выезжаем.

Игорь спрашивать не стал, каких усилий потребовало это решение от Хирурга. Видно, что далось нелегко. Морщины еще сильнее прорезали лоб, глаза больной собаки. А сам застыл, ушел в себя, точно в кокон. Значит, они продолжают путь, а ведь Игорь почти смирился, что дорога окончена. Он встал с кровати и принялся одеваться. Вскоре разбудили Катю. Позавтракали в гостинице, здесь был шведский стол.

Яна ждала в машине. Игорь только сейчас разглядел ее. Красивая, но не правильными чертами, а в целом. Если разбирать каждую черточку по отдельности, то вроде ничего особенного, а если просто смотреть, не анализируя, то понятно, почему Хирург влюбился. Она особенная. Черная прядь в светлых волосах, глаза необычного цвета. Есть женщины, их много, а есть как Яна или Катя. Неповторимые. Яна — для Хирурга, а Катя… Не будет он про Катю, рано еще. Хотя и в ней заметна незаурядность, исключительность. Но этому еще предстоит прорасти, как зерну весной.

Яна завезла их в супермаркет, а затем они двинулись по дороге в сторону перехода. Всю дорогу в тишине, лишь отчаяние в глазах — Игорь видел обоих в зеркале заднего обзора. Три часа так проехали, пока Яна не остановила автомобиль у поля. Путники вышли. Хирург порывисто обнял Яну, и они долго стояли, не в силах расстаться.

— Береги себя, — попросил он.

Она лишь кивнула, не произнеся ни слова. Только слезы текли, а она даже не старалась их вытереть. Эта встреча и для Яны, и для Хирурга как утонченная пытка. Только рана начала зарастать, покрываться тонкой корочкой, как вновь полоснули бритвой. Никаких сил не хватит это перенести.

Путники отправились к проходу. Хирург шел впереди, сутулясь сильнее обычного. Он не оборачивался до конца, а Яна все не уезжала, смотрела вслед. И возле самой воронки Хирург развернулся и крикнул то ли для нее, то ли для себя, то ли для погибшей Ани:

— Я люблю тебя! Всегда любил!

И под конец:

— Я постараюсь вернуться. Обещаю!

Вот и все, они перепрыгнули.

Глогх дремал, его сон растянулся на неделю, медленный и ленивый. В нем Глогх носился по Скарамунту, играя в догонялки с пылкой лавой. Из-под земли вырывался пар, и Глогх прыгал на него, а затем в сторону, и пар пыхал сильнее. Окрестности озаряла черная луна, придавая пространству торжественный вид и мрачность. В небе носились огненные птицы — как и Глогх, первые дети этого края. Они роняли огонь, точно перья, и тот застывал на бурой земле пламенными цветами. Чудесное видение, но жаль, что недолгое.

А потом ласковый голос позвал Глогха.

"Просыпайся, лентяй. Пора вставать", — прошептал кто-то.

Глогх не знал ни матери, ни отца, но если кому и мог принадлежать этот голос, то только им, любящим и понимающим. Он неспешно поднялся, потянулся и расправил затекшие конечности. Втянул в себя воздух. Нет, горьковатый запах не вернулся, лишь его предчувствие, ожидание конца.

Глогх стряхнул с себя ошметки паутины — арахниды зря времени не теряли. Пытались и его опутать узами, чтобы после питаться страхом. Он помнил, какими они раньше были: существа, сплетенные из нитей луны и воды. Никто лучше их не плел узоры, украшавшие этот край. И что с ними стало? Зависть и гордость погубили их, слишком многое о себе возомнили. Захотели стать повелителями мира, за что и поплатились. Теперь лишь паутина с застывшими в ней каплями росы напоминает о прежней сути.

"Тупые твари! — ярость охватила его. — Не соображают, на кого не стоит плести тенета".

Он подошел вплотную к пряничному домику и разрушил ударом лапы. Кого-то придавило тяжелой балкой, но Глогха это не интересовало.

Этот мир немного походил на их собственный, только с отставанием на полвека, если не больше, — тут не угадаешь. Есть электричество и машины, поезда и удобства, черно-белые телевизоры, но нет интернета, гаджетов и мобильных телефонов. Люди вполне обычные: доброжелательные и не очень, молодые и старые, толстые и худые, местные и туристы. Огромное разнообразие для маленького города, где дома возведены еще в прошлые века и точно законсервировались во времени: узкие улочки, спускающиеся с холма на городской пляж, тысячи ступеней между домами для пешеходов и каменные дороги для автомобилей. А еще в городке имелось множество дверей, а радуга сияла над ним, не желая указывать точное место.

Деревянная дверь подъезда, обрамленная толстыми колонами и треугольным сандриком (1), на котором висит овальный портрет; резное полотно, украшенное изображениями грифонов и орлов; дверные полотна, в которых вместо стекол вставлены витражи… Простые двери, выкрашенные краской, гладкие и неприметные; в виде арок, обрамленные искусным наличником; с железным засовом, кованые… Глаза разбегались от разнообразия, но проход между мирами не находился. Путники остановились в двухэтажной вилле на морском побережье, и каждое утро и вечер спешили на море. Всего на час, но этого хватало, чтобы отвлечься. Хирург понимал, что Кате и Игорю, да и ему, это необходимо — устали от походной жизни. Хотя, с другой стороны, это расслабляло, но несильно. А затем новые поиски в изнуряющую жару, когда все остальные жители прятались в каменной прохладе зданий.

В городе росли пальмы, а в горах, его окружающих, сосны. Хирурга это удивляло больше всего: сосны и пальмы рядом, два символа — юга и севера. Во дворах беседки были оплетены лианами киви, дающими тень. Оливки, инжир, мандариновое дерево, магнолии — Хирург хотел бы поселиться в подобном городке вместе с Яной-Аней. Он так и не пришел в себя после встречи, иногда ему казалось, что это злая шутка судьбы: снова свести и разлучить. Ему мерещилось, что это был лишь сон, каприз разума, не примирившегося с потерей. А ведь он только стал привыкать к мысли, что сможет жить дальше, один. Но все же это подарок — знать, что Аня есть, пусть и в виде своей копии. Что в другом мире ход событий пошел по другой вероятности.

Радуга, исполняющая желания… До этого он не знал, что загадать. Теперь же проще: вернуться к Яне. Она — не его Аня, а он — не ее Дмитрий, но все же они половинки целого, которое не смогли сохранить по его глупости. И если кто решит, что это самообман, тот ошибается. У них с Яной есть шанс все исправить, стать счастливыми, и он постарается эту возможность не упустить. Пусть это мысли о невозможном, но кто сказал, что самые смелые мечты фантастичны? Хирург вывернется наизнанку, но выполнит, что обещал.

В небе висели сразу две луны. Прямо над головой — белая в серых пятнах, впереди — черная. И, словно водораздел между ними, разлом дороги. Вот тропа шла по светлой стороне, затем резко оборвалась, а дальше продолжилась на темной. Путники подошли к трещине и оценили: нет, прыжок над бездной им не совершить. И веревку на тот край не добросить. Надо спускаться, только не хочется. И вариантов нет. Со дна поднимался густой пар, скрывая все, что происходило внизу. Хирург кинул камень, вскоре раздался глухой удар. Значит, впадина не очень глубокая. Хирург размотал веревку, полученную на постоялом дворе, и первым спустился в расщелину.

Туман на дне был настолько густым, что на расстоянии вытянутой руки ничего не видать. В любой момент могла появиться опасность, на которую он не успеет среагировать, но выбора не было. Хирург крикнул ребятам, чтобы спускались. Затем путники обмотали веревку вокруг пояса, чтобы не потеряться в белесой завесе, и направились к противоположному краю практически на ощупь. Сквозь марево проступали остовы деревьев, чьи ветви тянулись к небу с призывом дождя. Потрескавшаяся земля, словно в морщинах старости, скелеты зверей… Камни, большие и не очень, не вовремя попадающиеся под ногами, русло высохшей реки и перекати-поле, летящее в лицо… Сначала Хирургу померещилось, что его коснулась птица, он замахал руками, отгоняя, и лишь потом сообразил, что это ком высохшей травы. Все-таки страх перебивает все чувства. Людям свойственно сначала испугаться, а уж потом разбираться: что было-то?

Помимо этого облика долина имела и другой. Он накладывался поверх, словно спецэффект. Ровная зелень склонов и пологие берега, медленно катящая волны широкая река, вдоль нее растут яблони, на них поспевают плоды. В траве затеяли возню мелкие животные, нечто среднее между енотом и белкой. Вдалеке обрывает кусты крупный динозавр, он не обращает на путников никакого внимания, и у них отлегает от сердца: это не чудовище, про которое говорил Флут. И море цветов: алые маки, темно-вишневые тюльпаны. Будто разбрызгали краску по холсту. Все это есть и нет одновременно, в зависимости от того, какая луна стоит над горизонтом.

Впереди показалось нечто массивное, цвета рыжей глины. Странники приблизились и разглядели огромную арку из песчаника. Больше всего арка походила на нижнюю часть тела великана: будто он расставил ноги, чтобы не промочить их, когда перешагивал реку, да так и застыл навечно.

— Что это? — резко остановилась Катя.

Хирург пожал плечами:

— Скальная порода, плюс, выветривание.

— Откуда здесь скалы? — удивился Игорь. — Ничего похожего не видели.

Хирург промолчал: есть вопросы, которые не требуют ответов. И так ясно, что дело нечисто. Он сделал шаг в проход, и его накрыло неведомой силой. Раздался тяжелый стон, словно сама земля скорчилась от боли.

…Хирург медленно приходил в себя. Мимо шастали незнакомые люди, несколько раз женщина в синей форме предложила на выбор чай, кофе. Хирург лежал на нижней полке и никак не мог очухаться: все расплывалось перед глазами. Тусклое освещение, силуэты проводов и железобетонных опор за окном, мерное постукивание… Где он? Хирург попытался приподняться, но завалился обратно: как же плохо! Он попробовал еще раз, получилось с трудом. Сфокусировал взгляд: вроде находится в вагоне. Черт, как его сюда занесло? И куда он едет?

Снова подошла проводница.

— Кофе, можно покрепче, — попросил Хирург.

— Шоколад, печенье не желаете? — предложила она.

От одной мысли о еде мутило. Хирург отрицательно замотал головой. Проводница принесла кофе.

— С вас сто рублей, — произнесла она.

Хирург полез в карман за деньгами и высыпал на стол пачку красных пятитысячных купюр.

— Помельче нет? — проворчала проводница.

За ее спиной Хирургу померещился чей-то острый неприятный взгляд. Но видение быстро исчезло. Хирург отыскал сторублевку и протянул, остальные деньги сгреб в карман.

Что это было?! Катя стояла, не в силах пошевелиться. Она умерла?! Или? Катя вдохнула, и это действие отозвалось колющей болью в легких, точно они раскрылись, как у новорожденного. Рядом на корточках сидел Игорь. Дядя Дима смотрел в одну точку, обернувшись в соляной столб. Всех задело ложными воспоминаниями. Игорь зашевелился, поднялся и подошел к ней.

— Ты как? — спросил он.

Катя хотела ответить, но изо рта вырвался всхлип. Игорь неловко прижал ее к себе.

— Все хорошо, — он осторожно похлопал ее по спине.

Рядом откашлялся дядя Дима. Он держался чуть выше поясницы.

— Так ведь и сдохнуть — раз плюнуть, — хрипло произнес он.

Снял бурдюк и жадно отпил из горла. Игорь последовал его примеру, предложив Кате:

— Будешь?

Она с благодарностью приникла к воде. Кате досталось неслабо, будто на самом деле все произошло. Она не видела, что случилось с попутчиками, но легко догадаться, что тоже ничего хорошего. И незаданный вопрос повис в воздухе.

— Наверное, это возможный исход событий, если бы мы не попали на темную дорогу, — предположил дядя Дима.

— Или пугалка для тех, кто сошел с пути, — добавил Игорь. — Наказание.

Но Катя сомневалась:

— Мы ведь живые, точно?

Игорь щелкнул ее по носу, но Катя не улыбнулась в ответ, не охнула притворно, а серьезно посмотрела на него. Игорь сжал ее руку и сказал:

— Мы не умерли.

— Ты уверен? Может, мы на том свете?

Игорь притянул Катю к себе и поцеловал в макушку. Она обхватила его руками, и они долго стояли, забыв обо всем. Как подпорки друг для друга. Но дядя Дима напомнил:

— Думаю, надо выбираться отсюда.

Катя спохватилась: они так и не вышли из ущелья. И неизвестно, сколько еще идти. А ведь могли бы остаться в южном городке или там, где живет Яна. После стольких лишений и переживаний цель стала незначительной и нереальной. Потому что сил никаких не осталось — устали.

Катя с трудом карабкалась вверх по веревке. Она упиралась ногами в каменистый склон, а затем делала рывок вверх. Дядя Дима, который выбрался первым, протянул руку и помог вылезти. Вскоре подтянулся Игорь. Как только последний путник ступил на темный путь, провал исчез, как и белая луна — странники вернулись. Хотя стоило ли? Кате сделалось грустно: вдруг они сглупили? Помчались за призрачными миражами, за тенью надежды. Ей сделалось горько. Вдруг они так и не дойдут до радуги?

Глогх спешил. Запах проклятых дорогой усилился, от него щипало глаза, точно от дикого лука. Мимо мелькали леса, полные деревьев с вишневой листвой, их бесконечные стволы дымчатого цвета возвышались над остальными. Среди деревьев и кустарника порхали огненные птицы. Глогх притормозил, чтобы внимательно их рассмотреть. Да, они удивительно походили на первых детей Скарамунта. Он забыл обо всем и побежал за прекрасными птицами. Они долго носились, играя в догонялки, и Глогх чувствовал себя молодым, как на заре мира. Его кровь разгорячилась, панцирь раскалился, точно магма под толщей земной коры, как в давнее прекрасное время. Но ветер напомнил о странствующих по темной дороге, и Глогх продолжил путь.

Теперь его тропа лежала между холмов. Когда-то там пролилась кровь демонов, сжегшая всю растительность. На почве остались незаживающие раны — трещины. В одном месте дорога обрушилась в бездну, и оттуда доносились громкие стоны. Глогх решил не спускаться — виденья создателей Хаоса никогда не доставляли ему удовольствия. Он взвился над расщелиной в воздух и вытянулся, словно мост. Прекрасный каменный мост, темно-графитового цвета со светящимися на поверхности искрами.

Глогх завис над пропастью, точно канатоходец, и время застыло. Ему понравилось быть мостом. С бугристой поверхностью, с изображениями диковинных зверей, надежным и долговечным. Перила походили на жерди: крепкие и удобные. Любой странник прошел бы здесь уверенно и быстро. Строение удивительно точно вписалось в мрачный пейзаж.

Снова видения. Игорь сплюнул на землю. Сколько же можно? Всю душу вытрясли. Хотя в этот раз было не в пример лучше, точно плиткой шоколадки угостили. Сразу появилось настроение и стимул добраться, Игорю вернули цель и желание дойти. До этого он чувствовал себя точно лисица, выпотрошенная таксидермистом. Держался лишь ради Кати, чтобы она не ощутила его пустоту. А еще было жаль Хирурга, который ради них второй раз потерял Аню-Яну. Каким чудом он еще идет с ними? Сильный человек.

Раньше Игорь читал и слышал о подвигах, которые люди совершают. Но всегда думал, что это из ряда вон выходящее. Исключение из правил. Большинство ни на что не способно, их лишь бы не трогали. А теперь он знает Катю и Хирурга, двоих людей, совершенно обычных, казалось бы, но способных прыгнуть выше головы. Хочется и самому стать лучше рядом с ними. Катя — вообще замечательная девушка. Красивая, нежная, и в то же время сильная духом. Поразительно, что она на него внимание обратила.

Глогх не знал, сколько он пробыл мостом. На нем могли встречаться влюбленные парочки в поисках романтики, а молодожены крепить на перила ключи счастья. Путники благодарить создателя за то, что построил надежный проход над бездной. Фотографы и режиссеры снимать здесь прекрасные виды, а писатели черпать вдохновение. Конечно, не обошлось бы и без мрачных историй. Но не мост виноват в том, что некоторым людям не терпится свести счеты с жизнью, когда стоило просто подождать, дать судьбе шанс.

Этот мост могли воспевать в стихах поэты, сравнивая с путеводной звездой. Пусть избито, но верно по сути — ночью бывший Глогх разгорался, озаряя окрестности. Он мог служить маяком для заблудившихся странников. Но его позвали. Черная Луна обратилась к нему:

"Что же ты спишь, Глогх? Ты нужен мне".

У Глогха расстроилось зрение: казалось, что луна раздвоилась.

"Ты должен догнать проклятых, — продолжала луна, — и убить. Пролить кровь на темный путь. Тогда Скарамунт утвердится навсегда. Ты ведь хочешь этого?"

Конечно, Глогх желал увидеть новое величие Скарамунта. И цель стала ясна, все то, что тревожило Глогха, что заставляло его преследовать путников. Он встряхнулся и перестал быть мостом, приземлившись на краю пропасти. Глогх отрастил длинные, стремительные лапы, поменял тело на более поджарое и отправился в дорогу. Надо поспешать. Когда Скарамунт вернется, он может возвратиться и вновь превратиться в мост. Глогх не подведет свою повелительницу.

Ливень не прекращался вторые сутки. Путники шли по раскисшей дороге. Сапоги, подаренные Соной, спасали ноги, но брюки и футболки промокли насквозь. Странники не стали останавливаться. Надо идти дальше — все помнили о сезоне дождей, после которого радуга исчезнет надолго. На ночь они сошли с дороги в лес, устроили подстилку из лапника под деревьями, соорудили шалаш, а сами залезли в спальные мешки. К утру мешки все равно оказались сырыми и тяжелыми от воды. Путники решили оставить их на месте.

Катя переживала. Только бы дождь прекратился. Пусть это будет обычный летний ливень, а не то, о чем они все думали — крах надежды. Хорошо, что сейчас лето, а не осень, а то бы замерзли. Хотя такой дождь любому надоест, да и вода отнимает последнее тепло. Чувствуешь себя русалкой. Сейчас бы сидеть дома на диване под пледом, а под боком — подушка. Чтобы рядом на табуретке стояла чашка кофе и кусок пирога. Тогда можно любоваться потоками воды, стекающими по стеклу, а потом ждать радугу. Чтобы полная дуга с семью цветами. Катя учила последовательность полосок по считалке: "Каждый охотник желает знать, где сидит фазан". Красный, оранжевый, желтый, зеленый, синий и фиолетовый. В детстве, правда, постоянно путала, поэтому радуга на рисунках получалась разной.

Лишь к вечеру второго дня дыра в небе затянулась. Игорь развел костер — за столько дней путешествия они с Катей научились проделывать это не хуже, чем дядя Дима. Сырые ветки неохотно, но разгорелись. Над пламенем протянули веревку, на нее развесили мокрые вещи. Приятно ходить в сухом. Это одна из мелочей, о которых не задумываешься в обычной жизни, и начинаешь ценить, лишь когда лишаешься их. Грустно, но так.

От самокопания отвлек Игорь.

— Смотрите, радуга! — он запрыгал от восторга.

И Катя с дядей Димой тоже закричали во все горло. Ух ты, какая здоровая! На все небо. Путники переглянулись: наверное, совсем рядом. Они около заветной цели. Хотелось схватить вещи и бежать сломя голову. Ведь почти добрались! Но дядя Дима притормозил:

— Сегодня все равно не успеем, через пару часов стемнеет. А вот завтра…

У Кати дух перехватило от восторга. Завтра… Она опустилась на куртку, расстеленную поверх травы, и ошеломленно посмотрела вверх. Не может быть! Они так долго шли, столько трудностей пришлось пережить, что не верилось, что до чуда рукой подать. Добраться до радуги… Наверное, у них все же получится. И страшно: вдруг в последний момент все сорвется?

Полночи они не могли уснуть. Катя слышала, как вздыхает дядя Дима, как шевелится Игорь. Она сама лежала с открытыми глазами и смотрела в звездное небо. Столько звезд… Точно она находится в космосе, а вокруг бесконечность. И ощущение безграничного счастья и одновременно с ним ужаса, что не выйдет ничего, аж подташнивает. Катю разрывало от эмоций. Раньше она и не предполагала, что в одном человеке может уместиться столько всего. И Игорь… Катя подскочила: как же они найдут друг друга?!

— Игорь, — окликнула она, — ты мне напишешь? Потом?

И спохватилась:

— И вы, дядя Дима, тоже пишите.

Путники зажгли огонек и обменялись контактами в интернете. Ведь наверняка им не до этого будет, когда доберутся до заветной двери. После этого невидимая заноза в сердце исчезла, и вскоре Катя уснула.

Утром путники собирались в радостном волнении. У Кати руки тряслись, она никак не могла упаковать вещи в рюкзак. Хорошо, что Игорь помог. Он сам расплылся в улыбке. Один дядя Дима… О нем они с Игорем и забыли. Это Кате с Игорем хорошо — домой возвратиться, а дядю Диму ничего хорошего там не ждет. Его, наверное, в тюрьму посадят. Как же так?! Катя не выдержала:

— Дядя Дима. Флут же говорил тогда, что возле радуги можно желание загадать. Любое. Я думаю, может, вам про Яну попросить? Чтобы к ней вернуться?

Сказала и испугалась: вдруг не то брякнула? Но дядя Дима обрадовался.

— Спасибо, Катя! Мне кажется, все нормально будет.

У Кати отлегло от сердца. Классно, что она про слова Флута вспомнила, вовремя. Теперь за дядю Диму не так страшно. Они позавтракали консервами из автомата. Кате досталась манная каша на топленом молоке, вкусная, а еще малиновый лимонад и шоколадный батончик. Хотя сперва и не хотела есть от волнения. А после они отправились к радуге. Кате казалось, что она не чувствует землю под собой. Будто парит в воздухе, а ногами просто перебирает. Игорь разговорился: как сильно соскучился по своим, как хочет увидеть сестренку. Ведь интересно, как ее назвали, и на кого похожа. Катя соглашалась с ним: конечно, интересно. Она понимала Игоря и тоже мечтала поскорее обняться с мамой. Мама, наверное, ругаться будет, но Катя переживет — заслужила. Она мельком посмотрела на дядю Диму: улыбается. Вот и замечательно.

Вскоре дорога резко оборвалась — путники вышли на луг. Бескрайнее поле утопало в малахитовой зелени. Цвели небесные васильки, ароматный клевер, алые маки, солнечные ромашки, яркая медуница, пестрая гвоздика. Вокруг пахло медом и нектаром, гудели пчелы, и сам воздух звенел, словно электрические провода. Катя упала на спину и долго глядела вверх. По небу лениво плыли облака, точно толстые лебеди. Как же здесь замечательно! Рядом лег Игорь и сжал ее ладонь. Дядя Дима скинул рюкзак и присел неподалеку. Путь окончился, осталось совсем чуть-чуть. И уже ждешь конца и в тоже время оттягиваешь, чтобы насладиться моментом. Как мороженное, которое поглощаешь маленькими кусками. Неспешно, со вкусом.

Дядя Дима поднялся.

— Ну что, пора? — спросил он.

Игорь и Катя встали.

— Вы мне обязательно пишите, — напомнила она. — И звони, — добавила она для Игоря.

Путники достали стеклышки и сквозь них посмотрели на небо. Тут же вокруг них, переливаясь тысячью оттенков, вспыхнула радуга. Земляничный, индиго, серебряный, песочный, бежевый, рубиновый, охряный, ультрамарин, пурпурный… Цвета заполонили собой все пространство. Мир стал невесомым, как ветер. Катя наполнилась радостью от кончиков пальцев на ногах до макушки. Эйфория переполняла ее, слишком много чувств для одного человека. Хорошо, что можно поделиться с друзьями. Они сделали это — добрались до радуги!

Джону, когда он попал на темный путь, исполнилось шестьдесят. За спиной было много чего, даже слишком. Вот и сюда, в этот чертов край Джон угодил после побега с дружками из тюрьмы. Все трое вляпались по самое некуда. Да, двое с ним было: Сандерс, по прозвищу Кривой Рог, и Харя. У Хари, может, и имелось нормальное имя, только Джона это никогда не волновало. Одного взгляда на сокамерника хватало, чтобы понять, что прозвище в точку: морда исполосована шрамами, кончик носа срезан, а левый глаз косит в сторону. По-другому и не назовешь. У самого Джона клички не было. Все звали его Старым Джоном в знак того, что он опытный грабитель. Да еще внешность подходящая — как у ковбоя на пенсии.

К Сандерсу же прозвище прилепилось из-за его привычки вечно говорить: "Я тебе рога-то пообломаю". Да еще прибавилась история с убитой женой и ее полюбовником. Сокамерники подкалывали: "Рога-то сшибать с себя начал?" Так и стал Сандерс Кривым Рогом. Старый Джон познакомился с ними в тюрьме, где отбывал срок. Не то чтобы сдружились — они все одиночки, но друг друга признали. И бежать вместе решили, так сподручней. Все равно им, кроме виселицы, ничего не светило. Харя разыграл приступ удушья, или, как его обычно называли, грудной жабы, а когда в камеру вошел охранник, Кривой Рог взял его в заложники. Так и выбрались.

Охранника, конечно, порешили. Кто ж его отпускать будет? А потом и сами надумали расстаться, у каждого своя дорога. Только не получилось — занесла их нелегкая в странное место. Там какой-то чудак объяснил, что, чтобы вернуться, надо дойти до радуги. Возвращаться никто особо желанием не горел — нет ни у кого из них дома. А вот радугой заинтересовались, тем более что чудак поведал байку про драконовы сокровища. А почему бы и нет? В этом месте все может случиться. Так и отправились они в путь.

Много что было в дороге, но дошли все. И радугу увидели, а потом Харя и Кривой Рог повздорили из-за клада и убили друг друга. Второе "я" Старого Джона услужливо напомнило: "Ты же их и замочил, со своего обреза. Кривому Рогу в спину пальнул, а Харе снес полголовы. Еще смеялся, что у того прозвище удачное, как раз для такого случая".

"Не было ничего подобного! — разозлился Старый Джон. — Они сами виноваты".

Второй Джон противно захихикал.

В общем, радуга пропала, и до сокровищ Старый Джон не добрался. Но он не отчаивался — все же пролил кровушку на пути, правда, не хватило ее. Но ничего, дошли они, доберутся и другие. Его дело ждать. Рано или поздно, какая-нибудь троица добредет до радуги, а дальше он знает, что делать. Подранит одного из них, чтобы занять его место, а когда клад откроется, так и быть, отпустит восвояси. Его второе "я" зашлось от хохота: "Ах ты, старый умник! Отпустит он, как же! Не смеши меня. Нужна кровь троих! И чтобы насмерть". Но Старый Джон отмахнулся от голоса в голове. Главное, именно ранить, а не убить, чтобы радуга не исчезла. Он несколько раз повторил это.

Время здесь тянулось непонятно. Иногда медленно, порой рывками, словно за день месяц пробегал. Иногда Старому Джону мнилось, что нет тут никакого времени. Точно он находится в сером ничто, пустоте. И это пугало. Тогда Джон начинал громко разговаривать сам с собой, чтобы заполнить вакуум. Со стороны, если бы кто увидел, это было жуткое зрелище. Джон раскачивался, бормотал под нос разными голосами и жестикулировал. Порой настолько злился в споре, что начинал со всей силы бить себя по лицу и рвать волосы. Вот и сейчас правая половина лица наливалась синевой.

Порой ему казалось, что все зря. Что мимо него странники толпами доходят до радуги, а он не видит. Словно глаза отводят. И Старый Джон громко завывал на черную луну. Но иногда верил, несмотря ни на что. Что дождется, когда из земли вырастет разноцветная дуга и что в ее основании откроется ход к кладу. Тогда Старый Джон станет самым счастливым человеком и потом, в каком-нибудь кабаке, будет рассказывать о том, что добрался до радуги.

Он любовно погладил обрез. Блестит, будто новый. Джон сделал его из оружия, которое отнял у охранника. Хорошая вещь. Можно спрятать под плащом или засунуть в сапог, а при необходимости выхватить и использовать по делу. С подобным Старый Джон выходил на большую дорогу, много крови им пролито. Но ведь понятно, что в таком деле лучше без свидетелей. Одного он не добил, не заметил, а тот выжил, а затем показал на Старого Джона. Больше он такой ошибки не совершит.

Неожиданно раздался звук, точно сотни лунных колоколов заиграли. Нежный и проникновенный. От него мурашки побежали по коже, а сердце екнуло. Джон насторожился: неужели это то, что он думает? Кто-то все-таки добрался до радуги?! Он взял обрез наизготовку и принялся ждать.

Катя едва не забыла обо всем на свете. Хотелось парить в этом безумии красок, растечься по пространству. Быть всем и везде. Не передать чувство восторга, которое охватило ее. Если бы Катя могла, она превратилась бы в насыщенный малиновый цвет с вкраплениями морозного инея. Остаться в радуге, стать ее частью — Кате казалось, что от одних мыслей об этом от нее исходит сияние. Но она обещала, что, когда дойдет, загадает желание. Не для себя, для Лауры.

Катя собрала всю волю в кулак и попросила, вложив надежду в простые слова: "Пусть Лаура выздоровеет и соединится с Йоханом, пусть они будут счастливы".

Она вспомнила поселок "Сказочная страна", жители которой заразились той же болезнью, что и Лаура. Им осталось лишь ждать, когда их тела рассыплются трухой.

"Пусть они все вылечатся", — продолжила Катя, надеясь, что все это засчитается за одно желание.

И тут в памяти всплыл цирк уродов, место, где ей дали приют и еду, где были добры. Сара и Бен, сиамские близнецы Тим и Фил, Русалка и Алекс, остальные.

"Хочу, чтобы у них все было хорошо, — Катя смогла собрать просьбы в одну. Она крепко зажмурила глаза, будто чудо должно было свершиться прямо сейчас: — Чтобы все больные, повстречавшиеся на дороге, стали здоровыми людьми".

И словно где-то рядом лопнула струна — получилось.

Катя стояла на перроне. Поезд только что прибыл, двери вагонов открылись. Проводником седьмого вагона был пожилой мужчина. С коротким ежиком седых волос и загоревший, будто только недавно прилетел из Турции или Египта. А еще у него змейкой вился шрам на лице, придавая загадочность. Странно. Кате раньше казалось, что обычно проводниками работают женщины или парни, которые подхалтуривают во время студенческих каникул, но возможно, она ошибалась. Катя покосилась на проводника — лицо знакомое, где-то она его видела, хотя где? — и вновь посмотрела в билет. Темногорье… Красивое название, и каштаны там сейчас цветут. Только… Идея уехать туда и этим напугать маму вдруг показалась глупой. Чего она этим добьется? Мама еще больше обидится и будет права.

— Девушка, — обратился проводник, — вы собираетесь проходить? Поезд скоро отправляется.

Да нет, ерунда это все. Минутное замешательство. Никуда она не поедет! Катя отрицательно покачала головой, смяла билет и отправилась с вокзала домой.

Если смотреть на Алтанхот с высоты птичьего полета, сразу бросается в глаза геометрическая точность, с которой построен город. По центру — дворец правительницы, напоминающий диск солнца. От него лучами разбегаются улицы. В одном из миров Темногорья известна поговорка: "Все дороги ведут в Рим". А в Алтанхоте знают: здание из розового мрамора — центр мира. Ведь именно там живет повелительница Золотого города — другое название Алтанхота.

У Золотого города серебряная царица. Мёнгере правит уже пять лет — с тех пор, как по закону заняла трон, выточенный из бивней вымерших гигантов. Их кости изредка находят в пустыне, когда жадные пески уступают напору ветра. Большая часть идет на продажу в соседние города, но часть бивней оседает в Алтанхоте и служит украшением покоев правительницы. Ведь Мёнгере — живое воплощение Луны, дочь серебряного дракона и жрицы Храма.

Храм небесных светил находится неподалеку от дворца. Ведь именно он поставляет цариц Золотому городу. Раз в пять лет проходит избрание. Девушки от двенадцати до шестнадцати лет получают шанс занять трон Алтанхота. Но не все, а только самые красивые — воспитанницы Храма. Девушек собирают во дворце, рядом с ними становится правящая царица — в этот миг она уравнивается с другими. Лишь совершенство служит пропуском к дальнейшей власти.

Цариц в Алтанхоте было много, а вот живых воплощений Луны мало. Мёнгере вторая за время существования города. Значит, ей суждено править долго и счастливо, сохраняя молодость до самой смерти. А дочь лунного дракона будет жить очень долго — с красотой отца ей передалось и его долголетие.

Мёнгере подошла к блестящей пластине и придирчиво осмотрела себя: на завтрашнем испытании ей некого опасаться. Кожа такая тонкая, что кажется, под ней можно рассмотреть водную сеть вен. И настолько светлая, что цветом напоминает вешники — цветы, растущие в сердце пустыни. Те даже белее древних костей, над которыми веками трудились песок и ветер. В лунном отблеске кожа начинает тускло мерцать, лишний раз доказывая связь правительницы с небесным светилом. Волосы оттенка потемневшего серебра дождем ниспадают до самого пола, а огромные фиолетовые глаза, словно чернила, разбавленные водой. Недавно во дворец приносили полудрагоценные камни, аметисты. Царица приказала сделать из них серьги — чтобы подчеркивали цвет глаз.

Губы у Мёнгере чуть пухлые. В самую меру. Правительница идеальна: тонкими руками, изящными ступнями, длинными ногами, узкой талией. Всем своим обликом она напоминает фарфоровую статуэтку: прекрасную и хрупкую. Никого нет краше в Золотом городе. И скоро все вновь в этом убедятся. А невезучие претендентки навсегда скроют лица плотной тканью и отправятся служить в Храм небесных светил.

Даже странно, что именно ее мать, из отверженных неудачниц, удостоилась внимания лунного дракона. В легендах рассказывается о драконах, солнечном и лунном, которые иногда посещают Землю в человеческом облике. Мёнгере хлопнула в ладоши, к ней тотчас подбежала служанка, до этого прятавшаяся за колонной, чтобы не оскорблять взор царицы своим неидеальным видом.

— Я желаю слушать сказку о драконах, — повелела правительница.

Служанка склонилась в поклоне, села в ногах Мёнгере и начала речь.

Светила луна. Мёнгере стояла на балконе своих покоев и смотрела вверх. На ее лицо падал звездный свет. Внизу шелестели пальмы. Их шум смешивался с пением песков, окружающих Алтанхот Лишь восточной стороной город соприкасался с рекой, белой Омирук, но звуки оттуда не доносились, их относило ветром. А ветер звал, бередил душу навевал тоску. И Мёнгере не выдержала: взмахнула руками, оттолкнулась ногами от мраморной плитки и взлетела драконом.

Серебряный дракон стрелой разрезал ночное небо. Воздух свистел в ушах, с силой бил в морду зверя. Но дракон наслаждался: долгожданная свобода. Прочь из дворца, из Золотого города! Туда, где светит луна — небесная бабушка. С каждым взмахом крыльев он поднимался всё выше. Над плоской крышей розового дворца, над острыми скатами Храма, над домами знати и простолюдинов. Все здания построены из светлого песчаника, который добывается в горах по соседству. Только часть домов украшена желтым мрамором, который и дал городу название — Золотой. Его привозят с юга в больших количествах, хотя беднякам он всё равно недоступен.

А вот редкий розовый мрамор везут издалека, откуда-то из-за моря. Омирук на севере впадает в Великий океан. Говорят, за ним есть другие земли и страны. Климат там более суров, а люди носят теплые одежды. Во дворец как-то приводили торговцев, они рассказывали удивительные вещи. Про огромных мужчин, у которых волосы растут на лице, про диковинных зверей. На мощных кораблях мрамор привозят в устье Омирука, где распродают всю партию. Затем на местных плоскодонках его сплавляют вниз по реке. За время путешествия цена мрамора вырастает в несколько раз. Ведь пересечь Великий океан под силу лишь опытным мореплавателям. А потому розовый дворец — редкая жемчужина Черного побережья[1].

С трех сторон Алтанхот окружает пустыня. Ее золотой песок приносит в город злой самум. И тогда Алтанхот словно лежит на грудах золота. Такое бывает во время порубежника[2], на границе зимы и весны. В это время ночи настолько холодные, что приходится накидывать палантин, а ветер свистит все дни напролет, засыпая город песками. Но вскоре приходит весна, и распускается вешник, первый привет тепла.

Дракон сделал виток и повернул к реке. В лунном свете она будто бы замерла, сделавшись похожей на пролитое молоко. Дракон нырнул в светлые воды и, изгибаясь всем телом, поплыл, оставляя за собой волны. Несколько раз он погружался вглубь, распугивая рыбу. Даже речные чудовища — закованный в броню крокодил и мощная речная лошадь — постарались убраться с дороги. Дракону они на один зуб.

Серебряный зверь вынырнул и поднялся ввысь. Его тянуло к единственной черной точке — Храму небесных светил. Темное, мрачное здание словно поглощало свет. Стены из тяжелого базальта с крохотными окнами давили на пространство. Внутри всегда царил полумрак и прохлада. Разглядеть что-либо можно было с трудом: окружающие предметы скрывались в тени. Да и сами жрицы в своих мрачных одеждах походили на тени. Вот и сейчас одна из них поднялась на крышу Храма. Драконье зрение позволяет разглядеть ее до мельчайших подробностей. Невысокая, стройная. Смуглая кожа, видимая на открытой коже лица. И большие миндалевидные глаза цвета раухтопазов. Они смотрят с тревогой, страх выплескивается из них наружу и с головой топит дракона. Просыпаясь, Мёнгере слышит слова: "Берегись!"

Правительница вскочила: сердце билось, словно собираясь вырваться из клетки груди. Сон… Всего лишь сон. А ведь ей понравилось быть драконом. Ну почему? Почему ребенок дракона и человека рождается человеком? Она, внучка богов, должна вести жизнь смертного. Не совсем обычную жизнь, но и не ту, которой она достойна. А ведь так хочется отправиться за Великий океан, узнать, что находится в северных землях. Потрогать загадочный снег, который из белой и холодной ваты превращается в воду. Узнать про птицу из легенды — сороку. Говорят, она живет где-то там. Будь Мёнгере драконом, она бы правила миром. Золотой город — достойный алмаз, но он лишь малая доля всех сокровищ. Все народы должны поклониться серебряной правительнице.

Странный сон. Что это за женщина из Храма? Понятно, что жрица. В Храме их около пятидесяти. Всеми руководит настоятельница. У нее две помощницы: одна заведует хозяйственными вопросами, вторая отвечает за поклонение богам. Именно она отбирает девочек в Храм. Каждый год она объезжает город и проводит смотр среди семилеток. Самых красивых забирает с собой — они будут служить небесным супругам. Мало кто из девочек попадает в Храм, отбор очень суров. Да и в любой момент новая послушница может отправиться назад — если у нее появится какой-либо недостаток.

После двадцати пяти лет жрицы уходят из Храма — богам не нужны старухи. Лишь настоятельница и ее верные помощницы не покидают свой пост до смерти. Послушницы лиц не прячут — это произойдет только после выбора правительницы. До этого девочки служат в Храме, выполняя разные поручения старших. А еще учатся. Мёнгере никогда не общалась с другими — ее держали отдельно. С детства она понимала свою исключительность — ведь она родилась в Храме.

Мёнгере не знала, что такое семья — у нее не было ни отца, ни матери. Точнее, были, но она никогда не видела никого из них. Лица всех жриц скрыты тканью. Ни одна из них не выказывала девочке особого расположения, не гладила по голове, не прижимала к себе. Но Мёнгере и не нуждалась в этом. Живым богиням бесполезны смертные родственники, достаточно небесных.

Тем более у нее всегда был друг, тайный. Кроме Мёнгере его никто не видел. Рыже-серый пушистый зверек с большими глазами и длинными ушами и хвостом. Похожий на пустынную лисичку, фенека, только меньше. Фенека Мёнгере видела, когда с несколькими жрицами отправилась в пустыню. Ей, как родившейся в Храме, устраивали экскурсии за его пределы, чтобы она видела людей, как они живут. Во время поездок ее лицо закутывали, как и остальным, оставляя лишь узкую щель для глаз. Позже Мёнгере поняла, зачем, — чтобы никто не узнал о дочери дракона. Ведь тогда ее жизнь могла подвергнуться опасности. В Храме ее защищали, но на улице больше возможностей, чтобы убрать растущую конкурентку.

Когда Мёнгере исполнилось пять, для нее стали устраивать курсы выживания. Девочка не понимала, зачем. Помимо языка, математики, истории, географии и астрономии ее начали учить тому, что никогда не пригодится вечной правительнице Алтанхота. Приготовлению пищи, разведению костра, владению оружием и навыкам самообороны. Сразу несколько жриц, отвечающих за охрану Храма, каждый день проводили с ней тренировки.

От усталости Мёнгере порой не могла уснуть. И тогда прибегал друг, девочка дала ему имя — Хухэ, малыш. Хухэ ложился рядом, сворачивался в клубок, а Мёнгере гладила его. Хухэ начинал посвистывать, и вскоре девочка засыпала. Но с тех пор, как Мёнгере стала царицей, Хухэ исчез. Видимо, решил, что она слишком взрослая для него. В последний раз он появился, когда Мёнгере отвезли в пустыню и оставили там, дав с собой лишь два бурдюка с водой и пшеничные лепешки. Он показался за барханом, когда она, выбившись из сил, не знала, куда ей дальше идти. Хухэ появился и пропал, но Мёнгере верно выбрала направление и вернулась в город.

До этого ее полгода учили разбираться в звездной карте и картах, составленных проводниками караванов, а заодно читать знаки в пустыне. Охотиться, ставить ловушки, самой изготовлять лук и стрелы, находить воду — странные занятия для будущей правительницы. Много времени проводили и на воде — Мёнгере училась плавать и ловить рыбу. А еще готовить лекарства. Зачем ей всё это? Уже пять лет она правит городом, и ни одно из этих умений не пригодилось. Да и в будущем не понадобится.

Появились служанки. Одна помогла избавиться правительнице от ночной сорочки, вторая держала на руках приготовленное платье. Серебристо-серое, оно шелком окутало фигуру, выгодно подчеркнув достоинства. Сегодня все вновь убедятся, что Мёнгере лучшая. Затем прислужницы приступили к волосам: осторожно расчесали длинные пряди и уложили в высокую прическу. Вдели в уши аметистовые серьги, нацепили на руки широкие дымчатые браслеты, выкованные из небесного камня. Тот упал в горах с оглушительным взрывом, до этого прочертив на небе огненный путь. Многие сочли это плохим предзнаменованием, но правительница велела найти и привезти камень. Из него получились неплохие украшения.

Мёнгере повели в тронный зал. Она шествовала мимо толстых колонн, украшенных искусной резьбой, мимо высоких, до потолка, окон, в которые было вставлено редкое стекло. По гранитным плиткам с изображениями зверей: льва, охотящегося на антилопу, жирафа, тянущегося к ветке. Мимо портретов бывших правительниц, вдоль мраморных стен, от которых веяло прохладой. По своему дворцу.

А вдали звучал хор, приветствующий серебряную царицу Золотого города. Гимн отражался от потолка, дребезжал в окнах, отскакивал от колонн. Казалось, поет сам дворец.

Хор торжествовал, и Мёнгере вслед за ним. Алтанхоту не нужна другая правительница. Мёнгере справится с этой ролью лучше остальных. Золото отлично сочетается с серебром. Она вошла в зал и посмотрела на претенденток: всего четверо, негусто. Пять лет назад рядом с Мёнгере стояло шестеро. С каждым годом красавиц становится всё меньше. Да и зачем они нужны? У города есть она. И совсем скоро Мёнгере завоюет власть над всем миром. Ее войска шагом пройдут по странам, устанавливая власть серебряной царицы.

Правительница еще раз взглянула на соперниц. Странно. Показалось, что на одной из них видны отблески, жёлтое свечение… Что это?! И сердце камнем рухнуло в живот: похоже, у Золотого города будет другая царица — золотая. Дочь солнечного дракона.

Низкорослая лошадка, запряженная в телегу, медленно трусила по грунтовой дороге. Даже надвигающийся вечер и понукания возничего не прибавили ей прыти. Да и всё вокруг притихло. Солнце неспешно кренилось к горизонту, птицы лениво перекликались между собой. Тени становились гуще, обещая долгожданную прохладу. Ветер слегка шевелил ветви деревьев, обступивших торговый тракт, и казалось, что они перешептываются.

Дно повозки было плотно заставлено плетеными корзинами и глиняными кувшинами. Между ними с трудом уместилась женщина, мужчина правил лошадью. Оба невысокого роста, черноволосые и с румянцем во всю щеку — свидетельством крепкого здоровья. Гусиные лапки вокруг глаз говорили о веселом нраве. В Яблоневой долине все жители отличались добродушием. Спутник что-то сказал женщине, и она заливисто расхохоталась. В это время небо пересек светящийся предмет. Темный, цвета остывших углей, похожий на укороченное веретено. Он летел чуть выше деревьев, оставляя за собой белый дым.

— Погляди-ка, Марта, — заметил мужчина, — какая странная штука.

— Интересно, что это? — Марта проследила за непонятным объектом.

Тот скрылся за ближайшим леском, а потом громыхнуло. Да так, что в ушах зазвенело. Лошадка встала, как вкопанная, часть кувшинов раскололась, а с деревьев посыпались листья.

Мужчина спешился.

— Пойдем, Марта, посмотрим.

Сказал и сам себя еле услышал, точно в уши пакля набилась. Марта начала отнекиваться:

— Да я что-то боюсь, Вилли. Давай лучше дальше отправимся.

Но мужчина уже зашагал к ставшему густым столбу дыма. Марте ничего не оставалось, как последовать за ним. Чем дальше, тем заметнее был урон. По деревьям точно косой прошлись, срезав макушки. Трава обуглилась, дышать стало трудно. Ближе к центру взрыва стволы разметало, словно чурки в городках. А между ними темнело углубление. В нем лежал упавший предмет. Он медленно остывал, покрываясь пеплом. А затем что-то скрипнуло, звякнуло, и предмет распался на две части. На дне ямы осталась люлька с младенцем.

Вилли спрыгнул вниз и достал ребенка.

— Марта, он живой, — донесся из ямы его голос.

И в подтверждение его слов младенец разразился плачем, да таким громким и обиженным, что сердце сжалось.

— Вилли, поднимай его, — заволновалась Марта.

Она заглядывала в углубление со страхом и надеждой. Двадцать лет, как они с Вилли женаты, а ребеночка так и нет. Неужели небо услышало ее просьбы? Вилли с трудом выкарабкался из ямы, передал ей младенца, и Марта с радостным волнением впервые посмотрела в лицо своего сына.

Торговые ряды ломились от фруктов. Сочные абрикосы и персики, душистые дыни и пузатые арбузы, россыпь спелого винограда по соседству с медовыми сливами. Такой дух стоит, что пройти спокойно нельзя — глазами всё бы съел. А еще медовая лавка, где и малиновый мед, и гречишный, и липовый — одних названий несколько десятков. Приш купил мед в сотах и отправился дальше. День клонился к вечеру, продавцы стали закрывать лавки. Приш заглянул еще в одну. Это был небольшой магазинчик с украшениями для девочек и женщин. Приш пожал плечами и собрался выйти — ему-то это зачем? Он же не кладоискатель, чтобы рыться в девичьих безделушках. Как вдруг в голову пришла мысль: у Алисы послезавтра день рождения! Точно. Он подарит ей заколку или цепочку с кулоном, а потом пригласит на свидание — вот и повод. А заодно можно и маме с Лизой подарки присмотреть, им приятно будет.

Он долго мялся у прилавка, пока продавец, пожилой мужчина, не поинтересовался:

— Кому ищете украшение, молодой человек? Своей девушке?

Приш так смутился, что уши полыхнули огнем:

— Нет, конечно! Для сестры — у нее скоро день рождения.

У продавца дернулся кончик рта, точно он попытался сдержать усмешку.

— Тогда, наверное, самое лучшее для сестренки? — с этими словами продавец высыпал на прилавок украшения.

У Приша глаза разбежались: столько всего! Аж рябит. Он завис над всеми этими брошами, колечками, серьгами.

— А что бы вы посоветовали? — наконец выдавил он из себя.

Продавец жестом фокусника вытащил из кучи тонкую цепочку с подвешенными на ней темно-фиолетовыми камнями. Казалось, они висят в воздухе сами по себе, как звезды на небосклоне. Приш смог лишь кивнуть — в горле неожиданно пересохло.

— С вас девять однаров, молодой человек, — произнес продавец.

Все оставшиеся деньги.

На представление Приш не шел — летел. Он смог это сделать — купить подарок для Алисы! Правда, на подарки для мамы и Лизы денег не хватило, но ничего страшного. В другой раз им что-нибудь возьмет — в следующие выходные опять на рынок поедут. А теперь у него есть причина договориться с Алисой о свидании. После такого подарка она точно не откажется встретиться с ним. И он пригласит ее на мост Глогха. Это каменное сооружение протянулось над долиной, соединяя две горные гряды. В виде огромного, замершего в прыжке зверя. С длинной узкой мордой, мощными лапами и массивным телом. Никто не знал имя строителя и в честь кого такое название. Мост однажды возник над ущельем, чтобы навсегда вписаться в окружающий пейзаж.

Родители уже ждали его возле подмостков, заняли лучшие места. Лиза показала леденец на палочке:

— Хочешь облизнуть?

Приш отрицательно мотнул головой: он уже взрослый. И тут же ощутил вину: сестренка с ним всем готова поделиться, а он ей никакого подарка не купил. Мог бы тот же мед в сотах оставить. Почему он такой недогадливый? Он осторожно дернул Лизу за косичку, та сразу же улыбнулась довольно и наябедничала:

— Мама, а Приш меня за волосы хватает.

Но мама только шикнула:

— Тише вы, представление начинается.

Тут же потемнело, словно, как уличный фонарь, погасили солнце. Занавес распахнулся, и на сцене появились тени.

Как живые, тени заполонили собой подмостки. То становясь деревом, то человеком или мохноногом, а то превращаясь в страшное чудовище. Тени рассказывали историю о проклятых, которые пришли в Темногорье по темному пути. У Приша мурашки побежали по коже: до чего же торжественное, хотя и мрачное представление. Полное опасностей, ужасов и приключений. Приш не заметил, как зрелище полностью захватило его. Словно он сам шел этой дорогой, долгой и короткой, волшебной и страшной одновременно. Да и никто не остался равнодушным. Когда представление закончилось, воцарилась тишина: зрители не сразу стряхнули с себя навеянные чары. Зато потом грохнули аплодисменты. Приш чуть ладони не сбил, так громко хлопал. А Лиза даже завизжала от восторга, настолько понравилось. Всю дорогу до постоялого двора щебетала: пересказывала увиденное.

Даже в трактире никак не могла угомониться.

— Это что ж такое интересное вы рассказываете, барышня? — поинтересовался хозяин постоялого дора.

— Сказку! — выпалила Лиза. — Про темный путь и людей на нем. Мальчика, девочку и дяденьку. Они шли к радуге, а за ними гналось огромное чудовище.

Плут приглашающе махнул рукой. Приш с семьей расселись за столом. Мохноног накрывал, а Лиза всё трещала. Приш подвинул к себе тарелку с окрошкой, взял ломоть свежего ржаного хлеба и принялся есть — проголодался. Целый день на воздухе. Тут хочешь не хочешь, а аппетит нагуляешь. Плут водрузил на стол кувшин с травяным чаем, пышные слойки и розетки с вареньем. Можно макать слойку в варенье и запивать настоем. Красота!

Приш набивал желудок и рассматривал постоялый двор. Массивные столы и под стать им скамьи из северного дуба. Гладко отполированные, покрытые темной морилкой и лаком. Такие и великана выдержать смогут, не сломаются. На стене горят огоньки. У Приша тоже есть дома огонек, похожий на белую шапочку одуванчика. А здесь их так много, что зал выглядит празднично. Красивая магия. Высокая стойка, за которой обычно находится хозяин постоялого двора. А на полках за стойкой чего только нет. Толстые пузатые бутыли подпирают друг друга. Хрустальные, из толстого стекла, глиняные, даже кожаные — среди них Приш разглядел и сидр Яблоневой долины. Стало радостно за свой труд.

— И тут перед ними дверь появилась, и они все вернулись домой, — Лиза умудрялась говорить даже с набитым ртом. — Хорошая сказка.

— Хорошая, — подтвердил Плут, — только не сказка, а быль. Несколько десятилетий назад всё произошло.

На пол с громким звоном упала ложка — мама от удивления выронила.

— Что вы такое говорите, господин хороший? — с тревогой спросила она.

Плут пододвинул табуретку к столу и сел рядом.

— Чистая правда, госпожа Марта, клянусь гильдией дорожников! Мой дядюшка Флут рассказывал, когда я еще пешком под стол ходил. Именно к его постоялому двору и вывел путников темный путь.

Приш аж полыхнул: ничего себе! Оказывается, это чистая правда. Не может быть! А Плут продолжал:

— Говорят, что существует три пути, проходящие через миры Темногорья: светлый, темный и серый. И по ним можно попасть в странные места, куда так просто доступа нет.

У Приша от удивления рот открылся: ничего себе! Правда, он сразу же его захлопнул — вредная привычка так сильно изумляться. Приш слушал и мечтал: вот бы ему пройти по одному из путей. Столько бы всего удивительного увидел, было бы что Алисе рассказать. Да и в ее глазах он сразу бы героем стал.

Мохноног зажег лампу, вокруг которой запорхали белые мотыльки.

— Только одолеть эту дорогу можно лишь втроем, — повествовал он. — Никто не должен отстать или потеряться по дороге. И тогда возможно дойти до радуги, где исполняются самые заветные желания. Любые, даже несбыточные.

Мысли Приша сразу же скакнули: а что бы он загадал? Чтобы Алиса в него влюбилась? Так она и так сразу его полюбит, как только он путь одолеет. Ведь это не каждый может. Что же тогда? Узнать, кто его настоящие родители? Да, хочется, но жалко на это единственное желание тратить, когда есть вещи важнее. Лучше пусть Марта и Вилли живут долго и счастливо. Здоровья бы им побольше. Да, хорошее желание, нужное.

— А еще дядюшка поведал, что вроде бы существует еще один путь — бесцветный, о котором никто ничего толком не знает, — Плут всё рассказывал о путях. — Но это только слухи.

Мохноног погасил лампу, и всех потянуло в сон. Хозяин постоялого двора отвел гостей в комнаты. Пришу достался небольшой, но уютный номер. Стены обиты деревом, над кроватью висит картина с морем и кораблем. Рядом ванная комната, отделанная голубой мозаикой. Приш подумал, что надо бы принять ванну, но смог лишь добраться до кровати — дремота сморила. Не зря говорят, что дорожники владеют секретом приготовления чая, дарующего крепкий сон. Всю ночь Пришу снился луг, покрытый цветами: сиреневыми, оранжевыми, голубыми, розовыми, алыми, бледно-желтыми. А над ним повисла радуга.

После сна осталось приятное послевкусие. Словно случилось что-то настолько хорошее, что сердце от этого стало огромным и теперь не умещается в груди. Вскоре постучали: мама позвала завтракать. Внизу уже собрались постояльцы: кто-то распродал товар еще в субботу и теперь собирался домой, а кто-то вновь спешил в ряды. Приш от души зевнул: рано разбудили, на улице еще темно, солнце только поднимается… И будто в ответ на его мысли сразу же засияла башня тысячи вокзалов — точно ее стены были покрыты отполированными пластинами. Хотя ничего такого Приш не замечал.

Он заинтересованно взглянул в окно: нет, надо будет как-нибудь залезть на башню — для него это пара пустяков. Он на любой вертикальной поверхности держится легко, повезло с присосками. Обычно их и не заметно, спрятаны в подушечках пальцев. Зато при необходимости появляются. Приш посмотрел на руки: удобное приспособление, многие парни завидуют.

Рассвет добрался до крыш и окрасил их в алый. Затем засверкали окна, будто их хорошенько отмыли. Заблестела листва, тронутая первой позолотой. Всё же на дворе урожайник[4] — начало осени. Совсем скоро листья побуреют и облетят, зато появятся белые мухи[5], и наступит зима. Но до этого далеко. Они успеют собрать урожай поздних яблок и сделать самый лучший напиток — сидр.

В соседнем доме кто-то отворил окно, и солнечный луч попал прямо в глаз Лизе. Она зажмурилась и несколько раз чихнула. Смешная у нее привычка — всё время чихает на солнце. В это время подоспел завтрак: Плут принес стакан молока для сестренки и кувшин морса — для остальных. Поставил черничный пирог и тарелку печенья. Рано утром плотно есть не хочется, а вот перекусить — самое то.

Лиза выпила молоко, и теперь над губой виднелась белая полоса.

— У тебя молоко на губах не обсохло, — давясь от смеха, сообщил Приш.

С сестрой вечно так — умудряется испачкаться. То после пирога останутся черничные усы, то как сейчас — словно мыльная пена. Глаз да глаз за ней нужен, иначе так и пойдет на улицу. Приш передал Лизе полотенце и проследил, чтобы она тщательно вытерлась. А то будут над ней смеяться.

На улице было прохладно — всё же начало осени. Днем еще пригревает солнце, и кажется, что на дворе лето, но ночь не обманешь. Приш накинул на себя куртку и забрался в повозку. Рядом примостилась мама с Лизой, папа залез на облучок. Мама укрыла Лизу пледом, та немного посидела, а после свернулась калачиком и уснула. Телега мелко тряслась по мостовой, и Приш раззевался. Как же спать хочется! Да и ладно, что он здесь не видел? В следующие выходные снова приедут с новым урожаем. Он примостился рядом с сестрой и задремал.

Дома Приш помог родителям разобрать повозку. Мама принялась хлопотать по дому, а они с отцом отправились в сад — нужно сорвать поспевшие яблоки, пока не попадали. А то побьются и начнут портиться. Их тогда только на варенье. Хотя мама варит такую вкуснятину, что пальчики оближешь: каждая долька будто плавает в янтарном сиропе. Уметь надо.

Вечером Приш достал цепочку: до чего же красиво. Алисе точно понравится. Завтра Приш ее подарит и пригласит на свидание А там будь что будет. Хотел убрать украшение, а Лиза тут как тут:

— Ой, что это у тебя?

Всё время она незаметно подкрадывается. Как лисичка. Приш показал цепочку.

— Ой, какая хорошенькая, — Лиза запищала от восторга. — Это кому?

— Алисе, — смутился Приш. — У нее завтра день рождения.

Лиза захлопала:

— Я знала, знала, что она тебе нравится!

Приш покраснел: хоть у него кожа бронзового цвета, а всё равно — предательская краска выдает. Но молчать не мог — словам стало тесно в груди, о чувстве хотелось поделиться со всем миром.

— Да, — ответил он. — Наверное, я ее на свидание приглашу.

А сам покосился на сестренку: как она воспримет? Не высмеет ли? Но Лиза лишь запрыгала:

— Замечательно! Она согласится! Вот увидишь! Ведь ты самый лучший.

Конечно, Лиза его любит — ведь она сестра, но стало легче. Завтра всё получится!

Понедельник, как по заказу, получился солнечным и теплым — хорошее предзнаменование. Приш с утра бы побежал к Алисе, но работу никто не отменял. Сначала дела, потом всё остальное. Он едва не взлетал на деревья — хотелось быстрее освободиться. Отец только удивлялся такой прыти, а Лиза подхихикивала — она-то догадывалась, в чем дело, но молчала.

Яблоки сложили в корзины и погрузили в телегу. Пришу хотелось соскочить с повозки и бежать: до чего всё медленно! Эх, были бы у него крылья… Птицей бы метнулся, а приходится ждать. Так что дома помог отцу выгрузить корзины, схватил подарок и понесся к Алисе. Хоть бы она дома была! А то ему не терпится скорее увидеть ее. Да и решимость страшно растерять. Как бы снова все слова не позабыть.

Приш побежал по деревне — его дом находился чуть выше остальных в долине, на склоне. Если посмотреть с моста вниз, то видны лишь глиняные крыши — будто рассыпавшиеся пряники посреди зеленого плюша. Деревня утопает в зелени: яблони повсюду. Осенью долина меняет летнее убранство на золотой наряд, а зимой — на белый. И всё время так красиво — до сердечного замирания. Вроде видишь каждый день, но когда остановишься, присмотришься — всё, это любовь навсегда. И не представить, как можно жить где-то в другом месте. Он бы, Приш, не смог. Здесь его дом.

Пока мчался, о многом передумал, только не о нужном. А когда добрался до центра деревни, где возле маленькой площади расположился дом Алисы, понял, что все правильные слова выветрились. И сердце бешено заколотилось от волнующего предвкушения, да так, что голова закружилась, и на ногах стоять — никакой возможности.

Приш отошел за ближайшее дерево — надо успокоиться. А то наговорит всякие глупости. Он несколько раз глубоко вздохнул. Нужно собраться. Достал из кармана сверток и приготовился. И тут раздался стук: кто-то кинул камушек в окно. Приш высунулся из-за яблони: неподалеку стоял Маттис — парень с другого конца деревни. Ему недавно исполнилось шестнадцать. Высокий, плечистый, с румянцем во всю щеку — словно сошел с вывески молочной лавки. Мол, пейте свежее молоко, ешьте сметану и станете такими же здоровыми.

Приша затошнило: что этот здоровяк здесь делает? Неужели… Дверь распахнулась, и на крыльцо вышла Алиса.

— Привет, Маттис, — улыбнулась она.

А у Приша сжалось сердце — почему она так любезна с этим переростком? В ушах зазвучал набат: внимание, опасность!

— Я прослышал, у тебя день рождения. Поздравляю.

Да кому нужны его поздравления?! Приш сглотнул: волнение комом встало в горле.

— Спасибо большое!

Отсюда не рассмотреть, что Маттис вручил Алисе. А парень не промах: тянется к ней губами, решил поцеловать. У Приша словно кровавая пелена перед глазами. В ушах гул, руки сжались в кулаки. Да как это придурок смеет?! Что он себе вообразил?! Приш не помнил, как выскочил из-за укрытия, как набросился на Мат-тиса, забыв обо всем.

— Отойди от нее! — лишь яростный крик, а дальше безумие, стирающее память.

Мелькают кулаки, локти. Маттис сначала и не пытается защищаться, лишь уворачивается. Но потом и он начинает работать руками, и Пришу тоже достается. А на краю сознания слабый шепот: "Приш, Маттис, не надо! Вас же…".

Приш обмяк, поняв, что натворил. Маттис тоже замер, удивленно разглядывая свои руки, будто не веря, что мгновение назад молотил ими своего соперника. Алиса испуганно воззрилась на них:

— Вы что… Вас же… Нельзя же так!

И замолчала. "Хороший" Алисе достался подарок на день рождения. Никому такого не пожелаешь. И сделанного не скрыть: уже подтянулись односельчане. А это значит… Приш сглотнул. Господи, что же он натворил?! В долине запрещены драки — от этого будущий урожай портится, яблоки начинают горчить. Что же с ним будет?

Подошел отец и мотнул головой в сторону дома: мол, иди к себе. Приш ссутулился и отправился назад. Выроненная цепочка осталась лежать рядом с крыльцом.

Весь вечер Приш провел в своей комнате, спрятавшись от домочадцев. Да и они точно забыли про него. Даже Лиза не тревожила брата. Мысли лихорадочно скакали, возвращаясь к главной: он попрал закон долины. Можно защищать свою жизнь или имущество, но выяснять отношения с помощью кулаков — нет. Даже дети старше пяти лет знают это правило, а он, Приш, сорвался. И что теперь? Что с ним будет? О том, что ждет нарушителя, думать не хотелось. Эх, пусть бы это был сон, просто сон. Неужели ничего нельзя исправить? И Алиса… От дум о ней стало еще хуже. Позвал на свидание, называется. С днем рождения "поздравил". Какой же он дурак!

Приш трижды ударил себя кулаком по лбу. Глупец! Почему у него всё не как у людей? Хотя… Он же и не человек, точнее, не обычный человек. Он пришелец из другого мира. Может, на его родине всё по-другому? Но не узнаешь. Где он, а где его планета… Туда не долететь. Или… Есть же башня тысячи вокзалов. Правда, Приш никогда не слышал, чтобы кто-то путешествовал по иномирью, но он может стать первым. Отправится туда и отыщет свой родной дом. И родителей, настоящих. Они его пожалеют, наверное. Если они живы.

Дверь скрипнула.

— Сынок, поужинай, — Марта принесла тарелку с едой.

Приш обиженно засопел, мол, ничего мне от вас не надо. Будто другие виноваты в его бедах. И мать тихо вышла. Тут он не выдержал и разрыдался, как девчонка. Что с ним будет? Как же страшно. Он не хочет, не может… Он же не специально сорвался! Приш сам не понимает, что с ним произошло. Ярость оказалась сильнее благоразумия. Да и Маттис тоже дрался! Хотя он всего лишь защищался. Но всё равно несправедливо.

Хлопнула входная дверь — вернулся отец. И Приш замер, как испуганный заяц, даже холодный пот пробил. Наверное, папа принес известия. Хорошие или плохие. Сердце заколотилось, точно в истерике, стало нечем дышать. Паника грозила сожрать как голодный зверь. Но тут на пороге комнаты появился Вилли и позвал на кухню. Приш быстро вытер слезы и вышел к домашним. А дальше как в тумане.

У мамы неестественно белое лицо. Лиза сидит в углу, как надувшаяся мышь, непривычно молчаливая. А отец… Его всегда спокойный, уверенный в себе отец, отводит взгляд, его руки трясутся.

— Вот что, — Вилли сглотнул, будто слова застряли комом в горле, — мы поговорили и надумали, что решение отложим до завтра. Давно не было ничего такого в долине. Может, и обойдется. Только ты, сынок, побудь пока дома. Не надо тебе на улицу.

Конечно, не надо. Да и у Приша духа не хватит показаться, нужно отсидеться, пока память о его проступке не сотрется. А там видно будет. Может, как сказал отец, и образуется всё.

Приш вернулся к себе. Внезапно проснулся аппетит. Навернул тарелку кукурузно-тыквенной каши. Очень вкусно. Мама всегда добавляет в кашу сливочное масло и мед. Сладко и сытно. Запил чаем с вишневым пирогом. Странно, что мама не испекла яблочный. Но думать об этом не хотелось, как и о другом. Приш разделся и лег в кровать. Пусть этот день быстрее кончится.

Утром он проснулся и, как обычно, выглянул в окно. На ближайшей яблоне Приш увидел почерневшие листья и яблоки — всю нижнюю ветку тронуло за ночь. И вчерашний страх вернулся — не обошлось. Проклятие на нем, Прише, и на долине. Теперь день за днем будет разрушаться любимый дом. А средство только одно… И от этого никуда не деться. Да он и сам не хочет стать причиной гибели родного места. Приш вышел в горницу. Мама и Лиза тоже смотрели в окно, отца не было.

Он подошел к маме и обнял. Рядом уткнулась Лиза. Что тут говорить? И так всё понятно. Сестрёнка тихонечко заскулила, Приш потрепал её по голове. Ну вот что делать? Что? Только одно — он должен уйти. Но как же не хочется. Приш мечтал о путешествиях, далеких мирах, заглядывался на башню… Но не представлял себя вне Яблоневой долины. И не знает, как жить дальше.

Возвратился отец. Ничего не сказав, сел за стол. Обхватил голову руками и молчал. И от этой безысходности стало еще хуже. Видимо, в глубине души Приш надеялся — папа что-нибудь придумает. Ведь с папой можно не бояться ничего на свете, он защитит ото всего. А теперь… Теперь Пришу придется самому отвечать за себя. Не получится больше прятаться за широкой отцовской спиной.

— Когда, Вилли? — почему-то в мамином вопросе Пришу послышалось карканье вороны.

— Сегодня, Марта, — ответил отец. — По всей долине пятна пошли. Очень быстро распространяется. Нельзя ждать.

Мама охнула и грузно села на скамью, точно ноги подкосились. Лиза залилась пуще прежнего.

Приш откашлялся:

— Я знаю и готов.

Он изо всех сил старался казаться уверенным, а не то как сестра — сядет рядом и будет рыдать.

— Тогда будем собираться, — и Пришу почудилось, будто жизнь раскололась на две части: до и после. И что ждет его в "после" — неясно.

Сборы вышли тяжелые. Мама пыталась составить список, но у нее ничего не выходило. Тогда отец решил:

— Оставь, Марта. Сейчас приготовим самое необходимое, денег дадим. А потом навестим его и привезем остальное. Ведь не на всю жизнь расстаемся. Просто он теперь в городе жить будет.

А ведь на самом деле! Это Пришу нельзя появляться в долине, а остальным навещать его можно. Немного полегчало. Пока остановится на постоялом дворе Плута. Затем узнает, у кого из жителей можно комнату снять. В школу запишется, в златнике[6] как раз уроки начнутся. И подработку себе найдет, чтобы у родителей на шее не сидеть. Ведь им тяжело придется без помощника — Лиза еще маленькая.

Через три часа все были готовы. Отец запряг лошадку, Приш в который раз проверил вещи: всё ли на месте? Хотя родители дали денег, но лучше их не тратить, оставить про запас. Кто знает, что может произойти в чужом городе?

Всей семьей сели в повозку: мама и Лиза проводят его до моста. А там они расстанутся, до выходных. На целых пять дней. Не верится — никогда еще такого не было. Не готов Приш к разлуке. А тут Лиза еще вцепилась в него как клещ и отпускать не желает.

— Давайте вместе с Пришем поедем! Не хочу без Приша.

Ну куда родителям без долины? Это как дерево без корней попробовать пересадить на чужое место. Погибнет. Он крепко обнял сестренку:

— Скоро увидимся. Вот увидишь — даже соскучиться не успеешь. Знаешь, как быстро время пролетит.

А у самого сердце заныло, словно в нем образовалась пустота и там целыми днями ветер насвистывает грустную мелодию. И вдруг крик, далекий и слабый.

— Подождите!

Алиса! Бежит изо всех сил. Волосы растрепались, сама красная — запыхалась. Бросилась к Пришу на шею и расплакалась. И сказать ничего не может. Лишь потом с трудом вымолвила:

— Я приеду в город. Упрошу родителей. Жди меня! На ярмарке встретимся.

И пихнула что-то ему в руку, записку. Поцеловала в щеку и унеслась обратно. Видимо, чтобы домашние не узнали, что она к Пришу бегала. А в записке всего три слова: "Я тебя люблю".

Приш с тоской смотрел в окно: отцовская повозка уменьшалась на глазах. А вскоре и вовсе скрылась за поворотом. Вот и всё: он остался один. Отец привез его в город, договорился с хозяином постоялого двора и уехал, чтобы вернуться до ночи. Теперь Пришу предстояло решать все вопросы самому: и с подработкой, и с учебой, и с проживанием. Правда, Плут, хозяин гостиницы, обещал помочь. Он очень распереживался, узнав, в чем дело. Никак не мог поверить.

"Да разве бывает, чтобы из-за мальчишеской драки изгоняли? О-о-очень странно. Для парней драка — обычное дело", — Приш вспомнил слова Плута.

Вот и выходит, что никакой он, Приш, не монстр, а обычный парень. Только обычный для всего мира, а не для Яблоневой долины. Эх… Ничего не исправить. Даже захоти он возвратиться, не сможет. Для него путь навсегда закрыт. Будет бродить рядом с домом, а дорогу не найдет. Долина не для всех. С давних пор так повелось. И вот теперь Приш среди отверженных. Даже не верится. Кажется, что это сон, наваждение. Что вот сейчас откроет глаза, и будет по-старому. Как?! Как вернуться назад и всё отменить? Он бы многое отдал, чтобы поправить сделанное.

Приш развернул записку, и сердце заныло. А ведь если бы он не оттягивал разговор с Алисой, всё могло сложиться по-другому. Ну почему так?! И разве согласится Алиса уехать ради него из дома? Как бы он на ее месте поступил? Ответа на этот вопрос Приш не знал.

Хотелось плакать, очень. Но Приш понимал — легче не станет. Он часто представлял будущее: как вырастет, женится на Алисе. Они построят свой дом и разобьют сад. Всё, как у родителей. А теперь жизнь сделала крутой виток, и что за поворотом — неясно. И полная растерянность: как быть дальше? Не готов он к этому. Приш затворил окно и лег в постель. До ночи еще два часа, но сидеть в одиночестве не хотелось. И куда-то идти — тоже. Поэтому он укрылся одеялом и уснул.

Утром Приш вскочил, точно от удара: проспал! Пора ехать в сад! И тут же обмяк: вспомнил. Две быстрые слезинки вытекли из глаз. Он вытер их и уставился в потолок. Тянуло навсегда остаться в этой комнате, скрыться ото всех. Но деваться было некуда — Приш поднялся, умылся и спустился вниз. В зале никого не было, лишь кто-то сидел за дальним столом, но Приш не мог его разглядеть.

Появился Плут. Мохноног тщательно вытер стол, за который уселся Приш, притащил тарелку с омлетом и стакан яблочного сока. Приш проглотил всё, даже не почувствовав вкус. Ел по привычке, а не для удовольствия. Мохноног вертелся рядом, ему хотелось хоть как-то ободрить несчастного парня.

— Ты это, не думай, — начал он, — всё хорошо будет. Завтра сходим с тобой на соседнюю улицу, в школу тебя запишем. Там неплохая школа, я поспрашивал. А что насчет подработки — можешь мне помогать. Устроим тебя в гильдию дорожников. Согласен?

Приш кивнул головой: какая разница? Он сейчас на всё согласен. Мохноног продолжил:

— Жаль, конечно, что у тебя так вышло. Но можно и у нас жить. Вот увидишь, Темногорье — замечательный город. Не хуже твоей Яблоневой долины.

— А что у парнишки стряслось? — из дальнего угла раздался голос.

Пришу он напомнил воронье карканье. Кажется, у него что-то со слухом стряслось. Уже второй раз такое.

Мохноног нахмурился: посетитель ему не нравился. Сидит уже второй час, никак не уйдет. А заказал всего на пару однаров — пустой чай, даже от пирога отказался. И одет бедно: линялые штаны да куртка в заплатках.

— Ничего страшного, уважаемый, — ответил Плут, — всё уже разрешилось.

— А мне кажется, нет, — незнакомец вышел из-за стола и направился к ним.

Пришу подумалось, что тот не идет, а шествует. Голова вздернута, подбородок выставлен вперед. Тяжелый плащ шлейфом струится по полу. Черные пряди волос спадают на бледное лицо. Приш моргнул: парень как парень. Постарше его самого, и видно, что не из богатых. Только лицо необычное. Нос с горбинкой, и выражение высокомерное, будто незнакомец слишком много о себе думает. А плаща никакого и в помине нет, мерещится же всякое.

— Так что у тебя случилось? — неожиданно улыбнулся посетитель. — Рассказывай.

И Приш выложил всё. Плут бросал на него предостерегающие взгляды, но Приша будто кто за язык тянул. Поведал как на духу. А незнакомец лишь слушал, ни разу не перебил, только ухватился рукой за свой подбородок. Его длинные пальцы шевелились, точно лапки паука, и Приш никак не мог оторваться от этого зрелища.

— Так ведь, — незнакомец наконец оторвал пальцы от лица и широко развел руки в стороны, — можно же вернуться в долину. Есть один способ.

Приш, как зачарованный, спросил:

— Какой?

— Путь, — ответил, незнакомец, — путь между мирами. Слышал, наверное?

В горле у Приша пересохло: то, о чем говорил неизвестный, не укладывалось в голове. Ведь это же не про него. Такую дорогу может одолеть лишь герой. А он, Приш, обыкновенный парень. Нет в нем ничего выдающегося. Он отрицательно замотал головой:

— Нет, это не для меня. Да и не верю я в эти сказки!

Выкрикнул и устыдился: подумают, что он испугался. А незнакомец откинулся на стуле и снисходительно улыбнулся:

— Сказки — так сказки. Как скажешь.

Он встал и вышел из зала.

Плут начал лихорадочно убирать со стола.

— Непонятный тип, неприятный какой-то. Явился вчера поздно вечером, когда я уже дверь запирал. И даже от ужина отказался, мол, не голоден. И на что мне такой постоялец? Никакого дохода от него.

Приш слушал вполуха, а мохноног не унимался:

— И ничего толкового не сказал, только взбаламутить хотел. Нечего тебе про эти дороги думать, не для тебя. И в Темногорье проживешь прекрасно. Правда ведь?

Приш угукнул. Почему-то говорить совсем не хотелось. Он произнес:

— Я прогуляюсь.

И ушел.

Листья медленно опадали. Один из них застрял в волосах, и Приш раздраженно смахнул: прямо как надоедливые мысли, которые никак не хотят вылезти из головы. Интересно, то, о чем говорил неизвестный, правда? Хотя… Плут раньше же рассказывал о дороге между мирами, темной. И о тех, кто ее прошел. Мол, это по-настоящему было. Родственник Плута сам этих путников видел. Так значит, Приш может вернуться домой? Ну, конечно, он не собирается пускаться в авантюру, просто размышляет. Как бы поточнее узнать?

И тут впереди Приш заметил край плаща. Как тот, который привиделся ему на незнакомце в постоялом дворе… Не раздумывая, он бросился догонять. Но человек был неуловим. У Приша даже дыхание сбилось. Улица, поворот. Дом с геранью в окне. Снова перекресток. Плащ маячит справа. Серое здание. На окне красная герань. Опять! Тут выбоина — одного булыжника в мостовой не хватает. Плащ слева. Приш повернул и чуть не врезался в незнакомца.

— Не устал за мной бегать? — съехидничал тот.

Приш замотал головой:

— Что вы про путь говорили? Тот, который между мирами?

Незнакомец сделал приглашающий жест:

— Ну, не на улице же об этом. Пойдем.

У дома с цветком оказался внутренний дворик, куда вела неприметная калитка. Приш толкнул ее и словно попал в другое измерение. Плакучая ива, уронившая ветви в пруд, розовые кусты. Множество цветов: пурпурные, алые, сиреневые, синие, желтые… И запах, от которого голова кружится.

— Нравится? — поинтересовался незнакомец, будто сад был его заслугой.

— Ага, — от волнения голос охрип.

— Присаживайся, — словно по мановению волшебной палочки возникла беседка, увитая девичьим виноградом.

Приш сел в мягкое кресло. Неизвестный пододвинул к нему кружку чая и шарлотку:

— Угощайся.

А потом замолчал, точно ушел в себя. И пока Приш не доел угощение, так и не произнес ни одного слова.

— Ты ведь знаешь, — начал незнакомец, когда Приш поел, — что Темногорье похоже на шишку. Я не про город, а про наш мир.

Приш пожал плечами: не помнит он этого. Но неизвестный продолжал:

— Стержень шишки, так называемая ось — башня тысячи вокзалов, которую ты видел. От нее расходятся дороги в тысячи миров. Каждый мир — чешуйка шишки. И попасть туда можно лишь через башню. Зашел в лифт, выбрал нужный этаж, а дальше на поезд. Или телепорт. Но тебе это не надо, — добавил он, заметив недоуменный взгляд Приша.

У того побежали мурашки: страшно и притягательно одновременно. Но жаль, что башня не для него — ведь там наверняка можно отыскать родной мир Приша.

— А есть дорога для избранных. Для ушедших из дома — темная, для изгнанных — светлая. И если пройти ее, то в конце окажешься у начала радуги. И вот там, — неизвестный поднял указательный палец, — можно загадать желание. Любое.

В груди похолодело от предчувствия. Точно дорога уже позвала Приша. И от этого стало сладостно и не по себе.

— И можно вернуться домой, — закончил собеседник. — В тот, где тебя вырастили, или в тот, где ты родился. Ты уж определись, пожалуйста.

Незнакомец резко поднялся:

— Мне пора. В общем, если решишься, надо просто сказать: "Я выбираю путь". И подождать, пока появятся попутчики. Вас должно быть трое. Вот и всё.

Он взмахнул плащом, которого то не было, то был, и исчез. Приш проморгался: вот же наваждение! Где это он? И как он забрался в чужой сад? Может, заснул и во сне начал бродить? Если хозяева увидят, шума не избежать. Приш толкнул калитку и вышел. Гулять расхотелось.

Мёнгере застыла, разглядывая соперницу. Длинные, до земли, волосы. Пряди переливаются всеми оттенками желтого: от бежевого, как песок в пустыне, до янтарного. Глаза напоминают вечернее небо: глубокие, завораживающие. При взгляде на них кажется, что паришь в лазури. Кожа чуть тронута солнцем. Претендентка очень красивая, но ничуть не лучше Мёнгере. Хотя какая разница? Девушка — дочь золотого дракона, и Мёнгере уже видит свое будущее, будто обладает способностями провидицы.

Дальнейшее происходило как в тумане. Правительница встала рядом с претендентками. Напротив застыли жрицы, городской совет, несколько жителей, приглашенных во дворец ради такого случая. Никто не усомнится в их выборе — всё прозрачно. И они сами сейчас лишь проводники воли богов. Когда-то Солнце победило Луну, ведь она только отражала его свет. А теперь самая достойная из девушек станет управлять Золотым городом.

Мёнгере чувствовала, что будет, и, конечно, всё так и произошло. Ведь когда заранее знаешь, не оставляешь судьбе никакого шанса. Притягиваешь событие точно магнитом. И никаких мыслей, лишь тупое оцепенение. Всё кончено. Осталась только оболочка, а самой Мёнгере уже нет.

Верховная жрица озвучила предпочтение богов — солнечная девушка. Мёнгере впервые услышала имя новой правительницы — Канлехе. Теперь оно зазвучит по всему Алтанхоту А ей предстоит… Мысли неспешно ворочались, никак не придя в себя после паралича. Но знание уже наплывало, как пена в волне прибоя. Мёнгере предстоит изгнание. А за ним смерть. У золотых песков слишком жаркие объятия, мало кто может перенести их.

Две жрицы подошли и взяли бывшую правительницу под руки. Мёнгере попыталась вырваться, но хватка оказалась железной. Канлехе медленно приблизилась к ней. Ее руки тряслись, и нож в них странно вибрировал, точно змея перед броском. Когда Мёнгере наносила шрамы той, кто царила в Алтанхоте перед ней, она не боялась. Нельзя обойти ритуал. Лишь после совершения его новая правительница может занять трон Золотого города по праву. А эту лихорадит, и взгляд затравленный, точно Канлехе, а не Мёнгере свергли с престола.

Мнилось, что еще чуть-чуть и нож выпадет. И Мёнгере уже не была уверена, кто из них жертва: она или золотая девочка? Та смотрела с ужасом, смешанным с виной.

— Или режь, или сама убирайся в пустыню! — выкрикнула ей в лицо Мёнгере.

Новая правительниц вздрогнула, как от удара. У Канлехе нет выхода: или ритуал и трон Алтанхота, или она сама отправится в изгнание. Канлехе перехватила нож посильнее, закусила губу и провела надрез по правой щеке бывшей царицы. Затем — по левой. А у самой из прокушенной губы потекла кровь.

На голову Мёнгере накинули ткань. Щеки горели, словно их прижгли каленым железом. Платье намокло от крови. Всю дорогу до Храма ее вели жрицы. Бывшая правительница шла по мостовой, иногда спотыкаясь о камни. Тишина давила на уши, и Мёнгере слышалось шипение: "Обезззображжженная…". Нет худшего унижения, чем лишение красоты. Особенно для той, что несколько лет была первой среди красавиц. И плечи поникли, точно под тяжестью, и голова склонилась. Больше нет серебряной царицы Золотого города. Остался лишь портрет на стенах Розового дворца.

За Мёнгере следовали невезучие претендентки — теперь им предстояло служить богам. Кто-то покинет Храм в двадцать пять лет, а кто-то останется до конца дней, если присоединится к настоятельнице. Но они ничего не потеряли. Потому что ничем не владели. Всего лишь шансом — но не всем мечтам удается сбыться. Кто-то должен проигрывать. А вот быть на вершине, а после рухнуть — всегда больно. И не верится в происходящее, словно находишься в дурном сне. Кажется, еще немного и очнешься, но не выходит.

Мёнгере отвели в крохотную комнату без окон. Жрица стянула с ее головы платок, наложила швы и обработала шрамы. Боль была такая, что хотелось орать, но бывшая царица лишь вцепилась мертвой хваткой в скамью. Щеки задергались, будто их повторно раскроили ножом на две половины. Мёнгере попыталась прикоснуться к надрезам и отдернула руку — ее изуродовали. Никто не станет ей больше поклоняться, слагать гимны, увековечивать изображения. А совсем скоро пески заметут и последнее упоминание о ней — ее саму. Теперь-то понятно, к чему были все те странные уроки. Видимо, мать знала о золотой сопернице и пыталась дать дочери шанс на выживание после изгнания.

Значит, мать — одна из двух помощниц настоятельницы или сама верховная жрица. Будь она обычной служительницей, ей бы ничего не позволили. Но почему мама тогда ничего не сделала против дочери солнечного дракона? Один несчастный случай или болезнь, даже не смерть — просто неосторожность. Кто-то случайно облил девочку кипятком или толкнул на острый угол — и всё. Не зря девочек держат отдельно друг от друга, все хотят править Золотым городом. Но мать же могла. Или нет? И если нет, то почему? Разве быть матерью правительницы плохо? Любая из матерей города мечтает об этом.

Это всегда привилегии для семьи. Сама Мёнгере подписала несколько указов, по которым некоторые плодородные угодья вдоль реки перешли Храму. Интересно, кто же из города мать Канлехе? И почему никто не слышал о солнечном драконе? Или от Мёнгере скрывали?! Одни вопросы без ответов. А впереди ночь. И потом ночь — вечная. И хочется спать. Потому что нет никаких сил, слишком много всего произошло. Пусть побыстрее всё кончится.

У воды, которую дала жрица, был сладковатый привкус — видимо, туда что-то добавили. И вскоре Мёнгере провалилась в сон — подействовало снадобье. Ей повезло — ничего не приснилось. Ни кошмаров, ни удивительных историй. Крепкий сон спокойного человека. А затем за ней пришли. Положили на кровать дорожную одежду и велели собираться. Время остановилось, а затем стремительно принялось отсчитывать часы в обратную сторону. Сколько их всего осталось?

Сто пятьдесят четыре часа до…

Лицо непривычно спрятано за повязкой, лишь глаза оставлены открытыми. Словно она вернулась во времена детства, когда ее существование скрывали ото всех. Щеки ноют, никак не успокоятся. Но Мёнгере старалась не обращать на это внимание и запомнить город в последних лучах солнца, точно видела впервые пыльное золото, покрытое налетом вечности.

Из храма свернули налево — к дороге, ведущей на юг. Если ехать по ней, попадешь в соседний город. Всего трое суток неспешного пути. Она никогда не бывала там, но любила слушать истории путешественников. Вдоль Омирук располагалось несколько городов-государств. Вся жизнь сосредотачивалась возле воды — именно она была главным достоянием Черного побережья. Без воды приходила смерть — темная женщина в мрачных одеждах. Хотя пески цвета золота, их внешность обманчива — они служат темной повелительнице. И пусть Мёнгере вывезли через южные ворота, путь ей предстоял на запад — в великую пустыню.

Сто двадцать часов до…

Жарко. Горизонт только окрасился золотом, а пот уже заливает глаза. Позавчера ехали всю ночь — луна щедро освещала дорогу своей внучке. Наверное, жрицы молили богов об этой милости — ведь днем по пустыне передвигаться невозможно даже на выносливых верблюдах. После полудня пришлось останавливаться на отдых в тени барханов. Разбили шатер и легли спать. За Мёнгере никто не следил — вернуться в город нельзя, ее сразу убьют. А из пустыни другого выхода нет. Давно никто не пересекал Мертвую пустошь в ее центре, лишь старые легенды повествуют о смельчаках. Теперь даже дети пустынь не рискуют забираться вглубь пустоши.

Но Мёнгере всё продумала. Когда ее оставят, она сделает крюк, чтобы попасть на дорогу к соседнему городу. Это в Алтанхоте она изгнанница, а на новом месте ее жизни ничто не угрожает. Она сможет там жить. Наверное. Но пока рано заглядывать так далеко вперед. Главное — выбраться живой.

Сто восемнадцать часов до…

Ее бросили. Кинули сумку с продуктами и бурдюк с водой. Жрицы развернули верблюдов и отправились назад. Теперь выживание Мёнгере зависит лишь от нее. Ведь она умеет ориентироваться по караванным тропам и звездам. Ее учили. Пять лет назад. И она всё уже забыла или почти всё. А надеяться не на кого.

Сто шесть часов до…

Пора подниматься. Брести по этим пескам, пока хватит сил. Тело ломит от невыносимой усталости — мышцы отвыкли от работы. Беззаботность и нега расслабили их, отучили трудиться. И можно кусать локти, но не исправить: она сама виновата, не расшифровала подсказки, которые дала ей мать. Даже размышлять об этом тяжело. А пока нужно смазать шрамы.

Девяносто девять часов до…

Всё. Если она не остановится, то вскоре свалится без сил. Воды в бурдюке осталось на донышке, а без воды верная смерть. И главное — чтобы Мёнгере не перепутала направление. В полночь на небе появится Белая Корова[7], по ней Мёнгере проверит, правильно ли идет. А пока надо поужинать.

Мёнгере достала кусок вяленого мяса, сухую лепешку и принялась жевать. Щеки вновь задергало от боли. Как бы не пошла кровь. Но не есть нельзя, Мёнгере может ослабнуть, а пустыня этого не простит. Еды осталось дней на пять от силы. Давно Мёнгере не приходилось задумываться об этом, ведь повелительнице достаточно только пожелать.

За это время надо успеть добраться до людей. Хотя без пищи можно и обойтись несколько дней, главное — чтобы воды хватило. Мёнгере сделала несколько глотков и обернулась. Неподалеку росла шайтанова колючка — значит, вода есть, и неглубоко от поверхности. Растения без нее не могут. Теперь только бы докопаться до нее. И она принялась рыть песок.

Девяносто шесть часов до…

Белая Корова зажглась на небосклоне, и Мёнгере облегченно вздохнула: она не оплошала. Звезда указывала на центр пустоши, а задача Мёнгере двигаться на юго-восток. Она верно угадала направление. Дня четыре, и она доберется до нужного места. Мёнгере посмотрела вверх и вспомнила легенду, связанную со звездой.

За ужином Приш снова вспомнил историю о дорогах между мирами. Вроде Плут рассказывал, когда Приш с семьей пришел с представления, что можно загадать желание, которое обязательно сбудется. Приш откусил кусок медовика и запил молоком. Один день прошел. Совсем скоро родители с Лизой приедут на ярмарку и они встретятся. Поскорее бы. А еще будет классно, если и Алиса своих упросит. Обычно те редко покидали долину, предпочитая не торговать на ярмарке, а продавать яблоки соседям. Но она обещала.

И будет почти как раньше. Именно что почти. Приш осознал, что, как прежде, не выйдет. Сейчас, в сезон, родители будут навещать его каждые выходные. А вот зимой им в Темногорье делать нечего — разве что покупки для дома. А значит, видеться они будут раз в месяц, и то — в лучшем случае. А с Алисой и того хуже. Ее родители заядлые домоседы. Их вытащить из долины — занятие непосильное. И со временем Алиса его забудет. Приш нащупал в кармане записку. Развернул и перечитал.

Всего три слова, а как тепло от них на душе. Словно маяк, который светит в ненастную ночь. "Я тебя люблю". И ты знаешь, что не один в мире: есть на свете человек, которому ты нужен. Только выдержит ли любовь испытание временем и расстоянием? Алиса редко когда сможет приезжать, и получится, что Приш в Темногорье, а она — в долине. Рядом с Маттисом. Только в преданиях девушка ждет парня, который скитается по дорогам. В жизни таких историй Приш не слышал.

Он поднялся в свою комнату и сел на подоконник. За окном темнело, и на небе зажигались звезды. Все сейчас дома в семьях, а он как сирота. Хотя Приш и на самом деле сирота, скорее всего. Навряд ли его настоящие родители живы. Видимо, с ними случилось что-то страшное, раз отправили собственного сына в неизвестность. А теперь и приемные далеко. Эх, если бы можно было всё исправить…

Низко над горизонтом вспыхнула Белая Корова. Из долины ее не видно — горы закрывают, а здесь можно разглядеть. И звезды на небе другие, и дома, и люди. И сам он, Приш, тут лишний: город для него точно одежда не по размеру. Местами жмет, а местами болтается, будто на вырост. Не может он жить вне Яблоневой долины, просто не может. Ни одного знакомого лица, ни одного памятного места. Сегодня сам не заметил, как очутился в чужом саду. Видимо, слушком задумался. А в остальное время Приш жмется к постоялому двору, словно отбившаяся от стада овца, забывшая дорогу к дому.

Отчаяние заполнило сердце. Приш распахнул окно и встал на подоконник. Ветер тут же взъерошил волосы, принеся с собой сухое дыхание далеких песков. И от этого у Приша побежали мурашки по коже. Сейчас или никогда. Он должен решиться. Приш запрокинул голову и произнес, обращаясь почему-то к Белой Корове: "Я выбираю путь".

Мёнгере чуть не подпрыгнула. На мгновение ей показалось, что эти слова сказал фенек, — в Алтанхоте ходили легенды о лисах-оборотнях. Но Хухэ метался в отдалении, не решаясь приблизиться. А за спиной, вплотную, стоял незнакомец. Выше ее, худой парень с копной темных волос. Он обошел бывшую правительницу и театрально развел руки:

— Добро пожаловать в сердце Мертвой пустоши, серебряная царица. В ущелье Страдающих душ.

Мёнгере молчала: язык во рту присох от жажды. А неизвестный продолжал:

— А ведь твой зверек, милая, предупреждал об опасности. Только кто понимает маленьких лисичек? Да и зачем? Ведь серебряная правительница никогда не ошибается.

Он махнул рукой, и на землю упал толстый ковер. Незнакомец сел на него, и Мёнгере против воли последовала его примеру. Тот продолжал:

— Пять лет ты правила в Алтанхоте. Пять лет. И никто, никто не заступился за тебя. А ведь на самом деле ты ничуть не хуже сестры.

Мёнгере издала странный звук: сестра! Как она сразу не догадалась?

Неизвестный парень довольно ухмыльнулся и повторил ее мысли вслух:

— Конечно, сестра. Как ты сразу не догадалась? Потому твоя мать тебе и не помогла. Бедняжка старалась научить тебя основам выживания, только ей это не сильно удалось — ученица попалась бездарная.

Мёнгере хотела возмутиться: она вовсе не глупая! Предметы давались ей легко. Просто она не понимала, зачем ей всё это нужно. А потому и постаралась многое забыть, когда заняла трон Золотого города.

Незнакомец с наслаждением надкусил сочный персик — на ковре стояло блюдо с фруктами. Мёнгере очень хотелось попробовать хоть один, но она сдерживалась.

— Так вот, продолжаю. Ты оказалась не нужна жителям города. Ни одному из них. Ведь что с тобой, что с твоей сестрой — в Алтанхоте ничего не изменится. Вы ни на что не влияете. Красивые марионетки.

Половину слов Мёнгере не понимала, но ей хотелось закричать, что он лжет. Каждое слово ранило, точно колючки, которые так любят верблюды.

— А ведь ты могла бы… Могла бы стать по-настоящему великой, — незнакомец перешел на шепот, и приходилось прислушиваться. — Мир пал бы к твоим ногам, континенты содрогнулись бы от твоего могущества. Ты на самом бы деле могла покорить их всех. Кого красотой, кого военным гением. Только прохлопала свои возможности, милая. А теперь погляди на себя, — в его руках оказался серебряный поднос: — ты жалкая уродина. Жалкая и никому не нужная.

Мёнгере взглянула на свое отражение: он прав. Даже когда шрамы заживут, они никуда не денутся. Она на всю жизнь обезображена. Неизвестный рукой зачерпнул плов из неизвестно откуда появившегося казана и с видимым удовольствием принялся есть. Мёнгере сглотнула: в последние дни во рту, кроме фиников, ничего не было. А есть хотелось так, что голова кружилась.

— Ты сидишь, и думаешь о еде, — произнес незнакомец, — и не желаешь сказать об этом. Что ты будешь делать на новом месте? Ты никого попросить не в состоянии. А люди не телепаты, они твои мысли читать не могут, милая. Они будут проходить мимо, а ты — подыхать от голода. А ведь можно просто сказать: "Дайте мне, пожалуйста, еды". А ты давишься словами, словно произнеся их, обеднеешь.

Голова раскалывалась от непонятных слов и голода, но Мёнгере безмолвствовала. Она сама не понимала, что с ней происходит, к чему этот взбрык гордости. Неизвестный досадливо поморщился и пододвинул блюдо:

— Угощайся.

Пока Мёнгере ела, как ей казалось — неторопливо и с чувством достоинства, он ждал. Хухэ затявкал возмущенно, и Мёнгере бросила ему кусок мяса. Фенек схватил его на лету.

— Когда-то здесь была великая битва, — незнакомец махнул в сторону ущелья. — Новые боги против демонов. Точнее, раньше демоны тоже назывались богами. Демонами они стали, когда проиграли сражение. Побежденным всегда не везет.

Мёнгере никак не могла насытиться. За пловом последовали жареные ребра, затем она долго пробовала фрукты, а под конец перешла к шербету, запивая его холодной водой.

— Битва Порядка и Хаоса, стабильности и изменчивости. Когда вулкан взрывается лавой, когда материки сходятся и расходятся, когда рождаются новые виды животных — это работа Хаоса. Порядок на такие чудеса не способен. Только вот жить среди Хаоса невозможно. В общем, тогда победил Порядок. Кстати, твои предки тоже участвовали в войне.

Мёнгере едва не поперхнулась, потом сообразила: это он про Луну и Солнце.

— С тех пор в центре пустоши образовалось ущелье Страдающих душ. Оно как чернильная клякса, которая расползается по бумаге. Сначала вроде маленькое пятно, а после становится всё больше и больше.

Неизвестный встал и потянулся. Затем подал руку и помог подняться бывшей правительнице.

— Я соврал: ты на самом деле неплохо усвоила уроки матери. Только все бывшие царицы Золотого города попадали в Мертвую пустошь. Это идеальная ловушка. Ведь демонам, даже свергнутым, нужна пища. А что может быть лучше, чем изгнанная правительница? Идеальный корм, от которого они становятся сильнее. И через некоторое время… Ты понимаешь, милая?

Мёнгере понимала: все знают, что демоны питаются страхом и отчаянием. А значит, она — лучшая еда для них. Незнакомец сочувственно закивал головой:

— Всё верно, тебе отсюда не выбраться. Только…

Он сделал театральную паузу и замер, выжидающе глядя на нее. И она не обманула его ожиданий.

— Что? — спросила Мёнгере.

— Дорога между мирами, милая. Пройдешь ее и сможешь загадать, что душе угодно. Например, вернуться на трон Алтанхота и править людьми, как они того заслуживают. Вернуть свою красоту. Отомстить своей сестре за унижение и матери, за то, что выбрала не тебя. Я знаю, ты сможешь, милая.

Он погладил ее по голове и шепнул на ухо:

— Надо всего лишь произнести: "Я выбираю путь". Скажи это или умри. И твоя смерть — всего лишь ступень в той лестнице, через которую Хаос выберется наружу.

Незнакомец поцеловал ее в щеку и исчез. От этого поцелуя Мёнгере передернуло, точно ей за шиворот свалился паук.

Пока они беседовали, зажглись первые звезды. И вскоре на небосклоне вспыхнула Белая Корова. Значит, здесь ее ждет лишь смерть… И выбора особого нет. Или дорога между мирами, о которой она мало что слышала, или… Мёнгере вскинула подбородок: она не сдастся. За спиной раздалось тявканье, но Мёнгере отмахнулась: кто прислушивается к словам маленькой лисички? Глядя на Белую Корову, Мёнгере сказала: "Я выбираю путь". Она не знала, что незнакомец вновь обманул — на дороге между мирами ее также подстерегала смерть.

Мир качнулся. Подоконник поплыл под ногами, звезды посыпались, как карточный домик. Неожиданно Приш увидел девушку. Или женщину? Он не мог понять: ее лицо скрывала ткань. Она стояла в странном месте: среди пустыни. Ни растительности, ни одного живого существа. Лишь обломки камней и глубокая расщелина за ее спиной. И тут изображение замигало, точно картинки накладывались одна на другую, и появился парень. Приш разглядел, что тот опирался на ствол дерева, его трясло. А потом всё разбилось на мелкие осколки, и Приш очутился в неизмеримом пространстве.

Вокруг были ночь и звезды, мириады звезд. И не понять, где верх, где низ. Приш парил в невесомости, точно был бычьим пузырем, который надули теплым воздухом от костра. Он не сразу заметил, что не один. Рядом находились парень с девушкой, которых он видел до этого. А потом возникли три двери: черная, серая и белая. Светлая ослепительно сияла; темная, наоборот, точно втягивала в себя свет. И лишь серая казалась тенью этих двоих. Почему-то Приша потянуло к ней, но внезапно раздались аплодисменты. И полет прекратился, словно образовался якорь, удерживающий на одном месте. Около них возник еще один человек, и Приш сразу его вспомнил: неизвестный с постоялого двора. Как же он про него забыл?

Тот еще раз хлопнул в ладоши и объявил:

— Все в сборе: пришелец, красавица и поэт. Игроки заняли свои места.

Незнакомец провел ладонью по лбу, убирая непослушные пряди.

— Разрешите представиться, Хранитель пути. Именно мне предстоит нелегкая задача объяснить условия.

Послышалось тявканье. Приш с удивлением увидел возле девушки лисичку.

— Хм, — недовольно произнес Хранитель пути, — а первое правило уже нарушено. Игроков должно быть трое. Хотя… Не думаю, что фенек сойдет за полноценный персонаж, поэтому пропускаю.

Приш не понимал, о чем говорит незнакомец, именующий себя Хранителем пути. А тот вел себя, точно актер на сцене, и, по мнению Приша, переигрывал.

— Итак, — продолжал Хранитель пути, — вы все изгнаны. Справедливо или нет, это неважно. Главное — вы не по собственной воле ушли из дома. Но! — незнакомец поднял указательный палец. — Вы можете вернуться. Если дойдете до начала радуги и загадаете это желание. Или другое. Всё в ваших руках.

Приш оживился: а ведь на самом деле, можно пожелать, что угодно. Даже дух захватывало от этого.

Хранитель пути перечислял:

— Одному найти свою истинную родину. Второй — получить красоту назад. Третьему — поэтический дар. Выбирать лишь вам. Надо — только — дойти — до — радуги. И всё.

Приш размечтался: можно придумать так, чтобы запихнуть в желание побольше всего. Время есть, и он что-нибудь придумает.

— Ложка дегтя, — добавил Хранитель. — Какой бы путь вас не избрал, он опасен. Да и я приму посильное участие. Не люблю, знаете ли, скучать. К тому же: вы все трое должны пройти дорогу до конца. Это обязательно. Так что всего хорошего! И пусть удача будет на вашей стороне.

Он поклонился и пропал.

Приш и другие переглянулись. А затем, не сговариваясь, шагнули к серой двери, — она не открылась. "Ну да, — подумал Приш, — наивно надеяться, что изгнанникам не достанется черная дверь". Но и та осталась запертой. И лишь белая приветливо отворилась, когда путники подошли к ней. Они шагнули, и Вселенная перевернулась.

Макушки сосен качнулись и снова заняли исходное положение. Приш огляделся — всё в норме: небо вверху, земля внизу, он находится в лесу. На удивление — сейчас ранний вечер.

— Интересно, это всё на самом деле или я брежу? — раздался голос слева.

Приш повернул голову: говорил парень. Теперь можно было его рассмотреть. Лет семнадцати-восемнадцати. Светлые волосы коротко острижены. Рост средний — ненамного выше Приша, худощавый. Только сейчас выглядит так себе: на лбу бисером выступил пот, лицо побледнело, а самого потряхивает.

— Тебе плохо? — спросил Приш.

Тот кивнул:

— Похоже, заражение крови. Думал к врачу обратиться, но не смог отказаться от предложения, сделанного Хранителем.

Подошла девушка. Рядом с нею вертелась лисичка — любопытная. Приш решил, что незнакомка молода, хотя видимыми были лишь глаза. Красивые, кстати. Такого фиалкового цвета Приш ни у кого не видел. Она дотронулась до лба парня.

— Надо найти цветы, — голос у нее оказался шершавым, точно язык собаки. — С белыми лепестками и желтой сердцевиной. Снимает лихорадку.

— У меня есть таблетки, но они ненадолго помогают, — перебил парень. — Мне кажется, это из-за ран — нагноились.

Он снял куртку и задрал рубашку. В области лопаток словно кто-то нарисовал красно-коричневой краской два бумеранга. Шрамы! От них протянулись тонкие багровые щупальца: да, парень прав — заражение крови.

— Как там? — с тревогой спросил тот.

— Не очень, — честно ответил Приш. — Кажется, надо к доктору.

Парня заколотило сильнее. Он натянул рубашку и куртку обратно.

— Осталось найти этого врача, — горько пошутил он. — Он вскроет раны, промоет их и зашьет. Где же ты, добрый доктор Айболит?

— Можно попробовать мазь, — предложила девушка, — она вытягивает гной.

Парень снова стянул рубашку. Его руки покрывали синие рисунки. Приш не стал откровенно пялиться — неудобно. Девушка смочила тряпку водой, которая у нее хранилась в странном мешке, похожем на сушеные кишки, и протерла шрамы. Затем обильно смазала их зеленой пахучей мазью. Лисичка, которую Хранитель пути назвал фенеком, внимательно наблюдала.

— У меня в рюкзаке есть бинты, — сказал парень.

Он протянул девушке длинную полоску белой ткани, которая была скатана в валик.

"Странное название — бинт", — таких слов Приш раньше не слышал.

Девушка перевязала парня.

— Это откуда? — спросила она про шрамы, пока парень одевался. — Ритуал? На мужество? В пустыне местные племена проводят такие испытания среди юношей.

Тот достал из мешка какие-то белые кружочки и проглотил их.

— Нет, — ответил он, — там раньше росли крылья.

Приш раньше никогда не видел ангелов. И этот парень никак на них не походил. Одежда странная: брюки из непонятной материи, темно-синие и очень плотные, куртка из скользкой ткани, ботинки не из мягкой кожи, а грубые — подобных в Темногорье не шьют. А вот внешность обычная. Разве ангелы такими бывают?

Он так и спросил. Парень сначала не понял, а затем ответил:

— Ангелов не существует, это же сказки для детей. А я поэт. Точнее, был им.

И замолчал. Приш не стал лезть с вопросами: ясно, что парню не до этого. Тот прикрыл глаза и вроде как задремал. Но надо же узнать, как его зовут. Да и девушку тоже. Раз им всем вместе идти до радуги.

— Меня зовут Приш, — представился он. — Я живу… Жил, — поправился Приш, — в Яблоневой долине. И хочу вернуться домой.

Первой откликнулась девушка:

— Мое имя Мёнгере.

Больше она ничего не проронила. Парень, казалось, уже спал. Но вдруг его ресницы дрогнули, и он произнес:

— А я Глеб.

Поэту нездоровилось. Таблетки, которые тот пил, помогали мало. К тому же стремительно темнело, поэтому пришлось соорудить временный лагерь. Глеб достал из своего мешка, который он называл рюкзаком, удивительный нож: тот раскладывался и состоял из нескольких лезвий. Имелась даже пилка, которой можно было отпилить сучья. А вот топорика, к сожалению, ни у кого не было. Впрочем, как и еды. Лишь у поэта нашлась пара бутылок воды, тушенка, копченая колбаса и хлеб. Приш с любопытством разглядывал продукты, заодно запоминая незнакомые слова: похоже, Глеб был из другого мира. Про Мёнгере он бы не сказал так уверенно. Хотя она тоже выглядела необычно, по мнению Приша, но Темногорье большое.

А Глеб про Темногорье ничего не слышал. Пожал плечами и всё. Но толку от него сейчас ноль: трясется так, что всё тело ходуном ходит. И накинуть нечего: Приш сам в легкой куртке. Хорошо, что не снял, когда в комнату поднялся. Да и вообще, оплошал — ничего с собой не взял. Как ребенок. Мёнгере тоже легко одета: полотняные штаны, длинное платье с разрезами по бокам до бедер и платок на голове. А уже осень, ночи прохладные. Нужен костер.

Он и Мёнгере отправились за хворостом: сухое дерево лучше горит. Лисичка, которую девушка называла Хухэ, с ними. Набрали не быстро: девушка сначала не понимала, что она тоже должна таскать сучья. Такое ощущение, что никогда не работала, Приш даже ощутил скрытое раздражение. Достались же попутчики: один болеет, вторая неумеха. И главное, то слова от нее не добьешься, а то, когда он попытался ею руководить, сразу отбрила: "Не бери на себя больше, чем сможешь унести". И таким холодом повеяло, что не по себе стало: кто она такая? Еще и Хухэ раздраженно затявкал: мол, его хозяйку обидели.

Пришлось объяснять доходчиво, что он один не справится. Только это ее и расшевелило. Тем более ей тоже ночью греться надо — замерзнет в своей одежке. Затем притащили небольшое поваленное дерево — сидеть на нем. Летом на земле спать нормально, к тому же можно нарвать папоротников или лопухов на подстилку, поздней осенью сойдут опавшие листья, если дождя не было. А сейчас нет ничего. Какие-то они незадачливые путники, при себе даже огнива нет. Хорошо, у Глеба нашлись палочки, которые он называет спичками — удобное приспособление.

Сначала загорелись мох и тонкая береста, затем пламя охватило хворост. Приш накопал корней лопуха и запек в костре — есть можно. Тем более с колбасой. Очень вкусная оказалась еда, хотя и сухая. Утром они грибов поищут, наверняка есть. А сейчас уже темень. Хоть бы веток хватило до утра, а то придется дрожать вместе с остальными. А спать хочется. Несмотря ни на что. Во что он ввязался? А если они не дойдут до радуги? Тогда… Тогда Приш никогда не увидит родителей. И конец. Дурак он. Приш украдкой развернул записку Алисы: только это и держит, не дает разнюниться как девчонка. Он всё сделает, чтобы вернуться!

Уселись на бревне, как куры на насесте. Радует, что костер жаркий, согрелись. Хухэ рядом в клубок свернулся. Ему хорошо — шкура греет. Глеб тоже задремал. И как-то вышло, что его голова на плече Мёнгере оказалась. А та ничего, сидит прямо, словно у нее вместо позвоночника палка вставлена. Любой позавидует такой осанке. А потом и Приша сморило. Уткнулся щекой в коленки, руки под голову сложил, так и вырубился.

Утром спохватился, а костер не погас. Видимо, Мёнгере хворост подбрасывала. Поэт за ночь с бревна сполз — неудобно на нем спать. А она так и сидит, не шелохнется. Приш шепнул: "Спасибо", а Мёнгере только кивнула. Потом всё же добавила: "Здесь страшно". Приш пожал плечами: лес как лес. Сосен много, но ели тоже растут. И лиственных деревьев полно: ольхи и орешника. Такой лес смешанным называется. В сосновом бору видимость хорошая, а здесь сплошные заросли. Что ее так смутило? Понятно, что звери могут быть, но они к костру не сунутся. А может, Мёнгере и в лесу никогда не была? Приш не выдержал:

— Ты откуда?

Девушка рассеяно окинула кусты и деревья взглядом и невпопад ответила:

— Здесь сороки водятся?

Приш от удивления не сразу ответил:

— Конечно.

— Всегда мечтала увидеть. У нас есть сказка про эту птицу, а живой ее никто не видел.

Она немного помолчала, а затем добавила:

— Я из Алтанхота, Золотого города. Это на Черном побережье.

Она неспешно рассказывала, а Приш слушал с открытым ртом. На самом деле Мёнгере совсем не простая девушка — она царица. А они бывшими не бывают.

— Они выбрали моя сестру, а меня изгнали, — закончила она.

— Поэтому ты и прячешь лицо? — спросил Глеб.

Оказалось, он уже проснулся. Мёнгере промолчала.

— И мазь для заживления ран, — продолжал поэт. — Что у тебя с лицом?

Пришу хотелось его одернуть: ну что привязался к человеку?

Мёнгере с достоинством сняла платок: обе щеки были расчерчены шрамами. На них уже образовалась побуревшая корка. Но в глаза бросилось не только это. А еще то, что Мёнгере чуть старше Приша и очень красивая. Прямо как принцесса из книги сказок. Приш и не знал, что такие существуют в жизни. Если бы не Алиса, он бы, наверное, сразу влюбился.

— Сволочи, — выругался Глеб и добавил еще несколько слов, за которые бы Приш схлопотал по ушам.

Мёнгере вновь закрыла лицо.

— Знаешь, если тебя интересует мое мнение, — сказал Глеб, — их можно будет убрать. У нас косметологи занимаются тем, что шлифуют шрамы. Так что не переживай. Может, наткнемся на нужного специалиста.

Приш не понял почти ничего из этой фразы, слишком много непонятных слов. Но смысл уловил — где-то лечат раны так, что и следов не остается. Наверное, это утешит Мёнгере.

С утра поэт выглядел лучше. Даже щеки слегка порозовели. И аппетит появился — вчера Глеб от ужина отказался.

— Может, за грибами прогуляемся? — предложил Глеб. — Я вроде транспортабелен. Температура, похоже, спала.

Хухэ притащил откуда-то мышь: удачно поохотился. Приш снова ему позавидовал: вот кому в лесу замечательно. Он подкинул ветки в огонь и подумал: надо будет еще набрать, как вернутся. А потом обсудить, что же делать дальше.

Мёнгере грибов не знала совсем — в пустыне они не растут. Поэтому пришлось учить ее на ходу. Глеб в грибах тоже особо не разбирался, зато умело их находил. Так что за час набрали красноголовых и белых, и запекли в костре. После завтрака путники надумали остановиться здесь на время — насушить грибов и поискать воду: в бутылках уже закончилась. А пока отправились за сухими сучьями. Хухэ бежал сзади.

На вязанку наткнулся Глеб.

— Ого, — крикнул он остальным, — кто-то для нас специально дрова заготовил.

У Приша почему-то неприятно заныл живот: некстати вспомнились утренние слова Мёнгере. Что-то нехорошее. Разве в лесу они не одни? Он подошел вместе с девушкой. Сучья лежали кучей, словно кто-то хаотично накидал их. Приш потянулся за веткой, и в это время вязанка зашевелилась.

Ветви начали сплетаться в замысловатый узор. Образовался позвоночник, на нем выросли ребра, лопатки и тазовые кости. Затем пришла очередь шейных позвонков и черепа. Рисунок обретал объем: сучья плотно свивались между собой, а острые ветви послужили чудовищу когтями и рядом зубов. Зверь пошарил лапой, выдрал мох и вставил в глазницы. Языком стала сплетенная трава. Приш в изумлении следил, как прямо перед ним вырастает огромный монстр. Первым опомнился поэт, крикнул:

— Бежим! — И они понеслись, не разбирая дороги.

…Ветви со всей силой хлещут по лицу. Кусты растопыривают сучья и хватают за одежду. Поваленные деревья пытаются поставить подножку. Лес гонит путников, точно дичь. Слышен гомон птиц: "Ату их! Ату!". И тяжелое дыхание зверя, который преследует добычу. Лес на его стороне: деревья отклоняются в стороны, давая дорогу. Птицы подсказывают, где искать загнанную дичь.

Дыхание сбоит, точно в груди что-то сломалось, и воздух вырывается со свистом. Нет возможности оглянуться и посмотреть, что с попутчиками. Лишь страх подстегивает не хуже кнута. И хочется вопить от ужаса. Только силой воли Пришу удается удержаться от падения в безумие.

— Глеб, нужен огонь!

Тот откликается совсем рядом:

— Твою мать! Спички в рюкзаке! Надо бежать к костру.

Куда именно? Похоже, они умчались далеко — не найти. А за спиной внезапно наступила тишина, точно в уши набилась вата. Тук-тук… Тук-тук-тук… Сердце забилось с перебоями, будто испуганный зверек. Что за?.. И тут прямо перед ним выросла морда чудовища. Сухая трава вывалилась изо рта, мох повис на ниточке. Вот и всё. Останутся от них с Глебом лишь косточки. Хорошо, что Мёнгере убежала. Если только чудовище потом за ней не бросится.

Приш отступил назад, под ним хрустнула ветка. Чудовище заскрипело сучьями и распахнуло пасть, из нее, как змеи, полезли гибкие ветви. Приш закричал от омерзения и страха. Как глупо! Он хочет жить и вернуться домой! А сейчас всё закончится. Нечестно это! Кажется, Глеб тоже орал. А может, эхо.

Запахло дымом и дохнуло жаром, точно огонь дотянулся до них через лес. Затрещали сучья. Зверь дернулся и начал оседать. Его плоть обугливалась и рассыпалась пеплом. Чудовище несколько раз конвульсивно вздрогнуло и затихло. Позади него стояла Мёнгере, она держала в руках горящую палку. Рядом с ней на поверженного зверя рычал Хухэ. Приш не ожидал столько храбрости от маленькой лисички, да и от девушки тоже. Видимо, она единственная, кто не потерял головы, а бросился сразу к костру.

Он подошел и порывисто обнял Мёнгере. Она на мгновение застыла, а потом тоже неловко прижалась к нему. Через мгновение к ним присоединился Глеб. Они немного постояли, приходя в себя от пережитого.

Глеб отстранился.

— Как ты сообразила? — поинтересовался он.

Мёнгере указала на Хухэ:

— Он позвал меня за собой.

Глеб наклонился, чтобы погладить фенека, но тот отскочил и оскалил клыки.

— Строгий какой, — обиделся Глеб. — Ты чего? Я же тебя не обижу.

— Он дикий, — объяснила Мёнгере. — Прибился ко мне в пустыне.

— Понятно, — Глеб разогнулся, — а я думал, он у тебя вместо котика. Ладно, сейчас надо забрать рюкзак и уходить.

Хухэ побежал к лагерю. Костер уже догорал, но путникам было не до него. Глеб стал собирать вещи. Приш разглядел на его рубашке кровь.

— Наверное, от напряжения раны вскрылись, — ответил поэт, — пришлось здорово поработать. Но плевать, убираемся поскорее.

— Ты как? — спросил Приш.

— На удивление, нормально.

Они погасили огонь, Приш взял мешок поэта, несмотря на его возражения. Затем Мёнгере попросила:

— Хухэ, выведи нас отсюда.

Фенек тявкнул, и они последовали за ним.

Лисичка медленно передвигалась по лесу. Ее уши смешно топорщились, когда она прислушивалась к звукам вокруг. Сейчас окружающее казалось обычным, но ощущение взгляда в спину не проходило. Поэтому, когда кусты поредели и впереди показался просвет, все вздохнули с облегчением. Тем более, что наткнулись на ручей. Мёнгере промыла раны Глеба и нанесла слой мази. Теперь его шрамы выглядели куда лучше — краснота вокруг них уменьшилась.

— Это хорошая мазь, — сказала довольная Мёнгере, — траву для нее собирают рядом с рекой Омирук. Кроме одной — вешников. За ними надо идти в пустыню.

— Здесь такие не растут, — замотал головой Приш.

Они наполнили водой бутылки и бурдюк и поспешили дальше. Туда, где виднелась заброшенная дорога.

Её ровное полотно покрылось трещинами, словно под ним прополз огромный червь. От мысли об этом Приша передернуло. Зато Глеб обрадовался — заговорил о цивилизации. Мол, асфальт — подтверждение этому. Пришу пришлось согласиться: до этого он ни разу не слышал о таких дорогах. У них в Темногорье или мостовые, или грунтовые тракты. Иногда еще делают настилы из деревьев, но редко когда. А здесь дорога широкая: для автомобилей — каких-то механических повозок без лошадей, на которых перемещаются люди. Удивительный мир. Они немного поспорили, в какую сторону идти, но к единому мнению так и не пришли. Поэтому решили положиться на Хухэ. Тот поспешил на юг. Вскоре показались пятиэтажные здания, Приш и не знал, что дома бывают такими высокими. На что поэт снисходительно заметил, что это Приш не видел небоскребов. Даже название завораживало — скребущие небо. Каково это — жить среди облаков? От одной мысли голова кружилась. Мёнгере, кстати, тоже поразилась размерам зданий. Проронила:

— Мой дворец гораздо ниже.

Казалось, она робеет.

Поэт повеселел. Объяснил остальным, что город — это классно. Как будто Приш этого не знает. Им надо купить одежду и еду, а еще спальники — мешки, в которых спят. И палатку. И кучу всего. Приш даже не старался запомнить, пусть у Глеба об этом голова болит. Он про это больше знает.

… Еще до входа в город Глеб заподозрил неладное: не может быть, чтобы единственная дорога оказалась настолько разбита. Бетонные столбы повалились, провода оборваны. Он объяснил Пришу и Мёнгере, что по ним проходит электрический ток, поэтому лучше не приближаться. Про ток тоже пришлось рассказывать. Впервые поэту не хватало слов: к некоторым вещам настолько привыкаешь, что не задумываешься над тем, как они работают.

В городе не было никого: ни людей, ни собак, ни кошек, ни ворон. Лишь ветер негостеприимно хлопал дверями подъездов да молотил о фасады пустыми рамами. И тишина, лишь призраки пакетов гоняются друг за другом по пустынным улицам. Да деревья заговорщически перешептываются между собой. От этого неприятно кололо спину. С другой стороны, Хухэ не проявлял беспокойства, а на слух фенека можно было положиться.

Они зашли в первый же дом. Нигде не заперто, в квартирах ничего не тронуто: ни одного следа, который бы указал, что люди в панике покинули город. Очень странно.

— Надо найти магазины, — сказал Глеб. — Нужна теплая одежда, еда и снаряжение в дорогу. В аптеку тоже нелишним будет заглянуть.

Ему пришлось руководить остальными: и Приш, и Мёнгере растерялись. Только Хухэ любопытничал и лез во все углы.

В продуктовом воняло от разложившихся продуктов. Глеб с сожалением взглянул на витрины: мясо и рыба протухли. А так бы нажарили стейков на вечер. Путники набрали пакеты с кашами, супы, крупы и консервы. Сразу же перекусили, вскрыв несколько банок. Хотелось взять побольше, но Глеб пока был не в состоянии много тащить. Между лопатками так жгло, что он бы многое отдал за обезболивающий укол — таблетки помогали мало. Наверняка и Мёнгере плохо. Кстати, как она терпит? А он не догадался спросить и предложить лекарство. Балда!

Затем отыскали промтоварный магазин. С выбором одежды пришлось повозиться, особенно для Мёнгере: она ни в какую не хотела примерить джинсы, еле уговорил. А уж с нижним бельем и вообще вышел затык: девушка так смутилась, что даже Глебу стало неудобно. Хотя вот тоже: все носят трусы. Чего стесняться?

Главное, что все нашли одежду по размеру и про запас. Утащить бы только ее. С пакетами передвигаться было неудобно, поэтому, посовещавшись, выбрали в соседнем доме трехкомнатную квартиру с работающей газовой плитой. Конфорки горели — уже хорошо. Вода текла, правда, только холодная, и то, сначала долго пришлось ждать, пока схлынет ржавчина. А вот света не было, но это ничего. Глеб порылся по шкафам и отыскал свечи — будет у них романтический ужин. И есть где переночевать. А пока отправились дальше.

В аптеке набрали кучу лекарств: от кашля, диареи, температуры и прочего. Мёнгере снова удивилась, что люди лечатся белыми кружочками. Но Глеб специально для нее откопал сборы трав, пусть радуется хотя бы чему-то знакомому. Правда, опять возникла неловкая ситуация. С прокладками. Но не мог же он не сказать Мёнгере об этом.

А затем путники пустились на поиски спортивного магазина. Хотя мог подойти и "Рыболов". В маленьких городках с этим плохо, но шанс всегда есть. Прошли почти весь город. Под конец Глеб почувствовал, что устал: ноги почти не сгибались, на лбу выступил пот. Хотя температура вверх не ползла — хорошая мазь у Мёнгере.

На магазин наткнулись чудом — в доме на окраине. За деревьями даже вывеска была не видна, просто заглянули туда на всякий случай. Повезло раздобыть газовую горелку с баллоном, термобелье, двухместную палатку. Еще Глеб отобрал пару удочек — пригодится. Спальный мешок имелся только один, но хотя бы так. Также взяли туристическую пленку и рюкзаки для Мёнгере с Пришем. А еще котелок, треногу, топорик. У Глеба от сердца немного отлегло — есть надежда, что в походе они не вымрут сразу, как динозавры, от голода и холода. Хотя неясно, как путники всё это потащат, но об этом они после подумают. Всё же запас карман не тянет.

И тут его взгляд наткнулся на надпись. На стене кто-то вывел карандашом неровные буквы: "Не спи". И словно в спину пихнули: опасность! Глеб показал на слова остальным. Но Приш лишь плечами пожал. А Мёнгере и так засыпала на ходу — сказалась бессонная ночь.

Они вернулись в квартиру. Глеб зажег свечи и открыл в ванной воду. Сначала хлынула холодная, минут через десять пошла горячая. Вот это чудо! Не пришлось кипятить воду в ведре. Он позвал Мёнгере — пусть она первой моется. А сам отправился готовить ужин, заодно научил Приша пользоваться газовой плитой. Тот присвистнул от зависти — до чего же легко. Повернул вентиль, чиркнул спичкой — и всё. Это тебе не печь растопить, одни дрова колоть намучаешься. Сварили макароны и смешали их с тушенкой. У Глеба от голода даже живот свело — до чего же есть хочется.

Как раз Мёнгере из ванны вышла. Без своего вечного платка. Сняла наконец-то. Понятно, что шрамы никого не красят, но от кого прятаться-то? От них с Пришем? Глупо. Они же не станут отворачиваться или пальцем в нее тыкать. А всё же она очень красивая. Как удар под дых. Просто сшибает. И язык становится неповоротливым. Жаль, что Глеб не может писать больше стихи, иначе бы он посвятил ей сразу несколько сонетов.

После ужина он последним залез в ванну. При свете свечи здесь всё выглядело необычным. Таинственным и немного пугающим. Пусть это не бассейн, как у него в квартире, и нет даже циркулирующего душа, но всё равно удовольствие. Какое же блаженство погрузиться в горячую воду хотя бы по пояс, отогреться. Жаль, лечь полностью нельзя. Как же они осенью путешествовать будут? Только одна надежда, что мероприятие надолго не затянется. Приш рассказывал о путниках, дошедших до радуги по темной дороге. Но им-то открылась белая дверь. Значит, должно быть легче. Или? Глеб поднял свечу, рассматривая помещение. Бедная, конечно, обстановка. И места мало, и плитка так себе — белая, безо всякого рисунка, к тому же местами отколовшаяся. Кран проржавел, но не в этом счастье. Главное — есть вода, горячая и холодная. И еда, и крыша над головой. И тут прямо под потолком он вновь увидел несколько слов: "Бойся снов. Не спи". И всю расслабленность как корова языком слизнула. О чем это?

Он вышел из ванной. Мёнгере уже спала в одной из комнат. Глеб позвал Приша.

— Пригляди за ней. Будет что-то странное, буди. А я подъезд осмотрю на всякий случай.

— Что-то случилось? — сообразил тот.

Глеб не стал скрывать:

— Да. Снова надпись про сон. Поэтому станем отдыхать по очереди. А пока жди, я скоро вернусь.

Он вышел в подъезд и зажег фонарик. Желтый луч скользил по стене, лестницам. Местами отвалилась штукатурка, прутья перил были выломаны и лежали тут же на полу. Глеб поднял один: прут был завязан в узел. И снова знакомые слова на стене, написанные чем-то красным. Помадой, что ли?

"Не спи, сволочь!!! Они приходят через сон!" Дальше много непечатных выражений. А на верхнем этаже добавлено: "Вали отсюда!".

По городу брело существо, с ног до головы укутанное в накидку, которая шлейфом волочилась по земле. Выше обычного человека, сутулое, оно странно передвигалось — раскачиваясь из стороны в сторону. Мёнгере следила за ним, стоя около окна. Улица с этого места просматривалась хорошо, а вот сама Мёнгере — нет. В Алтанхоте она часто наблюдала за жизнью города, спрятанная от посторонних глаз. Не подобает царице лишний раз показываться подданным. Здесь же старая привычка принесла пользу — существо не заметило ее, когда проходило мимо дома.

Существо манили окна. Оно приникало к стеклу и долго вглядывалось вглубь комнат. Затем трясло головой, точно от разочарования, и шло дальше. Мёнгере дождалась, когда существо скроется за углом, и отошла от окна. До этого даже не решалась пошевелиться — вид странного создания пугал. Она сделала пару шагов, и в этот момент раздался скрежет, словно кто-то провел когтями по стеклу. Мёнгере повернулась: в окно заглядывала ужасная морда. Чудовище ухмыльнулось. Из пустых глазниц коровьего черепа вылезла черная змейка и произнесла: "Не спи!". И тогда Мёнгере закричала.

Мёнгере проснулась: ее грубо трясли Глеб и Приш. Она не сразу очнулась ото сна и при виде попутчиков отшатнулась. Глеб ладошкой прикрыл ее рот.

— Тихо!

И он, и Приш выглядели испуганными, точно это им кошмар привиделся, а не Мёнгере. Она кивнула.

Приш осторожно выглянул в окно:

— Здесь какая-то чертовщина.

На улице стемнело, лишь на столбах горели огни. Глеб объяснял что-то про электричество, которым эти штуки питаются. Видимо, так и есть. Правда, поэт говорил, что провода оборваны, поэтому ничего не работает. Но, видимо, он ошибся. Фонари то разгорались, то гасли — точно танцевали. Мёнгере ощутила на себе их пьянящую музыку. Хотелось поднять руки и закружиться, отрываясь от пола.

В бок пихнули, избавляя от наваждения.

— Там кто-то есть.

По улице медленно шествовало существо. Высокое, сгорбленное… И Мёнгере, холодея, узнала силуэт — чудовище из сна. Она отпрянула от окна и поведала спутникам о кошмаре.

— Хреново, — заключил Глеб. — А я всё думал, почему везде эти слова: "Не спи!". Похоже, здесь сны оживают.

Мёнгере почувствовала вину: это из-за нее. Но она сама не заметила, как задремала. Думала, немного полежит, отдохнет. Сказалась предыдущая ночь в лесу.

Дверь в квартире была железная, такую только тараном выбивать. А окна… Третий этаж, а чудовище бескрылое. Глеб всё же решил забаррикадироваться, только не получилось — мебель в квартире отличалась неподъемностью. Из тех, что раньше на века делали.

— Ладно, — махнул он рукой, — надеюсь, что не дотянется. Главное, до утра спокойно досидеть. Будем караулить.

Они разошлись по комнатам: окна выходили на разные стороны дома. Свечи поставили вглубь помещений, чтобы свет не был заметен с улицы. Глеб сгонял на кухню и сделал кофе. Хорошо, что в магазине нашли, теперь на всю ночь это его напиток.

Хухэ забился под кровать — нашел себе убежище. Для маленькой лисички слишком много переживаний. Пусть он не видел опасность, зато чуял ее шестым чувством, как тогда в лесу. Не надо было останавливаться в городе. Но люди не поняли, что это западня. Не для лисы: ведь фенекам снятся совсем простые сны. И даже огромный орел — опасность для лисы — не представляет угрозы людям.

Фонари продолжали мерцать. Глебу казалось, что они передают какое-то послание. Если бы он знал Морзе, мог бы попробовать расшифровать. Три коротких вспышки, три длинных и снова три коротких. Что-то знакомое. Где-то Глеб читал об этом. Вертится в голове… Точно! Это же сигнал "SOS". Получается, что город передает просьбу о помощи?

Он решил проверить догадку и дождаться новых вспышек. И тут воздух перед ним поплыл, словно изображение в телевизоре испортилось. Послышался вкрадчивый шепот, он нарастал, проникал в уши, заполнял собой помещение. "Сссмотри внимательнее… Ты жжже видишшшь…" Глеб вгляделся: существо, напугавшее их до этого, стояло возле ближайшего фонаря и смотрело прямо на него. Мигание высвечивало его фигуру. То, что Глеб и остальные считали плащом, оказалось собственной кожей чудовища, складками сползавшей вниз. А потом существо начало расти, его длинные лапы потянулись к Глебу.

— Проснись! — Приш энергично тряс Глеба за плечо.

Привычно отозвалась боль между лопатками, и Глеб очнулся. Как он умудрился задремать?! Он же выпил три чашки кофе. Этого всегда хватало, чтобы не сомкнуть глаз до утра. Мёнгере сообщила:

— Оно нас заметило.

— Знаю, — поэт был раздосадован. — Извините, я сам не понял, как вырубился. Сначала фонари передали сигнал бедствия, а затем… — Он призадумался. — Не похоже на сон, как будто это на самом деле происходило.

— А что это за сигнал? — заинтересовался Приш.

— СОС — спасите наши души.

Глеб высунулся в окно, прятаться не имело смысла.

— Подскажите, что надо делать, — закричал он.

И тут вспыхнул свет в соседней комнате. Все бросились туда.

— Ищем! — Глеб кинулся к серванту.

Сервизы, хрусталь… Навряд ли здесь есть подсказка. А вот в книгах и журналах — вполне. Глеб принялся листать.

— Что-нибудь связанное со снами и происшествиями в городе, — пояснил он.

Детские комиксы, сказки — не то. Глеб наткнулся на газету. И с первого же взгляда понял — нашел.

На обложке под громким заголовком была размещена статья "Ночные кошмары или страшная правда?". Глеб прочел вслух: "За последние дни участились случаи обращений жителей в районные поликлиники. Очереди к неврологам и психиатрам растут как на дрожжах. Всё это связано с ночными кошмарами, которые преследую жителей города. Люди, их видевшие, утверждают, что они реальны, и боятся засыпать вновь. Врачи просят не паниковать и вовремя обращаться за медицинской помощью". Дальше следовал комментарий самого репортера: "Говорят ли нам всю правду? По слухам, неврологическое отделение городской больницы переполнено пациентами. Люди с тревогой ждут ночей. Появились сведения о странных существах, которые появляются в темноте".

Глеб скомкал газету.

— Черт! И что же теперь? Не спать? И всё?

— Можно рассказывать разные истории, — предложил Приш.

— Тогда твоя очередь, — сказал Глеб, — Мёнгере мы уже слышали.

И Приш начал повествование о Яблоневой долине. Об Алисе, о драке с Маттисом и изгнании.

Странно говорить о себе, точно о ком-то другом. Как-то глупо. И хочется приукрасить, стать лучше, чем на самом деле. Очень трудно рассказывать о себе — требуется мужество и честность. И вроде бы Приш себя трусом не считает, но как же сложно не утаить ничего. Почти невозможно, но он старается.

Он ведет речь о чудесной долине, и перед всеми оживают ее великолепные сады, комната наполняется запахами. В бокалах играет золотой сидр, ноздри щекочет аромат яблочного варенья. Рот полон слюной, язык предвкушает вкус свежевыпеченной шарлотки, а мысли путаются. И вот уже веки смежаются, и путники погружаются в сон.

Существо проголодалось. Это было очень застарелое чувство, и оно научилось с ним жить. Но сейчас голод терзал намного сильнее — ведь совсем рядом находилась еда, только лапу протяни — и наешься. Не досыта, конечно, это ощущение неизвестно существу. Но хотя бы на время. А сейчас создание настолько отощало, что кожа свисала по бокам, как плащ. Но еще немного и… Оно завыло от нетерпения и принялось жевать собственную плоть.

Приш подскочил: Хухэ укусил его за руку.

— Ты что?! — обиделся парень, а потом огляделся.

Глеб откинулся на кресле и спал с открытым ртом. Мёнгере даже во сне сидела прямо, лишь уронила голову на грудь. Хухэ метался между ними, отчаянно тявкая. Приш вылил на Глеба холодную воду, затем проделал это же с Мёнгере. Те вскочили, не понимая, в чем дело. Приш объяснил.

— Мы не выдержим до утра, — Глеб выжал рубашку. — Это сильнее нас.

— Что же делать?

— Надо искать, — решила Мёнгере. — Мы не всё просмотрели. Должна быть подсказка!

Они вновь стали просматривать газетные вырезки.

Страницы пестрели сообщениями о происшествиях, но ничего нового не встречалось. Наконец Приш наткнулся на любопытную заметку: "Группа исследователей пришла к выводу, что эпицентром ночных кошмаров послужила гостиница. Именно здесь был зафиксирован первый случай. Постоялец гостиницы, некий командировочный, жаловался с утра персоналу, что всю ночь его одолевали плохие сны. Какое-то голодное существо, питающееся кошмарами, преследовало его. Похоже, именно этот эпизод и послужил толчком к развитию эпидемии". Приш пробежал статью глазами и закончил: "Мы полагаем, что покончить с заболеванием можно, если кому-то из людей приснится хороший сон. Или он во сне убьет чудовище. Надеемся, что кому-то известно искусство управления снами".

Путники переглянулись: похоже, выбора не было.

— Может, взять с собой ножи? — предложил Глеб.

— Это же сон. Мы должны управлять им, стать всесильными, — возразила Мёнгере.

Они переглянулись.

— Хухэ, разбудишь, если у нас не получится, — попросил Приш. — Следи, пожалуйста.

Путники взялись за руки и закрыли глаза. Первой в сон погрузилась Мёнгере, затем Приш и самым последним — Глеб. Хухэ осталось лишь настороженно наблюдать за ними.

Дыхание замедляется, мышцы расслаблены, мысли обрываются на полуслове. Веки слипаются, и Мёнгере проваливается в сновидение. Вскоре рядом появляется Приш, немного погодя — Глеб. Сейчас полдень. Они стоят посреди площади. В ее центре высится монумент — памятник какому-то мужчине. Рядом здание с колоннами. Невдалеке вход в небольшой парк с непонятными сооружениями. Мёнгере видит столб с привязанными к нему цепями, на концах которых висят небольшие лодки. А дальше — огромное железное колесо. Всё кажется нарисованным, но потом изображение обретает объем и включается звук.

Глеб направился к странной конструкции.

— Это аттракционы, — пояснил он.

Мёнгере пожала плечами — незнакомое слово.

— Ну, развлечения такие. Садишься, а потом всё начинает вращаться.

— Вроде каруселей? — догадался Приш. — У нас на ярмарке они есть.

Но Мёнгере отрицательно покачала головой: ни разу не слышала. Глеб предложил:

— Пойдем.

Он помог Мёнгере залезть на сиденье. Сам сел рядом, Приш — в соседнюю кабинку. Глеб огляделся — вроде всё в порядке.

— Сейчас прокатимся! — сообщил он.

Раздалась музыка, верх сооружения окрасился разноцветными огнями. А потом карусель вздрогнула и начала движение. Всё быстрее и быстрее. Цепи натянулись, кабинки взлетели, и Мёнгере почувствовала необычайный восторг: она парит! Почти так же, как во сне, когда была драконом. До чего же здорово! Мимо проносятся ветви деревьев, дома, дорога. Тронутые золотом листья сменяются антрацитом асфальта. В глазах рябит от красок. Карусель сделала множество оборотов, затем замерла. Когда спускались, Мёнгере чуть не оступилась: голова закружилась с непривычки.

А Глеб тянул дальше:

— Айда на колесо обозрения, город посмотрим.

Путники махнули к следующему аттракциону. Даже при одном взгляде на него начало подташнивать. Когда кабина поплыла вверх, Мёнгере задрожала от испуга. Они были втроем в прозрачном салоне, и Мёнгере порадовалась этому — вместе не так страшно от высоты. А ведь в драконьем сне она совсем не боялась и легко взмывала в небо. Не то что сейчас. Быстрее бы ступить на твердую поверхность.

Она с замиранием сердца следила, как земля ускользает от нее, а кабина уносится всё выше. Выше деревьев и домов. Медленно-медленно. Внизу всё стало маленьким, игрушечным. До чего же интересно рассматривать предметы с огромной высоты, точно ты — великан. Город виден как на ладони. И кто-то спрятался рядом со старым тополем. Кто-то…

— Это собака, — перебил ее мысли Глеб.

Он насвистывал мелодию, похоже, вернулось хорошее настроение. Мёнгере тоже хотелось что-нибудь напеть, но она стеснялась — голосом не вышла. Приш тоже молчал. А Глеб не унимался: звал на карусели с лошадками, качели, батут. С последним вышла заминка: Мёнгере сначала испугалась чучела, которое покачивалось рядом. Но поэт успокоил: мол, это надувной клоун — человек, который смешит людей. И детям он очень нравится. Мёнгере не поверила: слишком уж страшный. Лицо неестественное, рот до ушей — точно кто-то прорезал его огромным ножом. И тут Мёнгере вспомнила о собственном уродстве и неловко дотронулась до щеки — она ничуть не лучше. Над ней так же станут смеяться. Но долго переживать не получилось: Глеб взял ее под руку и повел на батут.

Мёнгере неловко вскарабкалась, а затем подскочила. Помост спружинил и подбросил. Наверное, будь она ребенком, ей бы это понравилось — в детстве было мало развлечений. А сейчас Мёнгере опасалась показаться смешной. Не ее эта забава. А вот Приш и Глеб дурачились от души и хохотали. Приш даже раскраснелся. Мёнгере решила прыгнуть в последний раз и слезать. И в этот миг клоун посмотрел на нее: изо рта у него текла кровь, а искусанные губы щерились в злой усмешке.

Мёнгере взвизгнула и вместо резиновой поверхности батута увидела яму со змеями. Она начала перебирать в воздухе ногами, но это не помогло. Со всего маха Мёнгере ухнула вниз. Следом — Приш с Глебом. Змеи были везде: под ногами, по бокам, сверху. Одна проползла прямо по голове девушки.

Когда-то, в другой жизни, когда Мёнгере правила Золотым городом, она наблюдала за казнями преступников. Одной из них было бросание преступников в такую яму. Никому не удавалось выбраться живым, несчастные умирали за считанные минуты. Помост царицы находился над лобным местом, поэтому Мёнгере хорошо видела, как дергаются тела осужденных, как появляется пена изо рта. Теперь эта же участь ждала путников. Мёнгере точно холодной водой облили, по спине пробежал неприятный озноб, зубы застучали. Она с ужасом ждала смертельного укуса.

Глеб схватил ее за руку и с нажимом произнес:

— Это не змеи, это корни деревьев. По ним мы выберемся наверх.

Мёнгере закрыла глаза: так проще поверить. Трясущейся рукой она ухватилась за что-то склизкое. Подтянулась, еще и еще. Ноги скользили по глине, лезть было сложно, но Мёнгере не сдавалась. Потом ее схватили за руки и рванули наверх. Оказалось, это Глеб с Пришем.

— Что происходит? — спросила девушка.

— Похоже, сон сопротивляется, — объяснил Глеб.

Мёнгере огляделась: парк исчез. Теперь они находились в здании. Белые стены, деревянные рамы того же цвета, закрашенные стекла. И холодное синее освещение, льющееся сверху. Возникло ощущение, что путников тщательно рассматривают под увеличительным стеклом. Будто они — надоедливые насекомые, от которых можно избавиться одним хлопком. И сразу же пол опасно накренился, и Мёнгере заскользила вниз.

Она замахала руками, стараясь сохранить равновесие. Приш и Глеб ухватили ее с двух сторон, и она остановилась. Раздался грохот: позади что-то заворочалось. Мёнгере повернула голову и похолодела: из стены проступало лицо. Чудовище подслеповато щурилось: замазанные краской окна смотрелись бельмами. Рот ощерился железной батареей, вместо носа зиял провал — кладка начала осыпаться. Казалось, чудовище пытается освободиться от оков дома, но что-то его держит.

— Это сон! — Глеб крикнул Мёнгере прямо в ухо. — Управляй им!

Мёнгере закусила губу: да, она знает, сама говорила, но слишком реально то, что происходит. Что же делать?!

По полу пошла волна, доски паркета с треском взлетали в воздух. Чудовище поднесло созданную из них руку к глазам и внимательно ее разглядело. Затем резко выбросило ладонь вперед и попыталось дотянуться до путников. Мёнгере рванулась от него, но не удержалась на кривой поверхности: ноги соскальзывали. А монстр почти добрался до нее. Усилием воли она представила: на чудовище нападают жуки-древоточцы и сгрызают его руку.

Монстр взревел: деревянная конечность обратилась в труху. Тогда он отрастил бетонную руку и с силой ударил по тому месту, где стояла Мёнгере. В последний момент девушка отпрыгнула. Но не удержалась и покатилась прямо в открытую пасть чудовища. Она пыталась ногтями вцепиться в пол, но тот вздыбился, словно норовистый скакун, сбрасывая неопытного седока. Послышался скрежет — батарея то сжималась, то распрямлялась, как гармонь. Мёнгере поняла, что монстр смеется.

Она разозлилась: этот урод обойдется без обеда.

"У меня в руке железная палка, — подумала она, — и я сильная".

Размахнулась и ударила прутом по батарее. Смешок оборвался. А затем девушку подбросило: монстр пришел в ярость и наконец освободился. Вверх взметнулись обломки кирпичей, бетона, стекла. Мимо Мёнгере, чудом не задев, со свистом пролетела оконная рама. Здание рухнуло, увлекая путников за собой.

Мёнгере живо представила: они падают на гору подушек и перин. И тут же погрузилась в пуховые объятия.

— Черт! Отсюда и не выберешься, — где-то слева проворчал Глеб.

Он с трудом полз, увязая в мягких тюфяках.

— Я чуть не задохнулся — прямо лицом туда упал, — пожаловался Приш.

И Мёнгере стало смешно: ну на самом деле, у нее получилась пуховая ловушка — надо бежать, а они двинуться не в состоянии.

Глядя на девушку, развеселились и Приш с Глебом. Монстр снова зарычал, но как-то неуверенно. И Мёнгере поверила: она может сделать так, чтобы сон подчинился. Она его хозяйка — ведь создатель кошмаров привиделся сперва именно ей. Мёнгере расслабилась: она справится.

Чудовище шагнуло, и тут же его правая нога подвернулась, и он растянулся. Да так, что пропахал носом землю. От этого зрелища Мёнгере звонко расхохоталась: до чего же смешно! А еще у него голова на шее не держится! И тут же со звонким треском монстр лишился головы. Он зашарил руками в ее поисках, растеряв свою грозность. И Мёнгере потеряла интерес: не хочется сражаться с тем, кто внушает жалость. Это недостойно. Она прошептала: "Ты дом. Красивый и крепкий. В тебе будут жить люди, долго и счастливо".

И тут же их выдернуло. Мёнгере с остальными оказалась на берегу пруда. Здесь уже наступила полночь, и бледная луна отражалась в воде. С деревьев облетела листва, они казались собственными скелетами. Ни ветра, ни звука. Словно путники очутились на изнанке мира, его черно-белом негативе. И в этот момент из воды появилось существо. Оно брело к берегу, его обвисшая кожа шлейфом тянулась за ним.

Мёнгере внимательно вгляделась: до чего же это создание некрасивое. Все его боятся, и никто не любит. Плохо так жить и неправильно. А существо шептало:

— Помогите. Отдайте мне ваши сны. Я так хочу есть.

Еще немного, и оно упадет и умрет. Мёнгере решилась:

— Я даю тебе имя, ты будешь называться Сайнунт — дух доброго сна. Отныне ты станешь приходить к людям ночью и дарить хорошие сновидения. Так я сказала, и пусть это свершится.

Ярко вспыхнула луна, превращаясь в солнце, пруд покрылся белоснежными лилиями, деревья украсились листьями. А Сайнунт обернулся тучной коровой, чья шкура была расписана изображениями звезд и небесных светил, а рога украшены цветами. Мёнгере подбежала к корове и обняла ее. И это сразу же стало картинкой из книги сказок.

Путники перенеслись обратно в квартиру, Хухэ с радостным тявканьем бросился навстречу. Мёнгере схватила его на руки. Фенек на мгновение замер, а затем осторожно освободился, словно не веря, что дал прикоснуться к себе человеку.

— Я первая его погладила! — с торжеством сообщила Мёнгере.

— Ты вообще крутая, — подтвердил Глеб. — Ловко справилась с кошмарами.

Он подошел к окну. Теперь город выглядел обычным. И почему-то казалось, что всё будет в порядке. Фонари откликнулись тремя вспышками, подтверждая, что он прав: "Спа-си-бо!" Глеб присел на диван.

— Вроде до утра время есть, а спать не хочется, — сказал он.

— Выспались уже, — пошутил Приш.

Глеб растянулся и уставился в потолок. Почему-то сегодняшние события напомнили ночь перед изгнанием. Тогда он тоже лежал без сна и смотрел вверх безо всяких мыслей. Долгая-предолгая ночь в полном одиночестве. Его накачали обезболивающими и строго-настрого приказали лежать на животе. Как только медсестра вышла, Глеб перевернулся.

Тогда его звали иначе — у поэтов в ходу были псевдонимы. А что он будет поэтом, стало ясно при рождении — в области лопаток акушерка обнаружила зачатки крыльев.

— Поздравляю, мамочка, — обрадовала она, — у вас пиит.

Акушерка любила устаревшие слова, но роженица прекрасно ее поняла. Ведь сбылась ее давнишняя мечта.

Глеб рос, а вместе с ним крылья. Уже в три года он попытался взлететь и целых пять секунд удерживался в воздухе. Он этого не помнил, зато мама записывала все достижения. В пять лет Глеб сочинил первые стихи:

Родители объявили знакомым и родственникам, что сын — гений. С этим ощущением Глеб и жил.

В пятнадцать его отправили в престижнейшую школу поэтов. Заведение располагалось в соседнем городе, в часе езды. Глеб, конечно, переживал, не хотел расставаться с друзьями — неясно, как сложатся отношения в новой школе. Но родители выступили дружно: их сыну всё самое лучшее. Тем более ребенок полностью оперился — крылья после линьки поменяли серый оттенок на редкий графитовый цвет с седыми вкраплениями, что уже говорило о неординарности будущего поэта.

Набор в школу происходил через экзамены. Конкурс был сумасшедшим: десять человек на одно место. Не только у Глеба родители хотели лучшего для своего ребенка. А он мечтал об одном: быстрее разделаться со всем этим и махнуть на море. Накупаться до одури, чтобы на год хватило. Родители бегали по кабинетам и суетились, а Глеб расслабился: не пройдет, так не пройдет. Стихи писать ему никто не запретит.

Среди поступающих он приметил одного парня. Тот был полной противоположностью Глебу: рыжий, плотный и с ослепительно белыми крыльями. Глеб не выдержал и подошел:

— Ты не ангел случайно?

Тот отмахнулся:

— И ты туда же! Достали уже этим цветом. Думаю перекрасить.

Глеб едва не поперхнулся:

— А разве можно?

Парень насмешливо посмотрел на него:

— А кто сказал, что нельзя? Мы поэты, нам можно всё.

Сами экзамены прошли легко. Глеба попросили прочесть три стихотворения, написанных в разных стилях. И конечно же, взлететь. Глеб не мог не попозировать. Распахнул крылья и взметнулся под потолок. Мол, вдохновения ему не занимать. Все знают: чем выше оторвется от земли поэт, тем больше у него таланта. Нельзя писать стихи без полета. Это вам не приземленная проза, это парение души. Приемная комиссия довольно переглянулась, и Глеб понял: он принят. Поэтому и не удивился, когда через неделю увидел свое имя в списках. Рыжий парень тоже поступил.

За первый год они сдружились. Рыжеволосого звали Василием, но он стеснялся своего имени и представлялся Лисом. Мол, и масть волос подходящая, и эти буквы в имени есть. Василий и псевдоним себе взял соответствующий: Белый Лис. А Глеб долго мучился: в голову ничего не приходило. И лишь когда преподаватели поставили вопрос ребром, вымучил из себя: Черный Поэт.

— А масло масляное, — ржал Лис. — Не мог что-нибудь покреативней изобрести?

— Да пофиг, — отмахнулся Глеб, — потом сочиню. А пока и это сойдет.

Новый псевдоним он так и не придумал: прозвище Поэт прилипло к нему, точно репейник. Ко второму году обучения у них сложилась компания: Глеб, Лис и две подружки из класса критиков: Джейн и Скарлетт. Ходили вместе в кино и сидели в кафешках, обсуждая стихи маститых поэтов. Спорили порой до глубокой ночи.

Постепенно Глеб стал замечать, что Лису нравится Джейн. Друг терялся в ее присутствии, заливался краской и во всём соглашался.

— Ты что, на Джейн запал? — как бы невзначай поинтересовался Глеб.

— А что, видно? — Лис смутился.

— Ага, — кивнул Глеб. — Ты с нее глаз не сводишь.

Лис помешал соломинкой мохито и сделал глоток, Глеб его не торопил.

— Как думаешь, шансы есть? — спросил Лис.

Глеб пожал плечам: откуда ему знать, он же не девушка. Джейн милая, но вполне обычная: пухленькая, но в меру. Волосы светлые, собраны в хвост. И добрая, даже чересчур. С таким мягким характером ей трудно поэтов разбирать.

Вот Скарлетт другая. Более насмешливая и самоуверенная. Волосы медные, вьются проволокой. А сама мелкая и худенькая, метр с кепкой. Когда стихи анализирует, в выражениях не стесняется. Вечно с Глебом спорит до посинения, несколько раз ругались в пух и перья. Из нее получится настоящий критик.

Джейн и Скарлетт работают в паре: пишут критические статьи. Читать их всегда интересно. Скарлетт язвительная, Джейн — оправдывающая. В результате выходит то, что нужно. Их уже публиковали в толстом литературном журнале, куда большинству начинающих вход воспрещен.

В кафе появились подружки. Скарлетт эффектно опустила перед Глебом журнал и произнесла:

— Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать[8].

И веером разложила перед поэтом несколько купюр.

— Что это? — удивился тот.

— Твой гонорар, великий Черный Поэт, — нарочито смиренным голосом произнесла Скарлетт. — Джейн твои шедевры пристроила.

Он вопросительно посмотрел на приятельницу.

— Это мама, — смутилась та.

Про ее родительницу знали мало. Вроде она имела отношение к изданию книг, но подробности Джейн скрывала — стеснялась. Зато старалась помочь друзьям.

Глеб пролистал журнал. Вот, прямо в середине его стихи. Только…

— Их отредактировали, — виновато улыбнулась Джейн.

Понятно. Вместо рваного слога — гладко прилизанный. Ритм выверен, рифмы почищены. Но всё равно приятно.

Их учили в школе, что основная работа над произведением начинается после его написания, только руки вечно не доходят. Глеб набрал номер телефона мамы, та ответила не сразу.

— Привет, ма, — нарочито небрежно начал он, — у меня тут стихи вышли… А-а, ты в поликлинику едешь? Некогда? Ага, потом поговорим.

Он постарался скрыть разочарование от друзей, вроде удалось.

Лис деланно вздохнул:

— Снова меня обошла удача. Как жить?

Все рассмеялись. Лис не любил стихи. Парадокс: парень родился с крыльями и совершенно равнодушен к поэзии. Но деваться некуда: обязан до конца жизни кропать лирику. Выбора нет: или пишешь, или расстаешься с крыльями. А Лис считал, что белоснежное оперенье — он так и не перекрасил крылья — добавляет ему плюсов при общении с девушками. В общем, мучился. Преподаватели морщились, но к рифме и ритму придраться не могли — здесь всё было, как надо. А вот за отсутствие образности, эмоций и поэтичности парню доставалось, но Лис совсем не переживал.

Глеб пересчитал деньги — вполне прилично. Хватит на хороший подарок. Он убрал купюры в карман, Скарлетт прокомментировала:

— И что богатенький Буратино собирается делать с несметными сокровищами?

Глеб пожал плечами: не хотелось распространяться, но его выдал Лис. Брякнул, не подумав:

— Так у Авроры скоро днюха. Думаю, на нее.

— А-а-а, ясненько, — без эмоций ответила Скарлетт.

Она терпеть не могла Аврору Сияющую.

Аврора преподавала в школе верлибр и когда-то была музой умершего Мастера. Говорили, что она тоже подавала надежды, но со смертью возлюбленного из-под ее пера не вышло ни одного стиха. Скарлетт была другого мнения.

— Да она бездарность, — частенько убеждала она друзей, — за нее Мастер и сочинял. Тоже мне, муза! Это другим словом называется.

Глеб в такие моменты отмалчивался.

В их класс Аврора Сияющая пришла в начале учебного года. Глеб принял ее за новенькую и ошибся: она оказалась преподавательницей.

— Ей уже под тридцатник, — насмешливо щурилась Скарлетт. — Наш Поэт втрескался в старуху.

Глеб всё понимал, страдал, но ничего с собой поделать не мог. Высокая, стройная ("Кожа до кости", — ехидничала Скарлетт) Аврора казалась Глебу идеальной музой. Одни ее глаза чего стоили: огромные и беззащитные. Глеб мечтал доказать ей, что способен защитить ото всего. Жаль, что Дон Кихот сейчас не в тренде. Глебу иногда хотелось отправиться на подвиги во имя любимой и даже сразить парочку ветряных мельниц.

А вот стихи в ее честь не писались. Глеб пытался, но ничего путного не выходило. У Авроры были прелестные зубки: белые и ровные. Глеб часто сравнивал их с жемчугом. Но не напишешь же такую пошлость? Избито до невозможности. А искать другое сравнение глупо, получается вымученно. Скарлетт часто докапывалась:

— Что ты в ней нашел? Она же на куклу Барби похожа.

Глеб не находил слов. А может, Скарлетт права и он любит не Аврору, а те чувства, которые она в нем вызывает?

А мама так и не перезвонила…

Перед переводными экзаменами их огорошили: председателем комиссии назначен человек со стороны. Глебу это было глубоко безразлично, но школа стояла на ушах. Особенно преподаватели с факультета критики. Скарлетт раздобыла информацию о новоприбывшем и с гневом вещала:

— Да он ноль без палочки! Ни одной изданной книги, всё за свой счет.

Глеб отмахнулся: и с талантливыми поэтами такое случается, это не показатель.

— Да ты послушай! — Скарлетт закатила глаза и продекламировала:

Лис не выдержал и расхохотался в голос.

— Что это за бред? — Глеб удивился.

— Да у него все стихи такие, вчера в интернете лазила, искала, что это за чудо к нам направили.

— Ну, может, он в чужих хорошо разбирается? — предположила великодушная Джейн.

— Как я, — подхватил Лис.

— Кстати, — Скарлетт прищурилась, — я тут читала стихи, которые ты Джейн посвятил. И… — она выдержала паузу, — это очень хорошо. Мне нравится.

Глеб почувствовал досаду: почему друг ему ничего не сказал? Не доверяет?

— Извини, — Лис повернулся к Глебу, — но я не знал, как ты воспримешь. А это слишком…

Глеб понял: все привыкли, что Лис пишет так себе. И, видимо, когда тот написал что-то стоящее, просто побоялся, что друг не оценит.

— Забили, — ответил он. — Когда решишься, тогда покажешь.

— Могу сейчас, — неожиданно предложил тот.

Глеб пожал плечами: почему-то эта ситуация его задевала.

— Давай.

Лис откашлялся, откинул волосы назад, входя в образ, и неожиданно выдал:

Стихи были стоящие. Глеб ощутил что-то похожее на зависть. Почему это не он написал? Как этот рохля умудрился сочинить такое? Никто от Лиса не ждал ничего подобного. Вот что значит правильно выбрать себе музу. Ай да Джейн! По ней и не скажешь, что она способна вызвать такие чувства. А Лис продолжал:

Лис закончил и уставился на Глеба, а тот мялся.

— Нормально, — наконец он выдавил из себя. — Скарлетт права, стихи хорошие.

Лис кивнул, но было понятно, что он надеялся на большее. Глебу стало неловко, а потом он отмахнулся от переживаний: это у Лиса случайно вышло. Пусть еще докажет, что он лучший поэт.

— А у тебя что нового? — перевела разговор в другое русло Скарлетт.

Глеб задумался: у него — ничего. Аврора выстроила вокруг себя бастион укреплений. Он пытался достучаться, но они общались на разных языках. Он вызвал из памяти последнюю встречу.

Глеб специально задержался после уроков. Аврора вышла, как всегда по понедельникам, в полтретьего. Глеб подошел:

— Я провожу.

Некоторое время они молчали, потом Аврора не выдержала:

— Глеб, не надо.

Опять слова. Целый частокол из слов, за которым так легко спрятаться.

— Чего не надо?

— Всего этого. Провожаний, твоих писем. Я не хочу их читать, но не могу справиться с собой. Мне хочется их читать.

— Ты боишься?

Аврора устало взглянула на него:

— Как ты не понимаешь? Да! Я старше тебя на тринадцать лет, это слишком много.

Глеб вскипел:

— Да плевать на возраст! Это шелуха, которую придумали люди. Если ты меня не любишь, так и скажи!

Она остановилась, затем с трудом ответила:

— Я мечтаю тебе это сказать, но не могу. Просто не требуй от меня сейчас ничего. Пожалуйста.

Глеб махнул головой, избавляясь от воспоминаний, и повторил:

— Ничего нового.

— Ладно, — Скарлетт скрыла разочарование. — Кстати, в комиссии еще Стило будет.

Лис застонал, Глеба новость также не обрадовала. Стило — псевдоним известной критикессы. Глеб был на паре ее разборов. До сих пор мороз по коже.

— Вы что? — Скарлетт обвела друзей удивленным взглядом. — Она классная! Правда, Джейн?

Та послушно кивнула: для Джейн все милые. А Глеб только сейчас сообразил, кому подражает Скарлетт. Похоже, Стило — ее кумир. Та красит волосы в красные тона и тоже режет словами незадачливых лириков.

— Ничего вы не понимаете, — скривилась Скарлетт, — у нее по делу замечания.

— Замечания?! — поразился Глеб. — Теперь это так называется? По-моему, расстрел в упор.

Джейн захихикала. Похоже, восторгов подруги она не разделяла.

— Проехали, — с досадой ответила Скарлетт. — Только не понимаю: тебе-то чего бояться? Ты лучший в школе. Это все знают.

Глеб честно признался:

— Не люблю, когда человека размазывают. Это чересчур.

Скарлетт промолчала. Не согласилась, но и спор продолжать не стала. Лишь добавила:

— А третьей будет Аврора.

Глеба осенило: он посвятит ей стихотворение. Прямо на экзамене. Не станет скрывать свои чувства — именно Авроре суждено стать его музой. Ей придется поверить, что у него всё серьезно. Он уже получил первый гонорар, так что скоро встанет на ноги. Еще год отучится в школе, в литературный институт поступит на вечернее обучение. А сам устроится на работу. Решено.

Он и Лис отправились в книжный — Лис собирался выкупить заказ. Совсем скоро урожайник — лето пролетело незаметно. Это в других школах учеников отправляют на каникулы, у них такой роскоши нет. Поэт обязан трудиться, оттачивать талант. Желающих поступить в литературный институт — море, конкуренция огромная. Так что расслабится он потом, а сейчас надо прорываться, чтобы не пополнить ряды неудачников.

Их полно, поэтов, которые никому не нужны. Их не берут в толстые журналы, у них не выходит книг. Большинство из них бездарности, могущие лишь срифмовать глагольные формы, но есть и те, кому просто не повезло. Но у Глеба всё будет отлично, он крепко вцепился в удачу.

Лис забрал книгу. Это оказалось фэнтези. Глеб удивленно присвистнул: он-то ожидал увидеть сборник поэзии, но никак не сказочки для взрослых. Лис замялся, не решаясь сказать. Наконец разродился:

— Я тоже решил в литературный идти.

Глеб поперхнулся воздухом: сегодня день открытий.

— На лирический факультет?! Ты же терпеть не можешь стихоплетство, сам говорил.

Лис замотал головой:

— Нет. На факультет сказочников.

Глеб споткнулся — вот это да! Ай да Лис! Вот что надумал! И молчал. Даже от лучшего друга скрывал. А тот продолжал:

— Я уже послал туда на рассмотрение свою сказку, и меня одобрили. Дадут рекомендацию для поступления.

— А как же крылья? "Поэт должен творить", — Глеб процитировал девиз школы.

— Так в сказках стихи тоже бывают нужны, — зачастил Лис. — Например, в заклинаниях. Или в песнях.

Глеб тряхнул головой: Лис его поразил.

— Столько людей мечтают о крыльях, а ты… Но отговаривать не стану, успеха!

По лицу Лиса пробежала тень.

— Не надо про крылья. У меня сестра старшая… Она обычная. Поэтому, когда я родился…

Лис перевел дух, рассказ давался с трудом:

— В общем, у нас с ней плохие отношения. Она так и не простила, что я крылатый. Ни родителям, ни мне. Точно я украл ее мечту. Не знаю, как она воспримет, что я…

Лис с ожесточением рубанул воздух:

— И фиг с ней! Надоело вечно быть виноватым.

И замолчал, Глеб тоже. Вот почему так? Вроде самые родные люди должны поддерживать друг друга, а на деле… Его родители год назад развелись и зажили каждый своей жизнью. Оба образовали новые семьи. У отца сын месяц назад родился, "обрадовал". Мать тоже огорошила, что беременна. С ума сойти! И никому Глеб теперь не нужен. Нет, деньги присылают исправно, только видеть особым желанием не горят. Даже лишний раз поговорить времени нет. Видимо, считают, что он самостоятельный и взрослый. Его бы спросили!

Раньше у него была семья, дом. Знал, что на выходных его всегда ждут. А теперь… Квартиру продали, деньги поделили и разбежались в разные стороны. У отца жена не особо жаждет видеть Глеба у себя. Нет, всё вежливо, только не искренне. И маминому мужу Глеб мешает. Терпит, как необходимость. Из-за этого Глеб уже три месяца родителей не навещал. И никто даже не забеспокоился. С радостью поверили в отговорку, что ему некогда.

…Последняя неделя перед экзаменом пронеслась как лисий хвост, унося с собой зной лета, вкус мороженого на открытых верандах и одуряющий аромат розовых кустов. Вечерами Глеб подолгу парил, чтобы прийти в поэтическое настроение. Ведь на испытаниях дается всего одна попытка. Каждый год часть неудачников покидает школу — крылатый Пегас не всем благоволит.

В день икс Глеб проснулся засветло. Снился какой-то муторный сон. Воспоминания о нем стерлись, а ощущения остались — неприятные, точно тухлая рыба. Что-то там было… Вроде про бредущих по дороге людей, вечных путников. И какая-то безнадежность, тоска. Наверное, это из-за нервов. Глеб выпил кофе и отправился в школу.

Комиссия заранее внушала опасение: одна Стило чего стоила. Это для Скарлетт она любимая преподавательница, для остальных — острая на язык особа, которая может пропесочить так, что на всю жизнь запомнишь. Председатель — темная лошадка, а Аврора… Заваливать она не станет, наоборот, был уверен Глеб, будет вдохновлять учеников. Она появилась первой. Прошла мимо сдающих, оставляя за собой шлейф цветочного аромата. Остановилась у двери и улыбнулась. Глебу показалось, что ему. И тут же сердце совершило кульбит, едва не выпрыгнув из груди.

Затем, чеканя шаг, прошла Стило. Стук ее каблуков навевал ассоциации с гвоздями, которыми забивают крышку гроба чьих-то надежд. Да-а… От нее ничего хорошего ждать не приходится. Жаль, что литературных критиков не разбирают, а то бы поэты оторвались.

И наконец, в конце коридора показался председатель. Выше среднего роста, грузный. Его полные губы были выпячены, а глаза подслеповато щурились. Широкую лысину неумело маскировали три пряди, зачесанные набок. Глеб едва не прыснул от смеха: глава комиссии походил на персонажа из фильма "Автостопом по Галактике" — Вогона Джельца. А учитывая его полную бездарность по части стихов, сходство было абсолютным.

— Надеюсь, нас не станут пытать поэзией вогонов, — прошептал Глеб другу.

Лис с трудом сохранил серьезное выражение лица.

Сдающие выходили один за другим. Глеб почему-то тянул, не хватало решимости. Лис тоже не торопился.

— Ты заметил, — сказал он, — что сильные ученики сегодня все, как один, с низкими баллами?

Глеб кивнул: похоже, комиссия "мочит" успешных поэтов.

— Так что не выпендривайся, — добавил Лис. — Прочти что-нибудь попроще.

Глеб растерялся: он и попроще? Да и как? Муза не терпит притворства.

— Ладно, я пошел, — Лис направился к двери, — пожелай мне удачи.

Глеб вскинул два пальца: V — знак победы. Сегодня Фортуна на их стороне.

Асфальт незаметно сменился грунтовой дорогой, которая постепенно сузилась до едва заметной тропы посреди высокой травы. Позади остался город с Сайнунтом, духом доброго сна. Напоследок тот пообещал подарить каждому чудесное видение — прощальный подарок. Приш надеялся, что люди вернутся в город. Ведь теперь им ничего не угрожало.

Вещей взяли по максимуму, основная нагрузка досталась Пришу У поэта спина еще не зажила. Он бы и рад, да не может. А Мёнгере непривычная для этого дела. Но тоже тащит мешок и не жалуется. А он, Приш, парень деревенский и крепкий, закалился, таская корзины с яблоками. Так что своя ноша не тянет. И вообще, повезло им, что припасы сделали, на какое-то время хватит.

Хухэ убежал вперед — охотиться на мышей. Уже нескольких поймал. До чего же забавный зверек, так и хочется потискать. Только он не дается, диковатый. И Мёнгере тоже. Не в смысле, что Приш желает ее обнять, просто она также совсем не ручная. Как Хухэ. Вот Глеб — понятный парень, хотя и из поэтов. А Красавица… Приш мысленно прилепил ей это прозвище после слов Хранителя пути. Такое ощущение, что она жила в высоченной башне, охраняемой драконом. И ничего не знает о мире, всему поражается. Нет, Приш тоже мало что видел, но ему до Мёнгере в этом далеко. А еще она словно замерзла. Не в прямом смысле, хотя понятно, что она из жаркой страны, поэтому ей холодно. А изнутри — точно ее душа прихвачена морозом. И непонятно, оттает ли.

Всего два дня прошло, как они в дороге, а будто целая вечность. И о родных некогда вспомнить, слишком много всего навалилось. Как они там? Наверное, уже знают, что он пропал, хозяин постоялого двора сообщил. А Приш даже записку не оставил. Да и как? Слишком неожиданно всё произошло. И неизвестно, увидятся ли они вновь. Хотел, как лучше, а получилось… Приш рукавом смахнул непрошенные слезинки. Дурак он! Жил бы в Темногорье, виделся бы с родителями по выходным и праздникам. Может, и Алиса бы потом к нему приехала, если любит на самом деле. Эх, поздно об этом жалеть.

Трава сменилась высохшей рожью. Стебли давно обломились под тяжестью колосков, рожь стояла неубранная. Приш сорвал один колосок и проверил: пустой, зёрна давно рассыпались. Подобрал с земли и попробовал: зерно было твердым, не разжуешь. Под порывами ветра казалось, что по полю пробегает волна. И тогда посреди бесконечного золота виднелись темно-синие васильки. Потрясающее зрелище.

Они перекусили. Глеб разогрел на газовой горелке две банки фасоли. Чай решили не заваривать — надо беречь газ как раз для таких случаев, когда не из чего костер разжечь. Просто отпили воду из бутылки. Понемногу, чтобы не расходовать. Сложно, когда не знаешь, что будет впереди. Приходится приберегать на черный день. И правильно ли они идут? Приш озвучил мучивший его вопрос.

Глеб сделал еще глоток и ответил:

— Нам надо к радуге. Сейчас осень, радугу редко когда увидишь, она больше весной и летом бывает. Поэтому мы и идем на юг, там теплее, значит, осень позже приходит. К тому же Хухэ нас ведет.

— Радуга на самом деле существует? — спросила Мёнгере.

Девушка снова замотала голову платком, спрятав лицо, поэтому ее голос звучал глухо.

— Конечно, — удивился Приш. — В ее начале зарыт сундук с сокровищами.

Глеб расхохотался:

— Какой сундук, приятель? Радуга образуется из-за преломления солнечных лучей в дождевых каплях. Никаких чудес.

Мёнгере покачала головой:

— Радуга — это легенда, вход в небесный мир, где живут боги. Ее никто никогда не видел.

Приш пожал плечами:

— Это у вас радуги не бывает. У нас — с весны. Раскинется после дождя прямо над долиной, такая красота, глаз не отвести. Только ее начало никто не находил.

— Но выбора нет, — подытожил Глеб. — Раз уж ввязались в это дело, надо его добить.

Они собрали вещи и вновь отправились в дорогу.

Ближе к вечеру посреди бескрайнего поля они заметили дом. Вроде жилой: из трубы шел дым. Позади него были разбиты грядки, вдали виднелась делянка, засеянная рожью и кукурузой. Путники переглянулись и решили зайти — надо расспросить обо всем того, кто там обитает. Стало заметно, что дом осел от старости, бревна посерели, соломенная крыша потемнела. Щели вокруг оконных рам заткнуты мхом, чтобы не дуло. Вместо стекол окна затянуты чем-то тусклым.

Приш постучал. Изнутри послышалось:

— Заходите, заходите! Я вас давно приметил, с полчаса назад — на чердак лазил. Так что поставил ужин вариться.

Приш толкнул дверь. Внутри было темно, "стекла" пропускали мало света. На массивном столе, сколоченном из толстых досок, горела керосиновая лампа. Рядом стоял мужчина. Среднего роста, жилистый, словно высушенный жарой. Ярко-голубые глаза, белые от седины волосы. По внешнему виду не понять, сколько лет незнакомцу. Сорок? Пятьдесят? Или больше?

Огонь в лампе плясал, и за ним причудливо вытягивались на полу тени.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — пригласил хозяин дома. — Меня раньше звали Огородником, очень я это дело любил. Так и прилипло. Сейчас, конечно, вырастить мало что удается, но тыквы… Тыквы по-прежнему моя гордость.

Приш слушал с удивлением: Огородник казался ожившим чучелом, которое долго висело на шесте, а в один прекрасный день решило стать человеком. Даже речь ему давалась с трудом, словно Огородник давно ею не пользовался.

— Кукуруза дает неплохой урожай, — продолжал Огородник, — И рожь, конечно. Только пока ее перемелешь в муку, сил никаких не остается. Это раньше, когда в дне езды была мельница…

Он резко осекся, будто о чем-то вспомнил.

— Извините старика, заболтался. Удобства все на улице, вода там же в умывальнике.

На ужин были тушеные овощи: кабачки, морковь, картошка с луком и помидорами. Огородник извинился, что мяса нет. Мол, никакой живности в округе не водится. Глеб достал из рюкзака банку тушенки и протянул ее хозяину. Тот так обрадовался, что даже затрясся:

— Давно я мясца не едал, давно. Так ведь и не было никого. Один я. Даже не знаю, сколько лет.

Приша покоробило, но он достал еще две банки:

— Это вам, от нас в подарок.

Огородник так сильно прижал к себе консервы, что Приш испугался: а не сумасшедший ли тот? И смотрит на гостей с подозрением: не отберут ли назад? Но обошлось. Хозяин поставил тушенку и принялся угощать гостей. Тушенку смешали с рагу и разложили по глиняным тарелкам. Съели с добавкой, все проголодались. Огородник даже вылизал тарелку.

— А еще мясца у вас не найдется? — жалобно спросил он.

— Мы же поделились с вами, — не выдержал Глеб. — Нам самим надо.

— Не бесплатно! — Огородник замахал руками. — Взамен дам вам полезные вещички.

Он залез в подпол и пропал. Приш покрутил пальцем возле виска: похоже, у старика проблемы с головой. Они с Глебом понимающе переглянулись. Наконец хозяин вернулся и ссыпал на стол разный хлам.

— Это стеклышки, — указал Огородник на бутылочные осколки, — Замечательные стеклышки. Если посмотреть через них на небо, узнаешь, где найти радугу. А это, — старик достал пыльный кисет, — обмани-трава. Намажешь ею подошвы, и никакого запаха от тебя не останется. С ней хорошо охотиться. Только дичи никакой не стало. А лисичка ваша? Если не ваша, то давно я мясца не едал.

По спине Приша пробежал холодок — Огородник заговаривался. Хорошо, что Хухэ куда-то убежал. Глеб достал остатки колбасы и протянул Огороднику. Тот радостно взвизгнул, не веря счастью. И вновь спустился в подвал — убрать ее и тушенку. Видимо, там и хранил свои припасы. К травяному чаю Огородник подал булочки и морковные конфеты. Приш никогда таких не пробовал, но вкусно.

Путники попробовали разговорить Огородника.

— А вы тоже искали радугу? — спросил Приш.

— А чего ее искать? — удивился Огородник. — После дождя на небе завсегда бывает.

— Ну вы же дали стекла, — начал Приш, но Глеб толкнул его ногой.

Приш намек уловил и замолчал.

— А дальше по дороге что? — поинтересовался поэт.

Огородник задумался. По его лицу пробежала тень, он нахмурился, ушел в себя.

— Извините, вы нас слышите? — вмешалась Мёнгере.

Тот очнулся. Посмотрел на них, затем на остатки еды, точно вспоминая, что произошло.

— А-а, дальше-то, — наконец ответил он, — да ничего особенного: сущий пустяк и безделица.

И захихикал, мерзко-мерзко. Так, что расспрашивать расхотелось.

Вечером Приш долго ворочался: к хозяину дома доверия не было. Еще набросится с ножом, чтобы раздобыть свежего мяса. Или просто задушит. Приш собирался бдеть всю ночь. Но Огородник так раскатисто храпел, что Приш понял: ничего плохого хозяин не задумывает. А что с чудинкой, так от одиночества, любой заговариваться начнет. И вскоре Приш тоже вырубился.

Ему снилась огромная лента, состоящая из бредущих по дороге людей. Тысячи, миллионы людей. В пыли можно было разглядеть лишь их силуэты: большие и маленькие, толстые и худые. Ни одного звука: ни плача, ни смеха. Полная тишина. И безнадежность. Такая тоскливая, что Приш пробудился в дурном настроении.

Открыл глаза и едва не заорал: прямо над ним склонился Огородник. Тот широко улыбался и бормотал: "Мясцо, вкусное, много мясца". Приш едва удержался, чтобы не вскочить и не броситься наутек. Дрожащим голосом он ответил:

— Огородник, это я — Приш.

Тот возразил:

— Мясцо.

В его руке Приш разглядел нож. Во рту стало сухо. Сердце стукнуло в последний раз и замерло.

Хоть бы Глеб проснулся! А вдруг?.. Мысль оборвалась, не успев прозвучать.

— Я ваш гость, — произнес Приш. — Вы нас угощали овощами, а мы вам дали банки с тушенкой.

Взгляд хозяина немного прояснился.

— Да, — согласился он. — Поделились. Хорошие гости. Не мясцо.

Огородник зевнул и отправился в постель. Всю оставшуюся ночь Приш следил за ним, но больше ничего не произошло.

На завтрак хозяин сварил кашу из запасов путников. К ней он остался равнодушен, а то Приш опасался, что снова придется делиться. Он не был жадным, просто, когда не знаешь, сможешь ли пополнить запасы съестного, становишься экономным. Огородник припас подарки — по одному для каждого. Это были венки из высохших ржи и васильков. Хозяин торжественно надел их на путников.

— Не снимайте, — улыбнулся он. — Они очень красивые. Это вам не пустяк какой-нибудь!

Солома кололась, из-за нее чесалась голова. Но Приш решил вытерпеть. Всё равно немного осталось. Они на скорую руку перекусили и тронулись в путь. Приш сразу же стянул венок, но выбрасывать почему-то не стал, запихнул в мешок. Вскоре их догнал Хухэ и возглавил компанию. От полей поднимался пар, и всё казалось сказочным. Даже рассказ Приша о ночном происшествии настроение не испортил. А через час туман рассеялся, и путники обнаружили, что дорогу пересекает огромное нечто.

Мир будто обрубили. Вот поле, узкая тропка через него, небо, солнце, а вот — серое бесформенное облако. Раскинуло свои щупальца во все стороны. И за ним ничего. Ни сверху, ни снизу. Расползлось во весь горизонт.

— Нам сюда?! — Приш спросил и устыдился: слишком уж глупо прозвучало. И трусливо.

Все посмотрели на Хухэ: фенек жался к ногам, не решаясь идти дальше.

— От него толку мало, говорить не умеет, — Глеб махнул рукой. — Может, стекла попробуем? Заодно проверим, что нам подсунул Огородник.

Они достали осколки и приложили к глазам. Ни на севере, ни на западе и востоке небо не окрасилось разноцветными полосками, лишь прямо перед ними промелькнула яркая вспышка.

— Черт! — выругался Глеб. — Значит, нам точно туда. Зато стекла настоящие. Хоть что-то хорошее.

Мёнгере потрогала воздух перед собой.

— Странно. Словно там пустота, которая сожрала всё остальное.

— Точно! — Приша осенило: — Старик же и говорил про пустяк, — он пояснил остальным: — Пустяк — пустота. Игра слов такая.

— Это сотворил старый бог, — добавила Мёнгере. — Когда пытался уничтожить своих детей.

Приш и Глеб обменялись непонимающими взглядами. Эту легенду они не слышали.

Мёнгере никак не решалась:

— Наверное, в другой раз.

— Нет, расскажи сейчас, — попросил Приш.

Ему хотелось отсрочить поход в серое нечто, пусть даже на несколько минут. Да и "потом" может не наступить. И девушка начала повествование:

Время долго правило вселенной. Наконец ему стало скучно. И сотворило оно небо и светила на нем. Когда воцарились на небосводе Луна и Солнце, на земле появился свет. Стали расти цветы и деревья, плодиться рыбы и звери, ведь свет — это жизнь. А еще зародились люди. Начали строить жилища, возводить храмы и дворцы. И не понравилось это Времени. Ведь каждый человек проживал одну жизнь, а творенья его рук — многие. Веками служили они людям, а потом долго существовала память о чудесах света. Люди словно бросили вызов самому времени.

Сначала бог пытался стереть их с лица земли. Обрушивал с небес огненные камни, тряс землю, насылал мор. Но вновь и вновь жалкие смертные возрождались и отстраивали дома и священные здания, создавали скульптуры, писали картины. И тогда разозлилось Время и надумало уничтожить весь мир, стереть, точно неудавшийся набросок.

И породило Время огромную змею, Уроборос. Раз — и проглотила змея Солнце, два — проглотила Луну. Наступили на земле ночь и холод, стало гибнуть всё живое. А змея не успокаивалась, пожрала небо и звезды, к людям подбиралась. Только Солнцу и Луне гибнуть совсем не хотелось. Стали они разгораться в животе змеи, да так сильно, что кожа чудовища не выдержала и лопнула. Снова засияли на небе звезды, а Луна и Солнце заняли свои места.

А на том месте, где полз Уроборос, возникла пустота, и не было в ней никого живого и мертвого. А что Время? Да ничего, успокоилось. Знает, что и у долговечных пирамид есть отпущенный век. И когда-нибудь Время поглотит и их.

— Мда… — протянул Глеб, — обнадеживающая история. Интересно, мы-то сами не исчезнем, если войдем внутрь?

Приш не знал, Мёнгере тоже. И похоже, других вариантов нет.

— Хухэ, не ходи с нами, — обратилась к фенеку Мёнгере. — Это не твой поход. Тебе вообще надо было остаться в пустыне.

Лисичка возмущенно тявкнула.

— А может, — протянул Приш и устыдился: голос сорвался на писк: — Может, и мы не пойдем? Мы же не обязаны.

Наступило молчание, все обдумывали его слова.

— Хрень какая! — Поэт бросил рюкзак и сел на траву. — Ведь на самом деле можно.

Он разлегся и уставился в небо. Приш опустился рядом.

Только Мёнгере осталась стоять.

— Я пойду, — вдруг сказала она. — Не сдамся. Я сама выбрала этот путь.

Мёнгере застыла, словно статуя, лишь сжатые кулаки и яростно блестящие глаза выдавали эмоции.

— Оно того стоит? — спросил Глеб. — Мы можем погибнуть. Тогда ты и так ничего не получишь.

— Зато я попытаюсь! — впервые Мёнгере позволила чувствам взять над собой верх.

— Без нас не выйдет, — ответил Глеб. — Ты же слышала Хранителя: лишь втроем мы доберемся до радуги. Одному нельзя.

Приш поднялся: придется идти. Глеб тоже нехотя встал. Закинул мешок на плечо и первым шагнул в серое облако.

Хухэ смотрел, как троица скрывается за серой завесой. Сначала поэт, затем пришелец, последней — красавица. Он не собирался следовать за ними — для маленькой лисички слишком много происшествий. Но что-то не отпускало. Хухэ заскулил и поспешил за остальными.

Стихи испарялись из памяти, оставляя после себя страх: вот только что были, вертелись на языке и… Сохранился лишь набор слов, беспомощный и бездарный. Все ранее написанные строфы распались на строчки, те на отдельные слова и буквы. Дар ускользал, просачиваясь водой сквозь песок. Глеб больше не поэт. Он даже "кровь" и… Какое же там было слово? Пример для простейшей рифмы? Они упражнялись, придумывая разные пары. "Кровь" и "гвоздь"? Нет! Еще смеялись, что в стихах главное — чувства, экспрессия, а не рифма с ритмом. Стихи — это то, что нельзя выразить прозой. Полет души. А теперь у него ни крыльев, ни таланта.

Вспомнил! Кровь — любовь. Только сейчас это кажется бессмысленными звуками. Они не цепляют и не будят воображение. Но Глеб уцепился за эту пару, как за спасительный круг. Любовь — кровь. Да, их учили в школе подбирать рифмы, чтобы ученики могли выдать несколько вариантов. Побеждал тот, кто предлагал неизбитый. Неизбитый что? Мысли разбегались, в голове пустота. Пустота… Почему-то именно это слово знакомо.

Глеб плывет-тонет в тусклом пространстве, похожем на вату. Где верх, где низ, не понять. И неясно, зачем он вообще идет. И кто он, и как его зовут. Остался ошмёток имени, два звука: "л’" и "э". Его ли? Может, приблудились чужие? Не вспомнить. Только знает, что ему зачем-то надо вперед. Туда, где разгорается багровая точка.

Глеб делает шаг, и его охватывает пламя. Тело корчится в муках, словно вновь проходит через родовые пути. Огненные буквы вспыхивают вокруг. Из последних сил Глеб шепчет:

Становится легче. Глеб даже вспоминает свое имя и прошлое. Он бывший поэт и хочет вернуть крылья и дар. Память понемногу восстанавливается, и стихи обретают объем.

Затем всё обрывается, последнюю строфу не оживить — это плата за прохождение. Шрамы наливаются кровью, между лопатками невыносимо жжет — точно поставили клеймо. И от этого ощущения не избавиться.

Мир вокруг — разных оттенков зеленого: малахит, изумруд, салатовый… Морской оттенок сменяется травяным, как волосы на голове Приша. И тот понимает, что это его родина. Ему хочется разглядеть подробности, может, увидеть лица родителей. Но дальше лишь густые столбы дыма. И всё.

Приш хватается за первое воспоминание детства, но то ускользает. Приш яростно пытается восстановить его в памяти, но вязнет. Зеленое вытесняется сначала черным, затем стальным. Приш задыхается — дым разъедает легкие, вата забивает глаза и нос.

Но он прёт вперед как… Сравнение исчезает. Ну прёт же?! Как кто? Он еще показывал этого… Кому? Страх колет в сердце. Он всё забыл! Даже простые слова. Даже имена близких. Зеленое… Зеленая трава. И по ней ползет муравьишка. Приш ставит на его пути палец, но муравей переползает препятствие.

"Прёт, как муравей!" — смеется Лиза. И Приш вместе с ней.

И кто-то тянет яблоко. Еще немного, и имя обретет плоть. Но изображение подергивается рябью. И двигаться невозможно, ноги путаются в пакле. Надо выбираться, но Приш не в состоянии. Он не муравей, чтобы не сдаваться, всего лишь подросток. Но что-то заставляет идти, и он прёт, как муравей. И яблоко совсем рядом. Приш тянет руку и почти хватается за него, но то снова удаляется.

Приш чувствует, как колет в спину. Он достает из мешка венок. Желтизна соломы и индиго васильков: венок, подаренный сумасшедшим стариком. Огородником его звали. Яблоко возвращается, и Приш ощущает его вкус. Марта и Вилли! Имена приемных родителей стали реальностью. И огромное облегчение: он Приш — сын Марты и Вилли. У него есть сестра Лиза. И Алиса — девушка, которую он любит. И он желает возвратиться в Яблоневую долину.

Всё залито золотом. Медное золото, желтое, белое. И Мёнгере растворяется в нем. Весь мир охватило солнечное мерцание, и Мёнгере сдается. Она сама становится светом. И слышен вкрадчивый шепот:

— Этот мир достоин, чтобы его утопили в свете, милая.

Менгере знала одно существо, которое звало ее милой. Оно походило на человека, но не было им.

Она в коридоре, который кажется бесконечным. Ее окружают высокие мрачные стены — в храме почти нет окон. Мёнгере ускользнула от жриц, ведь так хочется побегать в удовольствие, а не сидеть взаперти. Она спешит к выходу, но теряется в лабиринте поворотов.

— Мёнге! — слышит она крик за спиной и ускоряет шаг.

И вдруг на ее пути возникает жрица. Мёнгере не успевает затормозить и врезается в нее. Сейчас ее выдадут! Но та лишь прижимает девочку к себе и гладит, гладит по волосам.

Странно. Эпизод всплыл неожиданно. Ничего подобного Мёнгере не помнила. Сколько ей тогда было? Три года?

— Тебе не нужна память, — услужливо подсказывает тот же голос. — Ты станешь править миром, милая. И он захлебнется светом.

Да! Она же мечтала об этом. Все страны поклонятся ей. Мёнгере станет правительницей континентов, в ее честь зазвучат торжественные гимны.

— Умница, ты достойна этого, — соглашается голос. — И покараешь несогласных. Вольешь в их глотки раскаленный свет.

Особенно той, желтоволосой. Возомнила, что краше Мёнгере, посмела нарушить совершенство. Мёнгере сама изуродует ее личико, отрежет фарфоровый носик.

— Ты свет, милая, тебе можно всё, — успокаивает голос.

Мёнгере не помнит имени удачливой соперницы, да и название Алтанхота покрылось песком. Только ярость слепит глаза как…

— Свет. И ничего, кроме света.

Кто же все-таки та женщина, которая гладила ее?

— Не думай о ней, — голос обеспокоен, — она этого недостойна.

И всё же… Слово уплывало, словно рыба в мутной воде. Ее учили охотиться с гарпуном, стоя подолгу в реке. Странная подготовка к трону. И ощущение, что она промахнулась.

— Мир ждет тебя! Что ты прицепилась к этому обрывку? — голос взревел. В нем слышалось голодное нетерпение.

Женщина гладила девочку по волосам и прижимала к себе, пользуясь возможностью. Лица жриц всегда были скрыты платками, такой же Мёнгере носит, чтобы спрятать шрамы. И она не знает, как выглядела ее мать.

Мама! Та жрица была ее матерью. Конечно! Мёнгере плачет, слезы оставляют жгучие дорожки на лице, и шрамы полыхают. Но Мёнгере не замечает этого: она счастлива. Ей удалось воскресить прикосновение мамы. Та перестала быть бесплотной тенью.

— Она тебя предала, променяла на другую дочь, — голос разочарован. — А ты ее простила. Ты слабая. Тебе никогда не стать несущей свет.

Мёнгере согласна: да, ей не стать. Она хочет просто быть счастливой. И чтобы исчезли рубцы с ее лица. Странное желание для бывшей правительницы. Но ей этого вполне достаточно. И золото вокруг плавится и оплывает.

— Думал, что от меня осталась лишь оболочка, — делился Глеб. — Ухватиться было не за что. Даже слова пропали.

Приш кивнул: знакомо.

— И пустота внутри, точно таксидермист набил воздухом, — продолжал поэт.

Хухэ тявкнул, соглашаясь — фенек всё же последовал за ними. Глеб опустился на колени и осторожно погладил Хухэ.

— Тебе тоже досталось?

Тот притих, дав дотронуться до себя. Лишь Мёнгере безмолвствовала: не пожелала рассказать.

Когда вышли из пустоты, у Глеба точно огромная тяжесть с сердца свалилась: думал, что никогда не вспомнит своих стихов. Да, разучился сочинять, но забыть написанные — еще хуже. Но вот последнюю строфу он так и не восстановил. Словно она послужила ему пропуском из пустоты. Но надо попробовать. Глеб мысленно вернулся в день переводного экзамена.

…Лис вылетел из аудитории довольный.

— Пять! — эмоции его переполняли.

Его сразу же обступили:

— Рассказывай, как прошло.

По словам друга, ничего сложного не было. Стило особо не прикапывалась, даже нашла, что недурственно. Вогон Джельц — прозвище уже приклеилось к председателю — проворчал насчет большого количества соединительного союза "и", но зато похвалил рифму.

— А Аврора? — спросил Глеб.

— Ничего, — растерялся Лис. — Промолчала.

Странно. На нее не похоже.

Наступила очередь Глеба. Он вошел в кабинет и представился: Черный Поэт. Стило тут же фыркнула: видимо, псевдоним показался ей неудачным. Вогон Джельц кивнул:

— Начинайте, молодой человек.

Глеб покосился на Аврору: она не поднимала глаз, будто увидела на столе что-то ужасно интересное. Ему захотелось заорать, стукнуть по стене, чтобы с нее слетела эта показушная безмятежность. Черт, она же тоже поэт! Что им до правил, установленных другими людьми?!

Глеб не воспарил, взметнулся к потолку, чувства бурлили. Он не читал стихи, бил ими, точно кнутом. А Аврора всё так же сидела с равнодушной маской на лице. И заключительный аккорд:

Глеб не спустился, рухнул на пол, обессиленный. После такого выплеска хотелось одного: сбежать ото всех. Но надо выслушать вердикт комиссии. Первой начала Стило:

— Хм, средненько. Из положительного: много экспрессии, чувств. Вот это удачно: "Мёртвое сердце. Осколки. В хлам клетку грудную режут". Борьба человека со своими страстями. Но мне кажется, Черный Поэт, это не самое удачное ваше стихотворение. Вы можете лучше.

— Это убого, — перебил ее Вогон Джельц, — я вот тут набросал, — и председатель раскрыл тетрадь, она была исписана мелким убористым почерком: — "Резко, на бреющем — в неба храм!" — метафора крайне непонятная и неудачная. Первые четыре строки — четырехстопный ямб с дактилической клаузулой. Следующие четыре строки — полное отсутствие строфы.

Глебу показалось, что Вогон Джельц бредит Какой еще ямб? Он о чём? А тот распалялся больше:

— Строфика, молодой человек, — раздел стиховедения, изучающий формы объединения стихов в композиционно законченное целое; учение об упорядоченном сочетании закономерно повторяющихся в тексте стихотворных строк. Почему вы ею пренебрегаете?!

Председатель причмокивал губами, словно большая рыба. Глеб с трудом удержался, чтобы не рассмеяться. Наверное, это нервное.

— Что за заигрывание с ангелами и демонами?! Недостойно привлекать к себе внимание за счет божественного! Это дешевый способ, молодой человек.

Глебу казалось, что его раскатали асфальтоукладчиком, а Вогон Джельц окончательно вышел из себя:

— А ваш полет?! Кто вас учил взмывать под потолок? Многое себе позволяете! Даже мы, люди с богатым литературным опытом, не разрешаем себе подобного. Так что незачет! Без права пересдачи!

Глеб растерялся: незачет? Ему?! Этот Вогон Джельц сошел с ума? И почему молчит Аврора? Она, что, оглохла? Но заговорила Стило:

— Думаю, без права пересдачи — слишком сурово. Понятно, что у молодого человека что-то произошло. Первая любовь, безответные чувства. И он не смог контролировать себя. Правда? — она обратилась к Глебу.

Тот замешкался на секунду, но сообразил, что Стило дает шанс.

— Да, — голос охрип от переживаний.

Вогон Джельц посмотрел на Глеба поверх очков.

— Это не оправдывает, — проворчал он. — Вы должны думать, в первую очередь, о красоте стиха. А не ставить чувства во главу угла.

— Это пройдет, — вновь заступилась Стило. — Надо дать мальчику еще одну возможность показать себя.

А Аврора молчала.

Он не помнил, как вышел, куда направился. Очнулся лишь на улице, когда Лис схватил его за плечи и основательно потряс.

— Поэт, что случилось-то?

Глеб замотал головой: он был не в состоянии говорить. Казалось, что великая тяжесть гнет плечи, не дает дышать.

— Не сдал, — выдавил он из себя.

— Как это?! — не понял Лис. — А пересдать можно?

— Угу.

У Лиса отлегло:

— Тогда ладно. Пойдешь с другими. Вас человек пять набралось.

Глеб отмахнулся: легко говорить. Это не с Лисом произошло, а Глеб растоптан. И не решением комиссии, а Авророй. Она осталась безучастной. Подписала отчет и не проронила ни слова.

— А Аврора что? — осторожно поинтересовался Лис, будто прочел мысли друга.

Лицо Глеба перекосилось, точно от зубной боли.

— А-а, — протянул Лис, — ясно.

Он помолчал, затем добавил:

— Ребята сказали, она в столицу перебирается. В литературный институт. А еще говорят, что замуж выходит. За какого-то книгоиздателя. Так что наплюй.

Шах и мат. Лис, конечно же, думал, что его слова — волшебное средство, помогающее излечиться от любви. А сам незаметно добавил еще пару увесистых камней на шею друга. Чтобы уж наверняка. У Глеба возникло ощущение, что ему врезали под дых со всей силы, и нечем дышать.

Он заперся в квартире. Меньше всего хотелось кого-либо видеть. Смог только позвонить родителям и сообщить, что всё в порядке. Те охотно поверили. Даже мама ничего не заподозрила. Начала рассказывать, что УЗИ показало девочку. И что срок ставят на середину февраля. Глеб выслушал ее отстраненно, его мало заботила грядущее пополнение в семье. Джейн и Скарлетт еще в среду уехали на море, так что были не в курсе. Лис звонил, но Глеб отделывался кратким сообщением, что занят. Он никого не желал видеть. Лежал целыми днями в кровати, лишь изредка вставая поесть и в туалет.

Накануне пересдачи заявился Лис. Звонил в дверь полчаса, пришлось открыть.

— Ты готов? — Лис с подозрением уставился на неубранную постель.

— Тебе какая печаль? — Глеб ответил резко.

— Вообще-то, я твой друг, если ты до сих пор не в курсе.

Глеб опустился на диван и сжал голову руками:

— Я ничего не хочу.

Лис испугался:

— Ты что?! Давай вместе. Отберем стихотворение, из старых, над рифмой поработаем. Завтра сделаешь вид, что вошел в измененное состояние, попаришь немного. Ну?

Глеб согласно кивнул, чтобы Лис отстал.

Лис развил бурную деятельность. Откопал в записях стих, написанный год назад, в почти классической манере. Кое-где внес правки и прочитал.

— Сойдет, — Глеб забрал листок.

— Тогда готовься, — Лис мялся у порога. — Я за тобой зайду.

— Не надо, — ответил Глеб, — не потеряюсь.

На пересдачу заявились все. Вместо Авроры в комиссии был препод с параллельного курса. Неудачники по одному заходили в аудиторию, Глеб не спешил. Лис теребил его вопросами:

— Ну ты как? Успокоился?

— Не суетись, — отмахнулся Глеб, — всё нормально.

Он зашел в кабинет последним. Вогон Джельц выглядел доброжелательно, да и Стило улыбалась.

— Вы готовы, молодой человек? — спросил председатель.

— Нет, — коротко ответил Глеб, — я не буду сдавать.

В аудитории повисла тишина. Вогон Джельц неуверенно кашлянул:

— Вы уверены? Вы знаете, что вам придется покинуть школу?

— Уверен. Я не хочу больше писать стихов, отказываюсь.

Снова молчание, а потом заговорили все разом.

— Вы с ума сошли?!

— Вы знаете, что вам будет за это?!

— Тысячи людей мечтают о крыльях, а вы…

В окно билась толстая зеленая муха. Никак не могла сообразить, что рядом открытая форточка.

Глеб смотрел на нее и думал, что он — как эта осенняя муха. Только он бьется, чтобы причинить себе физическую боль и забыть о душевной. Глеб бросил:

— Да, знаю. Мне уже семнадцать, если вы не в курсе. Так что соображаю, что делаю.

Муха наконец вылетела, и Глеб перевел взгляд на комиссию. Все смотрели на него с непонятным выражением: смеси жалости и чего-то еще, понимание ускользало. И тут Вогон Джельц уронил короткое:

— Дурак!

Глеб расписался под отказом и вышел. Лис бросился к нему:

— Сдал?

— Да, — сказал Глеб. — Пойду домой, отдохну.

На следующее утро за ним явились двое. Глеб знал, что этого следует ждать, но всё равно — было страшно. Лишь мрачная уверенность, что вот она, Аврора, узнает и будет переживать, поддерживала его. Его привезли в больницу, где люди в белых халатах еще раз спросили, точно ли он решил. Глеб подтвердил. Тогда его отвели в операционную и вкололи наркоз. Очнулся Глеб уже без крыльев. На руках у него было предписание покинуть школу в течение трех дней.

Вчера весь день шел дождь, холодный и противный. Сначала думали, что ненадолго, потом оказалось, что с утра и до позднего вечера. Путники пережидали его в палатке, которую разбили под деревьями в роще. Похолодало, и Мёнгере утеплилась. Хорошо, что догадалась взять шерстяные носки в магазине. Интересно, как Мёнгере зимой будет? Хотя… Радуги зимой не бывает. А они обязательно до нее доберутся!

Сперва было весело. Глеб травил анекдоты, рассказывал смешные случаи из жизни. Мёнгере тоже немного оттаяла, поделилась дворцовыми историями. А потом — раз, и все замолчали, словно каждый о чем-то вспомнил, таком, что только для себя, а другим не скажешь. И стало неуютно. И серый день, и дождь, после которого не будет радуги.

Даже Хухэ передалось настроение остальных. Лёг в углу и уткнул мордочку в лапы, так и провел весь вечер. Приш осторожно погладил фенека: какой же он милый. Вот бы взять его домой в Яблоневую долину, только Мёнгере, наверное, не согласится отдать. Он же с ней пришел.

К утру дождь все-таки прекратился, и путники отправились дальше. Картинку бескрайнего луга разбавили очертания кустов, затем появились редкие деревья. А после обеда тропинка сменилась мощеной дорогой, Приш и остальные вступили в аллею из странных деревьев.

Светло-серые стволы причудливо изгибались, ветви тянулись навстречу друг к другу, так что вверху кроны деревьев соприкасались, образуя над дорогой шатер. Солнечные лучи проникали сквозь листву и окрашивали листья и камни мостовой в празднично-желтый цвет. Всё это придавало аллее сказочный вид, так что хотелось не смотреть под ноги, а любоваться чудесной картиной. Поэтому путники и проглядели Хранителя пути, сидевшего на валуне сбоку от дороги.

— Опаздываете, — он достал из кармана часы на цепочке и выразительно постучал по циферблату. — Радуга никого ждать не станет. Скоро сезон дождей закончится, и вы не успеете.

— Нам что, под дождем надо было топать? — вскинулся Глеб.

Хранитель пути усмехнулся:

— А я ведь никого!.. Заметьте, никого не принуждал. Сами согласились.

И холодно добавил:

— Никто не обещал легкого пути. Да, вы не сбежали из дома, вас выгнали. Но ведь заслуженно!

Хранитель пути выставил вперед указательный палец, поочередно тыча им в каждого из путников.

— Одного за драку. Второго — за то, что отрекся от крыльев. Третью — за утрату красоты. И лишь четвертый, — Хранитель перевел палец на Хухэ, — сам увязался за вами. Но и ему никаких поблажек не будет.

Приш поразился: ничего себе! Выходит, поэт сам отказался? Никто насильно ему крыльев не вырывал? Почему-то Приш думал, что дело именно так обстояло.

— Я дал вам шанс. Между прочим, спас этим кое-кого от верной смерти. И что? Никакой благодарности! Вы пытаетесь обойти препятствия. Не знал, что вы струсите.

Приш хотел возразить, что это не так, но промолчал — вспомнил, как мялся перед пустотой. И если бы был намек, что она где-то кончается, путники бы не полезли в нее. Но это всего лишь предосторожность!

Хранитель пути зашелся в смехе.

— Предосторожность?! Удобное оправдание. Где же она была, когда вы остановились на ночлег у сумасшедшего старика? Вы хоть знаете, сколько прохожих он уже убил? И что бы с вами было, если бы кое-кому не повезло проснуться?

Все угрюмо уставились в землю — Хранитель был прав.

Тот поднялся, плащ змеей скользнул по камню. Приш обратил внимание, что на Хранителе что-то вроде выкованной из черного металла короны с причудливо извитыми зубьями. А сверху — дохлый ворон. Но смешным Хранитель пути не казался. Наоборот, это придавало ему мрачности.

— Запомните, — подытожил он, — назад пути нет. Или вы дойдете до радуги, или сдохнете. Выбора тоже больше нет. Вы его уже сделали, когда согласились на мои условия.

Хранитель взмахнул плащом, точно крыльями, и на его месте очутился ворон. Птица каркнула и поднялась в небо. Путники проводили ее взглядом.

Говорить расхотелось. Странники медленно брели по аллее, каждый обдумывал слова Хранителя. Даже фенек не убежал вперед, как обычно, а плелся позади.

— Слушай, — не выдержал Приш, — так ты сам отказался от крыльев?

— Отвали, — огрызнулся Глеб. — И без тебя тошно.

Приш смешался: не ожидал, что его вопрос вызовет такую реакцию. А Глеб сообразил, что не то ответил:

— Извини, сорвался. Просто не надо сейчас об этом.

Приш согласно кивнул.

Заметно потеплело, даже Мёнгере расстегнула куртку. А в конце бесконечной аллеи показался просвет — вышли. И оказались в саду. У Приша открылся рот: таких деревьев он сроду не видел. Огромные, с листьями, похожими на страусовые перья, усыпанные пушистыми желтыми горошинами. На других цвели нежно-сиреневые цветы, точь-в-точь как тюльпаны. Розовое облако, фиолетовое, ярко-красное — у Приша кружилась голова от красок. И запах… Благоухали кусты роз. Их лепестки лежали на дорожках, и путники шли прямо по ним.

— Вам нравится? — прозвучал вопрос.

Они обернулись и увидели женщину средних лет, очень милую.

Весь ее вид располагал к доверию: казалось, они с ней давно знакомы. И женщина что-то вроде доброй тетушки.

— Меня Дели зовут, — представилась она, — я живу здесь.

Путники сообщили свои имена.

— Это ваш сад? — поинтересовалась Мёнгере, она тоже, как Приш, была очарована.

— Да, — подтвердила Дели. — Вот это дерево — мимоза, а то — тюльпановое. Здесь растет будлея Давида, а вот эти кусты — рододендроны.

Приш слушал вполуха: названия сплошь незнакомые. А Дели перечисляла: кольквиция, вейгела, дейция, гибискусы, керрия — это про кусты, усыпанные золотыми шарами. Похоже, что своим садом она гордилась.

— И розы, конечно, — закончила Дели. — Но, видимо, вы устали и проголодались. Не хотите отдохнуть?

Цветы пахли так одуряюще, а позади была долгая дорога, поэтому все согласились. Лишь Хухэ остался в саду, видимо, решил поохотиться на ящериц.

Дели повела их в дом. Среди зарослей было сложно сразу заметить белоснежную виллу. К ней вела узкая тропа из серых камней, между которыми пророс мох. По ней путники выбрались к пруду, возле которого и расположился дом. Двухэтажный, с широкой парадной лестницей, с полукруглыми балконами. Вход украшали две колонны. Всё здание было увито вьющимися розами, словно дворец Спящей красавицы.

Они поднялись по лестнице и вошли в дом. Всё это время Дели рассказывала его историю: кто архитектор, откуда родом дизайнер, где брали камни для кладки. От бесконечного потока слов слипались глаза, Приш еле удержался, чтобы не зевнуть. Его вымотал сегодняшний день, хотя до вечера еще было далеко.

— Вы же выпьете со мной чай? — полуутвердительно спросила Дели. — Или вам некогда?

Путники переглянулись. Слова Хранителя о потерянном времени никто не забыл. Но так хотелось передохнуть в нормальном месте. Да и что будет, если они просто немного перекусят?

Дели отвела их в гостевые комнаты. При каждой была ванная комната. Приш с удовольствием залез в ванну, отделанную мрамором малахитового цвета. Из двух бронзовых кранов текла горячая и холодная вода. Приш долго терся щеткой — так приятно смыть с себя грязь и пот. Он переоделся — Дели приготовила чистые штаны и рубашку — и спустился вниз. Там уже ждала Дели.

Когда появились остальные, хозяйка пригласила их на террасу. Та была целиком застеклена, и лучи солнца слепили глаза. Белый каменный столик с изогнутыми ножками, под стать ему скамьи с двух сторон с мягкими подушками, кружевная скатерть, серебряные приборы — всё казалось торжеством совершенства. Сама Дели хлопотала возле гостей.

— Живу одна, слуг нет, поэтому приходится всё самой делать.

— Вам помочь? — сообразил Приш.

— Спасибо, — по-матерински улыбнулась хозяйка, — ты очень приятный юноша, но я привыкла.

Она разлила по бокалам сок охряного цвета, пододвинула сдобные булочки и села во главе стола. Сам бы Приш предпочел тарелку супа или кусок мяса поподжаристей, но не станешь же напрашиваться. Выпечка оказалась вкусной, почти как мамина, а сок сладким и непривычным на вкус.

Дели с удовольствием глядела на них.

— Какие вы все милые! Только почему вы прячете лицо? — обратилась она к Мёнгере.

Та молча сняла платок, и Дели вздрогнула, а затем почему-то потрогала свои щеки.

— Какое варварство! — возмутилась хозяйка. — Такое хорошее, свежее личико, и это уродство. Нельзя же так обращаться с собой!

Словно Мёнгере сама себя испортила. Но девушка не проронила ни слова, лишь застыла на мгновение, а затем снова надела платок.

До Дели дошло.

— Извините меня! — произнесла она. — Просто не выношу, когда страдают молодые и красивые. Ведь так хочется сохранить всё лучшее подольше.

Мёнгере кивнула, принимая извинение, но к еде больше не притронулась. Приш тоже потерял аппетит. Ну кто тянул хозяйку за язык?

А та точно не заметила, что настроение у гостей ухудшилось.

— Давайте я покажу вам дом, — предложила Дели.

Пришу хотелось посидеть еще, но не отказываться же. Они покорно поплелись за хозяйкой. Помимо боковой лестницы, ведущей в гостевые комнаты, имелась и центральная. Гости поднимались по ней на второй этаж, и Приш со скукой разглядывал портреты, висящие на стенах, все, как на подбор, принадлежавшие симпатичным людям. Интересные родственники у Дели. Или не родственники? Среди лиц мелькали и смуглые, не похожие на хозяйку.

Дели привела их к закрытому коридору.

— Здесь расположен зеркальный лабиринт, — объявила она, — самый сложный для прохождения. Без меня сюда лучше не заходить.

Она отворила дверь, и путники последовали за хозяйкой. Приш шагнул и резко остановился: отовсюду на него глядел он сам.

— Потрясающе, правда? — спросила Дели.

Пришу удалось выдавить из себя утвердительное мычание. Интересно, кому захочется гулять здесь? У него закружилась голова и возник страх — как они отсюда выберутся? Никакого намека на выход.

— Почти никому не удалось пройти его, — захихикала Дели, — без моей помощи. Мастерская работа.

— Очень, — подтвердил Глеб.

Хозяйка осталась довольна его ответом, потому что сразу же позади возникла дверь, и путники выбрались в коридор.

— Можем потом развлечься, если будет желание.

Приш про себя решил: у него такого желания точно не возникнет. Друзья стали спускаться, а он застрял возле одного портрета. На нем была нарисована черноволосая женщина с серыми глазами. Прямой нос, красиво очерченные брови — незнакомка была так же хороша, как и другие изображения. Рядом висела табличка с надписью: "Безде Лица".

"Какое-то дворянское имя", — подумал Приш.

Подошел к следующей картине, надпись повторилась. Почему-то это его насторожило. Вертелось что-то в голове знакомое. И вдруг Приша осенило: безделица! Именно о ней говорил Огородник. Но что это значит и почему на всех портретах одно и то же имя, Приш не догадывался.

Старинные часы, стоящие в гостиной, показывали около шести пополудни, и путники решили отправиться дальше. Хотя можно было остаться на ночь — всё равно за вечер пройдешь не больше двух часов. Потом надо готовить ужин и обустраивать ночлег, пока совсем не стемнело. Но нужно уходить — Хранитель пути прав, времени у них мало. Они сказали об этом Дели, на что хозяйка развела руками:

— Тогда вам точно придется сначала пройти через лабиринт. Ведь дом не отпускает гостей просто так.

Мёнгере ощутила, как сердце проваливается в живот. Это ловушка?! А Дели излучала добродушие:

— Честное слово, это не я! Попробуйте сами.

Глеб первым шагнул к двери, но она исчезла, а на ее месте возникла каменная кладка. На окнах выросли решетки, а в помещении потемнело. Раздалось тихое рычание. Казалось, дом излучает угрозу. Поэт отступил.

— Я же говорю! — Дели всплеснула руками. — Он очень своенравный. А еще любит коллекционировать гостей.

— Как это? — Мёнгере оторопела.

— Пойдемте покажу!

Мёнгере показалось, что она вновь оказалась в плохом сновидении. И почему им так "везет" на сумасшедших? Сначала Огородник, теперь эта Дели… Словно путники притягивают всё самое темное. А хозяйка уже спешила. На этот раз она повела гостей в подвал по узкой лестнице. Стены здесь были неотштукатурены, а света еле-еле хватало. Мёнгере поежилась: прохладно. А Дели всё тащила путников за собой. Ее глаза лихорадочно блестели, точно она сгорала от нетерпения.

Они дошли до невысокой деревянной двери, обитой железными полосами. Дели достала из складок платья связку ключей и отперла дверцу. Чтобы войти, пришлось пригнуться. Помещение слабо освещалось, поэтому Мёнгере не сразу рассмотрела стены. А когда пригляделась, едва удержалась от крика. Словно охотничьи трофеи, везде висели лица: мужчин и женщин, юношей и девушек. Все они отличались примечательной внешностью, как и портреты вдоль парадной лестницы.

— Я бы отпустила тебя, — Дели обратилась к Мёнгере, — личико-то у тебя порченое, так что проку мало. Только дом не согласится. Обожает он с людьми играть в кошки-мышки. Любимое развлечение.

Мёнгере слушала ее, как в тумане. Она не могла отвести глаз от стен: сколько же прохожих стало добычей хищного монстра?

— Места еще полно, — продолжала Дели, — так что и для вас найдется.

Она облизала губы. У Мёнгере промелькнула мысль оглушить хозяйку, только потом что? Вряд ли они спокойно выберутся из дома.

Дели поднесла свечу к женской голове с рыжими длинными волосами, яркими зелеными глазами, веснушчатым носом.

— Мое любимое, — объяснила хозяйка, — Это-то я для гостей ношу чтобы подвоха не чуяли. Обычно располагает к себе. А так…

Она содрала кожу с лица одним движением. И Мёнгере с отвращением увидела, что у Дели под ней ничего нет — пустая болванка. Такие были в домах аристократок, на них женщины хранили парики. А хозяйка уже напялила на себя чужую физиономию.

— Правда, так лучше? — ничуть не стесняясь, спросила Дели.

— Вы это что? — с запинкой поинтересовался Приш. — Без лица?!

— Меня сейчас стошнит, — произнес Глеб.

Дели оскорбилась:

— Посмотрим, каков ты скоро будешь!

И стены затряслись, будто в безмолвном хохоте.

— И без глупостей! А то от вас костей не останется, — Дели перестала притворяться, ее напускную доброту точно ветром сдуло.

— Можно подумать, у нас есть шансы?! — взорвался Глеб, его кулаки то сжимались, то разжимались.

— Крохотный, но есть, — поведала Дели. — Был один мужчина, который прошел лабиринт. Симпатичный. Правда, в возрасте — за сорок. Интересный типаж: абсолютно белые волосы и голубые глаза. Хорошее пополнение в коллекцию. Но, увы, не получилось. Так что у нас всё честно.

Мёнгере догадалась, что речь идет об Огороднике. Спасение далось ему дорогой ценой — Огородник расплатился за него своим рассудком.

Дели жестом указала на выход.

— Поднимайтесь.

Мёнгере ступала следом за Пришем. Как же страшно. И глупо — так попасться. Ведь Хранитель пути говорил, что нельзя быть беспечными. А они снова… Но Мёнгере привыкла доверять людям, даже когда правила Золотым городом. А теперь выходит, что поступала неверно? Наверняка ее обманывали и раньше, просто она об этом не знала.

Возле портретов Приш остановился и указал на надпись. Мёнгере прочла: "Без де Лица". Надо же, везде одна и та же. А потом Приш закрыл приставку "де" к фамилии, и получилось: "Без Лица". Мёнгере поняла, что это изображения Дели в разных обликах. Хорошо, что лицо Мёнгере ей не достанется! Хоть какой-то плюс в обезображенной внешности.

Хозяйка виллы распахнула дверь, ведущую в лабиринт, и пригласила:

— Добро пожаловать!

Ловушка захлопнулась, они остались одни. Глеб шагнул к Мёнгере и со всего маха врезался в стекло. Черт! Не разобрать, где настоящий человек, а где отражение. Позади раздался голос Приша. Глеб направился туда, выставив руки вперед, но вновь наткнулся на преграду. Зеркальные коридоры сбивали с толка.

Глеб окликнул друзей, но звук растворился, точно стены были обиты ватой. Никто не отозвался. Он сделал шаг и уперся в зеркало. Нос к носу со своим отражением. Возникло ощущение гадливости, точно коснулся не стекла, а чего-то мерзкого. Глеб отшатнулся. И тут же появилось чувство, что это не Глеб рассматривает себя, а двойник — его. Зазеркалец медленно и с вызовом окинул взглядом поэта и усмехнулся. А потом снял голову, и на ее месте образовалась пустота. Глеб вскрикнул, и двойник тотчас же пропал. Точно Глеб стал вампиром и теперь не отражается в зеркалах. Он в страхе ощупал лицо: вроде всё на месте.

А потом в зеркале появилась старуха в темной одежде. Она стояла вполоборота, из-под платка выбивался клок седых волос. Глеб обернулся: позади никого не было. Старуха начала разворачиваться. Глеб сумел разглядеть желтое, как у покойника, лицо, черные дыры вместо глаз. Старуха подняла морщинистую руку, покрытую пигментными пятнами, и попыталась дотянуться до Глеба. Что было дальше, он не помнил. Бег, неясные тени по бокам, дрожание свечей и бесконечный туннель.

Время от времени Глеб врезался в зеркала в полной уверенности, что там выход. Как птица, залетевшая в квартиру и бьющаяся о стекло. Наверное, всё тело теперь в синяках, но это ерунда. На одном повороте он заметил Мёнгере. Позвал и застыл: зрачков у девушки не было — глаза закатились, оставив на обозрение лишь белки. Из них текла кровь. Пока Глеб соображал, что делать, Мёнгере прошла сквозь него и исчезла.

Глеб растерялся: что это? Она призрак? Или это игра воображения? Не понять. И как вырваться отсюда? Тени пляшут, точно ветер колеблет пламя свечей. И шепот. Слов не разобрать, но голоса заполняют собой пространство. И нечем заткнуть уши.

И лица, сотни лиц глазеют со стен, выплывают из зеркал, жаждут что-то сообщить. Блондины, брюнеты, шатены, рыжие… Они мелькают перед Глебом непрерывной чередой. Тянутся жадные руки, стараясь утащить за собой. Люди, зашедшие в дом и пропавшие навсегда.

Знакомое лицо. Где-то Глеб видел этого парня со светло-зелеными глазами и широким прямым носом. Волосы возле висков сбриты, родинка над правой бровью. Точно! Это же он сам! Глеб жадно всмотрелся в отражение: столько лиц, что чуть не забыл собственный облик. Нескольких часов блуждания по лабиринту хватило. Вроде всё в порядке: рубашка в клетку с закатанными рукавами, джинсы заляпаны грязью. Вздох облегчения — это он, а не его двойник. Глеб уже обрадовался, но вдруг зеркало пошло рябью и очертания начали расплываться. Он вновь бросился наутек.

Глеб пришел в себя возле мутного стекла, покрытого амальгамой. Бронзовую раму в налете патины венчали два золотых ангелочка с трубами в руках. Сама поверхность покрылась сетью морщин — нижний зеркальный слой разрушался. Глеб подошел вплотную и повторился тысячи раз в бескрайнем коридоре. Послышалась музыка: ангелы поднесли рожки к губам, зеркало озарилось, и Глеба засосало внутрь, точно в гигантский омут.

Он очутился в том же помещении, только зеркало было всего лишь одно — то самое. Совсем новое, с розами внизу рамы. Напротив висел портрет молодой женщины: слегка пухленькой, с темными волосами и ярко-карими глазами. Не красавица, но милая. Глеб прочел ее имя, выведенное на изображении: Лика Нова. Юноша огляделся: мраморные стены, цветы и много света, льющегося из окон. Ничто не напоминало лабиринт.

Кто же эта Лика? Наверное, хозяйка поместья. Или один из обликов Дели. Не разобраться. Но что-то вертится в голове: Лика Нова. Новый лик! Очередная подсказка. Только чей? Или чего? Глеб направился к двери, но она оказалась заперта. Значит, надо искать в комнате.

Он возвратился к зеркалу. Поверхность запотела, и на ее поверхности появились буквы: "Помоги мне".

— Что я должен сделать?! — голос срывался.

На стекле показались слова: "Смотри". И перед Глебом возникло видение.

Девушка с портрета стояла перед зеркалом, поджав губы: она была недовольна своим отражением. Ей казалось, что с таким лицом счастье в жизни не светит.

— Ну почему? Почему одним всё, а другим ничего? — вопрошала она. — Вот бы губы чуть пополнее, волосы посветлее, а ресницы гуще, — ворчала Лика. — Как у сестры. Почему я такая невезучая? Пусть бы сестрица родилась уродиной, а не я.

Затем Глеб увидел Лику с парнем. Они о чем-то спорили, девушка хватала парня за руки. Тот вырвался и пошел к двери, бросив на ходу:

— Да кому ты нужна! Ты себя в зеркале видела?

Лика опустилась на колени и зарыдала.

Следующая картина была мрачнее. Лика, вся в черном, чертила пентаграмму. Вскоре весь пол покрывали непонятные надписи и значки. Стены были сплошь увешаны зеркалами. В них бродили тени. Иногда они приникали к поверхности и заглядывали в комнату.

— Прошу подари мне вечную молодость и красоту, — взывала она.

Из нарисованного многоугольника повалил дым, свет замерцал. Тени стали вырываться из зеркал. Одна из них проникла в Лику.

Изображения исчезли, а затем Глеб заметил в отражении позади себя призрак — Лику Нову.

— Спаси меня, — попросила девушка. — Я не этого хотела. Не думала, что получится вот так. А потом стало поздно — я потеряла власть над собой.

— Что мне надо сделать? — спросил Глеб.

Но ответа не последовало — привидение исчезло, а самого поэта вышвырнуло обратно.

Шепот стал сильнее, зеркала шевелились — они напомнили Глебу лепестки хищного растения, которое питалось насекомыми. Казалось, еще немного, и Глеба проглотят и переварят.

— Я знаю, кто ты! — заорал Глеб.

Серебряная поверхность заходила ходуном, словно кто-то старался прорваться через амальгаму.

— Молчи, — голоса нарастали.

— Знаю! — повторил Глеб.

Лица замелькали в хороводе. Они выглядели одновременно встревоженными и угрожающими.

— Замолчи! — взревел монстр.

— Тебя зовут не Дели и не Без де Лица, и даже не Без Лица, — Глеб выкрикивал изо всех сил. — Ты Лика Нова — хозяйка дома! Девушка с глазами, похожими на вишенки.

Послышался стеклянный звон — одно из зеркал лопнуло. Украденные у прохожих облики рассыпались. А Глеб продолжал:

— Твой настоящий портрет спрятан в лабиринте. Ты как сдобная булочка: хорошенькая и аппетитная. А волосы украдены у ночи — такие же черные и шелковые. К ним хочется прикоснуться. И губы — целовать!

Глеб не скупился на комплименты, а дом стонал на разные голоса.

— И ты очень красивая! — последнее поэт произнес шепотом, но этого хватило.

Сверкающие осколки взлетели в воздух, зеркала бились одно за другим. Стеклянный дождь обрушился на поэта, угрожая иссечь в решето. Глеб успел лишь укрыть голову руками. А затем всё стихло.

Он открыл глаза: надо же, обошлось. Рядом стояли Приш и Мёнгере, целые и невредимые. Только очень испуганные. И ни одной царапины ни на ком, что удивительно! А еще висел портрет Лики. Глеб подошел к нему и попрощался. Показалось, что девушка кивнула в ответ. Да, это та самая комната, в которой он был.

— Надо убираться, — произнес Глеб. — И быстро.

Никто не спорил.

Они забрали вещи и выбежали на улицу, где их ждал Хухэ. Даже с кухни ничего не прихватили. А дом словно ждал этого момента. Глубоко вздохнул, по стенам побежали трещины, крыша просела, и, наконец, он рухнул, оставляя после себя облако пыли.

— Не мешало бы табличку предупреждающую повесить, чтобы никто сюда не совался, — произнес Глеб. — Хотя кому нужны развалины?

— Думаешь, здесь до сих пор опасно? — поинтересовался Приш.

— Уверен, — Глеб закинул рюкзак за спину и отправился прочь.

Остальные последовали за ним.

Приш снова споткнулся. Деревья так долго росли, что мощным корням стало тесно под землей, и они повылезали на поверхность. У Приша корни ассоциировались с пальцами, жадно вцепившимися в дерн. Серые от времени, узловатые и коварные — сложно заметить их, когда крутишь головой во все стороны. А быть начеку приходится, чтобы вновь не попасть в лапы чудовищу, похожему на вязанку хвороста.

Уже пахнет осенью: прелыми листьями, жухлой травой и сухими иголками. И немного влажностью. На деревьях больше желтого и красного, точно кто-то разбрызгал краску. И куча грибов. Боровики растут целыми семейками — от мала до велика. Только нагибайся за ними. Настоящее изобилие. Приш насобирал, чтобы зажарить на обед. Конечно, лучше бы их на сковороде, да с лучком и сметаной, как мама делала, но об этом пока можно только мечтать. Но ничего, когда он вернется…

Приш споткнулся об это слово. Вернется… Надежда на счастливое возвращение таяла. Они остались живы лишь благодаря счастливой случайности. Уже несколько раз были на грани, но обошлось. Когда зеркала взорвались, он думал, это конец. Лишь после найдут его иссеченное тело. А осколки просвистели мимо. Он говорил об этом с другими, и Глеб предположил, что настоящим в особняке было лишь одно зеркало, а остальные — видимость, морок. Но всё равно, до сих пор не по себе, как вспомнишь этот лабиринт.

Путники остановились возле ручья, и Глеб разжег костер. Приш срезал несколько прутьев с ивы, растущей неподалеку, нанизал на них грибы и запек. Хорошо бы, конечно, сделать запас в дорогу — насушить боровиков. Но времени мало. Вчера весь день шли под дождем. Накинули на себя дождевики — одежду из какой-то прозрачной пленки, которую Глеб захватил в городе, где жил ночной кошмар. Но ноги промокли всё равно. Пришлось сушить ботинки, а Мёнгере теперь хлюпает носом.

Продуктов становится всё меньше, и их пополнение — вопрос выживания. Тем более они теперь могут большую ношу тащить — шрамы у Глеба затягиваются, да и Мёнгере окрепла. Хотя Мёнгере и раньше не жаловалась на тяжесть, но частенько отставала. Теперь же держится на равных. Да и вообще, неплохая у них компания получилась, дружная. Только бы добраться до радуги. Приш заметил куст боярышника, усыпанный алыми ягодами. Сорвал одну — с кислинкой. И нарвал еще — запас карман не тянет. Можно будет насушить.

Мысли вернулись в прошлое. Интересно, а Алиса о нем вспоминает? Или забыла уже? Встречается, наверное, с Маттисом и не догадывается, как ему, Пришу плохо. Он постарался отогнать незваные мысли. Нет, Алиса не такая! Она любит его и ждет. Приш достал записку: "Я тебя люблю". На душе полегчало. Словно из-за края насупившегося неба выскользнул солнечный луч и согрел. Приш убрал записку.

Ближе к вечеру лес кончился. Прямо перед путниками раскинулся луг, а за ним — деревня. Сразу за ней начинался молодой пролесок. Ребята остановились.

— Может, обойдем? — предложил Приш.

Глеб посмотрел на небо через стекло: радужный отблеск вспыхнул над селением.

— Нельзя, — ответил он, — придется заходить.

— Но задерживаться не будем, — сказала Мёнгере. — Ничем хорошим это для нас еще ни разу не обернулось.

— Угу, — подтвердил Приш.

Хухэ неожиданно заупрямился. Он встал и отказывался двигаться дальше. Его нос беспокойно двигался. Когда Приш попытался взять фенека на руки, Хухэ оскалился и едва не цапнул. Пришлось вмешаться Мёнгере. Лишь у нее Хухэ успокоился и затих, но продолжал прислушиваться.

Деревня была обнесена частоколом, массивные ворота изнутри запирались на тяжелый засов. Но рядом находилась калитка, через нее Приш и остальные вошли. От ворот дорога разветвлялась на три рукава: центральный и два боковых. Приш дернулся идти прямо, но Мёнгере потянула влево.

— Лучше не показываться, — сообщила она. — Пройдем здесь и на выход.

Хухэ тихонько тявкнул, словно одобряя.

Они быстрым шагом направились по улице. Дома также были огорожены высокими заборами, виднелись лишь макушки крыш. Интересно, от кого жители укрываются? Неужели от диких зверей? А вообще мрачное поселение. Словно путники попали в место, где не рады незваным гостям. Ни цветов, ни деревьев вдоль дороги, лишь сохнущая трава. Наверное, и люди здесь необщительные. Да и фенек ведет себя настороженно: втягивает воздух и прислушивается. Хотя он всегда такой в незнакомом месте.

Девчонка выскочила неожиданно. Вылетела из ворот и резко остановилась. Примерно того же возраста, что и Приш, с темно-русыми волосами и глазами стального цвета. Волосы заплетены в две косы, на лентах нарисованы гроздья рябины. На шее бусы из тех же ягод. На самой длинное платье из серого холста и меховая жилетка.

Она сделала шаг, и Хухэ оскалил клыки.

— Вы кто? — поинтересовалась незнакомка. — Люди?

И уставилась на Приша с любопытством, видимо, из-за цвета кожи. Путники переглянулись: странный вопрос.

— Да, — ответила Мёнгере. — Как и ты.

— Я Харма, — девчонка схватила ее за рукав и потянула за собой: — Быстрее.

Они забежали внутрь, и девчонка захлопнула калитку. Двор чистый, дом сложен из толстых бревен, крыша черепичная. Незнакомка повела путников вокруг избы и втолкнула в низкую дверь. Они оказались в сарае.

— Залезайте, — велела девчонка. — Спрячетесь в сене.

Приш подхватил Хухэ и с попутчиками поднялся по приставной лестнице на сеновал, девчонка последовала за ними.

— Вы глупые, да? — спросила она. — Зачем пришли?

Приш пожал плечами: будто у них есть выбор.

— Долго рассказывать, — буркнул он.

— Ничего, я не тороплюсь, — ответила девчонка. — А вам пока на улицу нельзя. Сейчас скот загонять начнут, на глаза попадетесь.

Она снова воззрилась на Приша. Потом не выдержала и потрогала его волосы.

— Надо же, зеленые. Как трава! Откуда ты?

Приш вздохнул: не отвяжется. Вкратце он обрисовал ситуацию.

— Да, — протянула незнакомка, — надо же вам так вляпаться.

— А в чем дело? — не выдержал Глеб.

Она закусила губу.

— А дело вот в чем.

Девчонка замешкалась, точно ей было неудобно говорить. А потом решилась.

— Ты сказала, что я человек, — обратилась Харма к Мёнгере, — это так. Мы все здесь люди. Только в кровавое полнолуние становимся волками. И вам надо срочно уходить.

Приш не верил собственным ушам: что она несет? Это какой-то розыгрыш!

— Мы скот прячем за крепкими засовами, даже решетки ставим на двери, — продолжала Харма, — но и это иногда не помогает. Молодежь разум теряет. Если прорвется кто в хлев, вырежет всё поголовье.

— И часто у вас так? — задал вопрос Глеб.

— Два раза в год, когда на небе встает красная луна. Сегодня как раз такой день.

Внизу скрипнула дверь.

— Харма, ты дома? — раздался зычный мужской голос.

Та охнула и приложила палец к губам: молчите.

Затем послышалось мычание и блеянье: хозяева загоняли скот в хлев. Харма спустилась к своим. Наступило долгое ожидание. Никто не разговаривал, даже Хухэ не шевелился. Наконец девчонка вернулась. Она сунула путникам кувшин с молоком и хлеб с сыром.

— Перекусите и пойдем. Наши отдыхать легли, так что время есть.

Путники наспех съели угощение, и Харма позвала за собой. Огородами она вывела их за деревню.

— А почему ты не хотела, чтобы нас остальные видели? — поинтересовался Приш. — Ведь они же сейчас люди, как ты.

— Они ваш запах запомнят, тогда первым делом по следу пустятся. Если вырвутся за ограждение.

— Что?! — Приш не сразу осознал.

Харма кивнула:

— Да, охота. Стая бегает по лесу и окрестностям, убивает. Даже частокол не спасает. Подкоп под забор делают или перепрыгивают. А если человека учуют, то всё — другой дичи не надо.

— И ты?!

Харма опустила голову:

— И я. Только малыши дома остаются.

Она указала в сторону молодого леса:

— Вам туда. Бегите как можно скорее. А потом на дерево заберитесь, повыше. Главное, до рассвета продержаться.

Она протянула веревки:

— Привяжетесь.

Приш заколебался: как же так! Ну почему так несправедливо?! Нормальная девчонка, а два раза в год становится чудовищем.

— Почему?

Харма коротко бросила:

— Проклятье. Никто не помнит, из-за чего. И как снять, тоже никто не знает. Хорошо, что в памяти не остается, что ночью творим. Иначе…

Приш понял: как потом жить, зная, что растерзал другого человека? И сожрал. Ужас. Они попрощались и уже пошли, как Приш остановился.

— Возьми, — он протянул Харме ягоды боярышника. — Сделаешь себе бусы.

Та вспыхнула и неожиданно поцеловала Приша. Схватила подарок и убежала. А Приш покраснел: вот вечно с девчонками так — непонятно.

Сначала они просто быстро шли, затем пустились бегом. Приш подхватил Хухэ под мышку — фенек за ними не поспевал. Совсем немного до восхода луны, надо поторапливаться. Вдруг Глеб затормозил.

— Черт! У нас же есть обмани-трава, которую Огородник дал!

Он залез в рюкзак и долго в нем рылся. Приш подскакивал от нетерпения: время же теряют. Наконец Глеб вытащил кисет.

— Вот!

Они намазали подошвы, себя и даже фенека. А затем устремились дальше.

Вой раздался внезапно и, казалось, совсем рядом. Будто не было до этого двухчасового бега, когда колет в боку, а воздух со свистом вырывается из груди. И легкие наполняются огнем. Сотни глоток завели песню, обращаясь к луне. А та уже поднималась: огромная, неестественно алого цвета.

— Может, они не вырвутся? — предположил Приш.

— Я бы не надеялась, — не согласилась Мёнгере. — Нам лучше поступить, как посоветовала Харма.

Хухэ жался к путникам, словно понимая, что оборотни не пощадят никого.

Приш и не думал, что умеет так ловко лазить по деревьям. Даже на яблони у него получалось карабкаться гораздо медленнее, несмотря на присоски на пальцах. Видимо, страх — лучший учитель. Он засунул Хухэ в сумку и скоро поднялся по сучьям. Привязал мешок, а сам вскарабкался выше. Под конец ветви росли редко, приходилось подтягиваться. Мёнгере и Глеб спрятались на соседнем дереве.

А вой нарастал. Мнилось, что воздух дрожит от вечной тоски, которую стая изливала в небо. Луна внимала жалобам своих детей, и красный свет заливал окрестности. Кожа у Мёнгере начала слабо светиться. Приш поначалу не понял почему, а потом хлопнул себя по лбу: ну да, ведь она внучка Луны, говорила же. Но всё равно странно. Раньше Приш за Мёнгере такого не замечал.

Вой сменился рычанием. У Приша мурашки по телу побежали. От одного звука не по себе, а если бы… И тут раздался треск, словно старое дерево переломилось. Путники поняли: оборотни повалили частокол. Как они смогли? Тот такой мощный! Хухэ сжался в комок и глядел из сумки круглыми от ужаса глазами. Лишь бы они их не отыскали! Но ведь обмани-трава должна помочь, если только ее действие за годы не ослабло. Неизвестно же, когда Огородник собирал траву. Да и мог солгать.

Вой теперь разносился повсюду. Приш затаился, дыша через раз. Казалось, сердце так громко стучит, что его слышно на всю округу. Внизу пронесся какой-то зверь, Приш не успел различить. А затем показался оборотень. И Приш сразу сообразил, как волки смогли проломить мощный забор. Потому как монстр был раза в два больше обычного волка. В холке ростом почти с человека. А если встанет на задние лапы… Приш с тоской посмотрел вверх: надо было не бояться, а лезть ближе к макушке. А то чудовище еще допрыгнет до него.

Волк втянул воздух, и Приш замер: не дай бог, учует. Но обмани-трава не подвела, и монстр бесшумно умчался прочь. На некоторое время всё стихло, и Приш понадеялся, что обошлось. Но вдруг мимо соседнего дерева пролетела какая-то тень, и Мёнгере вскрикнула. Ее тут же услышали. Вскоре деревья обступило несколько чудовищ. Луна поднялась над лесом, и оборотней можно было разглядеть в подробностях. Светло-серые, черные, даже белые — всех мастей. Глаза светились красным, точно луна отражалась в них.

Один из монстров подпрыгнул, и Приш похолодел — очень высоко. Едва не дотянулся до Мёнгере. Та стала отвязываться: похоже, решила вскарабкаться по стволу. Приш свистнул, отвлекая внимание на себя: его не достанут. Оборотень тут же совершил попытку и вновь промахнулся. Но Пришу хватило: оскаленная пасть с мощными клыками не вдохновляла. Огромный волк встал на задние лапы и с силой провел когтями по стволу, оставляя глубокие царапины.

"Хорошо, что они, как кошки, по деревьям не лазают", — подумал Приш.

И в этот момент черный волчище разбежался и запрыгнул на ветку. Та затрещала, но выдержала. А у Приша внутри оборвалось: кажется, лазают.

Он прижал к себе Хухэ, успокаивая того и сам успокаиваясь. Надежды пережить эту ночь почти не осталось. Страшная смерть — быть разорванным и сожранным зверями. А оборотень примеривался вскочить выше. Неожиданно взметнулся серый силуэт: некрупная для оборотня волчица врезалась в собрата, и тот свалился. Разгорелась свара, волки сцепились между собой. Приш не мог понять, что происходит: не поделили добычу? Или старая вражда? И вдруг его осенило: это же Харма! Пытается спасти жизнь ему и другим. Видимо, не растеряла остатки разума под влиянием луны. И что же делать? Ведь не справится она с матерым волчищем. Шерсть Хармы окрасилась кровью: алое на сером. Как бусы из боярышника на ее жилетке, если бы она их носила. Но волчица не отступала. Шерсть на загривке вздыбилась, пасть ощерилась.

И Приш не выдержал. Отвязался и прикрепил сумку с Хухэ к стволу. Достал нож и начал спускаться.

— Дурак, ты куда?! — крикнул с соседнего дерева Глеб, но Приш его не слушал.

Он не позволит, чтобы девчонка умерла за него. Это недостойно. Он же не трус! Пусть лучше он погибнет, чем наблюдать, как разорвут Харму И следом за ним стали слезать и Глеб с Мёнгере.

Приш спрыгнул и встал рядом с Хармой. На лбу выступила испарина, во рту пересохло, но он ощущал мрачную уверенность, что поступил верно. Вскоре к нему присоединились и друзья. А кольцо оборотней сжималось. Приш видел собственную смерть в красных глазах, оскаленных клыках.

— Вы же не звери! — решился он. — И если Харма смогла, то почему вы нет? Вспомните, что вы тоже люди!

Страха не было. Приш почувствовал удивительную свободу: если он умрет, то потому, что сделал собственный выбор. И правильный. Иногда приходится рисковать, потому что иначе нельзя. Невозможно жить трусливым гадом. Тем, кто отсиживается за спинами других.

В воздух поднялась белая тень, и серая волчица бросилась наперерез. Земля вновь обагрилась. Харма рухнула. Приш с ужасом увидел, что ее горло перерезано, словно его перерубили тесаком. Волчица захлебывалась собственной кровью, и Приш ощутил страшную беспомощность: ничего не исправить. Он не успел, а Харма… Приш заорал, перехватил нож удобнее и бросился на монстров. И в тот же миг луна стала бледной, как обычно.

Волки с рычанием начали кататься по земле. Морды меняли очертания, лапы выворачивались из суставов. Точно кто-то невидимый сминал заготовки из глины. И вскоре возле путников оказались люди. Обычные люди, которые мгновение назад были оборотнями. Но всё это мало волновало Приша, он смотрел туда, куда упала серая волчица: Харма так и лежала под деревом. Она вновь превратилась в девчонку, но это ее не исцелило. Приш подошел, опустился и обнял Харму Ее кровь пачкала его одежду, но это было неважно.

Булькающим голосом Харма попыталась что-то сказать. Приш с трудом разобрал:

— А я ведь хотела найти тебя. Хотела и боялась.

На ней были бусы из боярышника. Они удивительно шли ей, как он и думал. Приш сжал руку Хармы, и через миг она умерла.

Мёнгере чувствовала себя так, словно на нее свалилась колонна, украшавшая покои дворца. И теперь Мёнгере лежит под обломками, и дышать невозможно, и что-то ноет в груди. Иногда лучше самому умереть, чем видеть, как это делают за тебя другие. Нет, она присутствовала на казнях преступников, привыкла, что ее охраняют преданные воины, готовые в любой момент пожертвовать собой. Но так положено — они сами выбрали свою судьбу. А эта девочка… Зачем? Кто для нее Мёнгере и Глеб с Пришем? Случайные странники.

Но Харма предпочла их. Решила остаться человеком до конца. Даже в образе чудовища. Сохранить себя. И, наверное, для Хармы другого выбора не существовало. Но всё равно тошно — бедная девочка. И на Приша смотреть невозможно — бледнее смерти. Переживает. И у Глеба лицо заострилось. Им нелегко далась эта ночь. И ведь они готовы были погибнуть, но… Боги всё переиграли.

…Когда люди очнулись, к Харме бросилось сразу несколько. Какая-то женщина закричала так, что сердце болезненно сжалось:

— Доченька! Ласточка моя!

Она билась возле Хармы, как раненая птица. Гладила по волосам, целовала руки. Огромный мужчина, видимо, отец, зарыдал. Он поднял Харму на руки, его губы беззвучно шевелились. Мёнгере разобрала: "Ее-то за что? Лучше бы меня". За его спиной переминались двое молодых парней, они с ужасом и неверием смотрели на Харму.

"Братья", — поняла Мёнгере.

У младшего задрожала нижняя губа, он закрыл глаза рукой, чтобы никто не увидел слёз. Старший держался изо всех сил.

Родных обступили в полном молчании. Мёнгере показалось что-то нездоровое в том, как деревенские смотрели на убитую девушку. Кто-то произнес: "Проклятье снято". И над толпой пронесся вздох облегчения. Конечно, им легко — ведь не их ребенок погиб. Не они заплатили страшную цену. Только не придется ли расплачиваться за это обитателям деревни? Ведь тот, кто убил Харму один из них. Теперь не вспомнить и не узнать. Убийцей мог быть любой. И жить им всем с осознанием этого.

На путников внимания почти не обратили. Словно не на них и охотились. Глеб подошел к Пришу и тряхнул за плечо. Приш посмотрел так, точно не понимал, что от него хотят. Глеб указал на деревья:

— Я туда не заберусь, слишком высоко. Надо спустить вещи и Хухэ.

Приш угукнул и полез за вещами и фенеком. Даже не возразил, что Глеб и без него может справиться. Мёнгере проследила за ним: казалось, от парня осталась одна оболочка, а сам он далеко-далеко. Нелегко пережить смерть человека. Особенно того, кто понравился. Мёнгере взглянула на Глеба: надо увести друга. Тот понимающе кивнул.

Приша пришлось тащить за руку, потому что он постоянно оборачивался, будто не веря в произошедшее. Хорошо, что хотя бы снял окровавленную рубашку. Сложил и убрал в мешок.

Мёнгере подошла к парню.

— Я не знаю, что надо говорить в подобных случаях. Точнее, знаю, но раньше это были лишь слова. А что стоит за ними — непонятно. А сейчас хочу сказать тебе, что у меня болит душа. Мне жаль, что так вышло.

Приш кивнул, но ничего не ответил.

Мёнгере вздохнула: здесь доля и ее вины. Если бы не летучая мышь, которую она испугалась… Девушка никогда не видела таких зверей с крыльями, как у птицы. Если бы можно было исправить то, что произошло… Ну почему так случилось? Теперь и Мёнгере надо научиться с этим жить.

…Вечером развесили над костром грибы, чтобы засушить — сделать запас. Мёнгере в первый раз собирала их, до этого только наблюдала. Хорошо, что Хухэ помогал, иначе бы она ни одного не нашла. Как Глеб с Пришем умудряются мимо не пройти? Наверное, уметь надо. Приш потом выбрасывал поганки — плохие грибы, как он сказал. Мёнгере набрала их целую кучу, больше, чем хороших.

Замечательно сидеть у костра. Смотреть, как искры тянутся к темнеющему небу. И солнце красит горизонт в оранжево-красные цвета. Стволы деревьев кажутся мрачными тенями. Красиво и загадочно. Хочется сидеть так всю ночь и не бояться. Мёнгере сроду не испытывала столько страха, как за последние дни. И больше не может, надоело.

Она помешала воду в котелке — пора засыпать макароны. Надо же, научилась готовить эти смешные палочки. Макароны сегодня будут с грибами, так как тушенка кончилась. Еды вообще мало осталось. На ночь Глеб хочет поставить удочки, чтобы утром запечь рыбу. Если повезет, то и на завтрашний день хватит. Мёнгере вызвалась помочь, но выяснилось, что у нее ловят рыбу иначе. Поэтому Глеб отказался. После ужина улеглись на лапник. Угли медленно тлели в костре, и казалось, что по ним бегают огненные змейки. Над макушками деревьев взошла луна, но звезды еще не появились. И в такой вечер хотелось слушать сказки, но у Мёнгере не было настроения рассказывать. Вот если бы… И тут заговорил Глеб:

— Мама в детстве одну историю рассказала. О детях Луны. Точнее, она книжку читала, а я кое-что запомнил. Там вот что было.

Давным-давно, когда Луна бродила по бескрайнему космосу, на ней жили лунные звери — белые волки. Тогда вся поверхность луны походила на огромное облако. И волки прыгали по ней, как по вате. А иногда летели рядом прямо в открытом космосе. Но всегда возвращались, ведь Луна была для них родным домом.

Но однажды Луна повстречала Землю и стала ее спутником. Как ни старалась Луна, не смогла оторваться — Земля не отпускала. И стало скучно волкам без путешествий, захотелось слетать вниз на голубую планету. Спустились они, а прыгать легко не получается — слишком тяжелая Земля. Но волки не расстроились: здесь много воды и лесов, красивых гор, загадочных впадин. Можно носиться друг за другом, высунув языки.

Домчаться, например, до водопада, прыгнуть в него, упасть вместе с водой с огромной высоты. А затем вынырнуть и отряхнуться. Так, что брызги во все стороны. Ловить бабочек и солнечных зайчиков, нюхать цветы — всё на Земле казалось удивительным.

А как завораживали извержения вулканов, когда текла огненная лава. Страшно и захватывающе одновременно. Главное, близко не подходить, чтобы не обжечься. Зимой зато можно спускаться с заснеженных гор, кто быстрее. А еще запахи, шорохи, пение, таинственные звуки…

Днями и ночами бегали волки по земле, а в один день соскучились и собрались отправиться домой, но не смогли — жадная Земля их не вернула. С тех пор озлились волки, начали нападать на других животных, грызться между собой. А ночами, когда восходит Луна, задирают они головы и плачут от тоски. А та совсем окаменела от горя. И лишь после смерти волки возвращаются в свой дом, чтобы никогда больше не разлучаться с ним.

Глеб помолчал и добавил:

— Вот такая грустная история. У нас еще картинки в книге были, и на них — летящие волки. На мордах улыбки, хвосты развеваются. Счастливые.

Приш ответил односложно:

— Угу.

Мёнгере заметила, как он украдкой вытер глаза. Ей тоже хотелось плакать. И от сказки, и от того, что произошло, и от полной неизвестности. Неясно, что ждет их самих.

Хухэ положил голову ей на колени, и девушка погладила фенека. А потом Приш потянулся и забрал его себе. Взял на руки, как котенка, и прижался щекой. Мёнгере не обиделась. Пришу ласка сейчас нужнее, история с Хармой потрясла парня, молчит весь день. А Мёнгере привыкла быть сама по себе. Никогда не сидела на чьих-то коленях, обнявшись. Никто не читал ей сказки перед сном. Лишь когда взошла на трон Золотого города, позволила себе эту слабость, заставляя служанку рассказывать разные истории.

И необычно ощущать, что многое прошло мимо. Слушает разговоры Глеба и Приша и часто не понимает, о чем они. А они — ее. Словно между ними не только тысячи километров были, но что-то еще: семья, близкие люди, друзья, обычная жизнь, которой она была лишена. Раньше Мёнгере об этом не задумывалась, а теперь подобные мысли постоянно лезут в голову. И хочется узнать, что это такое.

В видении Глеб парил. И стихи почти пришли, как вдруг он осознал, что крыльев на самом деле нет, и грохнулся на пол. Тут же пробудился от боли в спине и долго лежал без сна. В голову лезло прошлое. Как-то они с Лисом зашли в супермаркет и Глеб увидел надпись: "Нами управляет Бог, только Бог и никто, кроме Бога". Указал Лису, тот пожал плечами: ничего особенного.

Глеб и сам не понимал, почему зацепился за эту табличку. Ну, в принципе, логично, если взять за аксиому, что всё создал Бог. Он почти забыл про это, когда дошел второй смысл фразы, и стало не по себе. Получалось, что всё происходящее — дело рук Творца, и именно ему за всё и отвечать: за чужие ошибки и преступления. Нет, так, конечно, жить легче: мол, не я виноват. Всего лишь выполняю замысел могущественного существа. Будто мало людям других оправданий. Еще и Бога приплели.

И в собственной бескрылости винить некого. Сам сглупил, пошел на поводу эмоций. Считал, что поступил круто, а они — они потом поплачут и пожалеют. А что вышло?! Ничего, но понял это слишком поздно. Только себя наказал, а другим и дела нет.

Лишь Лис… Увидев друга, Глеб осознал, что натворил. Тот смотрел так, словно Глеб надругался над святыней. Или убил малышей из детского садика. И теперь вариться Глебу в огненных котлах в девятом кругу ада. Или седьмом? Не проверить.

Лис опустился на корточки возле стены, сжал голову руками и молчал. Его крылья смешно топорщились. И тогда-то Глеб почувствовал страшную пустоту в груди. Он сел на пол рядом и запрокинул голову. По потолку протянулась трещина, и Глеб провалился в нее. Словно его жизнь раскололась на две неравноценные части: до и после. И в этом после существовать невыносимо.

А потом Лис ушел, так и не проронив ни слова. И Глеб его не винил — он бы и сам на месте друга не знал, что сказать. И нужно ли что-либо говорить. Лис остался в прежней жизни, а Глеб… Он не знал, что с ним будет. И будет ли. А пока хотелось одного: чтобы ничего этого не было.

В памяти возникли стихи, не его — забытого поэта. Они точно ложились на настроение, добавляя вкус выдержанной горечи. Казалось, что автор стихов тоже был на месте Глеба: потерянный и лишенный всего. Иначе откуда бы он всё это знал?

Глеб начал собирать вещи. Каждое движение отдавалось болью, таблетки почти не помогали. Но надо уезжать — в школе оставаться нельзя. Глеб смахнул бритвенные принадлежности, запихал в рюкзак шмотки, добавил нож. Ну и еды в дорогу. И прочее по мелочи. А потом устало сел на кровать. Куда ехать, он не знал.

К родителям? Глеб представил, какие у них будут лица. Ни мать, ни отец до сих пор ни о чем не догадываются. Поэтому поступок сына для них станет потрясением. Нет, к ним он точно не отправится. Не готов. А куда же тогда?

Глеб проверил кошелек: деньги пока есть. Да и родители скоро переведут на карту. Так что на первое время хватит. Отправится в ближайший городок, снимет комнату и будет думать, что делать дальше. А пока поплывет по течению.

На автостанции Глеб ткнул в первое попавшееся название. Городок в часе езды от школы. Глеб как-то мотался туда вместе с Лисом, ничего особенного. Но пока сойдет. Не до выбора: кружилась голова, да и знобило. Глеб надеялся, что это не заражение крови. Читал об этом как-то. Только этого не хватало! Надо будет обратиться к врачу, пусть шрамы проверит.

До посадки оставалось полчаса, вокруг суетился народ. Сумки, тележки, спешащие люди. На лавочке по соседству семья ела курицу, чуть поодаль двое мужчин распивали пиво. Глеба затошнило от запахов. Он встал и вышел на улицу. Немного полегчало, на лбу выступила испарина. Глеб вытер пот: что-то нехорошо. Похоже, что заболевает. Может, всё же простудился? Но чтобы проверить, нужно добраться до поликлиники. И чем скорее, тем лучше.

Объявили его рейс. Глеб занял место у окна. По стеклу скользнула капля, за ней — вторая. Дождь! Только этого не хватало — зонт с собой он не захватил. И в тот момент, когда на улице ливануло, Глебу показалось, что он видит Аврору. Он вскочил, чтобы бежать к ней. Толстый сосед недовольно покосился, пропуская, и в этот момент автобус тронулся. Глеб замер: что делать? Выходить или остаться?

— Ну? — поинтересовался сосед, и Глеб сел обратно.

Какой смысл бежать? Всё равно Аврора для него потеряна. Глеб всмотрелся: нет, не она. Крылья не нежно-лиловые, как у Авроры, а розовые. Почему он решил, что она принеслась искать его? И дикое разочарование охватило его. Хотелось плакать как обиженному ребенку. Зачем?! Зачем она так поступила?! Если не любила, так сказала бы об этом сразу. Не мучила бы. Но Аврора всегда уходила от ответа. А Глеб надеялся и не желал видеть очевидное. Даже друзья не смогли переубедить. Эх, Скарлетт, как же ты была права…

Через час его разбудил кондуктор.

— Молодой человек, выходите. Ваша станция.

Позевывая, Глеб вышел из автобуса. Надо же, и сам не заметил, как уснул — укачало. После дождя дышалось легко, воздух наполнился запахом листвы и травы. Автобус чихнул мотором и укатил. Глеб обернулся — остановка оказалась посреди леса. Приплыли!

Он огляделся — похоже, неподалеку расположены дачи, даже указатель имеется. Как его угораздило купить билет не туда? Глеб прочитал название, написанное на табличке. Очень созвучно с городом, куда он собирался. Надо же было так промахнуться! И неизвестно, когда пойдет следующий автобус. Можно и пару часов проторчать. Лучше отправиться на дачи и спросить у сторожа, когда рейс будет. Да и дачники наверняка имеются, сезон еще не закончился. Может, кто и согласится подвезти за деньги.

Глеб закинул на плечо рюкзак и пошел по дорожке. После дождя листья блестели на солнце. Глеб не удержался, подпрыгнул и дернул ветку. Тотчас же за шиворот полилась вода. Он поёжился. Но всё равно здорово, словно на мгновение окунулся в детство — они так подшучивали друг над другом. Давно это было.

Он шел уже полчаса, но признаков жилья не было. Ноги разъезжались по влажному песку. Деревья нависали над тропой, и Глебу чудилось, что они тянут ветви к нему. От этой мысли стало не по себе. Может, они незаметно для него подкрадываются сзади? Глеб обернулся: никого не было. Но почему-то появилось желание бежать, не разбирая дороги. Зря он ушел с остановки. Ведь можно было поймать попутку. Странно, что эта идея появилась только сейчас. Точно помутнение нашло. Видимо, от жары — голова как в огне. Глеб потрогал лоб. Нет, это у него жар. А на улице обычная для урожайника погода. Видимо, от температуры и лезут в голову дурные мысли. Он достал из рюкзака таблетку и выпил. Хорошо, что захватил на всякий случай.

Он дошел до ближайшего дерева и сел на куртку. Надо подождать, пока лекарство подействует, иначе он никуда не дойдет. Видимо, из-за болезни Глебу привиделось, что воздух поплыл и из него появился парень. В черных джинсах, толстовке такого же цвета. Патлатые волосы закрывали лицо, поэтому Глеб так и не смог его разглядеть. Парень склонился и поинтересовался:

— Хреново?

Глеб кивнул. Говорить не мог — начался озноб, и зубы выбивали мелкую дробь.

— Похоже, шрамы воспалились, — предположил парень.

Глеба почему-то не удивило, что тот знает об этом. А парень продолжал:

— Это старая дорога. Зря ты по ней пошел. Здесь к дачам не выйти, а вот пропасть — запросто.

Он присел рядом, щелкнул зажигалкой, появившейся словно из воздуха. Но не закурил, а просто смотрел на огонь.

— Жалеешь? — спросил парень, и Глеб понял, о чем тот.

Таблетка не помогала, из-за этого Глебу казалось, что он бредит. И парень, и разговор с ним — плод воспаленного разума. Но на всякий случай ответил:

— Да.

Парень еще раз зажег огонь. И замолчал. Глеб смотрел на пламя, оно завораживало. Наконец парень произнес:

— Есть один способ. Не для слабаков.

И вновь замолчал, точно ему рот заткнули. Глеб не выдержал:

— Ну?!

Парень убрал зажигалку.

— В общем, есть путь — между мирами. Сложный, но зато по нему можно дойти до радуги и загадать желание.

— И всего лишь? — вопрос прозвучал язвительно: Глеб понял, что его разыгрывают.

Парень обиделся:

— Мне, если честно, пофиг, что с тобой станет. Сдохнешь — так тебе и надо.

Глеб откинулся назад: его пробил пот, голову повело. Похоже, что температура поползла вниз.

— Подожди, — окликнул он парня, который собрался уходить. — А что для этого надо?

Тот обернулся.

— Сказать: "Я выбираю путь". Всё.

И исчез.

Глеб провалился в полусон-полуобморок. Он не знал, сколько так провалялся — часы остановились. Уже темнело, и надо было выбираться обратно к остановке. Только какой смысл? Поймает частника, доедет до города, а потом? Он же мечтал об одном: вернуть крылья и дар. Больше ничего. А если попробовать? Даже если и розыгрыш, так хуже не станет.

А если это правда, то… Глеб набрал на телефоне две смс-ки: маме и папе, что у него всё хорошо. Пусть не волнуются хоть какое-то время. А там, глядишь, он уже и вернется. Если, конечно, всё это не выдумка. Надо просто попробовать, произнести всего три слова. Это же легко. А сердце стучит, как бешеное. Очень хочется верить! Глеб запрокинул голову и заорал в небо:

— Дай мне шанс! Если ты нами управляешь, то дай мне его!

Ответа не последовало, да Глеб и не ждал. Он крепко схватился за лямки рюкзака и отчетливо проговорил: "Я выбираю путь".

Здесь, по сравнению с Алтанхотом, всё было иным. Первое время Мёнгере не могла привыкнуть к прохладной погоде, а Глеб с Пришем сказали, что будет еще холоднее. Даже не верится. Много деревьев, травы. И растут сами по себе. Не надо рыть оросительные каналы. А дождь… Удивительное явление. Мёнгере о таком только в сказках слышала. Такое ощущение, что попала на край света. И скоро они дойдут до места, где вода стекает в бесконечную бездну. Наверное, именно там и начинается радуга.

Шрамы понемногу заживали. Но смотреть на себя в зеркало не хотелось — казалось, что красные рубцы останутся навсегда. Хотя Глеб и говорил, что со временем побелеют. Но сколько еще ждать этого? Она каждый вечер смазывает свое лицо и его спину. Даже не верится, что раньше там росли крылья. Теперь лишь две вздувшиеся полосы, как у нее на щеках.

Сегодня тропа вела через лес, мрачный и сырой. Почва под ногами пружинила — путники шагали по мху. Приш нарвал красных ягод, бруснику. Сказал, что с ними пироги вкусные получаются. А Мёнгере они кислыми показались. Есть невозможно. Приш, глядя на нее, рассмеялся. Предупреждать же надо!

Постепенно почва стала вязкой, ноги погружались в нее с неприятным хлюпаньем. Из-под мха проступала вода.

— Болото, — сообщил Приш. — Главное, не провалиться.

Он шел впереди, проверяя дорогу перед собой палкой. Мёнгере раньше никогда не слышала о болотах. О зыбучих песках — да. Хотя что-то схожее между ними имеется.

Вскоре Приш остановился перед настилом через трясину.

— Вроде надежно, — сказал он.

Гать представляла собой плотно уложенные друг к другу бревна. Видимо, здесь совсем топкое место, раз пришлось укреплять путь. Приш осторожно ступил: дерево держало хорошо: не осклизло и не уходило из-под ног.

Мёнгере следовала за остальными, Хухэ семенил рядом. Вокруг стало совсем мрачно. Полусгнившие деревья напоминали призраков. Их черные стволы были схожи с костями павших воинов, которые так и не удосужились предать земле. Солнце скрылось за серым небом, от земли поднимались испарения. Не хотелось бы застрять здесь на ночь — очень неуютно. А впереди бесконечное болото. И пахнет застоявшейся водой, так, что дышать приходится ртом.

Мёнгере так и не поняла, как случилось, что бревна разъехались под ногами и она провалилась в топь. Хухэ в последний момент отскочил, а не то бы тоже полетел вниз. Бревна сомкнулись над головой, закрывая дорогу назад. Жижа была повсюду, мутно-зеленого цвета. Легкие горели огнем: воздуха не хватало. Мешок тянул вниз. Еще немного, и Мёнгере навсегда останется здесь. И тут ее схватили за волосы и рванули вверх.

Отплевываясь, Мёнгере жадно ловила ртом воздух — нос оказался забит грязью. Она пыталась стереть с лица зловонную жижу, но лишь размазывала ее.

— Подожди, — остановил Глеб, — выберемся, тогда оботрешься.

Он достал платок и протянул Мёнгере, она высморкалась. Хоть нос очистился. Уже без приключений они добрались до края гати.

Воду удалось отыскать в канаве. Мёнгере умыла лицо, а одежду сменить не удалось — сумка с вещами пропиталась болотной грязью.

— Надо найти озеро, — предложил Глеб. — Или реку. Чтобы твои вещи постирать можно было. А пока в мои переоденься.

— И запачкаю, — отказалась Мёнгере. — Потом.

Путники всматривались вперед: не мелькнет ли где отблеск? Но за плотно растущими деревьями ничего не было видно. Мёнгере ежилась: она замерзала в мокрой одежде. Хотелось скорее скинуть ее с себя и обтереться. И поскорее выбраться из леса, пока туман не скрыл окружающее.

— Наверное, придется здесь заночевать, — сказал Глеб. — Скоро стемнеет. Надо костер разжечь.

— Подожди, — ответил Приш. — Я на дерево залезу, посмотрю, где выход.

Он ловко вскарабкался по стволу и закричал:

— Очень далеко идти, не успеем!

У Мёнгере ёкнуло сердце: ну вот! А Приш добавил:

— Зато я вижу дом.

Они решили зайти. Могло оказаться, что дом пустой, и в нем можно переночевать. Спать в лесу никому не хотелось. Глеб зачем-то вспомнил про болотные огни, которые заманивают путников в трясину. Жуть какая. Еще раз окунуться в жижу Мёнгере не желала. Они быстрым шагом добрались до места и уткнулись в высокий частокол. Мёнгере стало не по себе: вспомнилась деревья оборотней. Или здесь везде принято обносить дома забором?

Глеб забарабанил в ворота:

— Есть кто дома?! Мы путники, нам нужна помощь — наша подруга попала в беду!

Сначала не произошло ничего, и Мёнгере уже обрадовалась, что дом свободен, а потом во дворе послышались шаги. Калитка скрипнула, и появилась девушка. Постарше Мёнгере, в длинном зеленом платье с орнаментом. Казалось, девушку кто-то обсыпал мукой: настолько неестественно белыми были ее ресницы, волосы и кожа. Девушка выглядела напуганной, и Мёнгере с удивлением поняла, что причина — это они.

Незнакомка даже не вышла за ворота.

— Кто вы и откуда? — спросила она.

Так и стояла, готовая в любой момент захлопнуть дверь.

— С болота, — Глеб мотнул головой в сторону гати. — Наша спутница провалилась. Помогите, пожалуйста.

— Да? — девушка перевела взгляд на Мёнгере, будто только заметив. — Ты чуть не утонула?!

Мёнгере согласно кивнула.

— Мне бы умыться и переодеться, — к роли просительницы Мёнгере не привыкла, поэтому прозвучало так, будто она указывает хозяйке дома.

Девушка наконец посторонилась и пропустила путников. Она с жадным любопытством задержала взгляд на Мёнгере:

— Как там?

— Где? — не поняла Мёнгере.

— На болоте. Когда ты тонула.

Мёнгере помедлила с ответом:

— Даже испугаться не успела. Как-то всё сразу произошло, а потом меня вытянули.

Незнакомка протянула руку, словно собираясь дотронуться до Мёнгере, затем отдернула и молча зашагала к дому.

Двор был запущен, трава не скошена. Ни грядок, ни животных. Даже у Огородника казалось уютнее. Зато дом… Дом круглый и построен из травы, что ли, крыша — из камыша. Мёнгере с любопытством разглядывала сооружение. Окна узкие и справа от двери. Два входа: один напротив другого. Внутри помещение разделено перемычками на несколько комнат. Незнакомка отвела Мёнгере в одну, где стояла каменная купель.

— Скажу мужчинам, чтобы воду из колодца принесли, — сказала незнакомка.

Она повела Приша и Глеба за собой, а Мёнгере осмотрелась.

Потолок низко нависает. Если поднять руку, можно до него достать. Стены обиты грубо обтесанными досками. В центре дома расположен камин. Тут же большой деревянный стол с лавками по бокам. Глиняная посуда. Наверное, это кухня. Еще в одной комнате стоят огромные сундуки. Интересно, что в них?

Заглядывать туда Мёнгере не стала, она же не воровка какая-нибудь. Да и вернулась хозяйка дома с Глебом и Пришем. Она велела им вылить воду в котел над камином. У Мёнгере промелькнула мысль: может, хозяйка дома сродни пустынной ведьме? О тех ходит много легенд, что они варят путников в огромных котлах. А потом очищают мясо от костей. Но не похоже: в сказках ведьмы старые и с огромным носом. А хозяйка дома молода.

Мёнгере тоже подошла поближе к огню: хотелось согреться — в доме было сыро.

— Из чего ваш дом построен? — спросила она.

— Из дёрна, — сказала девушка и, заметив непонимающий взгляд, добавила: — из верхнего слоя земли.

Мёнгере хотела узнать поподробнее — она никогда не слышала о таких жилищах, но ее перебил Глеб:

— Не скажете, как к вам обращаться?

Мёнгере показалось, что незнакомка не хочет отвечать: по ее лицу промелькнула тень. Но всё же ответила:

— Брудурин.

Вода нагрелась быстро, и вскоре Мёнгере залезла в купель. В ее дне имелась деревянная пробка, чтобы сливать воду после мытья. Пол в комнате был выложен плоским камнем, и в нем виднелось отверстие, куда стекала вода из купели. Мёнгере намылила голову. От мыла пахло травой. Наверное, Брудурин сама его варит, Мёнгере хотела бы научиться этому. Оказывается, в обычной жизни так много всего занимательного. Живя сначала в храме, а потом во дворце, она была многого лишена.

В начале пути ухаживать за собой было непривычно. Из-за этого волосы едва не превратились в колтун, и пришлось помучиться, их расчесывая. Но ничего, она справилась. Сейчас главное, отмыться от болотной грязи. Мёнгере несколько раз полила себя водой из ковша.

Она переоделась в одежду, которую выделила Брудурин: длинное серое платье с тем же орнаментом, что и у хозяйки дома, — волнистые линии и ромбы. Мёнгере подпоясалась и задумалась: стирать одежду она не умела. Видимо, тоже надо замочить в воде и пройтись мылом. Но на всякий случай спросила у Брудурин. Та удивилась ее неумелости, но помогла. Труднее всего оказалось отжимать белье, пришлось звать на помощь Приша и Глеба. У самой Мёнгере с непривычки заныли руки. Затем они с Брудурин развесили вещи возле очага, где уже грелась вода для Приша.

Пока готовили ужин, Мёнгере и Брудурин разговорились. Оказывается, совместный труд сближает не хуже похода. Брудурин даже улыбаться начала. Хухэ вертелся под ногами, выпрашивая лакомые кусочки. Глеб тоже хлопотал. Хотя они с Мёнгере те еще помощники для хозяйки дома. Мёнгере только недавно стала осваивать эту премудрость. Да и Глеб не великий умелец.

Всё было хорошо, спокойно: спокойная беседа, запах еды. Но что-то царапало, Мёнгере никак не могла сообразить, что именно. Потом поняла: дом Брудурин казался нежилым. Такое ощущение, что хозяйка попала в него незадолго до их появления. Потому и сыро, хотя в камине горел огонь. Чувствуется, что никто на этой кухне годами не готовил. Только сейчас, ради гостей. Да и трава во дворе! Не примята! А ведь Брудурин ходила по ней. Не оставляя следов?

Вернулся Приш, а его место занял Глеб — когда еще выпадет возможность вымыться? Всем хочется быть чистыми. Он отправился в комнату с купелью, уступив место на кухне Пришу. Тот привык готовить, поэтому толку от него было больше. Вскоре похлебка из овощей и мяса булькала на огне. Мёнгере собралась с духом и спросила, как бы невзначай:

— А ты здесь одна живешь?

Из рук Брудурин выпал нож. Она бросилась его поднимать, поэтому ее лица Мёнгере не видела. Подняв нож, хозяйка дома спокойно ответила:

— Да.

Повисло молчание. Мёнгере порывалась еще задать вопрос, но не решалась. Наконец вернулся Глеб.

— Большое спасибо, — обратился он к Брудурин. — Мы очень благодарны вам за кров и еду.

И тут она ответила невпопад:

— Это дом моего жениха. Я должна была войти сюда женой, но не получилось.

Брудурин села за стол. Ее пальцы то сжимались, то разжимались, губы были закушены.

— Эльскур его звали, — произнесла она. — Это произошло в день нашей свадьбы.

…В конце урожайника всегда играют свадьбы — так благодарят богов за щедрые дары. Ведь тем нравится, когда люди продолжают род: чем больше почитателей у бога, тем он сильнее. Вот и Эльскур надумал связать свою судьбу с Брудурин — она считалась самой красивой и хозяйственной в округе. А он — самым удачливым охотником. Пусть не красавец, зато рукастый и добрый. Брудурин с радостью дала согласие: с Эльскуром — как за каменной стеной, ничего не страшно, а внешность для мужчины — не главное.

Приближался день свадьбы. Брудурин своими руками выкрасила шерстяное полотно в изумрудный цвет и сшила наряд. Затем украсила орнаментом из оранжевых ниток. Приданое было давно сложено в сундуки, им она занималась, как подросла: подушки, одеяла, перина — всё сделано ее руками. Родители подарили запас посуды и немного денег. Не нищенкой войдет их дочь в жилье мужа, а как подобает дочери уважаемых людей. Эльскур приготовил дом к встрече с любимой.

И наступил долгожданный день. Брудурин помнила его до мельчайших подробностей. С утра подружки вымыли ее в купели и помогли одеться. Потом расчесали волосы и уложили косу вокруг головы. Затем накинули легкое покрывало, чтобы скрыть лицо невесты. После повели к Эльскуру а тот вышел навстречу. Вся деревня собралась на свадьбе, так принято.

Молодых осыпали зерном, чтобы жизнь была сытой, бросали под ноги цветы. Звучал смех, песни. Дети путались под ногами, желая дотронуться до жениха с невестой. А те радовались: хорошая примета, скоро и в их доме зазвучит детский смех. Подружки и друзья переглядывались между собой: скоро и новым свадьбам быть. А потом все умолкли.

Неожиданно появился вестник богов. Его лицо было расцарапано, рана на лбу кровоточила. Весь его облик внушал страх. Вестник сообщил, что ему был пророческий сон — боги гневаются. Мол, совсем забыли их люди: мало вспоминают в молитвах, не приносят богатых подношений. И нужна искупительная жертва. Человеческая.

Веселье разом оборвалось. Сердце Брудурин сжалось от дурного предчувствия. Давно не приносили людей на алтарь богам. Что же случилось?

Вестник поведал. Снилось ему, что на месте поселения раскинулось болото. Бескрайнее и бездонное, и нет в нем места никому живому: ни зверям, ни птицам, ни людям. Лишь черные деревья, как собственные тени, стоят посреди топи. А из мутной воды проступают лица: детей и взрослых, молодых и стариков — жителей деревни. Плохое знамение. Поэтому и нужна жертва, чтобы задобрить богов.

Решили бросить жребий. Тянули все, за детей — их родители. Но выпало Эльскуру Брудурин помнит лишь, как страшно закричала, а дальше темнота. А когда пришла в себя, всё уже свершилось. Эльскура утопили в болотце за поселением, перерезав ему перед этим горло.

— Я их прокляла, — сообщила Брудурин путникам.

Она подняла голову, глаза яростно блестели.

— Пожелала, чтобы с ними свершилось всё то же самое, что они сделали с моим женихом.

— А дальше? — спросила Мёнгере.

История Брудурин поразила ее: в день свадьбы потерять жениха. Хотя сама Мёнгере никого не любила, но догадывалась, что другим от этого больно.

— Не знаю, — ответила хозяйка дома. — Всё как-то непонятно. Все куда-то пропали, остался только дом Эльскура и я. Живу здесь и жду. Его жду. Но болото не отдает.

— Но он же умер, — возразил Глеб.

— Ну и что?! — закричала Брудурин. — Я отдала выкуп!

Мёнгере решила, что хозяйка дома сошла с ума. Мертвые не возвращаются. Или? Брудурин встала, вспомнив об обязанностях хозяйки, и разлила по тарелкам похлебку. Хлеба не было. Похоже, очень давно его не пекли в этом доме. В тишине путники поужинали. Уже стемнело, но за окном ничего не видно не поэтому — от болот поднимался густой туман. Брудурин собрала посуду и добавила:

— Раз в году болото возвращает своих пленников. Если принести жертву.

— И? — не выдержал Приш.

Брудурин тяжело вздохнула:

— Боюсь. Его боюсь, того, каким он стал.

Мёнгере обдумала услышанное.

— Так Эльскур приходил?

— Да, каждый год. Стоит до утра и звонит в колокольчик. А я не открываю. И сегодня придет. Сегодня тот самый день. Наверное, плохая из меня жена.

Брудурин раскачивалась, словно баюкала ребенка. Только руки ее были пусты. Мёнгере не знала, что ответить. Да и никто не знал. Тут каждый решает для себя, а советовать никакого права нет. Можно только хуже сделать. И сколько же прошло времени с той поры? Вечность?

— Вы ложитесь, — предложила Брудурин, — а я не буду.

Она постелила путникам прямо на сундуках. Все улеглись, но сон не приходил. Слова хозяйки дома не шли из головы. Еще одно место, отмеченное проклятьем. Разве ведал старый вестник богов, что последует за его видением? Что именно из-за его слов сон сбудется? И жалеет ли Брудурин о проклятии, произнесенном в минуту отчаяния? Но о таком не спросить. И сколько еще будет ждать она Эльскура в нежилом доме? Ждать и не открывать дверь?

Мёнгере всё же задремала, поэтому звон колокольчика застал врасплох. Она вскочила и заозиралась: комната освещалась свечой. Длинные тени, отбрасываемые ею, напоминали чудовищ, готовых в любой момент схватить людей. К стеклу прилипла серая вата, закрывшая небо и звезды на нем. А возле окна стояла Брудурин и напряженно всматривалась вдаль, словно что-то можно было увидеть сквозь белесую хмарь и забор.

Мёнгере чувствовала, что Приш с Глебом тоже бдят. Да и как тут уснуть? Когда такое. Колокольчик звенит надсадно, будто сердце рвется. А Брудурин мечется, точно танцует странный танец. То подойдет к двери, то отступит. Как птица со сломанным крылом бьется и не может найти выход. А потом решилась: отворила дверь и вышла во двор.

Тут-то Мёнгере вскочила и выбежала за ней. Следом — остальные. Все замерли в ожидании: что будет? И словно чудо произошло — туман развеялся, и окружающее стало видно как на ладони: и двор, поросший травой, и беловолосую девушку, которая шла, не приминая травы. Как зачарованная, Брудурин подошла к воротам и отперла их.

Перед ней возник темный силуэт: кожа пришедшего была перемазана болотной жижей. Волосы превратились в слипшийся комок. Череп местами обнажился, сквозь истлевшую плоть проступали кости. По сравнению с женихом Брудурин казалась крошечной, Эльскур возвышался над ней на две головы. Он протянул к Брудурин руки, а она отшатнулась в ужасе. Лицо Эльскура перекосилось от ярости и обиды, и в этот миг он заметил странников.

Мертвец взревел, как дикий зверь, увидевший добычу. Он оттолкнул Брудурин и широкими шагами направился к дому. У Мёнгере внутри всё оборвалось: им с ним не справиться, он намного сильнее. И он уже умер.

— За спину, — велел Глеб, выступая вперед.

Мёнгере охватило отчаяние. Никто с собой даже ножа не захватил. Как же они будут отбиваться? Да и в доме не укрыться, мертвец выломает дверь одним махом.

Звезды сияли, как рассыпавшиеся бриллианты: величественные и безучастные. И в их холодном свете Мёнгере поняла, что хочет жить.

Глеб развернулся:

— Убегай, мы его задержим.

Мёнгере не решалась: они будут умирать, а она прятаться?

— Пожалуйста, — прошептал Глеб.

И она почти согласилась, но тут Брудурин крикнула:

— Эльскур, подожди!

Девушка преградила ему путь.

— Я люблю тебя, — произнесла Брудурин.

Мёнгере наблюдала за ними, перестав дышать: Брудурин прижалась к мертвому жениху. Мёнгере тут же стошнило бы от отвращения. А Брудурин встала на цыпочки, затем осторожно взяла голову Эльскура обеими руками и притянула к себе. И поцеловала.

Всё вспыхнуло, точно кто-то произнес: "Да будет свет". Кожа Эльскура потрескалась и начала клочьями сползать с него. Из нее, как бабочка из куколки, выбрался молодой воин. Несимпатичный, Мёнгере на такого бы и не взглянула. Широкий нос, грубые черты лица, слишком длинные могучие руки. Но Брудурин смотрела на него с такой любовью, что было ясно — для нее это неважно. Эльскур подхватил Брудурин и закружил в воздухе. И она тоже начала перерождаться. Волосы поменяли цвет на медно-рыжий, кожа окрасилась в нежно-персиковый. Зазвенели тысячи колокольчиков, точно приглашая гостей на свадьбу. А после Эльскур и Брудурин исчезли.

До утра никто не заснул. Ждали: вдруг Брудурин и Эльскур вернутся? Но хозяева дома больше не появились. Куда отправились влюбленные, Глеб мог только предположить: у разных народов свое представление о жизни после смерти. А что молодожены умерли, Глеб не сомневался. Хотя… Может, загробная жизнь у них не так уж и плоха? Всё лучше, чем быть призраком.

Как только рассвело, путники позавтракали наспех, собрали вещи и покинули дом. Тот словно ждал, когда они уйдут. Потому что как только последний гость вышел за порог, жилище рассыпалось. Осталась лишь пыль, от которой Хухэ расчихался. И всех отпустило: уж больно забавным выглядел фенек. Мордочка сморщилась, как у человека, а уши смешно встопорщились. Всё же с ним намного веселее на этом тяжелом пути.

Местность постоянно менялась. Выйдя из леса, путники оказались на грунтовой дороге посреди бескрайнего поля, лишь впереди виднелись далекие силуэты гор. А деревья вскоре пропали: Глеб обернулся и не увидел их. Словно час назад путники не брели по лесу. Интересно, что ждет впереди? Лучше не думать об этом.

Но мысли упрямо лезли в голову. Как там родители? И друзья? Жаль, что не подать весточки. Чтобы знали, что с Глебом всё в порядке. В относительном. А может, у них там уже куча лет прошло? Вдруг в родном мире время двигается быстрее? Глеб возвратится, а все уже глубокие старики или умерли. Вот это номер будет.

Между лопаток уже не болит. Столько всего навалилось, что шрамам пришлось зажить поскорее. А вот крыльев не хватает. Раньше, когда спал на боку, одно крыло складывал сзади, чтобы не смять. Зато другим накрывался, как одеялом. Тепло, и ощущение, что кто-то обнимает. Чувство защищенности. Правда, на спине долго не полежишь, крылья мешают. Зато теперь, когда раны зажили, валяйся сколько угодно. Только не хочется.

Путники часто смотрели на небо сквозь стеклышки, боялись сбиться с пути. И отблеск радуги служил путеводной звездой, которая вела за собой, не давала потеряться. Неужели Глеб, Приш и Мёнгере когда-нибудь доберутся до нее? Даже не верится. Кажется, что эта дорога навсегда. И будут они, как Вечный Жид[13], до конца света бродить по мирам.

Еды почти не осталось, даже сушеные грибы доели, лишь с водой получше — запаслись в колодце Брудурин. Что делать дальше с припасами, непонятно, но надо что-то решать. Может, рыбу засолить, если водоем попадется. Хотя время поджимает. В общем, куда ни кинь, всюду клин. Ладно, что-нибудь они придумают. Пока задача одна — продолжать путь.

Сначала путники заметили озеро, затем — деревню на его берегу. Остановились и посовещались: дорога вела через поселение.

— Черт! — выругался Глеб. — Снова будет какая-нибудь хрень. С нашим-то везением.

Приш согласился: то оборотни, то призраки, то сумасшедшие. Выбор невелик. Но и Хранитель намекнул, что обходить препятствия не в их интересах. Но через озеро без лодки не перебраться, а обходить — долго. Они договорились, что будут настороже. И главное, караулить ночью по очереди. Хватит им неприятностей из-за собственной беспечности. Пора поумнеть.

Деревня оказалась жилой. На улице возились ребятишки, рыбаки сортировали дневной улов. Обычные люди. Дома, правда, странные: стоят на высоких сваях. Видимо, чтобы во время разлива озера их не затопило. Вдоль берега развешены сети, много лодок. Тут же коптится рыба. И голова сразу же закружилась от аромата.

Пришедших встретили спокойно: без особой радости, но и не настороженно. Удалось договориться насчет ночлега и ужина: путников к себе на постой взял старшина деревни. Его дом выделялся: самый большой и богатый. Крыша не из камыша или соломы, а черепичная. В окна вставлено стекло, а не слюда. Да и сама постройка высокая, так что входишь, не нагибая головы.

Конечно, в рыбацкой деревне главное угощение — рыба. Уха, рыбный суп, рыба жареная, сушеная, запеченная в печи. А еще пирог с рыбой и луком. От одного аромата слюни потекли, а в животе заныло. Как же они проголодались! Только Хухэ еде не обрадовался: ему лишь фрукты и мясо подавай, к прочему он равнодушен. Понюхал и отошел.

Глеб заплатил оговоренные деньги. Хорошо, что небольшой запас у них есть, можно не попрошайничать. Жена сельского главы тут же погнала путников мыть руки: видимо, для всех женщин чистота превыше всего. Выстроилась небольшая очередь к умывальнику. Мёнгере пропустили первой — она же девушка.

За столом почти не разговаривали — набивали животы, хотя хозяев распирало от любопытства. Непонятно, каким усилием воли они не отобрали у путников тарелки с едой и не замучили расспросами. По одним переглядываниям стало ясно, как хозяевам хотелось узнать всё про Глеба и его попутчиков. А уж фенек вообще вызвал повышенный интерес — ручных лис здесь не видели.

Да еще односельчане постоянно заглядывали, как бы невзначай. Так что к концу ужина в доме было не продохнуть от гостей. Часть расселась по лавкам, а часть столпилась возле стен. Хорошо, что Глеб не стеснительный, привык выступать на публике. Вот и с едой справился. А Пришу было не по себе. Зато Мёнгере держалась достойно, но у нее опыт за спиной — целым городом правила.

…Интересно, а вот если бы на месте Эльскура был Глеб, то что? Аврора бы сразу, конечно, отказалась. Она и на экзамене за него не заступилась. И потом не поддержала. А Мёнгере? Сдала бы она его на волю богам или нет? По ней не поймешь. Человек настолько привык прятаться за внешней невозмутимостью, что не разберешь, какой он на самом деле. Лишь изредка Мёнгере дает волю эмоциям. И тогда вспоминаешь, что она, в первую очередь, девушка, а не только бывшая правительница. Черт! Что за странные мысли в голову лезут?

Всё же не вытерпел и спросил Мёнгере, благо никто не слышал — деревенские переговаривались друг с другом:

— Мёнге, а вот если бы меня или Приша решили в жертву богам принести, ты бы согласилась?

Глеб был уверен, что она ответит "да". Но Мёнгере долго молчала, а потом выдавила:

— Не знаю.

Даже удивительно: Мёнгере же воспитывалась при Храме. Глеб был уверен, что для нее покориться воле вестника богов — нормально. А вот поди ж ты — не знает.

После еды пришел черед расспросам. Жителям деревни было любопытно всё: кто такие Глеб с друзьями, откуда родом, как попали сюда? Наверное, потом будут рассказывать детям и внукам о путешественниках между мирами, пока вся эта история не станет легендой. Жаль только, что конец неизвестен. А мечталось бы: "И дошли они до начала радуги. И загадал каждый из них заветное желание. И все они вернулись домой". Стоп! С ним и Пришем ясно — они-то желают возвратиться. А Мёнгере? Надо будет узнать у нее.

Ближе к ночи наступила пора сказок. Никто не расходился. Рыбаки выслушали путников, теперь им самим захотелось поделиться старинными преданиями. Вперед вышел чей-то дедуля. Все почтительно расступились и усадили старика в кресло прямо в центре комнаты. Тот откашлялся, взял паузу, как в театре, и начал.

Давным-давно, когда озеро было огромным, как море, жил-был молодой рыбак. И не было парня удачливее его. Самый большой улов всегда его был. Поговаривали, что приглянулся он дочери озерного царя, та ему рыбу в невод и загоняла. А однажды забросил рыбак сеть и выловил деву. С длинными черными волосами, украшенными жемчугом, с огромными темно-синими, как вода на глубине, глазами. С белой, точно лилия, кожей. И так дева приглянулась рыбаку, что не вернул он ее назад, а решил жениться на ней.

Но озерный царь, узнав, что дочь связала судьбу с простым парнем, разгневался. Решил он вернуть дочь и наслал на сушу воду. Но озерная царевна тоже была не промах. Подслушала она, о чем рыбы разговаривают, и передала мужу: мол, скоро ждет их беда. Рыбак принялся уговаривать односельчан бежать, но те лишь смеялись и отмахивались. Делать нечего, рыбак с женой ушли вдвоем. Спрятались они на вершине горы, куда, как ни старался озерный царь, вода подняться не могла.

Пришлось царю отступиться. Рыбак с женой вернулись в деревню и зажили счастливо. У них пошли дети — все, как один, удачливые рыбаки. Никогда не приплывали они без богатого улова — озерный царь пособлял внукам. А если тонул кто, то говорили, что царь собирает у себя родню — скучно ему одному.

После окончания сказки дедуля встал и поклонился. Внимательные слушатели тут же зашумели, благодаря старика. Глеб удивился про себя: что чудесного в этой истории? Ведь понятно, что все погибли, кроме рыбака и его озерной жены. Да и царь недобр, даже по отношению к собственным правнукам: топит их лодки. А вот поди ж ты, этим людям история нравится. Странные.

— Можно спросить? — обратился Глеб к главе деревне. — Нам нужно на ту сторону озера. Не довезете?

Тот почесал подбородок.

— Отчего не подвезти? Подбросим, — ответил старшина. — Только хлопотное это дело. Придется раньше вставать.

— Мы заплатим, — торопливо добавил Глеб. — И за продукты, если можно.

Глава рыбацкой деревеньки довольно кивнул: лишних денег не бывает. А с чужаков можно и побольше запросить. Вряд ли вернутся назад.

Уснули за полночь. Пришу вновь привиделось: он пытается защитить Харму и не успевает. Она лежит с разорванным горлом под деревом, а его скручивает от сожаления: снова опоздал и ничего не исправить! После кошмара Приш долго валялся с открытыми глазами, сон не шел. Перед глазами стояла Харма, какой он ее встретил. Во второй раз удалось задремать не сразу. И только уснул, путников пришли будить. Позавтракали на скорую руку — рыбаки уже отправлялись. Приш от души зевнул: хотелось спать. Дома бы еще дрых в это время за милую душу — в Яблоневой долине так рано вставать нет надобности.

Рыбацкие лодки большими размерами не отличались. Лишь у старшины да пары жителей судна походили на маленькие корабли. Приш с фенеком залезли в лодку дедули, который вчера рассказывал сказку, и Хухэ сразу же спрятался под лавку. Пришу слабо верилось, что старик справится с веслами — уж больно хлипкий, но его мнения никто не спросил. Глеб и Мёнгере забрались в судно внука дедули, а может, правнука — молодого парня. Еле поместились. Договорились, что рыбаки отвезут путников к противоположному берегу озера, а потом примкнут к другим рыбакам. Те отправились доставать сети, поставленные на ночь, и забрасывать новые.

На взгляд Приша, в деревне все жители походили друг на друга. Невысокие и плотные. Лица огрубели от ветра, руки шершавые. Не подумаешь, что они потомки озерной царевны. Самые обычные люди. Вот по Мёнгере заметно, что она не из простых — красивая, люди такими не бывают. Другая бы на ее месте ходила, задрав нос. А она спокойно к своей внешности относится. Даже шрамы Мёнгере не портят. Не, сначала они бросаются в глаза, а потом привыкаешь и не замечаешь.

Видимости никакой — от воды поднимался пар, да и вообще было пасмурно. Лишь свет фонаря помогал не терять другие лодки, да рыбацкий опыт. А потом судна расплылись в разные стороны, и остались лишь два суденышка. Они шли бок о бок. Понемногу светало, и стал заметен дальний берег.

Пришу было совестно, что старик гребет сам, но он не знал, как управляться с веслами. Хотя всё же предложил помощь. Дедуля отмахнулся — мол, он родился на воде, на ней же и умрет. Любому сопляку нос утрет. Пришу стало смешно: старый, а туда же — хвастается, что лучше молодого. Хотя гребет бойко. А Хухэ так и не вылез из-под лавки, лежал и тяжело дышал. Похоже, укачало.

Поднялся ветер. Он принес сырость и прохладу. Волны бились о борт, точно не желали пропустить путников. Дедуля о чем-то перекликнулся с правнуком. Они оба насторожились, хотя, по мнению Приша, всё было нормально. Но рыбаки осушили весла и принялись ждать.

— Что случилось? — не выдержал Глеб, но дедуля замотал головой и приложил палец ко рту: молчи!

Но молодой парень всё же произнес:

— Птицы.

И только теперь Приш разглядел. Впереди собралась огромная стая — чайки, бакланы, утки. Они летали вокруг одного участка озера, точно заметили там что-то необыкновенное. А затем ветер усилился, вверх поднялся водяной столб, и птиц увлекло в огромный водоворот. Они так и парили в смертельном танце, разинув клювы в безмолвном крике. Их перья топорщились, языки вывалились набок.

Приш посмотрел на дедулю: на лице старика проступило выражение обреченности. Когда человек знает что-то нехорошее, знает, но исправить не может. Его правнук побледнел. Похожи, этим двоим известно, что ждет их после этого представления. И Пришу тоже поплохело. В животе будто поселилась прожорливая дыра и затянула в себя и сердце, и душу. И он, Приш, опустел.

Волнение охватило всех. Молодой рыбак даже привстал. Тут вода схлынула, и из озера появился огромный человек. С длинными зелеными волосами и бородой из водорослей, в которых запутались жабы. Три пары глаз безучастно смотрели на людей, тело покрывала чешуя. Рядом всплыли трупы: раздувшиеся, бледно-синие. Между ними плавали рыбы и раки, отщипывая от утопленников по кусочку.

Вот какая участь ожидала правнуков озерного царя — не вечная жизнь в подводных чертогах, а служить кормом для рыб. Приша передернуло, еще немного и вырвет. А царь окинул их взором и произнес:

— Сколько игрушек, новых, несломанных. А то и развлечься мне не с кем.

И усмехнулся. От этой ухмылки по позвоночнику побежал холодок. Приш уже знал, что будет: предложат его, Глеба и Мёнгере в качестве откупного. Они пришлые, их не жалко.

Но неожиданно вмешался дедуля. Старик спокойно ответил:

— Мне идти к тебе, прадед. Я знаю об этом и готов.

Царь сплюнул лягушку изо рта.

— Не затоскую ли я с тобой? От молодых игрушек веселья больше.

И поглядел в сторону правнука. Приш пожалел парня: почему богам нужны человеческие жизни? По какому праву?

— По праву того, что все они принадлежат мне — в них течет моя кровь, — ответил озерный царь, прочитав мысли Приша.

Тому стало не по себе — привлек внимание. Но вновь выручил старик.

— Что они знают, эти молодые? Ни сказок, ни историй. Ни ума у них, ни опыта. То ли дело я: столько всего в жизни повидал, что всего и не вспомнишь.

Озерный царь расхохотался: громко и от души. Сразу же поднялись волны, лодки швыряло из стороны в сторону.

— Уговорил! Жду я тогда тебя. А если обманешь… — царь недобро улыбнулся, — сотру деревню с лица земли.

Озерный владыка исчез, лишь на поверхности остались мертвые тела людей и птиц. Настроение было испорчено. Приш порывался что-то сказать дедуле и замолкал на полуслове. Да и что скажешь? Какие слова могут примирить со смертью? Так и плыли в полной тишине. Лишь на берегу правнук бросился к деду и обнял его.

— Может, вы с нами уйдете? — предложил Глеб.

Но старик лишь махнул рукой:

— Куда мне в дорогу? Помру в пути, и вам обуза. Да и деревня наша погибнет.

— А если вы все покинете озеро? — сказал Приш.

Но дедуля лишь вздохнул:

— Кормимся мы им. Здесь жили наши предки, и правнуки будут. Некуда нам идти.

Так и расстались. Потом дед с правнуком сели в лодки и отчалили. А Приш и остальные продолжили свой путь. Вскоре озеро скрылось из вида.

Среди кустов ивняка, которые шарами раскинулись вдоль тропы, путников ждала лисица. Хухэ оскалил клыки: другой зверь ему не понравился. Чем ближе Приш и остальные подходили, тем яснее становилось, что с лисой что-то не в порядке — она не убегала. И вскоре стало понятно, что: лиса оказалась мертвой. Ее глазницы пустовали, шкура местами была проедена. Все остановились: приближаться к лисице не хотелось. Неожиданно та прыгнула, и на ее месте возник Хранитель пути, на его плечах висела лисья шкура.

— Доброго дня желать не буду, — произнес он, — потому как он, судя по вам, не добрый.

— Будто не знаешь, в чем дело, — ответил Приш.

— Вообще-то нет, — парировал Хранитель, — я за вами не слежу. У меня интересная и насыщенная жизнь.

— Угу, — буркнул Глеб, — потому ты и устраиваешь эти игры с путями.

— Туше! — расхохотался Хранитель пути. — Ну да, мне скучно, развлекаюсь, как умею. А вам, что, от этого плохо?

— Да уж не хорошо, — возразил Глеб. — Будто не в курсе.

Хранитель пути поморщился:

— А я здесь причем? Люди сами делают свой выбор. Жители рыбацкой деревни готовы жертвовать односельчанами ради сытой жизни. Так было, и так будет. Проще покориться воле богов, чем самим отвечать за свою жизнь.

— А вы могли бы помочь этим людям? — неожиданно попросила Мёнгере.

Хранитель пути растерялся, он даже не сразу среагировал:

— Милая, я демон! Зачем мне лезть в дела людей? Я не бог, у меня нет мании величия!

Но Мёнгере не сдавалась:

— Ну что вам стоит? Ведь вы же сильнее этого божка.

Лицо Хранителя посуровело:

— Каждый отвечает за свои поступки. Я могу дать шанс, как вам, например. Но люди должны вылезти из кокона, если хотят изменить жизнь к лучшему. Я не стану вмешиваться.

Он устало посмотрел на путников.

— К чему я вам это говорю? У вас же в одно ухо влетает, в другое вылетает. Вас эта дорога ничему так и не научила!

Мертвая лисица кивала головой в такт его движениям, словно соглашаясь со словами.

— Вы доверяете всем. Даже мне, хоть я и демон. А для меня ложь и правда одинаково равноценны — использую то, что выгоднее.

Он поправил лисью шкуру и сказал на прощание:

— Вам очень повезло с дорогой, потому и расслабились. На темном пути так бы не вышло. Но всё же я убедительно призываю помнить, что смерть здесь настоящая.

Приш едва не задохнулся от возмущения: ничего себе, легкий путь! Столько потерь и печальных историй. Он до сих пор в себя прийти не может после случая с Хармой. Ее лицо постоянно стоит перед глазами. Даже про родных и Алису он меньше думает. И ничего не изменить! А этот демон утверждает, что им повезло. Как он может?!

Пришу хотелось высказать всё это, но Хранитель шагнул и обернулся лисицей. Хухэ возмущенно затявкал. Но лиса лишь махнула хвостом и убежала.

Путники переместились. Вокруг раскинулась степь: безбрежное море высохшей травы с редкими кривыми деревцами. Трава здесь выросла выше головы, и идти сквозь нее было сложно: казалось, что легко заблудишься. Глеб поежился: вот так идешь, идешь, а потом — раз, и на тебя рысь выпрыгнет. Или лев. Неясно, кто тут водится и куда путников занесло. Лишь виднеется небо над головой и толстые облака — как набитые пухом подушки. Совсем скоро они порвутся, и оттуда полетят белые мухи.

Вдали послышалось ржание. Надо же! Похоже, лошади пасутся. А не видно, если только подпрыгнуть. Глеб так и поступил, но разглядел лишь темно-рыжие головы — лошадки ростом не отличались. Хотелось вскочить на них и помчаться к радуге. Всё быстрее, чем пешком. Интересно, сколько же путникам осталось идти? День, два или месяц?

Хорошо, что на несколько дней решен вопрос с провизией и водой. Можно об этом не думать. И небольшой запас газа остался — с дровами здесь плохо. А пока горелка выручит. Хотя хочется нормальной жизни: выпить чай с тортом в уютном кафе, да даже дома с абрикосовым вареньем — и то лучше, чем просто воду. Пиццу заказать или суши. Когда Глеб вернется, первым делом в ванну залезет, а потом пойдет и наестся до отвала всего, чего пожелает. Наверное, Глеб неоригинален: это общая мечта всей троицы. Лишь Хухэ сам себе пропитание добывает. У него ловко получается — то мышь поймает, то птичку. Для фенека это любимая еда, а не какая придется. И экономить не надо.

…Пятый день в степи — совсем не смешно. Иногда кажется, что путники здесь и останутся, утонут в рыжем море, колышущемся от ветра. Главная проблема — холодные ночи, да и днем уже прохладно. Горелку пришлось оставить — газ кончился. Приходится обходиться без костра. Мёнгере снова начала подкашливать, поэтому Глеб поделился лекарствами. Только бы не перешло в бронхит или пневмонию. Настроения никакого, даже разговаривать не хотелось. Наоборот, Глеб едва сдерживался, чтобы не сорваться. Бесило всё. Особенно невозможность видеть, что вокруг. Лишь иногда залезал на встретившееся дерево и обозревал окрестности: сплошные заросли. Может, они и не дойдут до радуги?

Темнело рано — похоже, здесь уже наступил златник. Почему-то время в дороге прыгало, и путники давно потеряли счет дням. Надежда увидеть радугу таяла. Ближе к вечеру началась морось, и Глеб решил: хватит на сегодня. Лучше они разобьют палатку и отдохнут. Хотелось поджечь траву, чтобы очистить землю. Лишь понимание, что погибнет всё живое, не успевшее убежать, останавливало.

В забор они чуть не врезались. Глеб едва нос не разбил, когда перед путниками выросла ограда — за травой ее было невозможно различить. Чуть выше человеческого роста, построенная из поперечных жердин. А за ней находилось кукурузное поле, высокие стебли ломились от тяжелых початков. Еда! А еще посреди поля росло раскидистое дерево, его ветви распростерлись во все стороны. Глеб перемахнул через ограждение и побежал к дереву. Приш несся рядом, обгоняя. Мёнгере и Хухэ, как всегда, отстали.

Глеб и Приш вскарабкались одновременно и только тогда заметили хижину метрах в тридцати.

— Что там? — спросила Мёнгере, рядом крутился Хухэ.

— Дом, — ответил Приш, — и из трубы идет дым.

Приш с Глебом спустились. Снова люди… Почему-то радости от встреч с ними не было. Ни разу не обошлось без неприятностей: либо для путников, либо для хозяев. Вот и сейчас: что делать? Обойти или всё же зайти в хижину?

Сомнения разрешил запах — из дома пахло свежевыпеченным хлебом. Глеб сам не понял, как ноги понесли его к дому. В голове вертелось, что раз судьба приготовила испытания, то глупо бегать от них. Но на самом деле им, как и остальными, управлял желудок. С утра доели последнюю копченую рыбу и допили воду. Так что пришлось заглянуть на аромат.

Они помялись возле рассохшегося крыльца, сквозь ступени которого пророс подорожник. Поизучали серые бревна, между которыми торчал мох. Наверное, долго бы собирались с духом, если бы дверь не открылась и на пороге не возникла старушка. Как с картинки: пухленькая, в белом чепчике и фартуке поверх длинного платья.

— Ну что стоите, не проходите? — строго спросила она. — Не думала, что ко мне такие стеснительные гости заявятся.

Хухэ первым вскарабкался на крыльцо и обнюхал подол старушки. Чихнул и зашел в дом. Глеб ободрился: хороший знак! Он с остальными последовал за фенеком. Показалось или так и было изначально, но дом словно помолодел: бревна потемнели, точно их только вчера срубили в лесу, запахло смолой. И повеяло ароматом пирогов. Старушка повела путников сразу на кухню.

— Перекусите для начала, а потом баньку истоплю.

Глеб оживился: баня — это классно. В степи воду экономили, не до мытья было. Да и одежду неплохо бы постирать, а то скоро пованивать начнет.

Посреди кухни стояла печь. Старушка открыла заслонку и проверила.

— А пироги как раз и готовы, как знали, что гости придут, — с этими словами она достала противень.

Глеб втянул воздух и чуть не застонал: как же хотелось есть. Старушка разрезала брусничный пирог и разлила парное молоко по кружкам.

— Приятного аппетита, — пожелала она. — Как наедитесь, расскажете, как вас зовут. А ко мне можете обращаться: тетушка Кэт.

Она и походила на кошку: старую и мудрую. Которая может исчезнуть в закрытой квартире на сутки, а потом возникнуть из ниоткуда. Всё дело в глазах: они были вне возраста. Такой взгляд мог принадлежать сфинксу, а не женщине. Оно и понятно: сфинксы — большие кошки. Да и откуда взяться обычной старушке посреди степи? Ясно, что здесь какая-то тайна. Только спрашивать не хотелось.

После бани потянуло в сон — очень уж они устали. Хорошо, что хозяйка сама вызвалась перестирать одежду, пообещав, что к утру высохнет. Глеб от души зевнул, но тетушка Кэт спросила:

— Неужто и сегодня караулить ночью не будете? Вас же учили не доверять незнакомцам.

Сон как рукой смахнуло. Глеб насторожился: может, это Хранитель пути, поменявший обличье?

— Нет, — замотала головой тетушка Кэт, — я не демон. И не имею никакого отношения к Хаосу.

— А кто же вы? — спросил Приш, давясь пирогом.

Тетушка улыбнулась:

— Я скажу, и вы поверите? Правда?

Глеб почувствовал раздражение: что она к ним прицепилась? Намекает, что они идиоты, раз все уроки пошли не впрок?

Хозяйка дома понимающе улыбнулась:

— Не злись. Я волшебница. Точнее, была ею когда-то, пока люди верили в сказки. И показываюсь такой, какой гости хотят меня видеть. Вы устали и проголодались, потому я и стала старушкой, пекущей пироги.

Глеб разинул рот: ничего себе! А он всё мучился: мерещилось, что дом меняется прямо на глазах. И печь сначала железной была, а потом оказалась обложена голубыми изразцами. Но списывал на усталость. А это волшебство!

— Так вы можете… — начал он.

— Немного, — ответила тетушка Кэт. — С дорогой я сладить не в состоянии. Этот путь только вам самим под силу пройти. Тем более вы заключили сделку с Хранителем.

От разочарования слезы подступили к глазам: а он уже понадеялся! Что взмахнут палочкой, произнесут непонятные слова, и очутится Глеб дома и с крыльями. А нет.

Тетушка Кэт добавила:

— Я могу каждому дать то, что ему не хватает. Это трудное волшебство, поэтому произойдет оно ночью. Ведь ночь — лучшая помощница для этого. Под светом звезд так приятно творить чудеса.

— А мы увидим? — поинтересовался Приш.

Он даже раскраснелся от любопытства.

— Во сне, — тетушка Кэт погладила Приша по голове, словно тот был малышом.

Глебу померещилось, что он снова попал в детство и мама собирается рассказать сказку. Хочется послушать удивительные истории, а глаза слипаются. И он уже не в силах бороться с дремой.

…Кукурузное поле ожило. По нему неспешно прогуливалось соломенное чучело. На его плече гордо восседала ворона. В воздух поднялись тысячи светлячков, переливающихся всеми цветами радуги. Они отразились в небе звездами. Всё стало нереальным. Стебли кукурузы перешептывались между собой, соломенное чучело подбрасывало шляпу вверх, и она каждый раз падала на ворону. Та возмущенно каркала. А потом зацвело старое дерево.

Оно вспыхнуло прекрасным лазоревым светом, такого Глеб никогда не видел. Он, словно лунатик, вышел из дома и побрел к дереву. Чучело громко приветствовало его вместе с вороной. Светлячки облепили Глеба с головы до ног. А дерево манило. Глеб встал под ним и задрал голову. Наверху среди кроны что-то блеснуло. И Глеб полез.

Ствол казался бесконечным. Глеб карабкался на него, обламывая ногти. Сучья хлестали по лицу, ворона надоедливо орала в ухо. Но его влекла цель — сияющая звезда, застрявшая в ветвях. В один момент Глеб едва не сорвался — потерял опору под ногами. Он уцепился за сук и начал подтягиваться. Вверху ветки истончались и могли в любой миг обломиться. Но Глеб стремился туда, ничто не могло остановить его. И в то мгновение, когда он коснулся звезды, сияние охватило его. От удивления Глеб расцепил руки и полетел вниз.

Уже рассвело. И день выдался такой ясный, точно за окном всё еще было лето. Мёнгере снова закрыла глаза: как же не хочется вставать. Наверное, потом, когда они дойдут до радуги, она будет отсыпаться несколько дней. Только где? В Алтанхот она больше не стремится. Что ей там делать? Отнимать трон у сестры? А потом оказаться запертой во дворце? Нет, ей там делать нечего. Только куда теперь? А может, в Яблоневую долину? Приш так хорошо рассказывал о своем доме.

И какой удивительный сон приснился. Будто дерево на кукурузном поле ожило. Переливалось всеми цветами, размахивало ветвями. А затем Мёнгере увидела алую точку среди листвы. И не подбежала, а взлетела к ней. Вблизи точка походила на сердце и пульсировала. Мёнгере взяла ее в руки, и стало так хорошо, что она проснулась.

Заглянула тетушка Кэт и позвала на завтрак. Во время дворцовых церемоний слуги выстраивались вдоль стены, не позволяя себе даже шевельнуться. Царица всегда трапезничала в одиночестве, никому из родовитых семейств не позволялось разделить с ней еду. А во время пути Мёнгере привыкла, что уже не одна, и ей это понравилось. Можно разговаривать обо всём на свете и не держать лицо. Как много притягательного в обычной жизни, только поскорее бы попасть в уютный дом, где она станет жить… С кем? Ну, Хухэ, конечно, отправится с ней. Вот и сейчас он лежит в ногах. Но впервые подумалось о семье. Она может выйти замуж и родить ребенка, и не одного. И эта мысль пришлась по душе.

На завтрак был омлет с грибами и булочки с нежным кремом. Они так и таяли во рту. Тетушка Кэт с улыбкой наблюдала за гостями. Она уже перегладила их высохшие вещи, а заодно и подлатала их. А также собрала провизию в дорогу.

— Надеюсь, мои подарки вам понравились, — сказала она.

И Мёнгере чуть не закашлялась: это был не сон? Глеб выронил вилку. А Приш недоуменно перевел взгляд с нее на Глеба.

— Я ничего не получил, — обиделся он.

— А тебе и незачем, — ответила тетушка. — Ты на себя посмотри: совсем целый, без малейшей царапины. А мои дары для тех, кто в них нуждается. Одной способность любить, другому — веру в себя. А у тебя, Приш, и так всё есть.

Его, похоже, эти слова не успокоили. Так и сидел надутый.

Они распрощались с хозяйкой, а та напутствовала:

— Запомните, верить не всем можно. Доверие еще заслужить надо. Так что берегите себя.

Мёнгере хотела ответить, что они совсем не беспечные, просто устали очень. И нет никаких сил бодрствовать по ночам. Хотя хозяйка права, и однажды они могут за это поплатиться. Путники вышли за ворота, помахали тетушке Кэт, сделали шаг, и оказались посреди проселочной дороги.

Мёнгере вздохнула с облегчением: в степи было трудно. Не видишь, что впереди, и передвигаешься только при помощи стекол, показывающих, где находится радуга. А так бы кружились на одном месте. А здесь золотые деревья: листья кажутся такими в солнечном свете и на фоне синего неба; открытое пространство, которое хорошо просматривается. И можно не опасаться, что кто-нибудь подкрадется незамеченным. Да еще повезло, что с ними Хухэ — у фенека хороший слух.

Вообще что-то изменилось. И в ней, и в попутчиках. Идти стало легче, настроение улучшилось. А всего лишь встретились с волшебницей и увидели чудо. Даже Приш повеселел, хотя остался без даров. А Мёнгере чувствует какое-то волнение в себе, трепет. И хочется влюбиться — впервые в жизни.

Вокруг очень красиво. Мёнгере казалось, что осень в этих краях темная и холодная, а она разная. Буйство красок. И как приятно идти по опавшей листве. От шороха листьев мурашки по коже. Вот бы схватить их и подкинуть в воздух, чтобы они осыпали Мёнгере. Она постарается запомнить этот день, чтобы вспоминать его в ненастные.

Дорога пошла под уклон, и окрестности стали видны как на ладони. По обе стороны — поля со скошенной травой. Приш рассказывал, что ею кормят коров зимой. Вот и сейчас стоят стога. Мёнгере захотелось подойти поближе и рассмотреть. Она так и сделала: побежала прямо на поле. Приш и Глеб с трудом ее догнали.

— Ну ты даешь! — удивился Приш. — Что это с тобой сегодня?

А Глеб посмотрел так, словно впервые увидел. И почему-то от его взгляда внутри Мёнгере полыхнуло.

— Да вот, сено, — смутилась она. — Решила потрогать.

Хухэ стоял рядом, принюхиваясь: наверное, в стоге водились мыши. Да и от сена пахло так… Мёнгере вдохнула полной грудью.

— Мы тюфяки соломой набиваем и в клетях стелем. Там хорошо летом спать — не душно, — сказал Приш. — Только сено колется.

Мёнгере лишь улыбнулась: если получится, она узнает, что такое клети. И полежит на душистых тюфяках.

И тут Глеб заметил крыши домов — деревня расположилась в низине вдоль реки. Провизия у путников была, поэтому заходить в поселение не хотелось. Но мост через реку находился именно там, а им надо на противоположный берег. Вброд в незнакомом месте не пойдешь, опасно. Так что деваться некуда. Можно, конечно, темноты дождаться, а потом незаметно прокрасться, но как-то глупо.

Мёнгере вертела головой: место красивое. Речка лениво несет свои воды. Лишь изредка пойдут круги — рыба плещется. Берег порос высокой серой травой. Над водой свисают деревья: полощут ветви. Солнце садится, обагряя небо и окрашивая облака в аметистовый цвет. Жаль, что Мёнгере не поэт.

Серые дома цепочкой выстроились вдоль реки. Рядом с каждым в воду спускались мостки. Мёнгере заметила на одном женщину: та стирала белье. Рядом бегали малыши, на которых мать время от времени прикрикивала. Народа на улице было немного — уже вечерело. Мёнгере со спутниками свернули к мосту и неожиданно возле одного из домов увидели гроб.

Вокруг него собрались люди. Они оживленно переговаривались.

— Надо же! Повезло им: недолго мучились со стариком, — произнесла дородная женщина. — Всего пяток лет бедокурил.

— Ну да! Не то что мы — уже второй десяток спокойно уснуть не можем, вечно на нервах, — подхватила вторая. — Всю душу бабка вымотала. А самой хоть бы хны! С утра как новенькая.

Жители заметили путников.

— А это кого принесло? — недружелюбно поинтересовался мужчина.

Даже внешне он выглядел угрюмым человеком.

Глеб объяснил, что им надо перейти через мост.

— Куда же вы на ночь глядя? — удивился мужчина. — На той стороне деревня в трех часах ходу. Не дойдете, скоро стемнеет. А на улице ночевать негоже, если крыша имеется.

Глеб замялся, подбирая слова, но мужчина сам добавил:

— О нашей деревне, конечно, нехорошие слухи ходят, но гостей мы в обиду не даем. Можете у меня остановиться.

Мужчина зашагал вверх по улице, путники последовали за ним.

Мёнгере терялась в догадках: о чем он говорил? Непонятно. Мужчина привел их в дом. На кухне уже ждали.

— Меня Захария кличут, — назвался хозяин дома. — Это жена моя, мать, сыновья, — мужчина махнул рукой в сторону троих парней. — Располагайтесь.

Ужин прошел в молчании, похоже, здесь не принято было говорить за столом. Лишь после жена хозяина спросила:

— Что с соседом?

— Преставился, — ответил Захария. — Теперь будут деньги собирать, чтобы похоронить.

— Как это? — не выдержал Глеб.

— Голытьба они, — пояснил Захария, — последние деньги истратили, когда старик заболел. Так что ждут, когда соседи на похороны скинутся.

Выходило, что гроб с покойником будет до этой поры стоять прямо на улице. Мёнгере поежилась от одной мысли. Но Захария мрачно добавил:

— Покойников нечего бояться — они смирно лежат. А вот живых остерегаться надо.

И посмотрел на свою мать. Тут же подскочила жена:

— Мама, вам уже пора. Вечереет.

Пожилая женщина кивнула и вышла из кухни. Жена Захарии пошла провожать. Вскоре послышался металлический лязг.

— Заперла, — жена хозяина дома повесила связку ключей над порогом.

— И правильно. Нужно будет дверь укрепить. А то мало ли…

Захария недоговорил. Он с тоской уставился в окно, словно увидел там что-то занимательное.

— Ну, пора и нам спать ложиться, — сообщил он, — нечего свет зря переводить. Дай бог, и эта ночь спокойно пройдет.

Семья Захарии спала в большой комнате, разделенной тонкой перегородкой на две части. В маленькой стояла кровать хозяев, в большой — сыновей. Гостям постелили на полу. Как и мечтала Мёнгере, лежала она на тюфяке, набитом соломой. Его принесли откуда-то сверху. И теперь тело чесалось, а ведь Приш предупреждал!

Она почти задремала, как раздался грохот. Будто уронили что-то тяжелое, даже дом содрогнулся. Захария вскочил и зажег лучину.

— Началось, — с какой-то обреченностью в голосе произнес он.

— Что началось? — не понял Глеб.

— Мать, — ответил Захария. — У нее началось.

Глеб не успел ничего больше спросить, как раздался треск — словно кто-то проломил стену. Хозяин с домочадцами вскочили и принялись двигать кровати к двери.

— Помогайте, — велел гостям Захария.

А потом постучались, тихо-тихо. Но у Мёнгере от испуга едва не подкосились ноги.

— Тук-тук, — сказали за дверью. — Кто-кто в доме живет? Кто-кто в невысоком живет?

Голос был едва различим, но Мёнгере слышала каждое слово отчетливо, хотя больше всего хотелось заткнуть уши и спрятаться под одеялом. А за дверью рассмеялись. Красивым переливчатым смехом. Но почему-то от него Мёнгере чуть не завизжала. Она стиснула руку Глеба.

— Она не сможет войти, — попытался успокоить Захария, но его голос дрожал.

Сыновья и жена отошли к окну и открыли ставни. Видно, готовились бежать, если чудище, в которое превратилась старуха, ворвется.

— Пустите меня к себе! — взревело за перегородкой, и дверь заходила ходуном.

Приш и Глеб бросились к хозяину, чтобы помочь удержать. А из коридора слышалось рычание, переходящее в вой. И скрежет огромных когтей по дереву.

Затем вновь наступила тишина и напряженное ожидание.

— Я мышка-норушка, я лягушка-квакушка… — бубнили за дверью.

Мёнгере казалось, что рассказывают сказку. Только ужасную, которую лучше слушать днем, а не ночью. И чтобы читала ее милая старушка, а не чудовище. Девушка обняла Хухэ, тот дрожал от страха.

— Пустите! — и новый рывок.

У мужчин, удерживающих дверь, вздулись мышцы от напряжения.

Полночи Захария и остальные держали оборону, лишь под утро всё стихло. Но дверь открыли только после того, как рассвело. В коридоре на полу лежала мать Захарии — без чувств. Захария бережно поднял ее и понес в комнату. Его жена принесла воду и вытерла пот со лба свекрови. Вскоре пожилая женщина открыла глаза.

— Снова? — спросила она.

Захария лишь кивнул, и тогда его мать заплакала. Ее плечи тряслись. Мёнгере потянуло обнять старушку, утешить. Та, похоже, не владела собой в образе монстра.

Комната пожилой женщины выглядела ужасно: дверь была вырвана с мясом, мебель разломана. Мёнгере поежилась: то же самое могло произойти и с ними: чудовище бы просто разорвало их. На стенах остались глубокие борозды — следы когтей.

— Ничего, подправим, — утешал Захария, — скоро и видно не будет.

Но старушка продолжала плакать.

Спать больше не ложились. Утром жена Захарии подала завтрак. Хорошо, что кухня не подверглась разгрому. Путники ели рисовую кашу и слушали хозяина.

— Это у нас со стариками творится. Причем со всеми по-разному. У кого-то в семьдесят начинается, у кого-то раньше. Поэтому, когда им исполняется шестьдесят, мы их начинаем закрывать на ночь.

Он залпом выпил крепкий чай и продолжил:

— Это, конечно, не каждую ночь происходит. Когда как. Иногда и за год ничего не случится, а порой и пару раз в месяц. Тут не угадаешь.

Захария доел завтрак и закончил:

— Только мы их любим. Это же наши старики, они о нас заботились. А теперь мы о них. А потом наши дети о нас будут.

— А ведь есть же и одинокие? — спросила Мёнгере.

— Есть, — согласился Захария. — За ними община наблюдает.

— А бывает?.. — начал Приш.

— Бывает, — отрезал Захария. — Год назад случай произошел: старик вырвался и всю семью убил. А утром в сознание пришел и руки на себя наложил. Не смог жить.

Больше вопросов не последовало.

Завтрак вышел скомканным. Мёнгере с трудом запихнула в себя кашу на вкус она ей не понравилась. Да и настроение… Хотелось поскорее убраться отсюда. Путники собрались и, поблагодарив за крышу над головой, ушли.

На третий день Глеб с попутчиками попали в густой туман. Протяни руку — и уже ничего не увидишь. Деревья норовили в самый неподходящий момент выпрыгнуть навстречу и врезать в лоб. Поэтому пришлось остановиться: по такой дороге далеко не уйдешь, заблудишься в трех соснах. Они разбили палатку и развели костер: хорошо, что веток здесь навалом, далеко идти не надо.

Хухэ сразу же унесся прочь: видимо, на охоту. Путники пообедали и решили отдохнуть: дорога сильно выматывала. И конца-края ей не видно. Хоть бы Хранитель пути показался, сказал, сколько еще осталось. Кажется, они уже целую вечность бредут по свету. Растеряли домашний вид и стали похожи на бродяг: одежда поизносилась, обувь обтерлась. Скоро им милостыню подавать начнут.

Почему-то и Хранитель пути, и тетушка Кэт говорили, что нельзя доверять всем без оглядки. Они правы. Но вот как, как можно согласиться переночевать у незнакомых людей, а потом всю ночь караулить по очереди? Глеб представил, как он, отдежурив, будит Приша, чтобы передать вахту. В этот момент просыпается кто-то из сыновей Захарии и замечает, что за хозяевами наблюдают. Как потом им в глаза смотреть?

Если не доверяешь, то незачем кров принимать. Как-то так. Хотя у Огородника они очень рисковали. Просто повезло, что пронесло. Хоть и говорят, что лучше умереть самому, чем убить веру в людей, умирать как раз и не хочется. И где найти баланс между доверием и разумной осторожностью, никто не знает. Надо им наконец прислушаться к словам тетушки Кэт и Хранителя пути и не надеяться только на фенека. А потому сегодня ночью путники будут начеку.

Вообще, когда смотришь в туман, мерещатся разные ужасы. Потому что оттуда может вынырнуть что угодно. А ты до последнего будешь слеп и глух. Но зато можно представить и другое: воздушные замки, на ступенях которых сидит белокурая фея. Хм… Снова сбился на штамп. Хотя и ведьма-брюнетка — тоже избито. А вот если… Глеб вообразил: Мёнгере стоит на фоне Алтанхота, Золотого города. За нею высится дворец из розового мрамора, чуть поодаль — черный Храм. Все улицы и площади засыпаны песком, ветер гоняет его туда-обратно. И ослепительно-белое солнце. Да, эта картина будоражит.

Глеб заглянул в палатку: Мёнгере и Приш спали. Ну и пусть отдыхают, он пока посторожит. Тем более, Хухэ вернулся — с ним веселее. Глеб погладил фенека, тот положил ему голову на колени, да так и остался лежать. Во сне хорошо, не думаешь о многих вещах: о доме, родителях, друзьях. Не мучаешься: дойдут ли путники до радуги или застрянут в междумирье навсегда? Раньше было проще: Глеб мог выплеснуть страхи в стихи. А теперь… Лучше об этом не размышлять.

Из палатки вылез Приш и сменил Глеба. Поэт забрался на его место и постарался заснуть, но сон не шел. Почему-то разболелась спина, заныли ноги. Глеб повернулся набок, нос к носу с Мёнгере. Ее волосы разметались, укрыв девушку, точно покрывалом. Длинные ресницы слегка вздрагивали, шрам на щеке казался инородным штрихом, так не вяжущимся с красотой попутчицы. Глебу хотелось стереть его. Он невольно протянул руку и провел по щеке. Мёнгере не проснулась, лишь беспокойно пошевельнулась. Вот что, спрашивается, на него нашло?

Глеб закрыл глаза и вскоре отрубился. Он не проснулся, когда Приша возле костра сменила Мёнгере. Лишь ранним утром его разбудил горячий шепот:

— Быстрее вставайте!

Сердце ушло в пятки: что случилось? Глеб с Пришем вывалились из палатки и увидели: в рассеивающемся тумане брело существо, похожее на огромного медведя. Его туловище закрывало горизонт. Существо казалось немыслимым: разве может его вынести земля? От одной его поступи должна стоять неимоверная дрожь. Свет померкнуть из-за поднявшейся в воздух пыли. А они все — оглохнуть. Но оно словно плыло в надвигающемся рассвете: невозможное и реальное, подсвеченное лучами восходящего солнца.

Тело существа поросло густыми лесами, хребет ощетинился горами. Местами блестели голубые кляксы — шкура зверя, как ожерельем, была усыпана озерами.

— Хозяин, — прошептал Приш.

— Что? — не понял Глеб.

— Хозяин всего, — повторил Приш.

Он замер, вглядываясь вдаль. Мёнгере застыла рядом. Лишь Хухэ спал, беспокойно шевеля ушами. А потом солнце взошло, и видение растаяло.

Приш опустился на траву:

— Точно, это хозяин всего. У нас есть одна легенда про него. Что раньше он бродил по свету, а потом свернулся в клубок и уснул. Из этого существа и появилось Темногорье.

Приш вытер со лба пот — похоже, переволновался.

— Надо же! Повезло нам его увидеть.

Глеб сел рядом.

— Странно. Кому бы рассказать, так не поверят. Подумают, что крыша съехала.

— Это очень… — Мёнгере не могла подобрать слова. — Величественно. Глядя на такое, понимаешь, что мы — песчинка. Раз, и нас нет. А это всё было, есть и будет. И грустно, что уже без нас.

Глеб согласно кивнул: да, немного подавляет. Ощущение, что соприкоснулся с беспредельным. Дали подглядеть одним глазком. А дальше живите как раньше. Только не получится как раньше. Хочется и после себя оставить след в вечности. А не быть муравьишкой на травинке, растущей на шкуре загадочного существа. Впервые в жизни Глеб ощутил собственную малость.

Они долго сидели возле костра, не проронив ни слова. А потом солнце поднялось, и путники стали готовить завтрак. В воздух взметались искры, оставляя после себя росчерки пламени. Мёнгере помешивала ложкой кашу а потом заговорила:

— У нас есть история одна. О драконах. Мне кажется, эта сказка попала в Алтанхот с торговцами с севера. Потому что в Золотом городе гроз не бывает.

Мёнгере сняла котелок с огня, разложила кашу по тарелкам, а после поведала.

У Солнца народились дети — огненнокрылые драконы. Ярко-красные, с длинными узкими мордами, с острыми клыками. Больше всего на свете любило Солнце своих детей. Но дети вырастают и покидают родителей. Однажды разлетелись драконы по миру. Кто куда. Напрасно Солнце искало их. Напрасно ждало. Ни в какую не желали драконы возвращаться.

Соскучилось Солнце и стало посылать лучи на поиски. Летели лучи, превращались в острые копья, били молниями. Тянуло их к огненнокрылым драконам. А те больше всего на свете любили летать во время грозы, под проливным дождем, в борьбе с ветром. И молнии разили драконов, ломали их крылья.

Вскоре погибли все дети Солнца. А оно не знает об их смерти. И продолжает ждать и звать, посылая молнии на землю.

История была из тех, после которых не хотелось ни о чем говорить. Лишь убежать в дальний угол и побыть одному. Об убийственной родительской любви. Жадной и эгоистичной. Которая калечит детей, держит их возле родителей всю жизнь. Мёнгере добавила:

— У нас не бывает ни дождя, ни гроз. Это очень старинная легенда. А тут я своими глазами увидела льющуюся с неба воду.

И больше не проронила ни звука.

Приш спустился к реке и увидел Хранителя пути, тот сидел на большом камне. Он был одет в обычную стеганую куртку и плотные штаны. Без дурацкой короны на голове и мертвых животных. Менее всего Хранитель пути походил сейчас на демона. Обычный парень, немногим старше Глеба. Хранитель пути приветственно кивнул, а затем произнес:

— Спрашивай.

— О чем? — спросил Приш.

— Ты сам знаешь. Иначе бы меня здесь не было.

Хранитель пути грустно улыбнулся, точно ему заранее не нравился ответ, который он собирался дать Пришу. Приш откашлялся:

— Вы говорили, что если мы дойдем до радуги, то сможем загадать любое желание.

— Да, — согласился демон, — подтверждаю.

Приш закусил губу: слишком важным был вопрос. И слишком пугал ответ. Наконец он решился:

— Значит, я могу попросить, чтобы Харма осталась живой.

— Да, — ответил Хранитель пути, — только проклятие вернется. А ты никогда не попадешь в Яблоневую долину.

— Останусь здесь?

— Почему же? — удивился Хранитель. — Возвратишься в гостиницу. И получится, что всё зря.

Приш растерялся: как же так?

— Проклятие было снято, потому что нашелся человек, сохранивший самое лучшее в себе даже в облике чудовища. И пожертвовавший собой ради вас, — пояснил Хранитель. — А раз Харма не погибнет, значит, для жителей деревни ничего не изменится.

Приш задумался: что же делать?

— А если я загадаю, чтобы проклятия вообще не было? — поинтересовался он.

Демон зааплодировал:

— Молодец! Очень хороший вопрос. Да, можно откатить историю до того момента, как деревенские заработали проклятье. Только! — Хранитель усмехнулся. — Всё пойдет по другому пути. И Харма просто не родится.

Хранитель пути подвинулся, освободив для Приша место на камне. Тот сел рядом.

— Значит, ничего нельзя исправить? — на Приша накатила безнадежность.

Демон ответил не сразу и невпопад:

— Я ведь выбрал вас, потому что вы нарушили правила.

— Что? — не понял Приш.

Тот повторил:

— Нарушили правила. Ты подрался, хотя это и было запрещено. Поэт отказался от крыльев, а Красавица решила выжить. Подумай об этом.

Пришу хотелось кричать, что ничего хорошего в том, что он подрался, не было — могла погибнуть Яблоневая долина. А Глеб дурак, что отказался от крыльев. И лишь Красавица поступила верно — сражалась за себя с пустыней. Но не смог — рот словно заклеили. И тогда Приш проснулся.

Он долго пялился в провисший полог палатки. Приш был готов пожертвовать заветным желанием ради Хармы. Только бы она жила. Но Хранитель пути дал понять, что ничего не получится. Ведь это был не совсем сон. Приш сжал и разжал кулак. Ну почему так? Раньше бы он заплакал, а сейчас и на это не способен — устал. От дороги, от холода, от страха.

Приш вылез наружу, стараясь не задеть Мёнгере. Возле костра уже дежурил Глеб, Хухэ убежал куда-то. Приш предложил последить за огнем, а поэт отправился досыпать. Приш запек в костре найденные корни лопуха. Приготовил скромный завтрак — кашу на воде. Ни масла, ни сахара — ничего. Если бы мама его сейчас увидела, всплакнула — Приш вытянулся и похудел. Из-под штанин торчали голые щиколотки, свитер болтался.

По утрам уже подмораживало — скоро наступит зима. А до радуги они не дошли. Придется, видимо, искать, где остановиться до весны. Приш старательно отгонял мысли: что, если они здесь застряли навсегда? Об этом думать не хотелось. Путники обязательно продолжат дорогу потом, если сейчас не выйдет отыскать начало радуги.

Всходило солнце. День обещал быть ясным. С пронзительно синим небом, золотом деревьев, жухнущей травой. В Яблоневой долине в эти дни снимали последний урожай яблок — зимних. Их убирали на чердак в ящики, переложив сеном. И они хранились там до весны. Приш сглотнул: он бы не отказался от яблока, и от шарлотки, и от… Вернулся Хухэ с пойманной мышью. Он положил добычу рядом с Пришем, предлагая. Но Приш замотал головой: еще не хватало, мышей есть! Он помешал кашу и пошел будить друзей.

Они уже позавтракали, как Глеб прищурился и неуверенно произнес:

— Вроде как блестит что-то.

Приш тоже вгляделся: показалось, что так и есть. Словно гигантская игла сияет в лучах. А вокруг за многие километры ничего, голое пространство. Они проверили направление по стеклышкам — да, им туда. Путники собрали вещи и отправились к непонятному предмету.

Дорога выдалась странной. Пришу казалось, что они передвигаются рывками. Сначала ничего не происходило, и они находились от непонятного сооружения на том же расстоянии, что и в начале пути. А потом словно перепрыгнули часть дороги. Преодолели сопротивление. При приближении к "игле" стало понятным, что это гигантская башня. Ее макушка терялась высоко в лазури.

Ближе возникло ощущение, что башню высекли из скалы. Белая эмаль, ее покрывавшая, почти вся откололась. Осколками было усеяно подножье сооружения. Светлый песчаник, из которого состояла башня, словно покрылся пылью. Приш подошел и дотронулся — на солнце камень нагрелся. Да-а, в Темногорье была башня тысячи вокзалов, но до этой ей далеко. Здешняя поражала своими размерами и древностью.

— Что это? Как думаете? — спросил Глеб.

И тут до Приша дошло — ответ лежал на поверхности.

— Башня тысячи вокзалов, — ответил он. Правильно, в каждом мире свой вокзал, это все знают.

— Мне кажется, мы приблизились к чему-то изначальному, — озвучила свои мысли Мёнгере. — Сначала тот исполин, теперь эта башня. Я думаю, мы стремимся к началу мира.

Приш вскарабкался по стене. Присоски хорошо держали, но он ощущал себя мухой, которая ждет удара мухобойкой. При одной идее забраться выше кружилась голова. Похоже, что это не рукотворное сооружение: скульптором поработали время и ветер. Он спустился.

— Может, попробуем зайти внутрь? — предложил он.

Они двинулись вдоль подножья. Приш не отрывал руки от стены. Какая же это махина, дух захватывает. Он мог бы часами пялиться на нее. Да и друзья не отрывают взгляд. И не видно, где вершина. Может, она и не кончается. Пронзает все миры и в каждом предстает в новом обличье — ось Вселенной. Как рассказывал Хранитель пути: Темногорье — это шишка, где каждая чешуйка — свой мир. А вокзал тысячи миров — стержень шишки.

Дверь слилась со стеной. Лишь прорези указывали на ее присутствие. Даже никакой надписи. Приш толкнул, дверь не поддалась. Глеб попробовал сдвинуть вбок — то же самое. И лишь когда Мёнгере встала рядом с ними, что-то загудело, и дверь ушла вниз. Путники осторожно вошли. Лишь Хухэ остался снаружи. Приш боялся, что проем закроется и они окажутся в ловушке, и тогда помрут от голода и обезвоживания. Но подпереть дверь было нечем.

Всё вокруг заливал холодный свет. Он был повсюду: снизу, с боков, с потолка, который терялся в вышине. Свет слепил, поэтому Приш не сразу разглядел помещение вокзала. Стены были облицованы белой плиткой. Под ногами виднелась гладкая серая поверхность, в которой отражались путники. Сверху по центру зала тянулись прозрачные тоннели из стекла. В них были продеты стальные канаты.

Глеб подошел и осмотрел их.

— Похоже, кабины для лифтов. Может, скоростные? А то на последний этаж целую вечность добираться будешь.

Возле кабины прямо в воздухе всплыло изображение руки. Мёнгере приложила ладонь к картинке. Загорелись зеленые огни, и женский голос произнес:

— Пункт назначения — Алтанхот, Черное побережье. Проход в мир закрыт.

Пришу показалось, что Мёнгере не огорчилась. Ну и правильно, что ей делать в Золотом городе? Ждать, когда снова отвезут в пустыню? А вот он… Догадка обожгла: он мог бы попасть на свою родину и узнать, что там случилось. Приш нетерпеливо приложил руку. Вновь послышался голос:

— Пункт назначения — Уайнтэйт, Зеленый дом. Мир уничтожен.

Сердце ёкнуло и замерло. Как уничтожен? Совсем? Значит, Приш никогда не ступит на землю предков, не увидит лица родных? Он же совсем их не помнит! А теперь и не узнает никогда. Слезы навернулись на глаза. Мёнгере обняла его, Глеб ободряюще похлопал по плечу.

Хорошо, что друзья рядом. Приш давно мечтал разведать о своих корнях. А не получится — похоже, он единственный выживший. И в Яблоневую долину дорога закрыта, пока не дойдет до начала радуги. А значит…

Глеб развернулся:

— Пошли.

— Ты не будешь пробовать? — Мёнгере указала на знак руки.

— Нет, — отрезал поэт. — Ну предложат мне отправиться домой, а дальше что?

Приш задумался: им вдвоем с Мёнгере до радуги не дойти, Хранитель предупредил на этот счет — только троим доступен путь. И если поэт решит воспользоваться вокзалом, потому что не желает продолжать дорогу, придется идти с ним. И Приш никогда не возвратится в Яблоневую долину, Мёнгере не вернет себе былую красоту, а поэт — крылья.

Приш не успел ничего ответить, как Глеб уже зашагал к выходу. За ним — Мёнгере. А Приш замешкался: хотелось еще раз услышать название родины. Он приложил ладонь к изображению. Уйантэйт… Приш сохранит его в памяти и потом поведает своим детям. Если они у него будут. А пока он будет идти к радуге. Если понадобится — ползти.

Приш последовал за друзьями. Под ногами вспыхивали белые фигуры: треугольник, квадрат, круг. Приш не понимал их назначения. Да и какая разница? Всё равно не пригодится. Он вышел, и дверь за ним закрылась. Хухэ радостно бросился к нему. Стоял вечер — похоже, в башне они пробыли долго, и пора устраиваться на ночлег. Деревьев поблизости нет, а значит, костер, чтобы согреться, опять не развести. И ужинать придется всухомятку, запивая сухари водой. Но это пережить можно, лишь бы знать, что их путь закончится хорошо, и скоро Приш попадет домой. Сквозь стекла еще заметна радуга, и надежда на счастливый исход есть.

Местность снова изменилась. Момент перехода они всегда пропускали: раз — и уже попадали в новую точку. Сейчас путники вышли на каменистое поле, в конце которого горизонт сливался в одну линию. Там что-то шумело. Много-много воды, Мёнгере столько сроду не видела. Глеб сказал, что это море — большое соленое озеро.

Мёнгере поправила шарф, но всё равно ветер задувал под куртку. Холодно здесь. И камни, сколько их тут: гравий, булыжники, валуны. Словно пробились из-под земли вместо травы. А Мёнгере с попутчиками пришла собирать урожай. Только этим урожаем не насытишься. Даже для фенека нет пропитания. Почему-то вспомнилось про тяжесть на душе. Может, это камни, которые накапливаются в каждом, откладываются невыносимым грузом на сердце? И, когда человек умирает, они прорастают на этом поле.

Из еды ничего: никаких грибов, ягод. Мёнгере не отказалась бы даже от брусники, пусть та и кислая. В животе требовательно бурчало: со вчерашнего дня ничего не ели. Да и воды осталось немного, а соленую не попьешь. Но Глеб сказал, что что-нибудь придумает. А рыбу можно и в море наловить. Мёнгере подобрала камушек: пестрый, с блестящими вкраплениями. Его острые края впились в ладонь.

Люди напоминают камни. Одни похожи на грубый булыжник, они прут напролом, не считаясь с остальными. Вторые — на острый гравий, резкие и высокомерные. Третьи — на вездесущий песок, они стремятся заполнить собой всё пространство. Другие — на сглаженную гальку, они избегают конфликтов. Иные — как величественные валуны, основательные и хозяйственные. Разные камни, как и человечество: легкомысленные розовые, скучные серые, мечтающие голубые, безнадежно черные. С поперечными полосами — застегнутые на все пуговицы, со сверкающей слюдой — украшающие себя дешевыми стразами. Рыхлые, которые легко крошатся, и непробиваемые, как базальт. И лишь единицы, как скалы: с ними надежно и нестрашно. И можно только восхищаться ими. И тянуться к ним.

Путники вышли к концу поля, где начиналось море. Волны лизали берег, утаскивая за собой мелкие камни, выплевывая обратно пену и водоросли. Бесконечное море серой, подвижной, как ртуть, воды. И такое же небо. Вдали они сливались, и было невозможно отличить верх от низа. Мёнгере бросила камень в воду — по небу пошли круги. Странно, как будто здесь всё перемешалось и море отражается в небе.

— Куда нам дальше? — растерялся Приш.

Глеб пожал плечами: ни лодки, ни плота. Радуга висит впереди, но как туда добраться, неясно. Мёнгере ощутила усталость: сейчас бы отдохнуть, перекусить, только нечем, и надо переплыть море. Похоже, что путники останутся навсегда на этом берегу.

— Может, пойдем вдоль берега или рыбу половим? — предложил Приш.

Мёнгере прислушалась к своим ощущениям: что-то подсказывало, что рыбы здесь нет, как и людей.

— Это мертвое место, — ответила она. — Мир до того, как в нем зародилась жизнь. Изначальная точка.

Глеб сел на песок.

— И как же быть? — вопрос был риторическим.

Путники зашли в тупик. Позади каменное поле, впереди море, теряющееся в небе. И они — три запятые в книге, где еще нет текста.

— Сейчас приплывет кит и перевезет нас на другую сторону, — со смешком произнес Глеб. — Или прилетят гигантские орлы. В общем, полная ерунда. Представляю, как ржет над нами Хранитель пути — бедные детки заблудились.

Он лег на мокрый песок, волны лизали подошвы его ботинок, но Глеб не обращал на это внимания. Мёнгере хотелось лечь рядом, но она уцепилась за то, что зрело в ней. Кит, конечно, не приплывет, и орлы не появятся — в этом мире нет ни птиц, ни животных. Зато здесь есть она, Мёнгере.

— Дракон, — сказала она.

— Где? — вскочил Приш.

Он так всматривался вверх, что Мёнгере едва не расхохоталась.

— Я дракон, — ответила девушка. — Ведь мой отец лунный дракон.

Глеб приподнялся.

— Это что-то интересненькое. Шизофреников среди моих друзей не было.

Мёнгере улыбнулась:

— Вы не понимаете. Здесь ничего не написано, эта книга пуста. И мы можем придумать свою историю.

Она перевела взгляд с Приша на Глеба.

— У лунного дракона и жрицы небесного храма родилась дочь. Девочка как девочка, только красивая. А больше ничего. Так и росла обычным ребенком. Но однажды почувствовала она что-то странное. Как будто меняется и перестает быть просто человеком.

Глеб смотрел на нее с подозрением: похоже, поверил, что Мёнгере сходит с ума. А она продолжала:

— Это случилось в том краю, где небо и море слились в единое и поменялись местами. Где нет жизни и времени, лишь ожидание их. И тогда девушка вспомнила щемящие сны о полете и вытянула руки. И они обернулись крыльями.

Мёнгере говорила и менялась. Ее тело вытянулось и стало туловищем огромного зверя. Лицо изломалось и превратилось в морду дракона. Два серебряных крыла взметнулись в воздух.

— У тебя усы, — голос Глеба дрогнул.

Он то ли смеялся, то ли бился в истерике.

— Никогда не думал, что симпатичная девушка окажется драконом, — добавил он.

И Мёнгере ощутила замешательство: он назвал ее симпатичной. Значит, его не смущают шрамы?

Она расправила крылья и взлетела. От взмахов поднялся ветер. Волосы Приша и Глеба растрепались. Они, запрокинув головы, смотрели на нее. А Мёнгере взмывала всё выше и вскоре потерялась в сером небе. Куда она стремилась, Мёнгере и сама не знала. Она наслаждалась полетом, ощущением радости и свободы. Мощь, восторг переполняли ее. Но что-то тянуло назад. Точнее кто-то. И она спикировала вниз, стремительно приближаясь к земле. Лишь в самом конце вышла из крутого пике и захлопала крыльями, чтобы затормозить.

Приша и Глеба чуть ветром не сдуло.

— Это было круто, — сказал Глеб.

Мёнгере послышалась нотка горечи и сожаления. Ну да, когда-то он был крылатым. А Приш вообще не мог говорить, лишь восхищенно взирал на дракона. Мёнгере легла на землю. Хухэ с подозрением обнюхал ее. Приш с Глебом закинули на дракона поклажу, Приш запихнул фенека в сумку и забрался сам.

"С ними, конечно, не полетаешь — свалятся. А вот плыть — запросто", — решила Мёнгере и соскользнула в воду.

Дракон мчался по водной глади, извиваясь как змея. Волны с плеском разбегались в стороны.

— Не так быстро! — смеялся на спине дракона Глеб. — Меня укачивает.

Мёнгере испытала искушение нырнуть, чтобы его окатило водой. Шутник какой! Но намокнут вещи, да и Хухэ испугается.

Море трансформировалось. Оно приобрело насыщенный аквамариновый цвет. Под брюхом дракона проплыла стайка разноцветных рыб. Словно само присутствие путников наделило край жизнью. Но Мёнгере понимала — они проходят сквозь миры. И это море — лишь отражение первоначального. Небо посветлело, разбавилось перьями облаков. Высоко в лазури кружил фрегат.

Драконье зрение острее человеческого, поэтому темную полосу побережья Мёнгере заметила первой. Она устремилась туда. С шумом выплеснулась с водой на берег и отряхнулась.

— Мы так не договаривались, — запротестовал Глеб, которого окатили брызги, а Приш засмеялся.

Хухэ сразу же унесся изучать местность. Мёнгере издала кхекающий звук и вернулась в воду. Больше всего хотелось утолить терзающий ее голод. А здешние воды богаты на добычу.

Акула метнулась в сторону, испугавшись огромной тени, нависшей над ней. Но дракон оказался проворнее. Огромные челюсти сомкнулись на рыбине, окрасив воды в красный цвет. Дракон рвал плоть, заглатывая акулу большими кусками. Совсем близко подплыла еще одна, желавшая урвать свою долю, и поплатилась. Дракон совершил молниеносный рывок и впился в новую добычу. Но есть не стал. Эту рыбину Мёнгере вытащила на берег.

Приш и Глеб уже разожгли костер. Дракон выронил акулу к ногам Глеба. Тот обрадовался:

— И на завтра хватит!

Потом обратился к Мёнгере:

— А ты так и останешься драконом? Девушкой ты мне больше нравилась. Да и дракона сложнее прокормить.

Будто она сама не в состоянии добыть пропитание. Но надо выбирать: человеческий облик или драконий. В этом мире не получится быть сразу в двух, он уже заполнен историей. И дальше тянуть нельзя: иначе она навсегда застрянет в драконьем теле.

Огонь дергался под порывами ветра, море неспокойно набегало на сушу. Глеб уже разделал акулу, нарезал на небольшие куски и вместе с Пришем запекал их на костре. Воздух наполнялся запахами. Рядом переругивались чайки: они не поделили рыбьи внутренности. Всё двигалось, дышало, спорило, существовало. Не застывшее нечто, а вполне обычная, но такая любимая жизнь.

Мёнгере мысленно закончила сказку: "И, когда дракон доставил всех в новую страну, он вновь стал девушкой". Ее затрясло, точно от озноба. Стало крутить, выворачивать суставы. Обратное изменение далось болезненно. После превращения она рухнула без сил.

— Ты как? — Глеб взволнованно склонился над ней.

— Полежать бы, всё тело ноет, — призналась Мёнгере.

Глеб подхватил ее на руки и отнес в палатку. Приш свернул джемпер и подложил его под голову.

— Сейчас рыбу зажарим, принесу, — сказал Глеб.

— Я сыта, — ответила девушка.

— А как… — начал Приш и умолк, сообразил, что акула была не одна.

Мёнгере ничего не ответила. Закрыла глаза и задремала. Весь вечер и ночь ей снилось, что она дракон. И это было прекрасно.

Второй день шел проливной дождь. Ноги вязли в глине. Приходилось останавливаться и соскребать грязь. Мёнгере несколько раз поскользнулась, хорошо, что Глеб успел ее подхватить, а то бы перепачкалась. Ветер проникал под одежду, выдувая последнее тепло. Больше всего Глеб мечтал о доме, где можно отдохнуть, согреться и перекусить. Рыбу доели еще вчера утром, теперь из припасов ничего не осталось. Скоро придется есть мышей, которых ловит Хухэ. Экологически чистый продукт, в общем-то. Возможно, что и на вкус ничего. Особенно если поджарить до золотистой корочки.

Глеб сплюнул: докатился, уже о мышах мечтает. Но от голода покачивает, да и голова болит неимоверно. И начинает потряхивать. Стараешься отвлечься, но мысли всё равно на еду соскакивают. Хорошо, что с водой проблем нет — она повсюду. В ботинках, и по спине стекает, даже дождевик не спасает. Умрут они не от обезвоживания, это точно.

Хотя и от Хухэ помощи ждать не приходится — фенек заболел. Стал как тряпочка. Приш нес его в сумке и постоянно проверял, всё ли в порядке. Никто не знал, как лечить и от чего: может, отравился, может, простыл. Непонятно. Глеб давал ему антибиотики, кроша таблетку на маленькие части. Поскорее бы Хухэ поправился, а то сердце не на месте. Чувствуешь себя беспомощным.

Впереди виднелся лес. Выстроился темными рядами наперерез путникам. Хорошо бы пройти без приключений. И чтобы был сосновым. В бору видно далеко вперед, да и поваленные деревья редко встречаются, а вот в лиственном ноги переломать можно. Хотя это не важно. В лесу грибы есть и орешник, и это главное. Потому что есть хочется до невозможности. Глеб всегда плохо переносил чувство голода — становился раздраженным. А тут который день воздухом сыт.

Ближе к лесу стало заметно, что деревья отличаются от тех, к которым Глеб привык с детства. Эти были с прозрачными стволами, с темно-бронзовыми ветвями и изумрудными листьями, потрясающие. Глеб замер, не веря собственным глазам: бывает же такая красота! Лес словно сошел с картины, нарисованной волшебником. Глеб подошел к дереву и провел рукой по стволу: показалось, что дерево вздрогнуло. Но ведь такого быть не может.

Даже Хухэ вылез из сумки и с любопытством обнюхал деревья, он казался озадаченным. Приш улыбнулся, наверное, решил, что фенеку полегчало. Мёнгере указала вверх: крона дерева была облеплена золотистыми бабочками. Приш покачал ветку, они не шевельнулись.

— Надо же, как сделано, — произнес Приш. — Как настоящие!

Путники двинулись дальше. Казалось, что трава раздвигается в стороны, давая им пройти. На белоснежном кусте виднелись красные ягоды размером с крупную клубнику. Глеб не удержался и сорвал одну.

— Ты что! — предупредил Приш. — Нельзя пробовать — отравиться можешь.

Но Глеб уже надкусил: ягода оказалась вкусной — что-то среднее между земляникой и манго. Он поднял большой палец — супер, и Приш с Мёнгере последовали его примеру.

Как ни странно, одной ягоды хватило, чтобы убрать чувство голода. Глеб облегченно вздохнул: можно жить. Он набрал ягод про запас и только сейчас заметил, что с неба больше не льет, да и потеплело. Глеб стянул дождевик и убрал в рюкзак. Надо развести костер, чтобы высушить вещи. Только… Он оглянулся: хвороста не видно, а ломать ветви жалко. От этого места дух захватывает, и хочется его сберечь.

Глеб снял ботинки — не холодно. Да и босиком идти приятнее. Он связал шнурки и перебросил обувь через плечо. Путники вышли к ручью. Приш нагнулся и сделал несколько глотков.

— Очень вкусно, — сказал он.

Глеб тоже отпил — вроде обычная вода, а сладкая. И кровь побежала быстрее, и силы прибавились.

Неподалеку Глеб заметил шатер из ивы. Он раздвинул ветви и вошел внутрь. Просторно: можно разложить спальник и передохнуть. И не нужно разбивать палатку. Он сел на траву: всё, отсюда он ни ногой.

— Смотрите! — послышался голос Мёнгере.

Нехотя, Глеб вышел из укрытия. Мёнгере показывала на двух единорогов, разлегшихся на траве. Казалось, они спят. Путники подошли поближе. Длинная шелковистая шерсть, витые рога, большой единорог и маленький. Единорожка положил голову на спину матери, да так и застыл.

— Интересно, как их сделали? — поинтересовался Приш. — Ведь это же не чучела?

Приш выглядел обеспокоенным, да и Глебу мысль о таксидермии была неприятна. Кто бы посмел потрошить настоящее чудо? Мёнгере села рядом с единорогами и обняла малыша.

— Хорошенький, — сказала она.

Глеба пронзила догадка: это не искусные статуи! И не набитые наполнителем чучела. Они живые! Только находятся в анабиозе — словно кто-то погрузил их в сон. Похоже, что и с лесом так же.

Хухэ в это время что-то вырыл под корнями одного из деревьев. Какой-то гриб. Он потрогал его лапой и съел. У Глеба отлегло: раз появился аппетит, значит на поправку пошел. У животных всегда так. Глеб хотел вернуться под шатер, но Мёнгере потянула дальше. Откуда в ней силы взялись?

Путники шли, а впереди разгорался неяркий свет.

"Фосфоресцирующие грибы, наверное, — думал Глеб, — или мох".

Они выбрались на поляну. Воздух здесь мерцал, будто в нем растворились тысячи светлячков. Посреди лужайки безо всякой опоры висела скала, на ней отдыхал грифон. Голова и крылья орла, мощное львиное тело темно-графитового цвета с белоснежными крыльями, как у Лиса. Глеб неожиданно вспомнил друга: "Как он там? Наверное, волнуется, как и родители, как и Скарлетт с Джейн". Со скалы спускались лианы. Глеб ухватился за одну из них и полез наверх. Приш последовал за ним, затем подняли Мёнгере.

Глеб дотронулся до грифона, и неожиданно тот открыл глаза. Глеб едва не свалился с утеса: вот это да! Грифон не в анабиозе! А тот прошептал:

— Путники, как же давно вас не было.

Глеб оторопел: мифическое существо, да к тому же разговаривающее. Первой среагировала Мёнгере:

— Добрый вечер вам и вашему дому. Как к вам можно обращаться?

Грифон поднялся на лапы, расправил крылья и склонил голову:

— Меня зовут Сигурл, госпожа. Я последний из тех, кто охранял Сребролесье.

Глеб и остальные представились в ответ.

Мёнгере обвела рукой:

— Что здесь случилось?

— Лес умирает, — ответил Сигурл, — и волшебные существа вместе с ним. Скоро настанет и мой день.

Он пригласил:

— Садитесь на спину. Я покажу вам.

Глеб с друзьями вскарабкались на грифона, хоть и опасались: свалиться во время полета никому не хотелось. Хухэ остался внизу.

Сигурл спикировал с утеса и поднялся в высь над лесом.

— А почему он называется Сребролесьем? — уточнил Глеб.

— В полночь цвет листьев и травы менялись, — пояснил Сигурл. В лунном цвете они становились серебряными, как волосы госпожи.

— Наверное, это очень красиво, — полувопросительно сказал Приш.

— Очень, — вздохнул Сигурл, — жаль, что лес уснул.

Он взмахнул крыльями, и Глеб еле удержался. Но потом грифон начал планировать, сохранять равновесие стало легче.

— Здесь, — объяснял Сигурл, — русалочий водопад. Они обожали падать вместе с водой со скал.

Грифон кружил на застывшим водопадом. Глебу казалось, что он смотрит кино, которое резко оборвалось на кадре.

— А это их озеро, — рассказывал Сигурл.

Он снизился, и Глеб разглядел в прозрачных голубых водах гроты. Они было сложены из камней цвета морской волны и украшены лотосом. На дне виднелись водные сады из диковинных растений, мраморные статуи. Возле одной на качелях сидела русалка. Покрытая бледной чешуей, с рыбьим хвостом, с болотного цвета волосами.

— Они могут очнуться? — спросила Мёнгере.

Грифон промолчал.

Он развернулся и направился к хрустальной пещере. Не снижая скорости, Сигурл влетел в нее. Грифон приземлился и сложил крылья, путники спешились.

— Раньше здесь жили наяды, духи воды. Прекрасные и загадочные. Они следили за озером, речками, водопадом. А в один из дней исчезли, и даже озеро не знало, куда они подевались.

Глеб осмотрелся: стены пещеры были украшены изображениями красивых женщин. С голубыми волосами, которые казались потоками воды, с длинными тонкими пальцами, между которыми виднелись перепонки. Он поймал себя на мысли, что Лису бы здесь понравилось. Да и самого Глеба это место привлекло: не зря друг хотел стать сказочником. В идее Лиса было что-то стоящее.

— Затем пропали дриады, духи деревьев, — продолжал Сигурл. — И лес уснул.

Пол пещеры был выложен мозаикой с изображением Сребролесья. Разноцветные птицы, похожие на яркие цветы, странные животные: слон с двумя хоботами, тигр с третьим глазом на лбу. И золотой олень с рогами, напоминающими подсвечник. Его шкуру украшали звезды.

— Это Златорог, — указал Сигурл. — Когда-то он правил Сребролесьем, но его убили охотники. Это произошло в лиственник[14]. Затем всё начало рассыпаться.

Сигурл с тоской посмотрел куда-то вдаль.

— Сребролесье после этого заболело. Нимфы исчезли, звери потеряли силу, птицы падали на лету. Деревья перестали серебриться и танцевать под луной.

Глебу стало не по себе: в голосе грифона звучала тоска по ушедшему миру.

— Я последний, — произнес Сигурл. — Скоро и я усну навсегда, и Сребролесье опустеет.

— И ничего нельзя сделать? — взволновалась Мёнгере.

— Я не знаю, — ответил Сигурл. — Иначе бы сделал.

Он вернул путников на поляну, где их заждался Хухэ. Тот радостно запрыгал вокруг них, а Сигурл спросил:

— Что это за лисичка с такими большими ушами?

Мёнгере поведала грифону о фенеках, пустынных лисах.

Тот выслушал их истории с интересом.

— В Сребролесье животные всегда находили травы для исцеления, — сообщил он. — Я рад, что маленькая лисичка выздоровела.

Грифон протянул лапу к фенеку тот прижал уши, но не шелохнулся. Сигурл погладил Хухэ.

— У нас такие не водились, — рассказал Сигурл. — Только обычные.

Приш хихикнул:

— Мне кажется, у вас всё здесь необычное. Даже лисы.

— Ты тоже странный, травяная голова, — парировал грифон.

Его пасть дрогнула и разъехалась в разные стороны — Сигурл улыбался. Неожиданно он перепрыгнул через Хухэ и прикоснулся к его хвосту. Фенек возмущенно тявкнул и бросился на грифона. Тот в притворном ужасе побежал прочь, Хухэ за ним.

Хухэ с Сигурлом долго носились, играя в догонялки. Приш и остальные последовали их примеру. Сигурл, конечно, жульничал: взмывал в воздух, чтобы до него не дотронулись, но всё равно было очень весело. Пришу показалось, что Глеб чаще всего пытается поймать Мёнгере, а она поддается. Надо же! Раньше не замечал за ними таких нежностей.

Затем долго качались на лианах, как на качелях. Точнее, развлекались только Приш и Мёнгере, Глеб не стал. Поэт раскачивал Красавицу, та взлетала высоко и смеялась. Никогда Приш не видел ее такой счастливой. Хухэ удивленно фыркал, наблюдая за ними.

Потом, когда все угомонились, Хухэ накопал грибов, их можно было есть сырыми. По вкусу они напоминали тушеное мясо. Приш проглотил несколько, закусил ягодами и выпил воды из ручья. Замечательно! Давно он так не объедался. После ужина потянуло в сон. Сигурл отправился на скалу, а путники залезли в шатер из веток ивы. Приш заметил, что руки Глеба и Мёнгере переплелись. "Похоже, они стали парой", — удивился он.

Но едва голова коснулась травы, как он вырубился. Снилось Сребролесье. Звучала нежная музыка, ее производили белоснежные колокольчики, видневшиеся среди травы. Под их мелодичный звон показалась луна. Она озарила лес. Ветви дрогнули и затрепетали, листья окрасились в серебряные цвета. Деревья разбились по парам и закружились в танце. Внутри стволов Приш видел древесных духов: зрелых и юных, гибких и величавых. У каждого дерева была своя дриада, не похожая на остальных.

Послышался смех. Приш переместился во сне к водопаду. По бурной реке плыли русалки. Они бойко работали хвостами, стараясь обогнать друг друга. Перед спуском русалки прыгали высоко в воздух, а затем падали вниз вместе с водой. Приш испугался, когда разглядел огромные камни на дне. Но русалки счастливо избежали с ними встреч и отправились к озеру.

Поверхность водоема была покрыта кувшинками и лотосом, среди которых плавали белоснежные лебеди. Приш вместе с русалками нырнул вглубь. Возле каменного грота виднелся сал. Вход в него украшала арка, увитая нежно-сиреневыми цветами. Везде росли водоросли: одни походили на папоротники, другие — на длинные спирали. Среди них виднелись белые статуи. Приш подплыл к одной — это была сильфида, дух воздуха в облике девочки с крылышками.

А затем раздался трубный глас. И Приш очутился в центре Сребролесья. Прямо в сердце леса стоял олень с золотой шкурой, расписанной звездами. Его рога горели, как пылающий подсвечник. Взор был прямой и храбрый. Из кустов выступили диковинные животные, среди них Приш разглядел несколько ушастых лисичек. Все они преклонили колени перед Златорогом. Приш удивился: ведь Сигурл утверждал, что в Сребролесье нет фенеков. И проснулся.

Над собой сквозь зелень он увидел восходящее солнце. Глеб и Мёнгере спали, Поэт обнимал Красавицу, а та положила ему голову на плечо. Приш вылез из шатра, напился воды из ручья и отправился к озеру. Вчера не хватило времени, поэтому он решил искупаться сегодня. В Сребролесье было тепло, словно на пороге всё еще стояло лето. Приш разделся и нырнул. Внизу под ним виднелся сад и русалка. Приш не стал приближаться, застывшее чудо внушало грусть. Хотел бы он посетить дивный лес в пору его расцвета.

Приш вылез из воды и переоделся. Затем с помощью песка постирал одежду, на солнце быстро высохнет. Лишь рубашку с кровью Хармы Приш не тронул — это память. Он навсегда сохранит ее, Харма заняла место в его сердце. Раньше Пришу казалось, что невозможно любить многих людей. Папа, мама, Лиза и Алиса. А теперь там уместились и Глеб с Мёнгере, а еще Харма, словно сердце сделалось безразмерным. И Хухэ тоже там, конечно.

На берегу появился Глеб.

— Вот ты где! А мы тебя повсюду ищем, — сообщил поэт.

— Купался, — мотнул головой в сторону озера Приш.

— Уже вижу, — Глеб на ходу разделся и вбежал в воду. — Здорово ты придумал!

Через пару часов, позавтракав и дождавшись, когда одежда высохнет, путники начали собираться. Приш поймал себя на мысли, что не желает уходить. Сребролесье оказалось совсем не хуже Яблоневой долины. Если бы родные могли попасть сюда, он бы остался. Ведь это сбывшаяся мечта — жить в сказке!

Путники позавтракали бледно-розовыми цветами, которые принес Сигурл. По вкусу они походили на сливки с малиной. Приш думал, что не наестся ими — всё время хотелось еще. Друзья запаслись свежей водой и грибами, собрали вещи и поблагодарили грифона за приют. Тот смотрел с печалью — он огорчился, что гости покидают Сребролесье. Приш расчувствовался и обнял Сигурла:

— Мне очень понравилось у вас! Я бы с удовольствием здесь отдохнул еще.

Сигурл лапой взлохматил ему волосы:

— Возвращайся, травяная голова. Может, тебе удастся возродить Сребролесье. Я буду ждать, пока смогу.

Друзья залезли на спину грифона, Приш посадил Хухэ в сумку. Фенек с утра был задумчив, хотя навряд ли маленькие лисички испытывают грусть. Сигурл отправился к южной границе леса, где в небе вспыхивала радуга. Приш смотрел вниз, чтобы насладиться волшебными видами. Последний взор на долину огненных цветов, где он так и не побывал. Впадина мягких облаков, по которым можно прыгать, как по ступеням. Удивительный край.

На краю Сребролесья Сигурл высадил путников. Те по очереди простились со сказочным грифоном. Мёнгере даже всплакнула. Если бы не родные, которые ждут возвращения Приша… Да и Глебу надо домой. А так друзья могли бы остаться, все они очень измотаны дорогой. Их путь неизвестен, а конечная цель постоянно отодвигается. Приш ощутил тяжесть: неясно, насколько его хватит.

Он еще раз помахал рукой и двинулся за Глебом. И только сейчас заметил, что Хухэ отстал. Фенек находился между путниками и Сигурлом, будто не зная, куда ему нужно. Хухэ метался то вперед, то назад.

— Хухэ, ко мне! — позвал Приш, его голос дрогнул.

Тот стрелой примчался и ткнулся головой в ноги Приша. Затем облизал руки Мёнгере и обнюхал Глеба. А потом вернулся к Сигурлу Да так и остался с ним.

— Не переживайте, — сказал Сигурл, — я позабочусь о нем. А после моей смерти Хухэ станет хранителем Сребролесья.

Пришу стало горько: как же он без фенека? Почему тот бросил их? Будто предал.

— Прощай, Хухэ! До свидания, Сигурл! — Приш не мог скрыть слезы.

Две влажные дорожки пробежали по щекам. Почему Хухэ решил оставить их? Как же Приш будет без одного из друзей?

— Он нужен Сребролесью, — попыталась утешить Мёнгере.

Приш отмахнулся: а им Хухэ разве не нужен? Фенек был отдушиной, Приш привык заботиться о малыше. А теперь они потеряли Хухэ. И возник страх: а вдруг это не последняя утрата на пути к радуге?

Сегодня они увидели радугу. После того, как путники покинули Сребролесье, это была единственная хорошая новость. Приш почти пал духом, стал молчалив и задумчив. Расставание с Хухэ далось ему нелегко. Только оправился после гибели Хармы, как вновь потеря. Пусть фенек здоров и невредим, но всё равно: разлука — это маленькая смерть. Глеб не знал, как поддержать друга — прививку горем должен пережить каждый, иначе есть риск превратиться в инфантильного идиота. Лишь бы справился организм. Хотя в случае с Пришем случился перебор.

Впереди виднелась цепь гор, путь лежал через них. Обойти не получалось, гряда преграждала дорогу, куда ни кинь взгляд. Придется искать тропу, если она есть. Сам Глеб не увлекался скалолазанием, но был у него знакомый, который ходил в горы. Из одного похода он так и не вернулся — сорвался.

Да и будь у Глеба навыки альпиниста, толку-то? Снаряжения всё равно нет. Жаль, что Мёнгере не может здесь превратиться в дракона. Она пробовала, Глеб чуть от смеха не умер, глядя, как она надувает щеки. Мёнгере даже захотела побить его, не по-настоящему, конечно. Они затеяли шутливую потасовку, как Глеб заметил тоскливый взгляд Приша. И стало стыдно: они с Мёнгере нашли друг друга, а Приш одинок. Раньше друг выплескивал нежность на Хухэ, а теперь не на кого.

Глеб посмотрел на Мёнгере: ему повезло встретить ее на этом пути. Пусть они никогда не дойдут до радуги, пусть Глеб никогда не увидит родных, он нашел свою любовь. Если бы у него были крылья, он бы сделал Мёнгере своей Музой. Хотя один из преподавателей предупреждал: Музой должна стать женщина, которую никогда не встретишь в жизни. Недоступная и таинственная. Ведь легко разочароваться, утратить иллюзии, как вышло у него с Авророй. Но видимо, Глеб так не умеет. Ему нужно ощутимое счастье.

Глеб подул, Мёнгере обернулась, почувствовав ветерок на шее. И слов не надо, чтобы понять, что им хорошо вместе. Мёнгере улыбалась одними глазами. Межу ними установилась молчаливая связь, которая крепла день ото дня. Лишь бы Приш воспрял духом. Тяжело на него смотреть: сочувствуешь, а помочь не в состоянии.

Грибы из Сребролесья действительно выручили, иначе бы путники протянули ноги с голода — добывать пищу стало проблемой. Наткнулись как-то на вспаханное поле, где удалось найти несколько картошин. Тем же вечером запекли их в костре, а потом ели, обжигаясь и пугая друг друга черными от подгоревшей кожуры руками.

Глеб подошел к Пришу.

— Скажу банальность, — начал он, — но я и Мёнгере готовы тебе помочь, только не молчи.

— Знаю, — согласился Приш. — Вы лучшее, что случилось со мной в жизни. И не бойся, я справлюсь.

Глеб кивнул: он и не сомневался в друге, только тот сейчас нуждается в поддержке. И он готов подставить плечо в любой момент.

В горы решили идти, как рассветет. В темноте туда соваться нечего. Разбили палатку и отправились спать по очереди. Завтра понадобятся силы, поэтому долго сидеть у костра не стали. Под утро Глебу привиделся Хранитель пути. Тот сидел возле палатки и щелкал зажигалкой, как в первую их встречу.

— Скоро полетят белые мухи, — сообщил Хранитель. — Еще пара недель и всё, вы опоздаете.

— У нас крыльев нет, — огрызнулся Глеб.

— Я вижу, — подтвердил демон.

Глеба охватила горечь: он сам в этом виноват, на что и намекнул Хранитель пути.

— И что предлагаешь делать?

Демон пожал плечами:

— Это не мой путь.

Он собрался уходить.

— Подожди, — окликнул Хранителя Глеб. — А если мы не успеем? Можем отправиться на поиски радуги весной?

Хранитель пути обернулся. Он долго молчал, наконец ответил:

— Не знаю.

За ночь траву прихватило морозом. Глеб смотрел на иней, выступивший на листьях. Да, часы начали отсчитывать время в обратную сторону. Когда он был ребенком, то за месяц до Нового года обводил карандашом долгожданную дату. А потом зачеркивал дни: тридцать дней до, двадцать дней. Вот и сейчас путники оказались заперты в задаче: как успеть пройти неизвестное количество километров за две недели? И для ее решения данных не хватает.

После быстрого завтрака они разбились на две группы: Глеб отправился вправо, Приш и Мёнгере — влево. Вдруг повезет отыскать тропу? Позади пустое пространство — глазам не за что зацепиться. А впереди только горы, их макушки теряются в облаках. У большинства гор округлые вершины, поросшие лесом. Глеб вспомнил огромного медведя, который им повстречался. Может, и эти возвышенности когда-то бродили по миру в облике зверей-гигантов?

Между горами ни малейшего зазора, они плотно сомкнули свои ряды. Хорошо, что это не отвесные скалы, иначе можно было сразу сдаться.

— Поэт, сюда! — позвал Приш.

Почему-то Приш в последнее время звал его именно так, несмотря на все возражения. Еле заметная тропа начиналась у подножия. Навряд ли это дело человеческих рук, точнее, ног. У животных есть свои дорожки. Глеб вспомнил Хухэ и нахмурился: плохо без него. Фенек обладал тонким нюхом и слухом и мог предупредить об опасности. Без него они слепы. Да и вообще… Глеб оборвал мысли: не хватает и ему расклеиться.

По склону пробираться было сложнее, чем по горизонтальной поверхности. Он зарос высокой травой и кустарником, да и дорога шла в гору. Приходилось останавливаться на передышку. Глеб пожалел, что у них нет альпийских палок, с ними было бы удобнее. Хотя можно обойтись и обычными, главное, подогнать под себя. Он и Приш срезали несколько толстых веток и заострили концы. Опираясь на палки, идти стало проще, ноги меньше скользили на влажной траве. Ближе к вершине появились сосны.

Они походили на аистов, которые перепачкались в грязи. У основания стволы были коричневыми, а выше приобретали красноватый оттенок. В сосновом лесу дышалось легко, у Глеба даже закружилась голова. А может, воздух здесь разреженней и голова кружится от нехватки кислорода. Не разберешь.

Тропа обогнула гору, и путники вышли на противоположный склон. Лес оборвался, точно его скосили косой, перед друзьями открылся вид на окрестности. Вокруг были одни горы. Безопасные пологие склоны остались позади. Вершины возвышались одна над другой, и не было им конца. Их макушки терялись в небе, лишь его одного им оказалось не под силу перерасти. Пики самых высоких гор будто покрылись сахарной ватой — там уже выпал снег.

Некоторые вершины напоминали людей. Глеб распознал в скале, нависшей над ущельем, очертания лица: прищуренные глаза, нос-картошкой, окладистая борода. Точно природа высекла в горе скульптуру, чтобы доказать человечеству, что до ее масштабов ему работать и работать. Далеко на горизонте виднелись голубоватые очертания — призраки гор.

— Что будем делать? — спросила Мёнгере.

— Спускаться, — ответил Глеб. — Потом пройдем по ущелью, сколько сможем.

— А как спускаться? Крыльев-то у нас нет, — заметил Приш.

Глеб вздрогнул: друг озвучил его слова, произнесенные во сне.

От горы, на которой они находились, словно отрубили кусок. И теперь остался лишь каменистый отвесный скат. Тропа нырнула резко вниз, превратившись в тонкую нить. Чтобы пройти по ней, надо было крепко прижиматься к склону и двигаться буквально на цыпочках.

— Я-то проберусь, — пробормотал Приш, — у меня присоски на пальцах. А вы?

Он с тревогой посмотрел на Глеба и Мёнгере.

— И мы пройдем, — отмахнулся Глеб. — Мы не можем повернуть назад — время дорого. А отказаться ото всего — значит, предать себя и других.

Никто не возражал.

Путники развели огонь, чтобы перекусить перед спуском. Обед давно миновал, а они не останавливались. Приш набрал сосновую хвою и засунул несколько иголок в рот.

— И как, вкусно? — с ехидцей поинтересовался Глеб.

— Освежает, — глубокомысленно заметил Приш и рассмеялся.

Мёнгере, которая собиралась последовать примеру Приша, замерла.

— Это несъедобно? — уточнила она, глядя на хвою в своих руках.

Теперь хохотали все.

Было решено, что первым пойдет Приш, затем Мёнгере, последним — Глеб. Они еще раз проверили содержимое рюкзаков, чтобы поклажа не тянула назад. Сначала тропа изображала из себя добропорядочную: избегала опасных участков и не слишком круто шла вниз. Потом друзья добрались до места, где пробраться можно было лишь по тонкому карнизу, проложенному над бездной. Другого пути не было. Глеб сбросил спальник и палатку. Если повезет, подберут их внизу. А о плохом думать не хотелось. Обвязываться веревкой не стали: если сорвется один, то утянет всех остальных за собой. Приш ступил на карниз.

Скала нависала над тропой. Глеб хватался за камни с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Вниз он старался не смотреть, у него к высоте было свое отношение, не самое дружеское. За дорогу отвечал Приш, ему проще всего из них троих. В голове всплыли стихи. И вновь не свои, чужие, про человека, который вырубал лестницу в горе.

Тут идти страшно до такой степени, что ноги подкашиваются и боишься сглотнуть. А люди строят туннели, прокладывают дороги, возводят мосты. Что ими движет? Какая мечта?

Ходили слухи, что этот поэт родился без крыльев. Над ним смеялись, указывали, что ему не место среди лириков, но он не сдавался — отвоевывал право писать стихи. И к сорока годам у него выросли крылья. Чушь, конечно.

— Осторожно, здесь камень шатается, — предупредил Приш.

Тропа делала поворот, и друга не было видно из-за нависшей горной породы. Мёнгере повернула голову в сторону Глеба. Он заметил, что она тоже боится.

— Я рядом, — прошептал он.

Даже говорить громко не хотелось: вдруг обвал? Мёнгере на мгновение прикрыла глаза и сделала шаг.

Послышался шорох, словно посыпался песок, а затем короткое "ох", которое сразу же оборвалось. Глеб попытался схватить руку Мёнгере, но не успел, она сорвалась. Не раздумывая, он прыгнул за ней.

Приш снова опоздал. Он собирался подстраховать Мёнгере в опасном месте, но всё произошло мгновенно. Нога Мёнгере, ступившая на тонкий карниз, сорвалась вслед за камнем, вторая повисла в воздухе. Руки соскользнули по скале, и Красавица полетела вниз. Потом упал Поэт. А он, Приш, остался.

Сначала он подумал: что ему теперь делать? Идти вперед смысла нет: он остался один. Вернуться в Сребролесье? Если только дорога туда не закрылась. Все эти мысли наплывали одна за другой, пихались, спорили, существовали отдельно от Приша. А он следил за падением друзей, за двумя фигурами, несущимися к земле. Волосы Мёнгере разметались, будто старались уцепиться за что-нибудь. Глеб всем телом тянулся к ней в последней попытке поймать.

Приш оцепенел от ужаса. Он не мог пошевелиться: казалось, что тоже сейчас сорвется и устремится вниз в смертельном полете. Втроем они начали путь, втроем и завершат. Ему было невыносимо: видеть и не в состоянии помочь. Лишь ждать, когда произойдет столкновение с землей. Без единого шанса на выживание.

А потом произошло чудо. По-другому то, что случилось, назвать было невозможно. За спиной Поэта выросли два крыла. Невидимых, но Приш их различал, точно они были реальные. Черные, с седыми вкраплениями. Глеб схватил Мёнгере и взмахнул крыльями. Те дрогнули, но удержали и Поэта, и Красавицу. Затем друзья медленно опустились на землю.

Приша затрясло. Слезы вновь потекли ручьем. Скоро он превратится в плаксивую девчонку, ну и пусть. Чуть не потерял друзей. Ноги почти не держали, надо скорее спускаться, пока есть силы. Карабкаясь по скале, он пересек карниз. Дальше идти было значительно легче, тропа расширилась до прежних размеров. Приш с трудом удерживался, чтобы не побежать. Через час он был внизу.

Глеб всё еще крепко сжимал Мёнгере, никаких крыльев за его спиной не было. Но не показалось же Пришу? Он собственными глазами видел. Но он не стал разбираться в загадке, а бросился с объятиями к друзьям.

— Вы живы! Я думал, уже всё!

Слова вылетали хаотично, не в силах отразить переполнявшие Приша эмоции.

Спина Глеба дрогнула, и он отстранился от Мёнгере.

— Мы живы, — сообщил он.

Приш был не в состоянии ответить, лишь тряс головой, как ярмарочная игрушка в лавке кукольника.

Глеб наконец отпустил Красавицу.

— Всё на двоих, наяву и в снах, — произнес он.

Дальше ничего не последовало, хотя Приш и ждал. Он видел, как пытался Глеб, изо всех сил. Старался что-то произнести, но не мог — как человек, лишенный языка. Стихи так и не родились.

С полчаса они сидели на земле. Вещи были разбросаны по ущелью, но сразу искать их никто не мог — слишком много переживаний. Удалось обнаружить палатку и сумку с продуктами. Часть вещей пропала навсегда. Придется обходиться без них. Ну и черт с ними.

Они развели костер. Здесь, внизу, расположилось горное озеро, холодное и прозрачное. Сквозь светло-серую воду были видны камни. Путники набрали воду во фляги. Котелок так и не нашли, он пропал вместе со спальником. Теперь не вскипятить воду, чтобы умыться, а от озерной мурашки по коже — студеная.

Вокруг красиво. В сумраке горы кажутся серо-голубыми, такая же вода в озере, и серые округлые камни на дне, и темнеющее небо. Если бы Приш был художником, он многое бы отдал, чтобы здесь побывать. Жаль, что всё на бегу. Побродить бы по горам, пожить в палатке. Сегодня он впервые понял людей, которых ветер странствий гонит в путь, почувствовал родство с ними. Вечные бродяги…

Спать никому не хотелось, друзей переполняли эмоции. Глеб с Мёнгере так и сидели рядышком, их пальцы переплелись. И Пришу радостно, что они нашли друг друга, а он… Он не знает. Рвался к Алисе, а тоскует о Харме, о том несбывшемся, что могло бы быть, но не случилось. И не сбудется никогда. Никогда! Проклятое слово.

Ветер похолодил позвоночник, пощекотал живот, уколол в сердце. Не хочется в такой вечер думать о плохом. Лучше просто смотреть на пламя, на воду, небо и горы. Когда друзья рядом и смерть прошла мимо, улыбнулась безгубой улыбкой и исчезла. Но не насовсем, а скрылась за ближайшим утесом, чтобы не забывали о ней. Но сейчас они живы и радуются этому.

— Хотите расскажу одну сказку, — предложил Глеб.

Приш кивнул — в такой вечер только и слушать сказки. На небосводе зажглась первая звезда. Сколько же они здесь сидят? Долго, наверное. В воздух взлетела искра, еще одна.

— Говорят, раньше наш мир был крохотным, размером с мячик, — начал Глеб. — И находился в кармане одного бога. Тот шатался по космосу, нигде не задерживался. И прохудилась у него одежда, в кармане прореха образовалась. Выскочил шарик и повис в пространстве.

Приш словно наблюдал за историей: старенький бог в ветхой одежде. Ветер странствий треплет полы его плаща, дергает за седую бороду. Бог ежится, но продолжает путь вместо того, чтобы осесть в каменном домике, увитом розами. Где под окнами непременный пруд с лебедями и деревянный мост с перилами.

— Искал бог пропажу, но так и не нашел. Плюнул с досады и дальше отправился. А слюна его упала прямо на шарик. И зародился из нее океан с разными тварями.

Приш хихикнул: даже боги плюются. А ему мама вечно замечание делала!

— Долго висел шар в нигде, рос потихоньку, становился планетой. Появились на ней горы и впадины, реки и озера. Завелись животные, рыбы и птицы, — продолжал Глеб. — А тот океан так и остался прежним.

Пришу показалось, что Глеб выдумывает сказку на ходу. Ну и пусть. Зато можно отвлечься ото всего. Они так притомились: и телом, и духом.

— Все ходят мимо океана, и думают, что это обычная лужа, которая разливается ранней весной в центре города и не высыхает до поздней осени. Люди идут и плюют в лужу от злости. И никто не знает, что твари в ней только и ждут, чтобы тоже вырасти.

Глеб выдержал зловещую пауза и закончил:

— И тогда они выйдут и сожрут всех.

Приш не выдержал и расхохотался — он любил такие истории. Особенно когда собирались с парнями по вечерам у костра. Тут кто кого переплюнет в сочинительстве. Приш согнулся пополам: одни слюни вокруг, хорошо, что не сопли. Мёнгере сказка тоже понравилась. А Глеб неожиданно произнес:

— Мёнге, когда мы дойдем до радуги, выбери нормальный мир, чтобы вернуться. Мой, например. Слышишь?! Я тебя обязательно разыщу тогда. Она промолчала, но Глеб не отставал:

— Пообещай! Если загадаешь не для себя, то попадешь снова в пустыню. А там ты погибнешь.

Приша словно в снег уронили: зачем Глеб вспомнил о дороге? Не хотелось думать об этом. Но… Приш прокрутил слова Поэта. Да, Мёнгере скована в своих действиях. И он, и Глеб могут попросить что-то другое. Ну не попадет он домой, не велика потеря. Вообще-то, велика, но он потерпит. Да и Глеб запросто к себе возвратиться может. А у Мёнгере выбор в желаниях невелик — на кону ее жизнь.

— Или давай к нам в Яблоневую долину, — предложил Приш. — Не пожалеешь. Знаешь, какие у нас люди хорошие? И яблок много.

Глеб его поддержал:

— Приш дело говорит. Так что подумай.

А Мёнгере ничего не ответила.

Он снова падал вслед за Мёнгере, крылья не хотели раскрываться. Глеб понимал, что дар спит в нем, потому и крылья отказываются служить. Он тянул руки к Мёнгере, но девушка ускользала. Глеб тщетно раскрывал рот — слова не хотели появляться на свет. Тело рвало от боли, Глеб корчился, будто женщина в родовых схватках. И когда, казалось, встреча с землей была неизбежна, из Глеба вырвалось:

Крылья расправились рывком. Глеб впервые ощутил их с того момента, как очнулся от наркоза. Когда до поверхности остались считанные метры, он подхватил Мёнгере. Крылья дрогнули от двойной тяжести, но удержали. Глеб прижал к себе девушку и завис в воздухе.

Он шептал стихи Мёнгере на ухо, гладил волосы и никак, никак не мог расцепить объятия, хотя они уже стояли на дне ущелья. Словно боялся потерять вновь. Они так долго шли вместе, и только недавно Глеб осознал, что за девушка рядом с ним. А стихи заполнили собой мир, принося в него надрыв и страсть:

…Глеб вскочил, хватая воздух ртом — во сне он перестал дышать. Неужели свершилось?! Он снова научился соотносить кровь и любовь-морковь? И это ощущение, когда душа парит от счастья, что всё получается. Глеб постарался вспомнить строки и не смог — видение стерлось. Но ничего, получилось один раз, выйдет и во второй.

Он осмотрелся и тут же разбудил остальных: ночью они вновь переместились. Обычно переход происходил во время пути. Будто кто-то накладывал один мир на другой, размазывал их очертания. А потом — раз, и они оказывались в другом пространстве. А сейчас будто кто-то намеренно ускорил события. У Глеба заныло сердце от волнения и надежды: неужели они скоро доберутся до радуги?

Путники находились в странном месте: над головой виднелся стеклянный купол. О его назначении думать не хотелось: возможно, за его пределами нет кислорода. Пол состоял из каменных плит темно-шоколадного цвета. И больше ничего. Какой-то искусственный мирок. А они — подопытные животные, за которыми наблюдают.

На Глеба нахлынуло безразличие — вечные качели, когда штормит от радости к отчаянию. Он достал из рюкзака оставшийся гриб и разделил на троих. Где тут еду искать? Хоть бы киоск с продуктами поставили. Хорошо, что Хухэ остался в Сребролесье, там с пропитанием проще. А им, похоже, придется грызть камни, если только не произойдет какое-нибудь чудо.

Глеб задрал голову и закричал в стеклянный потолок:

— Как же вы достали! Сколько можно над нами издеваться? Где она, ваша фиговая радуга?!

В таком пространстве эхо должно было отразиться от стен, но звук быстро заглох, точно в заставленной мебелью комнате. На мгновение Глебу померещилось, что всё сейчас взорвется. Тишина давила, точно обрела плоть и вес.

Мёнгере обняла и прошептала:

— Мы дойдем.

Ее прикосновение успокоило. Да, они доберутся. Другого варианта нет. Глеб разозлился: что он, в самом деле, как ребенок? Психует по малейшему поводу. Вот Хранитель пути сейчас покатывается со смеху. Наверняка же наблюдает за путниками.

Глеб молча сложил вещи и бросил короткое:

— Пошли.

Поначалу по плитам шагалось легко, потом они начали наползать друг на друга, приходилось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться. Дальше стало твориться невообразимое: земля дрогнула, плиты зашевелились, задергались, точно притягиваемые гигантским магнитом. Они хаотично налезали друг на друга, вздыбливались в неподходящий момент. Один раз Приш едва не полетел, когда плита под ним крутанулась. Продвижение вперед напоминало бродилку в которую Глеб когда-то играл. Только тут падал не персонаж, а сам Глеб.

Неожиданно всё прекратилось, и путники заметили впереди черный куб. Даже издали было заметно, что его поверхность матовая. Она поглощала свет, казалось, воздух вокруг нее потемнел.

— Похоже, нам туда, — в ответе Глеб не сомневался.

Они быстро зашагали к кубу, пока снова не началось плитотрясение.

Дверей не имелось, как и окон. Ни щелей, ни малейшего зазора. Шероховатая поверхность никак не отзывалась на простукивание. Глеб точно знал, что им надо внутрь. Но как туда попасть?

— Я залезу на крышу — предложил Приш.

Он ловко вскарабкался по вертикальной поверхности, упираясь ногами в стену. Жаль, что у других людей присосок нет — это бы облегчило жизнь. Сверху раздалось:

— Здесь отверстие! Сейчас спущусь.

Глеб думал, что Приш вернется снаружи, но вдруг стена перед ним с лязганьем ушла вбок и в проеме показался Приш.

— Заходите, — пригласил он.

Глеб сорвался:

— Мы вроде договаривались, что не будем рисковать лишний раз! Почему полез без нас?

Приш недоуменно посмотрел на него:

— Там лестница была и свет, всё просматривалось.

— Извини, — буркнул Глеб, — я не прав.

Внутри горели светодиодные лампочки. Менее всего Глеб был готов увидеть их, он отвык от цивилизации. Может, здесь есть и другие удобства? В виде нормального туалета и душа? Он бы не отказался!

Его поиски оправдались. Прямо по коридору обнаружились две двери со знакомыми значками: мужчины в шляпе и женщины в шляпке. А дальше путники нашли душевую комнату. Похоже, когда-то здесь располагалась какая-то база. Но что это за база и кто были ее сотрудники, Глеба не интересовало. А вот нормальная столовка с продуктами — да. Поэтому друзья продолжили разведку.

Несколько комнат с одноместными кроватями, застеленными серыми одеялами. Тусклый свет, ровное гудение вентиляции. Греют батареи, поэтому тепло. Кухня находится почти в конце коридора. Синее освещение, хромированное оборудование, огромные холодильники, электрическая плита.

"Работают!" — Глеба обрадовала эта мысль.

Первым дело заглянул внутрь: пакеты молока, брикеты со сливочным маслом. Достал один, открыл — вроде нормально.

В кладовке Приш обнаружил пакеты с мукой, крупы, сухие пайки. Вероятно, здесь была военная база, а потом ее заморозили. Или научная, не разобрать. Главное, что еду они нашли. Глеб вскрыл несколько пайков: гречневая каша с гуляшом, котлета с пюре и овощное рагу. Жить можно!

Друзья устроили пир. Шоколад, галеты, жевательная резинка, соки. Как давно Глеб этого не ел. Он смаковал шоколад, медленно таявший в рту. Мёнгере и Приш с опаской попробовали незнакомые продукты, Мёнгере перепачкалась шоколадом. А Приш всё тянул и тянул жвачку из рта. Глеб с трудом подавил смешок.

— Смотри, чтобы не прилипла, а то потом не избавишься от нее, — предупредил он.

После позднего завтрака продолжили осмотр помещений. Мёнгере наткнулась на склад одежды: брюки цвета хаки, рубашки оливкового цвета, теплые куртки. И ботинки: непромокаемые, дышащие, легкие, будто сошли со страниц рекламного буклета. Потом, когда Глеб отмокал в душе, на него нахлынуло: до чего же он докатился — радуется простым вещам, которые у людей каждый день и не надо задумываться, как их раздобыть. Он опустился на кафельный пол и сжал голову руками. Вода стекала по спине и исчезала в сливном отверстии, а Глеб всё сидел, не в силах подняться.

В дверь постучали.

— Поэт, с тобой всё хорошо?

— Да, — ответил тот, — скоро выйду.

Вставать не хотелось. Глеб мог бы провести здесь вечность: всё под рукой, даже лекарства отыскали. Целую вечность в проекции квадрата Малевича в трехмерное измерение. Может, им остаться тут? К радуге они точно опоздали, а на базе можно перезимовать, продуктов хватит. Если только кислород под куполом не кончится. Интересно, как он здесь генерируется? И что за магнитные поля заставили двигаться плиты? И почему базу покинули?

Снова раздался стук.

— Глеб, — позвала Мёнгере, — ты скоро? Мы уже готовы.

Глеб с силой провел по лицу: как же он устал. Был бы один, плюнул бы на всё. Только он отвечает за Приша и Мёнгере, а они за него. Он напялил на себя чистую одежду и вышел из душевой.

— Слушай, — к нему бросился Приш, — мы с Красавицей обнаружили странную комнату.

В прошлый раз в дальнем углу коридора ничего не было, тупик. Теперь же там дырой в стене зияла распахнутая дверь — ничем не примечательная, белый пластик. Непонятно, почему они прошли мимо нее в прошлый раз, будто глаза кто отвел. Похоже на ментальное воздействие. Может, на этой базе проводили разработки направленного гипноза?

Глеб вошел в комнату. На самом деле странная. Обита войлоком и вся в проводах. Провода подключены к мониторам, различным датчикам, нарукавникам. Видимо, чтобы снимать показания с человека. Во время эксперимента, наверное. Глебу не хотелось думать, какие опыты проводились на людях. Возможно, что и ничего страшного — изучали воздействие планеты на людей.

Глеб представил себя на одной из этих кушеток, опутанным проводами, как змеями. От одной мысли сделалось нехорошо, словно что-то из истории болезни. Как там было?

В последние дни в памяти часто всплывали стихи, чужие. Глеб тосковал по дару и понимал, что потерял его навсегда. Потому что… Потому что он загадает совсем другое желание. Не для себя, а для других поэтов и сказочников, потому что так надо. Глеб уже принял решение. Лишь бы Мёнгере захотела быть с ним, без нее будет совсем худо.

Вот и они никак не сдохнут, идут и идут. Вечные странники. Даже Хранитель пути потерял к путникам интерес, ничем не обозначает свое присутствие.

Глеб хорошо понимал неизвестного ему Валеру: он бы тоже не смог лежать привязанным, беззащитным. Больные стихи больного человека. В этой комнате Глеб ощущал себя так же. Нахлынула слабость, как тогда, в душевой. Ноги подкосились. В последний момент Глеб ухватился за поручень кровати, а потом всё поплыло.

Аврора смотрела печально. У нее, Авроры Сияющей, всегда присутствовала во взгляде некоторая беззащитность и обреченность, теперь это усилилось.

— Почему ты уехал?! — спрашивала она простуженным голосом. — Я ведь бросила ради тебя столицу, жениха, спокойствие. А ты укатил черт знает куда!

В ее груди что-то булькало, как в кипящей кастрюле.

— Мне сказали, что ты отказался от крыльев, — продолжала она. — Я носилась по городу и искала тебя. Под дождем. Спрашивала людей, но никто тебя не видел. Чертов город поглотил твои следы.

Впервые Глеб усмотрел в ее лице схожесть с печальным ликом икон: те же опущенные уголки глаз, горькая складка губ. Он не знал, что ответить.

— Молчишь… — Аврора резко прошлась по комнате, затем взяла сигарету со столика и закурила. — Я ведь простыла под ливнем. Месяц в больнице провалялась. Месяц! Думала, уже не выйду.

Она потушила сигарету в пепельнице.

— А ты молчишь! Мог бы что-нибудь ответить для приличия. Я пожертвовала ради тебя всем.

— Я отрекся от дара и крыльев из-за тебя, — наконец произнес он.

Аврора покачнулась и начала падать. Глеб пытался подхватить ее, но она исчезла.

…Экзамен подходил к концу. На этот раз всё было предсказуемо скучно. Багровый Пик особого интереса к студентам не проявлял, Стило никого не валила, а Аврора… Она смотрела со скучающим видом в окно. На ее безымянном пальце красовалось кольцо с прозрачным камнем.

— Это тот самый подающий надежды молодой человек? — благосклонно взглянул на Глеба Багровый Пик. — Очень интересно, чем вы нас удивите, Черный Поэт.

Глеб взмахнул крыльями и взлетел под потолок. Бриллиант на кольце Авроры переливался всеми цветами радуги, оторваться от него было невозможно. Вдохновение нахлынуло сразу же.

Стихи рождались легко: мощные и страстные, полные боли и надлома. Но Глеб знал, что их написал кто-то другой. Он попытался стряхнуть наваждение, но ничего не мог с собой поделать: стихи изливались помимо его воли.

Глеб метался по аудитории, бился в окно, как глупая муха, а члены комиссии с улыбкой наблюдали за ним.

— На самом деле, очень талантливый поэт, — весело поблескивая очками, заявил Багровый Пик.

— Один из лучших на факультете, — согласилась с ним Стило. — Вы же слышите — стихи Мастера.

Аврора поднялась, сорвала с руки перстень и сказала:

— Ты меня спрашивал, а я отмалчивалась. Так знай, я люблю лишь тебя! Мой ответ — да!

… Скарлетт сидела в кафе одна и смотрела прямо перед собой. Глеб удивился: а где же ее вторая половина — Джейн? Подруги были неразлучны. Скарлетт повернула голову, и Глеб рассмотрел, что ее глаза заплаканы.

— Ты что? — удивился он.

Плачущая Скарлетт — всё равно как теплый лед. То, что не может быть никогда. Скарлетт была уверенная в себе, с вызовом ко всему миру. Глебу казалось, что размягчить ее не способен никто.

— Мы же думали, что ты умер, — произнесла Скарлетт. — Искали тебя вместе с твоими родителями.

У Глеба неприятно заныл живот.

— Меня долго не было?

— Два месяца, — сухо ответила Скарлетт. — Мама твоя с ума сходит.

Глеб опустился на соседний стул:

— Не может быть.

Скарлетт зло поглядела на него:

— Конечно! Только о себе и думаешь! Плевать на друзей и родителей. Гениальный Черный Поэт, а остальные — так себе.

Глеб хотел возразить, но не смог.

— Ты права, Скарлетт, — сказал он. — Прости меня.

Слезы потекли ручьем из ее глаз, и сквозь всхлипывания Глеб с трудом различил:

— Я ведь любила тебя. А ты так этого и не понял.

…Лис произнес:

— Почему ты ничего не сообщил мне? Ведь я же твой друг.

Глеб ощутил огромную тяжесть: он всем причинил боль. Им и себе. Лис расправил крылья.

— Смотри. Мне стыдно ходить с ними. Из нас двоих ты был лучшим. И вот я с крыльями, а ты — нет.

Последовала пауза. Глебу хотелось сбежать, чтобы не видеть ничьих укоряющих глаз. Он устал! И от чувства вины тоже.

— Я узнавал, — Лис достал какую-то бумажку. — Сейчас делают операции по восстановлению крыльев. Вот прайс. Ребята согласны скинуться. Скарлетт уже собирает деньги.

Глеб не выдержал и заорал.

Войска шли ровными рядами, печатая шаг. Серебряная лента уплывала за горизонт, от сверкания начищенных доспехов слепило глаза. Но Мёнгере восседала на троне с прямой спиной: ей, правительнице Алтанхота, недостойно показывать слабость. Она вновь подтвердила свою красоту, а неудачные соперницы убрались в Храм прислуживать богам, пока не постареют. Надо вообще запретить этот странный обычай, он раздражал Мёнгере. У Золотого города может быть только одна повелительница.

Древки копий стучали по мостовой, когда воины приветствовали правительницу. Скоро тяжелую поступь ее армии узнает весь мир. Пришла пора утопить его в свете. И истинный свет — это она, Мёнгере.

— Ты права, милая, — прошептал кто-то за троном.

Этот голос заставил Мёнгере горделиво вскинуть голову: она добилась многого. И получит еще больше: весь мир падет к ее ногам. Дочь лунного дракона будет править им.

— Так будет, милая, — подтвердил голос.

…Мать впервые была без платка, скрывавшего лицо. Огромные глаза с длинными ресницами, волосы цвета ночи: мама Мёнгере казалась типичной дочерью своего народа. Она с восторгом взирала на свою дочь.

— Я всегда любила тебя, правительница, — произнесла она. — Любила и оберегала.

Она продолжала с восхищением разглядывать Мёнгере.

— Когда ты только родилась, я знала, что ты особенная.

Мать склонилась перед Мёнгере:

— Мне раньше пришлось скрывать от тебя правду, прятать чувства.

Слова бальзамом лились на сердце Мёнгере. Теперь все узнают, что мать всегда боготворила ее. И всем придется полюбить Мёнгере, иначе…

Мама полезла в мешок и достала оттуда голову:

— Я убила ее ради тебя. Чтобы не мешала править.

С ужасом Мёнгере узнала в голове свою сестру, дочь золотого дракона. Голубые глаза были выколоты, нос отрезан. И тогда Мёнгере стошнило.

Приш стоял на мосту вместе с Алисой. Ее волосы были распущены, в них запутались оранжевые ягоды. Приш удивился: откуда в долине появилась рябина? Сроду не росла. Он несмело протянул Алисе бусы. Она восхищенно охнула и долго любовалась ими. Потом повесила на шею. Бусы на самом деле шли ей, Приш не ошибся с выбором подарка.

Он погладил ее по волосам, в руке оказалось несколько ягод боярышника. Снова нежданный сюрприз. Приш раздавил их и попробовал на вкус, они отдавали кровью. Он поднял голову и посмотрел на Алису: ее горло было разорвано, оттуда толчками вытекала алая жидкость.

— Я отдала за тебя жизнь, — прошептала Алиса и обернулась Хармой.

А потом умерла.

…Отец ворвался в гостиницу.

— Приш, сынок! — закричал он. — Возвращаемся!

Приш не поверил: как же так? Ведь яблони начали чернеть, одна за другой. А отец суетился: упаковывал вещи, те никак не хотели влезать в сумку. Отец вынимал их и укладывал по новой.

— Пап, — уточнил Приш. — Ты не ошибся?

Но тот не успел ответить, в комнату влетели мама и Лиза, за ними — хозяин постоялого двора. Они загалдели наперебой.

— Приш, я по тебе соскучилась. Как же я рада, что ты снова будешь жить с нами.

— Приш, сынок, я пирогов с яблоками привезла.

— Я же всегда говорил, что драка для парня — нормальное дело.

Приш едва не оглох, но до чего же он обрадовался: не надеялся всех так быстро увидеть, и дня не прошло. Приш стал собираться, но ему не давала покоя одна мысль: что же случилось? Почему ему можно вернуться домой?

— Выгнали Маттиса, — наконец ответил отец. — Разобрались во всём и решили, что из-за него стал урожай гибнуть. Ведь если бы не Мат-тис, ты бы в драку сроду не полез. Так что поехали обратно, сынок.

…Женщина смотрела с тоской и нежностью. Ее зеленые волосы были заплетены в сотни тонких косичек, из рассеченной брови по бронзовой коже стекала кровь.

— Ты скоро? — подошедший мужчина был схож с кем-то, знакомым Пришу.

Его правая рука была перевязана, мужчина прихрамывал на левую ногу.

— Хочу проститься с сыном, — ответила женщина.

Они общались на неизвестном Пришу языке, но он понимал их. Мужчина провел рукой по бритой голове.

— Дай мне его, — попросил он.

Взял Приша на руки и посмотрел, будто желая запомнить каждую черточку. А потом осторожно поцеловал в щеку.

— Живи, сын, — пожелал мужчина и обратился к жене: — Ты правильно запрограммировала флаер?

— Да, — ответила та. — Выбрала планету с параметрами, близкими к нашим. Аппарат должен опуститься возле населенного пункта.

Женщина тоже поцеловала Приша.

— Живи, сын, — попрощалась она с ним.

До Приша дошло, кого напоминал мужчина — его самого. Только повзрослевшего. Он хотел протянуть руки, чтобы дотронуться до родителей, но не смог, Приш был спелёнат, как младенец. После всё заволокло едким дымом, послышались тяжелые взрывы, землю несколько раз ощутимо тряхнуло. Женщина вскрикнула и осела на землю. И Приш зарыдал.

Мёнгере вскочила с кушетки, девушка была вся опутана проводами. На подушке виднелись следы рвоты — последствия видения. Мёнгере сорвала с себе провода и побежала в душевую, хотелось умыться.

— Давай быстрей, — в коридоре ее догнал Глеб, — уходим отсюда.

Он также был бледен.

Друзья сложили в рюкзаки нижнее белье, запасные носки и футболки, теплые кальсоны, сухой паек — всё, что могли унести. Глеб даже разыскал небольшую газовую горелку и спальники — тонкие и легкие. На какое-то время они могут не задумываться о пропитании. Может, что-то и забыли, но размышлять об этом некогда — здесь явно что-то не в порядке. Никто из друзей не помнил, как оказался подключенным к странным приборам. Правильно Глеб говорил о гипнозе. Похоже, все его и ощутили.

Приш нажал на кнопку возле входной двери, и вскоре они выбрались наружу. Было далеко за полдень, сквозь листву ярко светило солнце — путники вновь переместились. За ними возвышался холм, поросший травой — никаких следов бункера, как Глеб назвал тот дом, откуда они только что вышли. Земля была усыпана листьями: красно-медный ковер шуршал под ногами.

Если бы не происшествие, путники могли бы остаться в том доме. Но после случившегося даже думать об этом не хотелось. Мёнгере стало не по себе: неужели она на самом деле мечтала о таком? Править всем миром, и чтобы мать предпочла старшую дочь? Принесла в жертву младшую? Мёнгере поежилась, но не от холода: она не такая! И свой выбор уже сделала.

Так хочется дойти до радуги и загадать желание: пусть все проклятые люди, встретившиеся на пути, обретут покой и долгожданное счастье. Пусть и ценой ее жизни. Она встретила свою любовь и знает, что Глеб ее не забудет. Этого достаточно. Мёнгере готова отказаться от будущего ради других, но не уверена, как переживет это Глеб. Сможет ли он без нее? Не сломается ли? Ну почему только одно желание?! Разве не заслужили они большего?

Мёнгере бы мечтала поселиться в Яблоневой долине вместе с Глебом. В уютном домике, пахнущем смолой. Чтобы в печи потрескивал огонь, а по крыше стучали ветви яблонь. Вокруг горы и синее небо. Глеб писал бы стихи и парил целыми днями, а она бы… Она бы сочиняла сказки детям. Их будет двое, а может, и трое: два мальчика и младшая — дочка. Она бы обязательно расчесывала дочери волосы перед сном — их общий ритуал.

Ее просьба против сотен желаний тех обездоленных, которых они видели. Правнуков озерного царя; людей, чьи старики по ночам превращаются в чудовищ; сумасшедшего Огородника. Бедных людей, ради которых никто не дойдет до радуги и не попросит за них.

Впереди что-то блеснуло, похоже, наледь на луже — Мёнгере уже знала, что это. Вернись она сейчас в Алтанхот, не смогла бы жить там — слишком тесно. И не в количестве комнат дело, а в свободе — Мёнгере не желает быть запертой в дворцовом церемониале. Лучше находиться в маленьком доме, но быть свободной в своих устремлениях.

Нога поскользнулась. Мёнгере удивилась — оказывается, замерзшая вода обладает коварством. Ей удалось удержаться — Приш подхватил за локоть. А затем на лед ступил Глеб, и тогда ледяная глыба взлетела в воздух и разорвалась на множество острых иголок. Все они вошли в Глеба, он покачнулся и рухнул.

Мёнгере опустилась на колени рядом с ним. Глеб не шевелился, его лицо и волосы покрылись инеем. На мгновение Мёнгере показалось, что он не дышит. Потом уловила еле различимое дыхание.

— Воду вскипячу, — произнес Приш. — Поэта надо согреть.

Мёнгере кивнула: да, надо что-то делать. Она укутала Глеба своей курткой и прижалась к нему — какой же он холодный.

Хорошо, что Приш не растерялся, она же себе напоминала суетливую курицу: все мысли исчезли, остались лишь чувства. Не способна ни на что. Приш протянул железную кружку с чаем. Мёнгере проверила — не горячо ли — и поднесла к губам Глеба. Тот сделал глоток, затем еще один. Кожа порозовела, дыхание стало глубже. Вскоре его ресницы дрогнули, и Глеб посмотрел на нее.

— Что случилось? — спросил он.

Приш и Мёнгере начали рассказывать наперебой.

Глеб сел.

— Вроде ничего, — сказал он, — голова только немного кружится.

Он попытался встать, но не смог. Поднялся, опираясь на друзей. Мёнгере с тревогой глядела на него.

— Ты как? — спросила она.

— Прихожу в себя, — с трудом ответил он.

Его язык заплетался, точно после укуса пустынной змейки. Мёнгере во время казней наблюдала за приговоренными: сначала они теряли речь, затем каменели мышцы лица, под конец наступал паралич конечностей. Через десять минут человек умирал. Достаточно быстрая и безболезненная смерть.

Глеб глубоко вздохнул:

— Вроде отошел.

Он попробовал идти. Ноги дрожали, но ему удалось сделать несколько шагов, а после правая ступня подвернулась. Мёнгере подставила плечо, Глеб оперся на нее.

— Теперь знаю, что в старости тебя можно будет брать на прогулки вместо трости, — пошутил он.

Мёнгере отвела глаза: никакой совместной старости у них не будет. Лишь бы Глеб об этом не догадывался.

Глеб уткнулся губами в ее макушку.

— От твоих волос пахнет фиалками, — сообщил он.

— Это из-за жидкого мыла, — ответила Мёнгере.

— Мне кажется, ты сама как фиалка в серебряной оправе.

От его слов Мёнгере хотелось расплакаться. Глеб передохнул и отправился дальше. Вскоре его шаг сделался тверд, он даже забрал свой рюкзак у Приша. Казалось, о случившемся можно забыть.

Но Мёнгере следила: Глеб осунулся, глаза потеряли блеск, несколько раз он украдкой вытер со лба пот. Да и останавливались они на отдых чаще. В шесть вечера путники разбили палатку. Глеб не помогал, силы его покинули. Поел и сразу же заснул.

Мёнгере обнимала его и сквозь спальник ощущала холод, идущий от любимого. Словно он промерз насквозь. Если бы она могла, отдала бы часть своего тепла. Мёнгере не заметила, как заснула. Всю ночь ей снились беспокойные сны, а утром обнаружилось, что у Глеба отнялась левая рука.

Глеб попытался отшутиться, что всё остальное у него работает, но Приш тоже взволновался. Он переложил часть вещей из рюкзака Глеба к себе, оставив тому самое легкое. Теперь Глеб едва брел, часто садился отдыхать, дышал со свистом. Таблетки не помогали. В груди Мёнгере поселился страх, похожий на бабочку, которую поймал паук.

Вечером Приш выразил надежду, что к утру Глебу полегчает, но не сбылось — начала неметь левая нога. К тому же на щеке проступил морозный узор. Мёнгере тщетно дышала на него, тот не таял. А Глеб смотрел на нее с такой нежностью.

— Всё будет хорошо, — сказал он, — ведь я люблю тебя.

Мёнгере хотелось плакать, но она сдерживалась.

Приш не знал, как помочь. Сейчас он еще больше напоминал Хухэ: такой же беспомощный. Молчит всё время, что на него не похоже. Весь день они вели Глеба под руки, часть вещей пришлось оставить — слишком тяжело. После обеда — Глеб отказался от еды — Приш залез на дерево и крикнул оттуда: "Деревня!". В Мёнгере ожила надежда: может, там им помогут?

До деревни они добрались, когда уже стемнело. Под конец Глеба пришлось тащить на себе — отказала вторая нога. Лицо наполовину заледенело, он перестал говорить. Мёнгере кинулась к первому же дому и забарабанила в дверь:

— Помогите! Нашему другу плохо.

Дверь отворил мужчина, за его спиной потрескивал огонь. Он бросил взгляд на путников, а потом велел:

— Убирайтесь!

И захлопнул дверь.

Мёнгере металась от одного дома к другому, но им везде отказывали. Однажды ее чуть не ударили, она успела отскочить. Вскоре на улице собралась толпа, в воздухе просвистел камень.

— Убирайтесь! — второй камень упал совсем рядом с путниками. — Нам не нужны проблемы из-за проклятия.

Следующий камень оставил след на ее лице, рядом со шрамом. Мёнгере яростно закричала в ответ:

— Неправда! Мы не прокляты. Наш друг попал в беду.

Вперед выступил мужчина:

— На нем проклятье. Разве не видишь отметины на его лице? Вам лучше уйти.

И Мёнгере сдалась. Вдвоем с Пришем они потащили Глеба прочь.

Толпа следовала за путниками, пока жители не убедились, что те покинули деревню. Мёнгере судорожно вздрагивала: слезы хотели прорваться и никак не могли. Ярость душила ее. Почему, почему она могла пожалеть других? А у этих не нашлось капли сочувствия? Трясутся за свое благополучие.

Она стерла кровь со щеки. На волосах Глеба проступил иней, Приш смахнул его. До утра Глеб может не дожить, от этих мыслей Мёнгере лихорадило, будто она подхватила болезнь от Глеба.

— Там дом, — указал Приш куда-то вбок.

Мёнгере замотала головой: хватит! Она не вынесет, если их прогонят еще и отсюда.

— Я сбегаю, — сообщил Приш и унесся.

Мёнгере опустила Глеба, она не могла его удержать. Приша не было долго. Наконец он вернулся.

— Там бабка одна в доме, глухая. Еле достучался. Пошли.

Они еле доволокли Глеба до дома, тот весь окоченел. Мёнгере подхватила его за ноги, а Приш ухватился под мышками, чтобы втащить Поэта в дом. По указу хозяйки они положили Глеба на скамейку, подвинутую к очагу. Женщина подошла к нему. Темное лицо, изрезанное морщинами, седые волосы, убранные под платок. На вид хозяйке дома было за восемьдесят.

Хозяйка разглядывала Приша, а Мёнгере — ее. Невысокая, сухонькая, в длинном темном платье. Спина сгорблена, руки похожи на лапы птиц — такие же скрюченные. На шее висят амулеты на кожаных ремешках: глаз, вырезанный на деревянном кругляше, коготь животного, какой-то мешочек. Левое запястье перевязано красной шерстяной ниткой. От хозяйки пахло травами и старостью.

Старуха осмотрела Глеба.

— Умирает, — сообщила она. — Сегодняшнюю ночь не переживет.

Женщина произносила слова слишком громко. Мёнгере хотела попросить ее говорить потише, чтобы Глеб не слышал, но сообразила, что это из-за глухоты.

— Нам сказали, что это проклятье, — ответила она.

Старуха кивнула:

— Так и есть. Это ледяная бомба. Лежит она себе и лежит, может сотни лет прождать. И когда находит нужного человека, взрывается и в него попадает. И тогда он становится ледяной бомбой и ждет своего часа.

Мёнгере села возле Глеба.

— А почему вы не испугались? — спросила она.

— Проклятья-то? Так чего его пугаться? Оно же для определенного человека, не для всех.

Старуха разлила по кружкам какую-то жидкость и добавила:

— А на деревенских не серчайте. Боятся они. За благополучие трясутся. Так что простите их. Из-за хорошей жизни стали равнодушными.

Она протянула кружки Мёнгере и Пришу. Девушка выпила травяной настой, не ощущая его вкуса.

— Так ничего нельзя сделать?! — вырвалось у нее.

Старуха распрямилась и тихо ответила:

— Почему же нельзя? Можно.

Она забрала у путников кружки и положила в таз с водой.

— Если найдется человек, пожелавший расстаться с самым дорогим, что у него есть. И если отыщется кто, готовый заплатить собственной жизнью.

Мёнгере вскочила:

— Я готова!

Приш попытался остановить ее, но она не слушала:

— Что для этого надо?

Хозяйка дома пожала плечами:

— Сама думай, что у тебя самого ценного имеется. А насчет жизни не нам решать, примет ли смерть выкуп.

Мёнгере погрузилась в мысли. Что же у нее ценного? Из дорогих вещей ничего не осталось, одежда — и та не ее. Что может послужить жертвой? Она вглядывалась в лицо Глеба, точно он мог дать подсказку. Гладила замерзшие щеки, смахнула челку со лба. Да, у нее есть то, что можно отдать — волосы. Длинные, почти до самого пола, цветом потемневшего серебра. Глеб обожал касаться их.

Мёнгере попросила ножницы у старухи и медленно, прядь за прядью срезала волосы под корень. Она укрыла ими Глеба, точно живым лунным светом, потом обняла его и прошептала в ухо:

— Я люблю тебя, живи, пожалуйста.

И зарыдала, забилась всем телом, и слезы ее были горячими. Они могли оживить любого, но Глеб не шелохнулся. Она осыпала его поцелуями, но губы его не дрогнули. И тогда Мёнгере уснула. Задремал и Приш, захрапела старуха, усыпленная действием отвара. Никто из них не видел мрачных теней, заскользивших по дому.

Ровно в полночь в избу вошла высокая фигура, с ног до головы укутанная в черный плащ. На ее шее болталась цепочка с подвешенными к ней ключами: большими и малыми, золотыми и железными, простыми и затейливыми. В руках она держала букет подснежников и букет осенних хризантем. Один для жизни, второй — для смерти. Она пробыла в доме совсем недолго, но, когда вышла, букетов в руке не было.

Приш проснулся первым. Он зевнул, потянулся и едва не свалился со стула, на котором сидел. Вчера как-то сам не заметил, как задремал. Похоже, старуха подмешала что-то в питье. Как там остальные? И тут он вспомнил и вскочил: что с Поэтом и Красавицей? Он обернулся. Мёнгере всё так же сидела возле Глеба. Ее голова покоилась на его груди, а та поднималась и опускалась: Поэт дышал.

Приш не поверил собственным глазам, был уверен, что старуха болтает глупости и Глеба не спасти. А тот вновь стал прежним, изморозь отступила. Приш подбежал к друзьям и растолкал их. Они обменялись неверящими взглядами, а затем в их глазах засияла радость. Глеб растерялся, когда понял, что Мёнгере состригла все волосы, несколько раз провел по ее голове. А потом они бросились обниматься. Друзья живы и здоровы, а это главное! Теперь надо поблагодарить хозяйку дома. Путники отправились в соседнюю комнату.

Старуха умерла. Она лежала на огромной кровати, слишком маленькая для нее. Постель была не разобрана, стопку подушек украшала кружевная накидка. Руки старухи были скрещены, в них кто-то положил букет хризантем.

— Она отдала свою жизнь, — прошептала Мёнгере.

Глеб зачем-то полез в карман и вытащил оттуда подснежник. Сжал его и убрал обратно.

— Я даже не спросила ее имени.

Больше никто не проронил ни слова.

Приш с Глебом отправились в сарай за лопатами. Они вырыли за домом яму. Приш копал и не хотел ни о чем думать, но мысли лезли непрошенными гостями. Старуха предложила свою жизнь, или смерть сделала самостоятельный выбор? Не спросить. Но наверняка пожилая женщина знала, на что идет. И от этого мурашки по коже.

Мёнгере в это время обмыла тело и переодела в чистую одежду. Затем они завернули хозяйку дома в покрывало и положили в могилу. Навряд ли кто из деревенских навещал старую женщину, поэтому путники не могли оставить ее без похорон — она умерла вместо одного из них. Это их долг. Даже если из-за этого друзья опоздают к радуге.

Каждый бросил по горсти земли, после Глеб и Приш засыпали могилу. Мёнгере украсила холмик цветами и поблагодарила:

— Спите спокойно, я буду молиться за вас.

С тяжелыми сердцами покинули они дом. Приш вновь ощущал собственную беспомощность — ничего нельзя изменить. Ну почему он не волшебник? Но говорят, что и колдуны не всё могут. А жаль.

Они шли бездумно, никто даже не проверил направление по стеклышкам. Хотелось побыстрее уйти от этого места. Плохо, что от собственной памяти не сбежать. Все люди и существа, встреченные на дороге, навсегда остались в сердце Приша. Светлый путь… Насмешка судьбы назвать эту дорогу светлой, когда столько утрат.

Незаметно потеплело. Приш скинул куртку и посмотрел по сторонам: такое ощущение, что сейчас лето. Вокруг зеленеет трава, а в ней синими бусинами разбросаны васильки. Виднеются одуванчики, маки, ромашки. И запах: медовый, так что рот наполняется слюной. Птицы поют на разные голоса: иволга, дрозд, синиц, соловей. И тогда Приш осознал.

— Мы дошли! — заорал он во весь голос.

Мир покачнулся, и над путниками засияла радуга. Приш пытался пересчитать количество дуг и сбивался со счета: ореховая, травяная, лазоревая, багряная… Пространство вокруг переливалось немыслимыми цветами. Пришу казалось, что он летит по воздуху. И настроение было под стать: искрящееся, как сидр. И тогда он вспомнил: если загадать желание, то сразу окажется дома. Только…

Приш зажмурил глаза, чтобы не растерять уверенность. Хранитель пути предупреждал, но у Приша есть право. И он им воспользуется.

— Я хочу, чтобы Харма жила и чтобы проклятия не было! — закричал он. — Это мое желание, крепкое и единственное.

Когда Глеба охватило сияние, он растерялся — слишком неожиданно всё произошло. Думали о радуге, шли к ней, а когда добрались — даже не сообразили сразу, что к чему. Друзья были где-то рядом, но до них не дотянуться. Глеб находился сейчас наедине сам с собой. И от него зависело многое.

Небо вспыхивало многоцветьем, словно полярное сияние. Глеб задрал голову вверх. Как же хотелось ощутить вкус стихов на губах, вновь взмыть в потоке вдохновения, но он сделал выбор. Лишь бы Мёнгере была рядом.

— Хочу, чтобы Сребролесье возродилось. И чтобы Сигурл, его Хранитель, жил долго. Нечего умирать! И Хухэ пусть там понравится. Чтобы не жалел, что остался.

Он помолчал и добавил:

— Потому что должны быть такие волшебные места! Для всех: и для поэтов, и для сказочников. Это мое желание! И пусть только попробует не сбыться.

Мёнгере почти не грустила, она уже согласилась умереть вместо Глеба. А тут получится помочь многим. Главное, не растерять уверенность, потому что хочется просто уютный домик с мужем и детьми, а не раскаленную пустыню. Но она сможет быть сильной.

Вокруг такая красота, о которой она слышала лишь в легендах. Наверное, это и есть небесные врата, место, где исполняются все просьбы.

— Хочу, — Мёнгере постаралась, чтобы ее голос звучал твердо, — чтобы люди, встреченные на дороге, избавились от проклятий. Это мое желание.

Всё расцвело вокруг, заполыхало, перед Мёнгере возникла деревянная дверь, которая тихо скрипнула. Мёнгере приняла это как приглашение. Подошла к двери и вошла. Позади раздалось:

— Никаких правил.

Приш с друзьями стоял посреди каменного моста, протянувшегося между горными грядами. Внизу лежала долина, на ее склонах виднелись черепичные крыши. Падал первый снег, Приш высунул язык и поймал снежинку. Он не сразу понял, где они оказались. Зато потом его лицо осветилось.

— Это же… — голос сорвался, — это же мост Глогха. А внизу, — он указал, — Яблоневая долина. Мы у меня дома!

Он первым побежал по мосту, Глеб и Мёнгере следом. Приш мчался, не чувствуя ног под собой, и его голос звенел, эхом отражаясь от склонов:

— Мама, папа, Лиза, я вернулся!

Глебу и Мёнгере построили дом в долине, прямо под мостом Глогха. Строили всей деревней, чтобы успеть до зимы. Сразу после этого Поэт и Красавица сыграли свадьбу. Все жители Яблоневой долины пришли на нее. А потом Глеб и Мёнгере отправились к башне тысячи вокзалов, чтобы навестить родителей Глеба.

Вход в мир Мёнгере был по-прежнему закрыт, но Мёнгере надеялась, что мать догадается, что у дочери всё хорошо.

Крылья у поэта так и не выросли. Но дар вернулся. Глеб даже прославился и ездит несколько раз в году в Темногорье, чтобы прочитать стихи на ярмарке. Его выступления ждут сотни гостей, которые приезжают со всего света. Вскоре Глеб открыл в долине школу для начинающих поэтов.

Шрамы у Мёнгере не исчезли, но в глазах всех жителей долины она — красавица, ведь нет сердца добрее, чем у нее. Зато волосы отросли. Мёнгере стала писать сказки, и теперь в их с Глебом доме собирается толпа ребятишек, вместе с тремя собственными. Как Мёнгере и хотела, у них с Глебом родилось двое мальчишек-близнецов и девочка. Крылатые, как папа, и красивые, как мама.

Приш по весне покинул Яблоневую долину, его сердце тосковало. Алиса поплакала, пообижалась, а летом начала встречаться с Маттисом, за которого и вышла замуж. Возвратился Приш лишь поздней осенью, но не один, а с девушкой. Звали ее Хармой. Милая девушка, даже уродливый шрам на шее ее не портил. Немного погостили у родителей Приша, а затем вновь уехали. Сказали, что будут путешествовать по миру, пока не надоест.

Да что-то подзадержались в пути, лишь редкие весточки приходят в долину. Что всё хорошо у них, что навестили Хухэ в Сребролесье, что дорога в родной мир Приша всё так же не открывается и что Харма родила девочку, которую назвали Мартой.

Лес стоял, укутанный тишиной, как ватным одеялом. Молчали птицы и звери, замерли деревья, страшась вспугнуть кого-то. Все застыло в ожидании. Неожиданно вспыхнул свет, высвечивая поляну в центре леса и белоствольные деревья. Они, точно колонны, подпирали темное небо и очерчивали границы луга. Раздался трубный глас, и на поляну вышел олень. Его шерсть сияла живым серебром, а рога горели, будто золотые подсвечники.

Майкл любовался оленем из укрытия. До чего же завораживающее зрелище! Не зря Майкл пробирался через густые заросли, подвергая жизнь опасности. Не зря терпел лишения и голод. Рубашка Майкла порвалась в нескольких местах, обнажая мускулистое тело. Его лицо, подобное лицу героя приключенческих фильмов, в отблеске пламени казалось высеченным из мрамора. Майкл сделал движение — нога затекла — и под ним хрустнула упавшая ветка. В тот же миг в оленя полетели стрелы, экран монитора дрогнул и поплыл…

— Жирный, жирный! — скандировал Большой Бу. — Сисястый! — он потряс воображаемыми грудями.

Майкл шел по школьному коридору и делал вид, что к нему это не относится. Он ловил на себе насмешливые взгляды и презрительные ухмылки ребят. Пробегавший мимо малявка из третьего класса показал Майклу средний палец. Майкл лишь сильнее сжал зубы и проигнорировал уничижительный жест. Главное — дождаться окончания учебного года, а потом родители обещали перевести его в другую школу. А ведь как им нахваливали эту! Мол, одна из лучших в городе. После выяснилось, что директор учреждения повернут на спорте.

Этого оказалось мало, директор требовал того же от учеников. Каждый был записан в какую-то секцию, от каждого ждали результатов. Ну или хотя бы участия. И когда Майкл отказался, директор ничего не сказал, только приподнял правую бровь.

— Боюсь, вашему сыну будет сложно учиться в нашей школе, — сообщил он родителям Майкла, но те не уловили зашифрованного в этих словах послания, а потом у Майкла начались трудности, о которых предупреждал директор.

Нет, бить его не били, но всячески проходились по внешности. В школе царил культ спорта и физического совершенства, и умственные способности Майкла мало кого интересовали: сложно разглядеть красоту мозговых извилин за лишним весом, пухлыми щеками и двойным подбородком.

Большой Бу был старше Майкла на год, разделял взгляды директора школы и постоянно гнобил Майкла. Грушей для битья Майкл становиться не собирался, но силы были не равны: у Большого Бу имелся заслуженный авторитет, а за Майкла никто заступиться не стремился — он был одиночкой. Их семья недавно переехала в город — отец сменил работу, после Майкл не понравился Большому Бу, а потому никто не захотел с ним дружить. Майкл пытался общаться с одноклассниками, но на него словно кто поставил клеймо отщепенца.

С девчонками тоже имелись проблемы. Парни, его ровесники, только и говорили о девчонках: кто с кем встречается и целуется. Майклу об этом и мечтать не приходилось, для девчонок он был невидимкой, даже хуже — парией.

— Эй, Майкл! — окликнула его Ева, первая красотка класса, и он обернулся против воли: на такую, хочешь не хочешь, а среагируешь. — Зачем тебе грудь? — Ева прищурилась. — Отдай ее лучше Плоской Сью.

Плоская Сью была одним из аутсайдеров класса, но особо ее не задирали — Сью занималась спортивной гимнастикой. Майкл вспыхнул от стыда и отвернулся. Ничего, немного потерпеть осталось. Скоро никого из них он не увидит. Он укрылся в туалете и достал из сумки пакет с пирожками, заботливо приготовленными мамой. Там, в кабинке, Майкл хорошенько подкрепился перед последним уроком.

Весь этаж занимала организация, устроившая конкурс, — разработчики новой игры. Майклу почудилось, что он попал в рай — повсюду висели баннеры любимых игр. Стены были отделаны белоснежными панелями со сглаженными углами, что придавало помещению вид космического корабля. Майкла охватило ощущение нереальности: ну не может же быть, чтобы все происходило наяву! Он впервые в жизни понял, чем хочет заниматься в дальнейшем: разрабатывать компьютерные игры, придумывать новых персонажей и миры. А заодно и самому принимать участие в их прохождении — это, пожалуй, основная причина.

Сотрудники были одеты в серебристые облегающие комбинезоны, что тоже подчеркивало схожесть с космическим кораблем. Майкла проводили в просторное помещение, где помимо него находилось девять ребят: трое девчонок и шестеро парней разного возраста, все старше его. Им объяснили, что все они будут помещены в капсулы, к их ногам, рукам, грудной клетке и голове прикрепят провода. Затем всех испытуемых погрузят в сон на пару часов. За это время с них снимут показатели физической активности и по результатам выберут победителя.

Майкл заволновался: выходило, что повлиять на исход конкурса он не может. Точнее, от него зависело все, но помимо его воли. Он заметил, как остальные обмениваются растерянными взглядами. Наверняка, они тоже предполагали самые невероятные испытания: на физическую подготовку, ум и смекалку. А вышло все как-то странно.

— Надеюсь, клаустрофобии ни у кого из вас нет? — поинтересовалась молодая женщина, тоже одетая в униформу.

— А если есть? — спросил один из участников. На вид ему было лет двадцать, парень отличался высоким ростом и атлетической фигурой.

— Тогда выбор за вами: мы погрузим вас в сон, но первые пять минут вы просто будете лежать.

На лбу парня выступил пот. Он бросил затравленный взгляд на капсулы и затряс головой.

— Я отказываюсь.

— Хорошо, — не стала уговаривать женщина. — Примите, пожалуйста, в качестве компенсации экскурсию по нашей экспериментальной лаборатории. А заодно мы дарим вам сертификат на восемь игровых часов. Вы можете воспользоваться ими в удобный для вас день. Кроме "Сребролесья".

Майкл приободрился: круто! Даже если он проиграет, то все равно выиграет — восемь часов в любой игре! Конечно, не "Сребролесье", но ведь можно выбрать любую другую. Вот это сюрприз так сюрприз!

— Да, — обратилась женщина к оставшимся. — Мы решили, что должны поощрить финалистов за те прекрасные показатели, которые они продемонстрировали.

— Класс! — не выдержал Майкл и улыбнулся.

Все зааплодировали.

Ребят поместили в капсулы. Майкл почувствовал холодное прикосновение металла к запястьям и щиколоткам, на лоб ему нацепили металлический обруч, окутанный проводами. Лежать было удобно, точно он находился в массажном кресле. Звучала приятная музыка, Майкл начал отсчитывать пять минут до засыпания: триста, двести девяносто девять… Но веки мгновенно отяжелели, и он уснул.

Майкл запомнил лишь яркие вспышки, среди которых преобладали фиолетовые. Красный, желтый и очень много фиолетового цвета… "Каждый охотник желает знать, где сидит фазан", — эта фраза звучала в мозгу Майкла с тысячами интонаций, от добродушных до угрожающих. Ему казалось, что в ней скрыт какой-то смысл, но тайное знание улетучивалось при попытках понять его. Через два часа Майкл, как и было обещано, проснулся. Затем его с остальными ребятами угостили обедом с запеченными роллами и пиццей и вручили пригласительные на экскурсию в лабораторию и игровые сертификаты.

Большой Бу ждал в холле первого этажа.

— Ну как?

Майкл пожал плечами:

— Никто не знает. Там такое тестирование странное было, как в поликлинике. Может, медицинское обследование? Сказали, через три недели пришлют результаты. Кстати, можем сходить в лабораторию. У меня пригласительные на десять человек.

Он протянул пачку билетов. Большой Бу обрадовался:

— Класс! Давно хотел. Можно мне парочку?

Майкл пожал плечами:

— Да мне одного хватит. Остальные бери себе.

Снова сорок пятый этаж и знакомый офис. В этот раз Майкла ввели в небольшое помещение. Его стены и потолок, а также пол, представляли собой изогнутый экран. Повсюду были прикреплены колонки для лучшего звука. В центре помещения висела капсула.

— Она вращается, — объяснила женщина, знакомая Майклу с прошлого раза.

Майкл залез в капсулу, к нему прикрепили кучу проводов. На руки надели специальные перчатки, на ноги — что-то, напоминающее сандалии с кучей ремней вокруг икр, на голову — игровой шлем. Майкл почувствовал знакомый азарт — сейчас он окажется в игре! Как же он этого хотел. На мгновение он почувствовал неловкость — ему и в голову не пришло узнать, что произошло с Джейн Кузнецофф. Но ничего, спросит, когда выйдет из игры. Не горит.

Майклу показалось, что он парит в невесомости — никаких звуков и ощущение полета. Он пошевелился, и капсула тотчас же среагировала на его движение — развернула Майкла лицом к потолку. Круто! Зазвучала приятная музыка, свет в помещении погас, появились радужные кольца — они плыли перед глазами Майкла, точно гипнотизируя. И начался обратный отсчет: пять, четыре, три, два, один, пуск! Капсулу тряхнуло, и Майклу почудилось, что он куда-то проваливается.

Сразу после завтрака в комнату ввалились пятеро вооруженных людей, их лица были скрыты масками. Майкл подумал, что это хорошая примета, но вспомнил, что Арес и Убивец лиц не прятали, а значит, были уверены, что никто их внешность не опишет. Из этого вытекало, что они собирались избавиться от свидетелей. Майкла передернуло: стало не по себе.

Их выстроили в цепочку и повели по коридору. Пол и стены в нем были обиты звукопоглощающим материалом, на стене висели сенсорные светильники, которые реагировали на движение. Майкл старался запомнить маршрут, но с яркими деталями дела обстояли не очень: проемы дверей утопали в стене, никаких знаков рядом с ними не было.

Парней тормознули возле очередного проема. Убивец произнес: "Сим-сим, откройся", дверь скользнула вправо, и они вошли в просторное помещение, где стояли парты.

— Рассаживайтесь, — Убивец махнул в сторону столов, Майкл сел рядом с Летцем. — Можете обращаться ко мне: мистер Блэк. А это, — он указал на Ареса, — доктор Белофф.

Он прошелся по аудитории.

— Вы все задаетесь вопросом: почему вас похитили? Почему именно вас? Так вот, причина простая — вы лучше прочих взаимодействуете с виртуальной реальностью и даже можете изменять ее.

Мистер Блэк окинул их взглядом:

— Ну у некоторых из вас виртуальная реальность была в виде видений, — он ткнул пальцем в Сета и Риса. — Есть вещества, расширяющие действительность.

Мистер Блэк усмехнулся. Курт поднял руку:

— Можно спросить? Все же: почему вы нас похитили, а не предложили поработать на вас. Или это какой-то сверхсекретный проект?

Вмешался доктор Белофф:

— А кому интересно ваше мнение? Думаете, вас кто-то бы уговаривать начал? Вы нам понадобились, мы вас заполучили.

Мистер Блэк прервал его:

— Мой коллега излишне резок, за это и получил прозвище Арес. Но в одном он прав: у нас не было времени на переговоры. Проект сложный, для его осуществления нужны лучшие умы с хорошим воображением. Но мы компенсируем все причиненные неудобства.

Майкл не выдержал:

— Но вы же не скрываете свои лица? Как вы потом нас отпустите?

Мистер Блэк рассмеялся так, что у него даже слезы потекли.

— Вы перечитали детективов, Майкл Смит. Зачем мне или доктору Белофф прятать лица? Вы уже поняли, что ваш мир не единственный во Вселенной. Да, вы отобраны из многих миров Темногорья.

В аудитории воцарилась тишина. У Майкла мурашки по коже пробежали: так, значит, Темногорье — не вымышленный мир?!

— Это же игра такая, — вполголоса произнес он, не сдержав удивления.

— Думаешь, автор игры сам все придумал? Ха! — доктор Белофф навис над Майклом. — Ты хотя бы раз слышал про мир идей? И про людей, которые иногда к нему подсоединяются?

Он сжимал и разжимал свои огромные кулаки, Майклу сделалось страшно.

— Доктор Белофф, — одернул того мистер Блэк, — я сам все расскажу. Нам как раз и нужны вы, — обратился мистер Блэк к Майклу и остальным, — чтобы подключиться к миру идей. Или, как его еще называют, вселенскому разуму.

— И что нам будет, если мы согласимся? — спросил кто-то позади Майкла. Вроде бы Патрик.

— Жизнь, — ответил доктор Белофф, — и здоровье.

Больше вопросов не последовало.

После похищения Летц долго размышлял, что за этим стоит. Деньги? Требовать их за Летца не у кого. Трансплантация органов? Слишком сложно и неоправданно дорого. Потом он познакомился с другими ребятами, и все усложнилось. Понятно, что тот, кто собрал их, ориентировался на определенные критерии, но для Летца они остались тайной за семью печатями. И лишь после того, как мистер Блэк и доктор Белофф слегка приоткрыли карты, ситуация прояснилась. Кто не мечтал подсоединиться к энергетическому полю вокруг планеты? Чтобы черпать оттуда вдохновение во всех сферах? Тот, кому удастся это сделать, будет первым во всем.

Да, всем известно, что у великих писателей, ученых и изобретателей иногда получалось это совершить. Но именно что — иногда. А если на постоянной основе… От подобных перспектив кружило голову и перехватывало дыхание. Когда-то Летц тоже мечтал о великих свершениях, да ему их и прочили — он был из ребят с так называемой квадратной головой. Летцу легко давались точные науки, он подавал большие надежды. А потом… Потом все это стало никому не нужно, и самому Летцу в первую очередь.

Но мистера Блэка и доктора Белофф, как они себя называли, — Летц не верил, что имена настоящие, слишком уж нарочитые, — он понимал. В подобное можно вложиться. Тем более, никаких рисков — никто не сможет обвинить ученых в неблаговидных поступках. Летц не сомневался, что заметать следы те умеют. Или им просто не понадобится заметать следы.

Искусственный интеллект слегка разочаровал Летца, он ожидал чего-то особенного. Но возможно, тот всего лишь соответствовал представлениям о нем, и Рису и Сету он явился в ином образе. Сперва Летц узрел белоснежное существо.

— Я Ариэль, ангел света, — представилось существо.

Летц едва не подавился от смеха:

— А почему не русалочка? У известного писателя так звали русалочку. Точнее, в мультфильме по его сказке.

— Потому что быть ангелом мне нравится больше.

На Ариэле возник костюм для химзащиты и противогаз.

— От ядерного удара эта фигня не спасет, — съехидничал Летц.

— Но для посещения зараженных территорий сгодится. Верно? — мягко поинтересовался Ариэль.

— Знаешь, давай ты лучше будешь с крыльями и в белой хламиде, — попросил Летц, Ариэль упорствовать не стал.

Летц огляделся: место, где он встретился с Ариэлем, представляло собой каменную пустыню. Куда не кинь взор, всюду камень. Идти по такому — ноги собьешь: плиты громоздились друг на друге, точно их кто смешал. Небо представляло собой воронку, в которой вращались мириады звезд.

— Будь со мной, — предложил Ариэль Летцу, — мы сделаем этот мир лучше: никаких войн и смертей.

И Летц согласился.

Пейзаж вокруг постепенно менялся. Белоснежная сфера стала безбрежным океаном с таким же прозрачно-голубым небом. Посреди воды возвышался остров с пальмами и песчаным берегом. Над ним висела голубая планета, от которой спускалась серебристая дорожка. По ней каждый раз к Майклу прибегала Аэлита.

Майклу нравилось с ней болтать: она была умная и красивая. Он помнил, что Аэлита — не настоящая женщина, но какая разница: Майкл чувствовал себя нужным, ведь от него зависело теперь многое — мир будущего.

Однажды на острове прямо в песке образовался железный люк. Майкл потянул за кольцо и поднял крышку, вниз вела винтовая лестница. Аэлиты еще не было, но Майкл решил не дожидаться ее — хотелось скорее узнать, что там. Майкл спустился и очутился в подземном бункере. Плафоны с толстым мутным стеклом, охваченные металлическим переплетом, в них тускло светили лампочки; низкий потолок; узкий коридор, по стене которого вились толстые кабели… Майкла охватило ощущение тайны: что впереди?

Он остановился возле бронированной двери и по наитию приложил ладонь к изображению руки на стене. Дверь сдвинулась вправо, и Майкл вошел в небольшое помещение. Дверь за ним бесшумно закрылась. Майкл этого даже не заметил.

Тут тоже царил сумрак. Майкл огляделся: звуконепроницаемые стены, обитые материалом, похожим на войлок. Овальный стол посреди комнаты и два пластиковых стула около него. В одном из углов — невысокая тумбочка с электрическим чайником на ней и комплектом чашек. Больше ничего. Хотя… Майкл обнаружил на стене картину с изображением двери.

— Добро пожаловать в мои скромные апартаменты, — раздалось за спиной.

Майкл обернулся: возле двери он увидел взрослого мужчину выше среднего роста. Длинные черные волосы наполовину скрывали его лицо, как вуаль. Серые глаза смотрели пристально, словно просвечивали Майкла насквозь. Одет мужчина был в джинсы и клетчатую рубашку.

— Аэлита…? — неуверенно произнес Майкл. Неужели искусственный интеллект решил сменить облик?

— Мимо, — ответил мужчина. — Уверен, мозг в коробочке даже не подозревает о моем существовании. Я баг в его, казалось бы, отлаженной системе.

— Что-то типа вируса? — уточнил Майкл, который не понимал, как ему реагировать.

— Типа того, — подтвердил мужчина.

Мужчина включил чайник, хотя никакой розетки Майкл не заметил, достал из тумбочки упаковку печенья и конфетницу. Затем положил в чашки пакетики с чаем и залил кипятком.

— Приятного аппетита, — мужчина сел за стол и принялся пить чай.

Стоять как истукан было глупо. Майкл взял предложенную чашку и откусил конфету.

— Кто вы? — спросил он, когда молчание затянулось. Мужчина отхлебнул из чашки и ответил:

— Я надеялся, что ты догадаешься, Майкл. Ведь предполагалось, что мы с тобой встретимся, но что-то пошло не так.

Майкл так и замер с открытым ртом. О чем этот мужчина говорит? Да Майкл его впервые видит!

— Ну же, вспоминай, — мужчина, как ни в чем не бывало, продолжал пить чай.

Майклу ничего не приходило в голову.

— Я думал, ты более сообразителен, — мужчина не скрывал разочарование. — Я Хранитель пути, — и тогда Майкл поперхнулся.

Изо рта брызнул чай, но Хранитель пути уже встал из-за стола, так что на него не попало.

— Но это же вымысел! — Майкл едва смог это произнести, когда откашлялся.

— Так и Темногорье — всего лишь фантазия создателя игры, — усмехнулся Хранитель пути.

Майкла точно обожгло: не может быть! Ну ладно устройство мира. Но волшебство, приключения и опасности…

— Это реально? — спросил он. В голове вертелось: может, Аэлита его разыгрывает?

— Более чем, и я не мозг в коробочке, — Хранитель пути подмигнул Майклу. — Я здесь, чтобы дать тебе шанс.

Мистер Блэк и доктор Белофф сразу после завтрака устроили совещание.

— В последнее время в системе зарегистрировано несколько сбоев. Незначительных, но обращающих на себя внимание, — начал мистер Блэк. — Нас они беспокоят.

— Ходят слухи, что некоторые из вас не выкладываются, как должны, — добавил доктор Белофф. — Меня это огорчает. Очень огорчает.

— А когда доктор Белофф расстраивается, он нервничает и совершает разные нехорошие вещи, — подчеркнул мистер Блэк, — о которых позже жалеет, но уже ничего не исправить.

Он обвел аудиторию взглядом и вкрадчиво поинтересовался:

— Кто-нибудь желает облегчить свою совесть? Совершить чистосердечное раскаяние?

Никто не откликнулся, Майкл тоже молчал: он не дурак признаваться.

— Я рад, что ошибся! — оптимистичный тон мистера Блэка никого не обманул, у Майкла даже мурашки побежали по спине. — Значит, вы все готовы выложиться на сто процентов и плодотворно трудиться на благо процветания нашего мирового разума.

— А если кто начнет саботировать работу, — доктор Белофф вышел вперед, — то имейте в виду: нам с мистером Блэком без особой разницы, в каком виде вы будете существовать дальше. Быть мозгом в коробочке — тоже годный вариант.

Майклу сделалось дурно: кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело. Он изо всех сил сохранял невозмутимый вид: пока они не знают. Догадываются, но точно не знают. Аэлита его не выдала. Или…? Или они делают вид, что не знают. А может, это такой метод кнута и пряника, чтобы парни выкладывались полностью. Но, значит, мозг в коробочке — определенный термин? Ведь Хранитель пути упоминал о нем. Только тот говорил об искусственном интеллекте.

Он уже собрался задать вопрос, как вовремя прикусил язык: вдруг его заподозрят? После собрания он, словно невзначай, поинтересовался у Летца:

— Ты думаешь, они серьезно?

Тот пожал плечами:

— Кто знает, что в голове у сумасшедших? Они могли нас специально напугать, чтобы мы больше старались.

— Ну да, — согласился Майкл, — или кто-то реально лажает.

— Вы о чем, парни? — над ними навис Курт.

— Да вот обсуждаем с Майклом услышанное, — ответил Летц.

— Что кто-то вредит? — Курт напрягся. — Узнаю, кто это, сам ему шею сверну.

Майкл потерял дар речи: когда это Курт стал таким увлеченным? И что ему пообещал искусственный интеллект?

— А ты знаешь, что такое "мозг в коробочке"? — спросил он Курта.

Курт сделал движение рукой, будто вскрывает консервную банку.

— Говорят, доктор Белофф — на самом деле доктор. И больше всего он любит проводить операции на мозге.

— Нейрохирург?! — удивился Летц.

— Да плевать мне, как его профессия называется. Но лично я не хочу, чтобы мне раздолбали череп, чтобы вытащить мозг!

Он развернулся и ушел. Летц пощупал голову:

— Кажется, я понял, что такое мозг в коробочке.

Он нагнулся, будто завязывая шнурки на кроссовке, и еле слышно прошептал:

— Мы здесь не одни. Есть еще пятеро.

И тоже удалился.

Узнать у Ариэля насчет того, есть ли здесь другие люди, Летцу не удалось. Ариэль утверждал, что для него они все существуют одномоментно и никаких других просто нет. Но вскоре Летц получил новый ответ от Шейлы. Она сообщала, что этот мир ей знаком — Шейла в нем родилась, а теперь хочет узнать план станции.

Это внушало надежду: если Шейла отсюда, то есть шанс сбежать. Летц не верил в собственное светлое будущее на этой станции. Внешне вроде все благопристойно, но все они находятся на положении пленников, и никто с ними церемониться не собирается. Только идти Летцу было некуда — дома его никто не ждал. Вероятно, в мир Майкла, вроде по рассказам тот был вполне приемлемым. А еще можно было подговорить сбежать других парней. По наблюдениям за ними только Курт был доволен своей участью, тот предпочел поверить тому, что им говорили мистер Блэк и доктор Белофф. Да еще Сет и Рис — те просто не знали, где находится их родина, а объяснить им — задача непосильная.

Летц решил сперва обсудить задуманное с Майклом и даже успел сообщить ему, что они здесь не одни. Но потом Майклу стало плохо, и на этом все заглохло. Как понял Летц, Майкл смог пробиться в энергетическое поле, после чего впал в кому. Это пугало — времени было в обрез. Он поставил в известность Шейлу: вдруг она сообщит что-то полезное, но та молчала. А потом Майкл вышел из комы, и их снова подключили к искусственному разуму.

Сначала все шло как обычно. Ариэль болтал о чем-то незначительном, а после купол взорвался. Все вокруг заискрило, а потом наступила темнота. Летц очнулся в кресле, ужасно хотелось в туалет. Слабо горело аварийное освещение. Рядом приходили в себе остальные парни. Летц отцепил провода и заметил, что Майкл кивает в сторону выхода.

— Пошли скорее, — Майкл потянул его за собой.

— В смысле? — не понял Летц.

— Это наш шанс, — вполголоса произнес Майкл. — Или мы сейчас отсюда выберемся, или…

Он не договорил, но Летц понял без слов: нужно рискнуть. Только как бы связаться с Шейлой? Она могла бы помочь.

— Эй, вы куда? — окликнул их Курт.

— В туалет, — Летцу даже не пришлось придумывать.

— Что произошло? — отовсюду слышались удивленные возгласы. Только Патрик развернулся к двери и исчез.

— Электричество вырубилось, — ответил Майкл и направился к выходу, Летцу ничего не оставалось, как направиться за ним.

— Может, скажем им? — предложил он Майклу.

— Зачем? — отмахнулся тот. — Чтобы они шум подняли? Курт точно молчать не станет.

— Надо одну девушку забрать, — сообщил Летц, — я с ней переписывался.

Свет в коридоре то разгорался, точно едва коптящая свеча, то затухал. Слышался писк сигнализации: сработало оповещение.

— Времени нет, — отрезал Майкл на автомате, а потом что-то сообразил: — Это про нее ты говорил, что мы тут не одни?

— Да, и она местная, — подтвердил Летц.

— Тогда быстрее, пока охрана не прибежала.

Летц завернул в спортзал, в это время должна была проходить тренировка у девушек.

— Ты куда? — удивился Майкл, но замолчал, когда Летц плечом сдвинул дверь.

В помещении также горело аварийное освещение. Пятеро девушек настороженно замерли возле тренажеров.

— Кто из вас Шейла?

Одна из девушек отделилась от прочих и подошла к Летцу.

— Я Летц, — представился он, — а это Майкл.

— Мы решили, что сейчас самый лучший момент, чтобы сбежать, — сказал Майкл. Потом возможности у нас не будет.

Шейла сделала шаг вперед, в этот миг лампочка моргнула, осветив все окружающее, и Летц почувствовал, как сердце сжалось, а потом сладко заныло: не может быть! Он глядел на нее так, будто ждал всю жизнь, и наконец-то это время наступило.

— Эй, ты куда? — окликнул Шейлу кто-то из девушек.

— Не ваше дело, — ответила она, а затем развернулась и побежала по коридору.

Сигнализация взвыла, точно предупреждая: держи вора! До появления охранников оставались считанные секунды, Летц чувствовал это каждой своей клеткой. И тогда им троим не поздоровится. Но сердце пело от счастья: он никогда не надеялся увидеть ее вживую. Летц следовал за ней, вглядываясь в сбритый под ноль затылок, и ему казалось, что это происходит не с ним.

— Здесь запасной выход, — поведала Шейла. — Нам нужно спуститься на минус первый этаж.

— И никого не встретить, — добавил Майкл. — А еще снять браслеты с ног.

— С этим сложнее, — Шейла открыла дверь и побежала вниз по лестнице.

После того, как отключилось электричество, все электронные запоры оказались разблокированы. Запирались бы замки на обычный ключ, ничего бы у ребят не вышло.

— Откуда ты знаешь, куда нам нужно? — Летц запыхался — Шейла взяла слишком быстрый темп.

— Порылась в мозгах электронного дедули, — коротко бросила она на ходу. — О подробностях потом.

Снизу послышался звук шагов. Шейла, не размышляя, открыла ближайшую дверь и нырнула туда. Парни последовали за ней. Они попали в коридор, он отличался от того, который был на их этаже. Стены тут были обиты дорогими деревянными панелями, на полу лежал ковролин с толстым ворсом, который глушил звук. Шейла настороженно осмотрелась и прижалась ухом к стене. Затем, приняв какое-то решение, махнула рукой и начала красться вдоль стены. Она сразу стала лидером в их группе, но Летцу это показалось естественным.

Они проскользнули в первую попавшуюся дверь, здесь располагался чей-то кабинет. Панели тут были из красного дерева. На полу — паркет, на котором лежал толстый ковер. Массивная мебель: письменный стол, два шкафа, полки со статуэтками уродливых людей и кожаное кресло, покрытое шкурой какого-то животного. Летц подошел к столу: в глаза бросилась знакомая схема. Он взял планшет в руки и увеличил изображение: это оказалась карта Темногорья. Часть миров-чешуек была заштрихована, часть выкрашена в красный цвет, и все были пронумерованы. Внизу шла расшифровка.

— В шкаф, быстро! — скомандовала Шейла, и они полезли на нижние полки.

Летц с трудом уместился, мешались ноги. Затем дверь распахнулась, и в кабинет вбежало несколько человек. Летц ощутил, как к горлу подкатил противный липкий комок, стало подташнивать, и снова захотелось в туалет. Сердце екнуло и замерло.

— Здесь никого! — крикнул кто-то.

— Думаешь, кроме рыжеволосого никто не попытается дать деру? — уточнил второй голос.

Летц насторожился: это о Патрике?

— Если они не полные идиоты, то попытаются.

Через несколько мгновений, которые показались вечностью, скрипнула дверца. Летц едва не заорал от ужаса, но это была всего лишь Шейла. Она приглашающе кивнула головой. Когда ребята собирались выйти на лестничную площадку, вновь раздались крики и топот ног. Летц стоял в проеме и не успел захлопнуть дверь, когда увидел несущегося Курта и Риса с Сетом. Рис и Сет опережали. Те спускались настолько стремительно, будто за ними гнались выходцы из ада. Курт заметил Летца, его глаза расширились, Летцу показалось, что тот хочет что-то сообщить, но в этот момент прозвучал выстрел. Курт грохнулся и покатился кубарем по ступенькам. За ним, точно шлейф, потянулся кровавый след. И тут Шейла захлопнула дверь.

Летца тут же вывернуло, затем еще.

— Нужно уходить, — Шейла потянула его за собой, — на этаже должен быть запасной выход.

Но Летц не мог, хотя из-за закрытой двери доносились голоса: "Кажется, мертв. Ну и плевать, доктор Белофф найдет ему применение и после смерти". Майкл толкнул его в плечо: "Пошли". И Летц поплелся за ними.

Во рту поселился неприятный привкус блевотины. Хотелось прополоскать рот водой, но Летцу было не до этого. Шейла по коридору привела их к выходу на другую лестницу.

— Нам нужно спуститься еще на два этажа, там подземная парковка, — сообщила она. — Это наш шанс.

— В любом случае нужно рискнуть, — решил Летц и приоткрыл дверь.

Здесь было тихо. Летц беззвучно сделал шаг и проверил пролеты — никого. Они быстро спустились на нужный этаж. Возле двери пришлось повозиться — ее заклинило. Летца пробил холодный пот: неужели придется возвращаться? Столько усилий и все зря? Он всем телом навалился на длинный то ли запор, то ли ручку, который шел поперек металлической двери, и, наконец, дверь поддалась. Они попали на подземную стоянку.

Дверь за ними захлопнулась с лязгом, будто сработавший капкан.

— Что делать будем? — в растерянности остановился Майкл, Летц тоже не знал, что делать.

Здесь были припаркованы различные машины. В другое время Летц с интересом бы изучил их поближе, когда-то он интересовался различными марками. Много воды утекло с той поры. Шейла молча указала на человека, тот рылся в багажнике. Человек стоял поодаль и не видел ребят. На нем были потертые брюки, которые пузырились в области колен. Летц сперва не понял, что Шейла хочет, а потом сообразил: нужно завладеть ключами и угнать машину. Но как?

— Вырубим его, — вполголоса произнесла Шейла. — И пошевеливайтесь, скоро нас засекут.

Летц, наоборот, застрял после ее слов: как вырубят? Он не сможет! Он вообще ни разу ни с кем не дрался, так, чтобы по серьезному. Майкл посмотрел на него растерянно: видимо, тоже не понимал, как быть. Но деваться было некуда, Шейла уже подкрадывалась к мужчине. Она подобрала какую-то железяку, валявшуюся рядом с колесом, и треснула изо всех сил того по затылку, мужчина обмяк.

— Что встали? — Шейла обернулась к ребятам. — Оттащите его.

Летц с Майклом с трудом поволокли мужчину за ближайшую машину — он оказался тяжелый.

— Карманы проверить не забудьте, — Шейла наблюдала за ними со скепсисом, словно считала, что они не справятся.

Летц обшарил карманы и вытащил пластиковую карточку, удостоверение личности, ключи и бумажник с какими-то бумажками — похоже, деньгами. Из заднего кармана он достал предмет, похожий на электронную сигару. Все это он вручил Шейле.

— Ты его убила? — поинтересовался Майкл.

Шейла приподняла бровь:

— Зачем? Просто вырубила. Хочешь — проверь.

Она изучила находки:

— Ага. Пропуск, шокер и деньги у нас есть. Залезайте в машину.

— Шокер? — не понял Майкл.

Шейла ткнула в сигарообразный предмет:

— Ну не все же людей по голове бить. С ним проще.

Она заняла водительское место. Летц сел рядом, Майкл за ним. Летц тоже умел водить — отец научил его и Мики, когда они еще детьми были. Только попрактиковаться последние два с половиной года было негде. Летц пошарил в бардачке и отыскал там складной нож, они тут же избавились от браслетов. Шейла сунула пластиковую карту в подходящую щель, и машина завелась. Шейла утопила педаль газа, и автомобиль рванул с места.

Летц хотел попросить ее не гнать, ведь неясно, куда ехать, но после понял, что Шейла ориентируется на указатели. Он посмотрел в боковое и заднее зеркало: никого, пока все спокойно. Летц скосил глаза на Шейлу — каждый взгляд на нее, точно удар под дых. Он и не надеялся встретить ее — все равно, что мечтать о звезде.

— Следи за обстановкой, — бросила она, — хватит уже на меня пялиться.

Летц смутился: заметила! Но Шейла была права, они еще не выбрались с территории станции. Машина подъехала к огромным металлическим воротам. Сработал датчик и ворота поползли вверх. В этот момент зажглось освещение и позади них послышался взрыв — похоже, Летцу оторвало бы не только ногу. И тут же показались люди, они бежали к ним. Но Шейла не стала ждать, когда ворота поднимутся до конца, и машина, скрежеща ободранной крышей, проскочила под воротами — они вырвались.

Автомобиль мчался по узким улочкам города. Шейла впервые за этот проклятый месяц ощутила подобие облегчения. До этого все происходившее чудилось ей дурным сном: с ней это никак не должно было случиться! С малолетства Шейла уяснила: хочешь выжить — надейся лишь на себя. Даже самые близкие люди могут предать, что уж говорить об остальных. Теперь главное — выбраться из города, и тогда можно распрощаться с этими ботанами.

Шейла была невысокого мнения о своих спутниках — сразу видно, что жизнь их щадила. Наверняка, привыкли существовать за счет других. Один дерганный — постоянно моргает глазами, другой излишне пухлый. Но ничего, они помогли ей, она тоже им поможет до определенного момента, тогда они будут квиты. Шейла придерживалась кодекса чести: ты — мне, я — тебе.

Жизнь не была добра к Шейле. Мать подбросила ее к дверям общественного приюта, когда девочке исполнилось три месяца. На записке, которую зажала в руке малышка, стояла лишь дата рождения и имя — Шейла. Но Шейле повезло, если можно так выразиться. Во-первых, ей дали шанс на жизнь, во-вторых, в приюте она встретила Трета.

Трет был воспитателем, он занимался детьми от нуля до десяти лет. И он был нормальным, не психом и не извращенцем. Он заботился о своих питомцах, как Трет их называл, и о Шейле. Хотя забота была своеобразной: Трет учил своих подопечных не только математике и письменности, но и постоять за себя. У него это получалось ловко, несмотря на то, что передвигался Трет в инвалидной коляске. Его приемы, которым он обучил питомцев, были простыми, но действенными. Так что, когда в одиннадцать лет Шейлу перевели в детдом для подростков, она смогла дать отпор обидчикам.

Тамошние воспитатели закрывали глаза на все происходящее, но Шейла, несмотря на мелкий рост и возраст, дралась так отчаянно, что ее оставили в покое. А за глаза прилепили прозвище Бешеная, в глаза так ее называть никто не рисковал. А потом опеку над Шейлой взял Стив, и к ней не то чтобы цепляться, взглянуть на нее и то боялись.

Про Шейлу и Стива ходило много слухов, но она не опровергала — плевать! Стив относился к ней как к младшей сестре, а он для нее стал старшим братом, которого у Шейлы никогда не было. Стив учил ее приемам уличной драки, когда в ход идет все: от ногтей и зубов до камня, подвернувшегося под руку. Не брезговал Стив и подлыми трюками, типа швырнуть песок в глаза противника, ведь "цель оправдывает средства". А цель у них была одна на двоих — лучшая жизнь, чем та, которая есть.

А потом Стив исчез. Бесследно. Шейле тогда было пятнадцать лет. Она потратила полгода на его поиски, но все, что удалось выяснить, отсылало ее к корпорации "Великие мечты". Стива похитили люди оттуда, а это означало входной билет — билет в один конец. Выхода из корпорации не имелось. Или Шейла не слышала о таком варианте.

Шейла мечтала об отмщении, хотя понимала всю безнадежность своих желаний. "Великие мечты" пожирали людей, одного за другим. Что там простые люди… Исчезали известные ученые, крутые айтишники, художники и писатели. Все бросалось в топку великой идеи ради прорыва к всемирному разуму. Стив был очень умным, результаты его тестов по математике и физике впечатляли любого.

— А ты умная по жизни, — добавлял Стив, когда она расстраивалась из-за своих средних баллов.

Это было воистину так, Шейла всегда знала, как выйти из безнадежной ситуации с минимальными затратами. Когда можно переть танком, а когда лучше уступить, знала все входы и выходы. А потом Шейла сама сглупила, когда ей пообещали поведать, что случилось со Стивом. Она думала, что предусмотрела все, но это оказалось ловушкой.

За завтраком собралась вся семья. Мики насыпал в глубокую тарелку кукурузные хлопья и залил их молоком, мама, как обычно, сварила себе овсяную кашу, а отец перекусывал бутербродами. Только Летц не спешил присоединиться, а наблюдал за домочадцами, стоя в проеме двери. Мики посмотрел на него, и Летц высунул язык, но брат никак не среагировал, а мама даже не сделала замечания.

Кухня блестела хромом и пластиком: все было отмыто и отчищено до блеска. Летц два раза в неделю занимался уборкой, нужно же как-то убивать время. Он заметил развод от воды на столешнице и нахмурился: наверное, капнул, когда заваривал цикорий. Летц подошел и вытер развод тряпкой — так лучше.

Родственники продолжали завтракать. Мики зачерпнул из тарелки хлопья и принялся разглядывать их, точно выловил золотые монеты. Мама зависла с ложкой каши, так и не донеся ее до рта, отец жевал и жевал бесконечный бутерброд. Летц щелкнул пультом, и голограмма исчезла. Надо еще будет доработать, чтобы Мики и родители выдали какую-нибудь реакцию, но это потом.

Летц включил компьютер. Следовало проверить всемирную сеть — не объявился ли кто. Конечно, надежды мало, но лучше сделать все, как полагается. Летц запустил сканер на поиски новых сообщений, но последнее было годичной давности — от Шаарона, когда тот написал, что больше так не может. Летц не стал открывать письмо.

Летц вошел в "Безнадегу" — так называлась его любимая игра. Понятно, что не сетевой вариант, а локальный — ведь играть было не с кем. Летц подозревал, что связь со спутниками нарушена, и именно потому он не мог ни с кем общаться, но иногда Летцу казалось, что он остался один во всем мире. И никогда больше не увидит ни родителей, ни Мики. Тогда хотелось забиться в угол и накрыться с головой одеялом.

В такие моменты Летц прибегал к дыхательным практикам — это помогало. Правда, ненадолго. Обычно он старался отвлечься. Например, качался в небольшом спортзале — они вместе с отцом и братом сами оборудовали эту комнату. Поставили беговую дорожку и пару универсальных тренажеров, чтобы сэкономить на площади. Ну и повесили шведскую стенку с канатом. Усталость хорошо проветривает мозги и выбивает из них всякую дурь.

А еще спасали игры. Вот и сейчас Летц принялся щелкать по настройкам: выбрал локацию, время года и напарника, точнее напарницу. В игре она значилась под прозвищем Бешеная. Бешеная умела многое: оторвать противнику голову, угнать автомобиль или вскрыть сейф. Но выбирал ее Летц не за это: он — влюбился.

Смешно, конечно, увлечься виртуальным персонажем, но особого выбора у Летца не было — в бункере он сидел уже два с половиной года. Два долбаных с половиной года, когда знакомый мир перевернулся, как бутерброд с маслом. В тот день он задержался дома — с утра пришла рассылка, что ему к третьему уроку. Мики, мама и отец выехали, как обычно, а после случился армагеддец — мир схлопнулся.

В последние десять лет появилась мода на дома-бункеры, они походили на полусферы, вкопанные в землю. Так, что только одна макушка торчала. В те времена ходили слухи, что вот-вот начнется война, все только об этом и говорили. Летц слышал подобные разговоры с детства. Даром для него это не прошло: начался моторный тик, Летц хлопал глазами, как заведенный. Мама водила его к неврологу, удалось подобрать лечение, и тики прошли. Не навсегда, но с помощью курса таблеток справиться с ними сделалось возможным.

— Подвижная нервная система, — объяснила врач, — оберегайте его от лишней информации.

Легко сказать! Информация окружала Летца. Утро в школе начиналось с политинформации, где школьники по очереди сообщали об обстановке в мире. По интернету и телевидению еженедельно шли передачи, где диктовались списки продуктов и лекарств первой необходимости. Отец внимательно следил за ними и постоянно обновлял запасы с консервами, крупами и макаронами. Накупил несколько мешков муки и яичного порошка, а также сухого молока.

Это все были приметы внешне благополучного мира, в котором каждый делал вид, что все хорошо, а внутри ждал: когда же? Когда же все взорвется к чертовой матери?! И от этого напряжения становилось только хуже, хотелось, чтобы все произошло быстрее, чем существовать в постоянном страхе. Зачем учиться, работать, любить, рожать детей? Все упиралось лишь в вопрос: когда наступит конец? А в то, что он наступит, верили все.

А потом неожиданно выяснилось, что конца не будет, потому что все противоборствующие стороны, которые наращивали и наращивали военные мощности, угрожая ими друг другу, решили прийти к согласию. Перезапустить отношения! И мир получил передышку.

Сначала всем казалось, что это розыгрыш. Ну не может подобное случиться! И Летц тоже подозревал, что это такая уловка. Но затем подписали указ о сокращении вооружения и военных, и Летца отпустило. Он впервые прекратил бояться. Тики бесследно пропали, Летц уже не опасался засыпать. Не надо было все время думать о судьбе мира и своей, и даже появился смысл всего. Все выдохнули, и это стало ошибкой.

Шейла не стала уточнять у Летца насчет "Безнадеги". Понятно, что какая-то игра — пустое времяпровождение для людей без сложностей. В ее жизни нет места подобным глупостям, она и так слишком влезла в чужие проблемы. Зато Майкл оживился: оказывается, он один раз проходил эту игру и не помнил, чтобы там был персонаж Бешеная. Они с Летцем заспорили по этому поводу.

В другое время такое совпадение позабавило бы Шейлу, но сейчас ее мысли занимало совсем другое. Нужно было поужинать и решить вопрос, как они будут завтра выбираться из города. Она взяла планшет и выбрала анонимное подключение: теперь их местонахождение обнаружить не смогут. После этого вошла в почту и отправила письмо. Робот получит сообщение и перешлет его дальше, так безопаснее и для получателя, и для нее.

— Парни, разбирайте бомж-пакеты, — она бросила каждому по упаковке и вскрыла свою.

Внутри оказалась лапша и азу из говядины, неплохо. Во второй упаковке — овощной салат. Шейла подогрела лапшу с мясом в микроволновке и принялась есть. В это время пришел ответ на ее запрос: откликнулся местный авторитет по прозвищу Ушлепок. Кличка прикрепилась к нему, потому что своих конкурентов он предпочитал убирать, а не договариваться с ними. "Кто первым шлепнул другого, тот и прав", — говорил он. И шлепнуть здесь означало не хлопок по месту ниже спины, а физическое устранение.

Шейла уже обращалась к нему и результатом осталась довольна. Сейчас она просила об услуге: аренде автомобиля и трех пропусках, позволяющих выбраться из города. Цена оказалась приемлемой, но Шейлу это не обрадовало: такие авансы не забываются, потом потребуется их отработать. Она перевела на указанный счет все накопленные ею сбережения.

Шейла выбросила упаковку в мусорную корзину, теперь можно залечь.

— Эй, парни, — окликнула она, — все разговоры на потом. Завтра у нас ранний подъем. Надо выспаться.

Она отстегнула верхнюю полку с бельем и залезла на нее. Какое счастье! Конечно, тут теснее, чем в камере, но зато она жива и здорова. И есть надежда на свободу. Скоро все решится. Шейла отвернулась к стене и через пять минут вырубилась.

Встали они в четыре утра. Шейла разогрела упаковку с завтраком, в ней оказалась творожная запеканка и бутерброд с сыром. Шейла еще раз просмотрела планшет, новых сообщений не было. Машина должна была ждать их в трех кварталах отсюда, документы — в бардачке. Но лучше обойтись без них. Корпорация "Великие мечты" часть своих дел не афишировала, но на постах и в патруле могли находиться их люди. Потому Шейла собиралась воспользоваться выездом на старую дорогу. Считалось, что проехать там невозможно, но у Шейлы имелись иные сведения.

Полпятого они отправились из ночлежки. Шейла прихватила оставшиеся упаковки с едой, засунув их в наволочку. Летц тут же перехватил произвольную сумку:

— Я потащу.

Шейла пожала плечами: его дело. Она вспомнила, что Летц вчера говорил: что знает ее по игре. Хм… Похоже, это что-то означает. Может, она ему нравится? Это было бы забавно.

Шейла никогда не считала себя привлекательной. В ее мире симпатичным девчонкам жилось несладко, поэтому Шейла не расстраивалась: руки-ноги на месте, вот и славно! Она с раннего детства коротко стриглась, выбривая под ноль затылок: так проще, не нужно возиться с волосами. Внешность самая обычная: ниже среднего роста, сухощавая — а с чего ей жиреть? Черные волосы, как у многих, и плюсом к ним зеленые глаза бутылочного оттенка — тоже ничего выдающегося. В общем, Шейла не выделялась из толпы, и ее это вполне устраивало.

Сердце бешено билось, в животе будто кто связал комом кишечник, и теперь невозможно ни вздохнуть, ни слово сказать. Майклу происходящее казалось сбывшимся кошмаром. Только появилась надежда, что они выпутаются из этой ужасной ситуации, как все оборвалось. Он не поверил обещаниям мистера Блэка: тому незачем было их выпускать. Едва Майкл признается, что произошло, их пустят в расход, и хорошо, если сразу.

Он вспомнил про предложение Хранителя пути: а, что, если попробовать? Майкл не был до конца уверен, что демон дорог реален, а не всего лишь баг в игре, как тот сам про себя говорил. Но что они теряют? У Майкла и ребят не осталось ни единого шанса. И тогда он заорал: "Я готов сыграть в игру!"

На мгновение все замерли, а после развернулись к нему. У Летца и Шейлы были такие лица, точно они решили, что Майкл сошел с ума. Да и остальные смотрели на Майкла, как на странное существо. А затем доктор Белофф начал смеяться, его даже согнуло пополам от хохота. Майкл похолодел: он идиот! Это реально был какой-то вирус в системе, а он поверил в сказку. Все пропало!

— Пока не все, — позади раздался знакомый голос, Хранитель пути с любопытством наблюдал за происходящим.

Доктор Белофф распрямился:

— Это еще что за хрен? — в интонации звучала угроза.

— Думаю, вас это не касается, — Хранитель пути щелкнул пальцами, и все застыло, точно пространство вокруг залило густым желе.

— Доброе утро, — поздоровался Хранитель пути, — хотя "доброе" звучит как издевка.

Майк попробовал ответить и не смог.

— Извини, я перестарался, — насмешка в голосе так и не пропала.

Хранитель пути снова щелкнул пальцами, и Майкл вместе с Летцем и Шейлой пошевелились.

— Это кто?! — Шейла казалась ошарашенной, как и Летц.

— Ты не рассказал, Майкл? — деланно удивился Хранитель пути.

— Не успел. Времени не было.

— Ну да, ну да. Да и зачем? Ведь ты сам собирался справиться. Не так ли? — Хранитель пути наслаждался ситуацией.

— Майкл, кто это? — вмешался Летц.

— Хранитель пути. Это он вырубил систему в "Великих мечтах", чтобы мы могли сбежать, — ответил Майкл.

Шейла и Летц переглянулись: имя им ничего не говорило.

— Какого хрена ты молчал?! — Шейла набросилась на Майкла. — Так это по твоей вине мы вляпались в это дерьмо?!

Майкл на всякий случай отошел от нее подальше.

— Это… — начал он, но Хранитель пути перебил: — Я тот чувак, который даст вам возможность выпутаться из неприятностей.

— И угодить в другие. — продолжил Майкл.

— Да! — радостно согласился Хранитель пути. — Приключения, опасности, балансирование на краю…

— У нас их и сейчас полно, — Летц мотнул головой в сторону мистера Блэка и доктора Белофф с охранниками, которые застыли, как статуи.

— О-о! — Хранитель пути поднял указательный палец. — Переходим к самому главному — бонусу.

Он эффектно прошелся перед Майклом с ребятами. Те следили за ним, не отрывая глаз.

— В общем так, если вы согласитесь на мои условия, перед вами появятся двери. Одна из них откроется. Дверь приведет вас на дорогу между мирами Темногорья. Эта дорога направит вас особым путем, не через вокзал тысячи миров, хотя вы можете с ним пересечься, как фишка ляжет. Это не от меня зависит, вот в чем особая прелесть.

Майкла так и подмывало вставить все, что знал об этом из игры, но он молчал.

— Путь будет труден, иногда невозможен. Скорее всего, вы погибнете. Но если, — Хранитель пути выделил последнее слово, — если вы дойдете до начала радуги, перед вами возникнет еще одна дверь, через которую вы сможете попасть в любое место, какое только захотите. Также вы имеете право загадать желание. Любое.

— Мертвецов оживить или много денег из воздуха получить, — не выдержал Майкл.

— Заливаешь, — хмыкнула Шейла. — Иначе бы все только этим и занимались — придурков полно.

Хранитель пути вздохнул:

— Это возможно. Но имейте в виду: когда вы меняете ход истории, то возникает парадокс. И в нем не всегда найдется место вам. С желаниями нужно быть поаккуратнее.

Он остановился напротив Шейлы:

— К примеру. Захочет кто-то изменить прошлое ради будущего, и вроде это благие намерения. Но тогда в прошлом не произойдет ряд событий. Одна девушка не пойдет вечером через пустырь, где ее не изнасилуют двое мерзавцев. Она не родит ребенка и не подбросит потом младенца к приюту. Для той девушки жизнь сложится, может, и лучше, а для младенца — спорный вопрос.

— Выкладывай: в чем подвох, если мы согласимся? — спросила Шейла.

Хранитель пути почесал подбородок, затем ответил:

— Ни в чем. Все честно: или вы пройдете этим путем, или умрете. Я играю с открытыми картами.

Майкл посмотрел на остальных: как они? Похоже, идея им не очень нравится. А если они откажутся?

— Вам это зачем? — поинтересовался Летц. — Что получите вы?

Хранитель пути широко улыбнулся:

— А какая разница? Возможно, я так развлекаюсь: делаю ставки сам с собой. Возможно, использую таких бедолаг, как вы, в собственных целях. Поверьте, для вас от этого ничего не изменится.

— Если мы откажемся… — начал Летц.

— Я скажу вам "до свидания" и удалюсь, — закончил Хранитель пути, — а они нет, — он ткнул в сторону мистера Блэка.

— Ну и свинство! — Шейле его ответ явно не понравился. — Бросишь нас на убой?

Хранитель пути пожал плечам:

— Я не рыцарь в блестящих латах. За благородством это не ко мне.

Майкл готов был умолять Шейлу и Летца, чтобы они сказали "да". Было обидно и досадно, что их план провалился, но все же лучше воспользоваться новой возможностью. Ведь их должно быть трое!

— Ребята, — от волнения речь сбилась, — это наш шанс.

Он хотел добавить что-нибудь еще, чтобы они прониклись, но подходящие слова выветрились из головы.

— Мы это поняли, — произнесла Шейла. — Но по факту нас ждет или мгновенная смерть, или отсроченная. Так какой смысл дергаться?

— Да, — подтвердил Хранитель пути. — Мало кто добирался до конца пути. И обязательное условие: до пункта назначения должны дойти все трое.

Майкл задержал дыхание: нужно очухаться и толкнуть такую речь, чтобы Летц и Шейла решили последовать за ним.

— Ребята, — торжественной тирады не вышло: он совсем по-детски пискнул, — я прошел игру по Темногорью. Это… — он сделал паузу, подбирая нужные слова, — это прекрасно. Да, мы можем умереть, там полно опасности, но… Я хочу увидеть разные миры и настоящее волшебство.

Майкл замолчал: глупо получилось. Он никогда не был мастером вести беседу, вот и сейчас Шейла и Летц не запрыгали от восторга и не захотели поддержать его.

— Можно вопрос? Ты знаешь, что со Стивом? — обратилась Шейла к Хранителю пути.

Тот кивнул:

— Тебе это не понравится.

— Я хочу знать, — настаивала Шейла.

У Майкла мурашки побежали по коже: решалась его судьба.

— Он умер, почти сразу — мозговое кровоизлияние. У Стива оказалась несовместимость с искусственным интеллектом, — ответил Хранитель пути.

От лица Шейлы отхлынула кровь, Майкл испугался: как бы без сознания не грохнулась. Видимо, этот Стив был дорог ей. Но Шейла отвернулась и глядела куда-то вдаль, будто там было что-то удивительное, а не заброшенный пустырь, на котором даже металлолома не осталось — все растащили.

— Кстати, Летц, — продолжил Хранитель пути, — твоему миру тоже просто не повезло — сбой в компьютерной системе из-за замыкания. Система почему-то восприняла его как начало атаки, а дальше по цепочке. Сочувствую. Глупо получилось.

Хранитель пути произнес эти слова так спокойно, что Майкл усомнился насчет сочувствия.

— Понятно, — Летц низко склонил голову. Майклу показалось, что тот пытается скрыть слезы.

— В общем, мои условия просты. Вы или соглашаетесь на них, или нет. Все в ваших руках.

— Я согласен, — быстро проговорил Майкл.

— Я тоже, — Летц поднял голову. Его скулы заострились, а лицо приобрело жесткое выражение.

Шейла подошла к доктору Белофф и пнула его между ног, затем хорошо приложила мистера Блэка ударом в нос.

— Я тоже готова. — спокойно произнесла она. — Надеюсь, из этих уродов вытянут все жилы, и они сдохнут в муках.

— Скорее всего так и будет, — Хранитель пути задумчиво посмотрел на сотрудников корпорации "Великие мечты", — но это не наши проблемы.

Тлут с утра намывал окна — стояла такая теплая и солнечная погода, что захотелось привести трактир в порядок. Он поднялся рано — вместе с солнцем, и принялся скрести пол в зале, пока тот не приобрел вид только что остроганных досок. Затем Тлут несколько раз тщательно вымыл пол мыльной водой — Тлут любил чистоту. У хорошего хозяина пылинку и в дальнем углу не сыскать.

Теперь же он старательно тер окна тряпками, пока на них не осталось разводов. Красота и порядок! Тлут закончил уборку и мечтательно уставился в окно. Скоро окончательно потеплеет, и распустятся солнцесветы — ослепительно желтые цветы. Они расцветали в конце лиственника[18] — начале травника[19], а пока подзадержались. И тогда лужайка перед постоялым двором покроется рассыпанными по траве крошечными золотистыми дисками, и вся округа наполнится сладким медовым ароматом.

Тлут окинул взглядом трактир: все готово к приему гостей. У Тлута даже мурашки побежали по коже: что-то произойдет, что-то необычное. Казалось, все искрит от ожидания, даже рыжеватая шерсть на ногах Тлута встала дыбом, хотя он совсем недавно расчесывал ее.

Он еще раз разгладил рукой накрахмаленные скатерти на столах, передвинул массивные стулья — чтобы стояли по линеечке. Раньше в сказках Тлут читал о волшебных путях между мирами, которые открываются в определенные моменты. Об известных мохноногах: Флуте, который подвергал опасности свою жизнь, принимая в постоялом дворе отверженных, идущих по темной дороге. О Плуте, поведавшему об этих путях страннику, которому выпала светлая дорога. Что ж, Тлут не уронит чести своих предков — мохноногов из гильдии дорожников, пусть то были дела давно минувших дней. Их потомок докажет, он ничуть не хуже своих предшественников, чьи имена вписаны в книгу дорожников золотыми буквами. Все готово для приема особых гостей.

После того, как Шаарон прекратил выходить на связь, прошел год. Летц постепенно привык быть один, точнее, старался не думать лишний раз об этом — научился задвигать зачатки мыслей об этом на задний план. Потому что, если начинать размышлять, становилось так тошно, что жить не хотелось.

Когда мысли о смерти совсем одолевали, Летц включал какую-нибудь незамысловатую песню с запоминающимся мотивом и начинал подпевать вслух, еще и еще. И чем сильнее одолевали мысли, тем громче орал песню Летц. Это помогало. Пусть ненадолго, но помогало. А еще у него был запас таблеток, которые снимали лишнюю тревожность.

Летц был благодарен отцу за то, что тот не расслабился после подписания мирного договора, иначе Летц бы не выжил. Запасов еды было на несколько лет: мешки с крупами, консервы и прочие необходимые продукты. Электричество работало от солнечных батарей и дизельного генератора. Батареи накрылись после ядерного удара — их засыпало сажей, зато генератор пока тянул. Отец вкопал во дворе несколько огромных канистр в ямы, залитые бетоном. Летц экономил электричество: постоянно работал лишь холодильник, остальные приборы только по строгой необходимости.

Но наступило время, когда Летцу пришлось выбраться наружу. Сама мысль об этом навевала ужас, Летца начинало тошнить. Снились кошмары, в которых его подстерегали зомби. Завязывался сон одинаково: Летц видел на улице идущую мать, но она не замечала его. Он звал, кричал изо всех сил, но мать удалялась. Летц бежал за ней что есть мочи, но ноги плохо слушались его, точно Летц попал в вязкий пластилин. И в тот момент, когда Летц догонял мать, она разворачивалась, и он видел, что это труп — позеленевший, с местами разложившейся плотью. Летц начинал кричать, а мать пыталась его схватить.

Дальше погоня, запутанные повороты улиц, которые все суживались и суживались, пока по ним становилось невозможно бежать. И тупик в виде подъезда, выход из которого вел на крышу, а дальше в свободное падение. Летц после каждого кошмара в подробностях помнил погнутые прутья перил, отколотую штукатурку стен и похабные надписи. Но больше всего его пугало, что мать, по которой он так отчаянно скучал — по отцу и Мике гораздо меньше — мать оказывалась врагом, от которого нужно спасаться. Это было самое обидное в повторяющихся снах.

Летц долго набирался мужества перед выходом, но каждый раз откладывал это на потом. А однажды решился, все равно как с вышки в воду сиганул. Подготовил жидкость для дезактивации, проверил работу всех наружных систем. Защитный костюм делал его инопланетянином. Отец купил комбинезон на вырост, тот регулировался застежками, подгоняющими его под нужный размер. Летц с трудом напялил костюм на себя, отрегулировал, нацепил краги и взял ведро с мыльной водой, скребок и швабру. В грязной зоне оставил несколько предметов, которые могли пригодиться.

Увиденное снаружи потрясло его. Да, он наблюдал за миром через спутник и визоры, которые выдвигались из купола дома, но это все было не то. Они были для Летца абстрактной картинкой. А черная пустыня, которая раскинулась, куда ни кинь взгляд, пугала. Она отметала саму идею, что здесь мог кто-то выжить. Летц посмотрел на дома по соседству: как и его собственный, они были засыпаны сажей. Теперь сажа осела и на его комбинезоне.

Летц сжал зубы и принялся отчищать солнечные батареи, установленные на куполе. Сперва смахнул сажу шваброй — пришлось потрудиться, потому что сажа спрессовалась за эти годы, — а потом протер их мыльным раствором. За первую вылазку Летц отмыл лишь половину солнечной батареи, возвращаясь несколько раз в грязную зону за водой. А в конце на черной стене купола он с помощью мокрой тряпки написал: "Здесь живет Летц, звоните".

Но звонок — самый примитивный, способный выдержать любое издевательство — оставался безмолвным. Летц отчистил все солнечные батареи, теперь за электроэнергию некоторое время он мог не беспокоиться. Казалось, он вновь вернул ситуацию под контроль, но в сердце будто застряла заноза, будто Летц что-то упустил из вида. Однажды с ним было похожее, когда сломался холодильник.

Летц не сразу обратил внимание, что что-то не так. А потом прислушался: было слишком тихо. Хотя он и жил один, но звуки окружали его: шум вентилятора процессора, мерный рокот мотора холодильника. Летц открыл холодильник, лампочка, как всегда зажглась, вот только холодильник ни фига не охлаждал. Летцу сделалось дурно: ему было необходимо держать все под контролем — это создавало видимость благополучия. Летц забил в поисковик марку холодильника и неисправность. На его счастье выпало несколько ссылок, где указывалась причина поломки и способ ее устранения. Летц открыл морозильную камеру, вынул ящики и снял заднюю панель — мотор покрылся коркой льда. Летц выключил холодильник и притащил из ванной комнаты мамин фен. Затем обдул мотор теплым воздухом из фена, чтобы лед быстрее растаял.

На этом Летц не успокоился, он изучил другие ссылки и пришел к выводу, что лед образовался из-за неплотного прилегания дверцы морозильной камеры. Тогда Летц тщательно протер резинку вокруг дверцы, с тех пор холодильник его больше не тревожил.

Одним днем Летц решил проверить соседний дом. До войны там жила семья из пяти человек: муж с женой и трое детей: два сына и дочь. Дети были мелкие, даже в школу не ходили. Летц облачился в защитный комбинезон, делавший его неуклюжим, взял в руки палку со счетчиком и двинулся в путь. Их поселение состояло из десяти домов-бункеров. Все же подобные здания строились редко — они стоили дорого, и большинство населения предпочитало жить в городах, где были построены убежища на случай войны.

Летц подошел к дому соседей и попытался отыскать звонок, тот находился рядом со входом. Если кто-то из соседей дома, они смогут поговорить. Летц обнаружил проем двери и бугорок рядом с ним — звонок, но нажимать на кнопку не стал. Ровно посередине купола тянулась глубокая трещина — он лопнул.

"Наверное, строители схалтурили на бетоне, — подумал Летц, — а может, и хозяева".

Отец говорил, что качество бетона — очень важно, на нем нельзя экономить. Летц посмотрел на показания счетчика и вернулся к себе.

Сперва он долго стоял в грязной зоне, очищая дезактивирующей жидкостью защитный костюм. Затем перешел в буферную зону, где переоделся в домашнюю одежду. Летц старался не думать об увиденном. Он включил компьютер и вошел в "Безнадегу".

— Привет! — поздоровалась с ним Бешеная.

— Привет! — произнес в микрофон Летц.

Полдня он провел в "Безнадеге", отвлекаясь лишь на посещение туалета. "Заброшки" домов и больниц, горы мусора, состоящего из арматуры и железа, рваные полиэтиленовые пакеты, летающие по воздуху, и орды зомби, от которых они с Бешеной убегали по узким улочкам. Автоматная очередь, резкие залпы гранатомета, вырывающееся пламя из огнемета — оружие менялось по приказу Летца. Кровь и ошметки плоти… Зато удалось обойтись без нервного срыва.

Летц не заметил, как вырубился. Думал, что просто полежит на кровати поверх покрывала, но потом передумал: переоделся и залез под одеяло. Домашний уют… Как же давно у Летца его не было. Когда он брел обратно от Шаарона и увидел людей, то сперва подумал, что начались глюки. А потом даже обрадовался: живые люди! Настоящие! Летц бросился к ним, не зная, что перед ним охотники за головами из корпорации "Великие мечты".

Его остановили и уточнили:

— Вы Летц?

Он закивал головой: надо же! Все его усилия оправдались, его нашли.

— Да, это он, — подтвердил рослый мужчина, которого Летц будет знать сперва как Ареса, затем — доктора Белофф. — Последний из этого мира.

Летца запихнули в челнок, который доставил их к обломку какой-то башни. Как Летц потом понял, это был вокзал тысячи миров, точнее, то, что от него уцелело. Они сели в лифт, а через полчаса вышли в мире Шейлы, которому Летц дал название в честь игры — Безнадега. Оптимизм у Летца скоро поубавился, но ему казалось, что главный ужас все же позади — он среди людей.

Майкл с тоской посмотрел назад: ну почему они не остались у Тлута хотя бы до утра? Там было так хорошо и спокойно. Но хозяин постоялого двора не предложил им задержаться, а напрашиваться самим было неудобно.

— Что будем делать? — спросил он.

— А я откуда знаю? — огрызнулась Шейла. — Придем в деревню, купим запасную одежду, спросим у местных, что и как здесь.

— Наверняка в этом мире тоже есть башня тысячи вокзалов, — вскользь заметил Летц.

— Ну мы же согласились… — Майкл начал говорить и оборвал себя.

А ведь это мысль! Если есть возможность вернуться домой, зачем ею пренебрегать?

— Мы согласились под воздействием обстоятельств, — прояснила Шейла. — А зачем нам сложности, если можно обойтись без них? Пошевели извилинами.

Майкл был с нею полностью согласен!

— А почему мы тогда не спросили об этом у Тлута?

— Он был слишком заинтересованным, — ответил Летц. — Непонятно, как бы отнесся к вопросу.

Майкл задумался: да, Тлут бы не понял, если бы они признались, что хотят домой, а не героических подвигов. Про разные авантюры прикольно читать и фильм смотреть или в ту же игру погрузиться, но в обычной жизни лучше без них — Майкл это осознал. Он свою долю приключений исчерпал.

Тропа все дальше уводила путников в лес. По прикидкам вскоре должна была показаться деревня, но лес все более густел, привычные деревья вытеснялись гигантами с серой корой и алой листвой — именно такие росли на острове Майкла. Значит, то вымышленное пространство подстраивалось под Темногорье, о котором Майкл мечтал. Надо же!

Идти становилось все сложнее: тропа была едва различима, ее все чаще пересекали поваленные деревья.

— Что-то мне подсказывает, — Шейла озвучила опасения Майкла, — что мы лоханулись — деревни впереди нет.

— Думаешь, Тлут указал неверное направление? — Летц почесал подбородок.

— Думаю, направление было верное, — вмешался Майкл. — Но мы на особом пути, а у него свои особенности.

— То есть он ведет не туда, куда должен при обычном раскладе? — догадалась Шейла.

— Насколько помню, да. Если на это подписался, то спрыгнуть не получится, — ответил он.

— Майкл! — Шейла взорвалась. — Какого хрена ты не сказал это сразу?!

— Потому что я не сообразил! — вскипел он в ответ. — Потому что я хочу домой и поверил, что это сработает!

Шейла громко выдохнула:

— Черт! Ты единственный, кто хоть что-то знает. Летц не играл в "Темногорье", а у меня не было возможности протирать штаны за компом.

— И зря, — проворчал Майкл.

Шейла ничего не ответила, лишь посмотрела так, будто Майкл произнес величайшую глупость. Майкл поежился: что он такого сказал?! Он же не виноват, что у Шейлы в жизни все было непросто.

— Давайте остановимся и все обсудим, — примиряюще произнес Летц.

Шейла кивнула:

— Да, слегка прочистить мозги нам не помешает.

Они сели на траву.

— Предлагаю установить дежурство, — сказал Летц. — С десяти вечера и до семи утра. По три часа на каждого. К тому же, закрепить за одними дежурство по кухне, за другими сбор хвороста.

— Я не умею готовить! — быстро произнес Майкл.

Ладно найти хворост и помочь по хозяйству, но еду дома стряпала мама, и ей это нравилось. В лучшем случае Майкл мог отварить яйца, на этом все. Ему и в страшном сне не могло привидеться, что потребуется самому готовить. Это обязанность девчонок!

— Совсем? — удивился Летц.

Майкл задумался: ну кое-что он сможет, например, яйца сварить, о чем и поведал.

— Слушай, — Шейла яростно взглянула на него, — у нас нет яиц, у нас есть лепешки, которые дал Тлут и несколько готовых упаковок с едой. Нам даже воду не в чем вскипятить. Не тупи!

— А ты не психуй! — отрезал Майкл. — Зачем тогда дежурство по кухне? Не проще всем набрать хворост для костра, а потом каждый разогреет себе еду.

— Но так будет не всегда, — заметил Летц, — когда-нибудь мы раздобудем продукты.

— Вот тогда и решим, — ответил Майкл. — И хватит на меня злиться!

Его задевало, что Летц уступает Шейле, будто она самая главная. Не, Шейла нормальная девчонка и здорово помогла им, но это не дает ей право решать за других. Шейла стукнула кулаком по земле:

— Просто меня все это бесит! И то что ты перетер обо всем с этим Хранителем за нашими с Летцем спинами. Мог бы предупредить!

— Меня тоже бесит, — согласился Майкл. — И я считал, что мы справимся без Хранителя пути.

— А потом он нас изящно подставил, — Шейла уставилась на него. — Скажешь, нет?!

Майкл не успел ничего сказать, как Шейла нахмурилась и стала что-то искать в мешке.

— О нет! — простонала она. — Какой на фиг костер?! У нас ни спичек, ни зажигалки. И мы даже не сообразили купить их у мохноногого хозяина.

— Зато у нас есть веревка, — сказал Летц.

— Чтобы повеситься на ней? — Шейла покачала головой. — Я в жизни так не тормозила, как сейчас.

— Веревка, нож, шокер и запас еды, — продолжил Летц. — На первое время достаточно.

Майкл успокоился: Летц говорит дело. Пока голодная смерть им не грозит, а там видно будет.

— В общем, предлагаю идти дальше, — подытожил Летц, — пока светло. А потом найдем место для ночлега и ужина.

Возражать никто не стал.

Часов ни у кого не было; насчет того, какой сегодня день, Майкл сбился еще раньше. По его подсчетам должен был быть конец июня, но Летц считал, что уже июль, а Шейла настаивала на конце мая. В принципе, Майклу было без особой разницы — лишь бы тепло и без дождя, но сам факт настораживал: значит, время не синхронно в мирах Темногорья.

Лес постепенно редел, тропка расширилась и походила теперь на торговый тракт, по которому ежедневно колесят повозки. Правда, ни телег, ни людей видно не было. Но появилась надежда, что путники дойдут до какого-нибудь поселения и купят необходимые вещи. Майкл невольно прибавил шаг: если повезет, есть шанс переночевать под крышей, а не под открытым небом.

Ребята из старой школы ходили в походы, но Майкл всегда отказывался — дома лучше. В лесу комары, стертые до крови ноги, туалет за кустом, а в квартире все блага цивилизации: телевизор и интернет. А еще холодильник. Сейчас Майкл пожалел, что подобного опыта у него нет — пригодилось бы, но время вспять не отмотаешь.

— Слушайте, — спросила Шейла, — мне мерещится, или впереди что-то маячит?

Майкл пригляделся: редкие деревья мешали, но за ними просматривались цветные пятна. Вроде бы дома. Он невольно рванул, но Летц перехватил его:

— Не спеши, надо решить, как будем действовать.

— В смысле? — не понял Майкл. — Находим магазины и покупаем, все что нужно. А заодно подыскиваем ночлег.

— Кто-то неожиданно для остальных разбогател? — усмехнулась Шейла. — Опомнись, у нас мало денег.

— И что ты предлагаешь?!

— Ничего, я просто к тебе цепляюсь. Меня это все нервирует!

— Нам следует быть осторожными, — Летц перебил назревающую ссору. — Мы не знаем, кто там живет и чего нам ждать.

Шейла достала шокер:

— У Летца нож, но он им махаться не умеет. А ты, Майкл, безоружный. Так что думаю, самый лучший выход для нас — не нарываться на неприятности. А в случае опасности бежать.

Она спрятала шокер в длинном рукаве, Летц переложил нож в карман брюк. Майкл заозирался: может, палку подобрать? Хотя бы ею отобьется. Он поднял валявшийся неподалеку сук и разочарованно отбросил его: глупо. Эту ветку руками сломать можно. На дубинку она явно не тянет. Так ничего не придумав, Майкл отправился за остальными.

Комната была озарена огнями, они свободно летали по воздуху: золотистые, голубые и красные. Марта стояла за гладильной доской и утюжила стопку белья, оставленную хозяйкой: пододеяльники, простыни и наволочки, все белоснежные и накрахмаленные до хруста. А какой от них стоял запах! Не зря Марта прошлой ночью полоскала белье в быстрой речке, а потом сушила на обдуваемой всеми ветрами лужайке. Марта прижала к лицу полотенце и вдохнула в себя аромат ночных фиалок и медуниц, от которого слегка закружилась голова — то, что необходимо для крепкого сна.

Утюг то разгорался, то затухал, тогда Марта вытряхивала из него остывшие угли и добавляла из печки раскаленные докрасна угольки, и утюг снова начинал попыхивать. Дело спорилось. Марта проверила поднявшуюся опару: будет хорошо испечь к утру сдобные пышки, чтобы их запах наполнил собой весь дом. Тогда хозяйка встанет в добром настроении и с хорошим аппетитом. А что лучше, чем завтрак с парным молоком и свежей выпечкой? Марта облизнулась: молоко она тоже любила. Особенно немного постоявшее, со сливками на поверхности.

Марта убрала белье в комод и посмотрела на себя в зеркало. Невысокая — человеку по колено, молокошка разгладила невидимые складки на фартуке и потянулась, выгнув спину. У нее были миндалевидные глаза красивого изумрудного цвета, узкое заостренное личико и треугольные уши на макушке. Вся кожа молокошки, кроме лица, была покрыта белой шерсткой.

Испокон веков молокошки и молокоты жили под одной крышей с людьми. Они помогали людям по хозяйству, за это те платили им заботой и защитой. Марта была довольна своей хозяйкой — милой старушкой, к которой часто прибегали два внука. Та всегда оставляла для Марты слегка подогретое молоко со сливками. А еще для Марты находилось место в кровати, когда Марта, утром обернувшись кошкой, приходила под бочок к хозяйке.

Марта поставила пирожки в печь и приготовилась убирать посуду, как в дверь тихо постучали — явился Муркл.

— Можно я немного посижу у тебя? — попросил он.

— Опять плохо? — встревоженно спросила Марта.

Муркл кивнул. Ему не повезло с хозяином, тот часто напивался до беспамятства и после буянил.

— Перевернул опару, сломал скамью… — перечислил Муркл.

— Ох, горе-то какое, — вздохнула Марта.

— И не скажи, сестрица, — Муркл смахнул с лица слезу.

Он мало походил на Марту: шерстка у него была черного цвета с белым треугольником на груди. Глаза желтые, а ростом Муркл уступал сестре.

— Давай руку, полечу ее, — Марта встала на табуретку и достала из буфета банку с мазью, пахнущей мятой.

Она наложила мазь на обожженную кожу брата, и завязала рану чистой тряпицей.

— Где это тебя так угораздило? — поинтересовалась Марта.

Муркл словно стал еще меньше ростом:

— Хозяину под руку, точнее, под ногу попал. Он меня к печке отшвырнул.

Марта посуровела: ее шерсть встала дыбом, а глаза сузились.

— Если он будет обижать тебя, добром это не кончится! — прошипела она.

— Я знаю, — согласился Муркл. — Но я не могу покинуть дом.

Марта обняла его:

— Такая наша участь. Когда дом построен, на свет появляется молокот или молокошка, чтобы первым переступить порог дома. Ведь это приносит счастье его обитателям.

— Невезучий я молокот, раз ничего подобного не принес хозяину, — повинился Муркл.

— Тебе просто не повезло с хозяином! — оборвала его причитания Марта.

— Или ему со мной. Я молокот, приносящий несчастье. Ведь после того, как я вошел в дом, на него со всех сторон посыпались неприятности: жена ушла и забрала детей, работы лишился.

Марта погладила его по голове и ничего не сказала. Среди молокотов ходила легенда об отмеченных Дикой кошкой. В доме таких молокотов кисло молоко, опадало тесто, билась посуда. Да и хозяева жили в ссорах и обидах. Вот и Муркл оказался таким молокотом, но Марта ни за что бы не сказала об этом брату. Муркл посидел еще с полчаса, выжидая, пока его непутевый хозяин не утихомирится, а после отправился к себе.

Ранним утром Марта вскочила от завываний, на улице плакала-мяукала Дикая кошка. Похолодев от ужаса, Марта выскочила из дома. На дорожке между домами лежал Муркл, обратившийся в кота с белой манишкой, его шея была свернута. Марта опустилась на колени. Она не могла поверить: кто мог убить молокота? У кого поднялась рука на это?! А Дикая кошка увеличивалась в размерах, ее мяуканье сменилось грозным рыком.

На улицу высыпали сонные люди и молокоты с молокошками. Они смотрели непонимающими глазами на тело убитого Муркла и прикрывали рты руками, чтобы не закричать. Марты не выдержала и зарыдала:

— Братец мой, Муркл, кто же это с тобой сделал?! За что тебя убили?

Она плакала и знала ответ на свой вопрос: во всем был виноват хозяин дома, где жил Муркл. И тогда Дикая кошка выросла больше домов, сравнялась вышиной с деревьями. Она рванула к дому злого хозяина и разметала его по камушку, затем схватила его и стала подбрасывать высоко в воздух. Дикая кошка играла с человеком, как с мышкой: то отпуская, то вновь ловя. А потом она распахнула пасть и проглотила его, не разжевывая. Остальные жители в ужасе бросились прочь из города. Назад они так и не вернулись.

Летц снова споткнулся, и Шейла решила, что пора отдохнуть. Они с Майклом волочили Летца на себе уже полчаса, все дальше удаляясь от городка, и теперь Шейла чувствовала, что силы покидают ее. Она вытащила из мешка прихваченное покрывало и расстелила его поверх травы. Летц со стоном опустился на плед. Выглядел он не очень: лицо побледнело, скулы заострились, на лбу выступила испарина. Шейла подумала: не отбил его он себе внутренности? И прикусила язык, чтобы не сглазить — дурные мысли сбываются.

— Зубы целы? — спросил Майкл.

Летц кивнул.

— У тебя кровь на спине, — обнаружила Шейла.

Летц дотронулся до спины: пальцы окрасились в красный.

— Ладно, — пробормотала Шейла, — рана неглубокая, хотя зашить не мешало бы. Лишь бы заражения не было.

Она достала покрывало и отрезала от него полоску. Затем смочила водой и вытерла кровь со спины Летца. Шейла держала тряпку до тех пор, пока кровь не унялась.

— Раны украшают мужчину, — с умным видом сообщил Майкл.

На груди и животе Летца расползся огромный красно-синий синяк.

— Хорошо тебя приложило, — присвистнул Майкл. — Дышать нормально можешь?

— Только поверхностно. Иначе между ребрами жжет.

Шейла слегка ощупала ребра Летца: вроде целы. Скорее всего, ушиб. Может, где-то трещина есть.

— Теперь ногу покажи, — нога опухла, но кость была цела — видимо, подвернул.

— Перебинтуем туго, так хотя бы ковылять сможешь, — сказала она. — И не переживай, все заживет.

— Можно палку найти, чтобы опираться, — предложил Майкл.

Шейла показала ему большой палец: годится!

— Интересно, почему эти кошки взбесились? — Майкл озвучил то, что беспокоило Шейлу. Ей самой было непонятно произошедшее.

— Это не кошки, — ответил Летц. — Это молокошки.

Он начал рассказывать о том, что увидел во сне, а потом собственными глазами.

— Ты хочешь сказать, что это типа маленьких человечков? — протянул Майкл.

— Дикую кошку ты заметил, — ответил Летц. — Почему не могут существовать человеко-кошки?

Шейла подумала: скажи ей кто раньше про мохноногов или молокошек, она в жизни бы не поверила, решила бы, что над ней смеются.

— Значит, Дикая кошка хотела нас прикончить, а молокошки ей не дали? — уточнила она.

— Выходит, что так, — подтвердил Летц.

Шейла пожала плечами: ну и ладно. Главное — обошлось, хотя теперь Летцу сложно придется. Но он сам виноват, мог быть попроворнее.

— Зря ты нас не разбудил, — неожиданно надулся Майкл. — Я тоже хотел бы посмотреть на молокошку.

— Подумал, что ты с утра на нее посмотришь, — примиряюще ответил Летц. — Кто же знал, что так получится?

— Ну вот… — расстроился Майкл.

— Могло быть хуже, — заметила Шейла. — Нас могли сожрать.

Она не понимала Майкла: зачем мечтать о чем-то бесполезном? Ее больше расстраивало, что в городке они не нашли спичек и одежды для себя, что пришлось спасаться бегством, что Летц ранен. А Майкл будто застрял в детстве.

Летц выпил воды, Шейла обратила внимание, что он пьет крохотными глотками.

— Давай я понесу твои шмотки, — предложила она. — А то ведь рухнешь.

— А почему ты? — сразу вскинулся Майкл. — Я потащу!

Шейла перебинтовала Летца, а Майкл вернул ему рубашку. Она была порвана, но все лучше, чем если бы Летц был без нее. Майкл забрал у Летца бурдюк с водой и мешок, Шейла перечить не стала.

На дежурство Майкл заступил под утро, сменив Шейлу. Вчера он с трудом заснул: сперва одолели мысли, а потом он замерз. Так что теперь Майкл боролся с непрекращающейся зевотой и желанием сомкнуть глаза. Он прошелся вокруг костра, подкинул в него хворост и сделал зарядку. Скажи кто несколькими месяцами раньше, что Майкл начнет заниматься спортом, он бы тому шутнику рассмеялся прямо в лицо.

После происшествия с Дикой кошкой внутри Майкла что-то изменилось. Он никогда не считал себя героем. Нет, трусом Майкл не был, но он не рвался навстречу приключениям. Будь его воля, Майкл лучше бы отсиделся в безопасном месте, но бывают такие моменты, когда нет возможности спрятаться за чьей-то спиной. Вот потому Майкл и не бросил Летца, когда за тем охотилась Дикая кошка, а кинулся помогать Шейле. Не потому, что без Летца все их путешествие теряло смысл, а потому что оказаться предателем в тот момент было намного хуже, чем умереть. Есть разумная осторожность, а есть постыдная трусость.

Майкл отхлебнул воду из посудины. Жаль, что глиняный стакан хрупкий, так бы можно было взять его в дорогу. Но зато у Майкла получилось вылепить стакан! Сперва ничего не получилось, потому что никто толком не знал, как делать из глины посуду, а потом Летц догадался сушить посудину постепенно. Сначала на воздухе, затем возле костра, а уж после в огне.

Понятно, что тот же костер развести не всегда получится — вчера стоял солнечный день, а сегодня небо посерело. Дождь пока не предвиделся, но фокус со стеклом уже бы не вышел. Что-то они все тормознули, когда меняли вещи у Тлута: никто не догадался попросить спички или что тут есть вместо спичек. Но обратно фарш не прокрутишь, как говорит мама. Майкл вспомнил о родителях и вздохнул: как они там? Он-то знает, что с ним ничего страшного пока не случилось, а они нет. Наверное, Майкла объявили в розыск, допросили создателей игры, и больше никаких зацепок. Майкл и сам не понял, как очутился в корпорации "Великие мечты".

Из шалаша показалась Шейла. Коротко кивнула и зашагала прочь, наверное, до кустов. Майкл потянулся: в принципе, если они здесь задержатся, можно будет отоспаться днем. Тем более, погода пасмурная, глаза сами собой слипаются. Он опять зевнул. Вернулась Шейла.

— Все путем? — поинтересовалась она.

Майкл кивнул: ни от каких оборотней ему отбиваться не пришлось. Оно и к лучшему.

Появился Летц, сегодня он выглядел лучше.

— Как ты? — спросила Шейла.

Летц подвигал руками, осторожно ощупал тело.

— Хуже не стало, — сообщил он.

— И то хлеб, — произнесла Шейла. — Снимай рубашку.

Она сняла бинты и осмотрела синяки на груди Летца:

— Желтеть начали, это хорошо. Рана тоже затягивается.

По мнению Майкла, ничего особо хорошего в желтых синяках не было: на теле Летца они переливались чуть ли не всеми цветами радуги: багровым, синим и грязно-желтым. Но Шейле виднее. Она проверила ногу Летца и отметила, что опухоль спадает.

— Ступать можешь? — уточнила она. — Будем чаще останавливаться.

Летц заверил ее:

— Думаю, смогу.

Мнением Майкла никто не интересовался, но он считал, что им стоило бы тут задержаться: Летцу не мешало бы отдохнуть и подлечить ногу, ведь неизвестно, что их ждет впереди. Но все решили без Майкла. Ребята позавтракали, потушили костер и отправились в путь. Майкл с сожалением оглянулся на покинутый шалаш: по крайней мере, тут было безопасно.

В муниципальной больнице Летца приняли без проблем, хотя он опасался, что возникнут проблемы. Сперва Летцу прочистили и зашили рану на спине. Затем его поместили в темный ящик, велели закрыть глаза, а уже через минуту травматолог объявил, что переломов нет, а вот ушиб грудной клетки и растяжение мышц ноги присутствует.

— Вам еще нет восемнадцати? — зачем-то уточнил врач. — Хотя какая разница, вы же не местный.

Клиника была небольшой — как раз для городка населением порядка семи тысяч человек. Со сложными случаями, как понял Летц, отправляли в более крупный центр в соседнем городе. Приборы отличались от привычных Летцу, но при желании их назначение можно было угадать. У травматолога посреди лба виднелось какое-то устройство, похожее на воронку, но Летц решил, что, возможно, этот прибор для локального осмотра пациента. Мало ли до чего дошла наука в этом мире.

После осмотра Летц с ребятами направился в аптеку, где получил выписанные крема, бинты и лекарства. Деньгами распоряжалась Шейла. Она сразу же уточнила насчет более дешевых аналогов и была обескуражена, когда местный фармацевт отказался брать деньги — все лечение было за счет средств муниципалитета. Шейла, похоже, была выбита из колеи этим обстоятельством.

— У нас не так, — сдержанно произнесла она.

— А как? — брякнул Майкл.

Шейла так взглянула на Майкла, будто собиралась просверлить в нем дыру.

— У нас, если заболеешь, и у тебя нет денег, то с тобой никто возиться не будет. Или подыхай, или выкарабкивайся — одно из двух, — казалось, она хочет сказать что-то еще, но Шейла лишь сплюнула на землю.

Майкл счел за лучшее промолчать. Летц не удержался и молча взял Шейлу за руку, он не знал, что сказать ей в качестве поддержки, но хотел, чтобы она знала, что он рядом. Шейла не стала отнимать ладонь, и некоторое время они так и шли.

— Предлагаю купить одежду с обувью, — сказала Шейла. — А продукты и вещи в дорогу мы с Майклом можем выбрать сами.

— Лучше вместе, — Летцу не хотелось возвращаться без них. — А еще давайте посидим в каком-нибудь кафе.

— Точно! — согласился Майкл. — После супермаркета идем в кафе, там оставляем тебя с продуктами, а мы с Шейлой сгоняем в "Походник. Сойдет?

Летц кивнул: с пакетами смысла нет ходить по городу. Ребята зашли в магазин, указанный Роджером. Да, выбор одежды был невелик, Летц был согласен с гостеприимным хозяином. Не сказать, что глазу не за что зацепиться, но в прежней жизни Летца были торговые центры, в которых можно бродить целыми днями. Правда, Летц с неохотой ездил туда за покупками — жаль было терять время. Обычно мама сама покупала ему вещи.

В магазинчике все же удалось подобрать нормальные штаны из плотной ткани — такую и при желании не разорвешь, шорты, свитер, три рубашки, столько же футболок, нижнее белье и упаковку носков. Брать слишком много вещей было глупо — тащить придется на себе, а ребра ныли так, что кашлянуть страшно. Кроссовки они купили в соседнем отделе, удобные и невесомые, затем отправились в супермаркет.

Глаза разбегались от изобилия. Красочные упаковки, казалось, кричали: "Возьми меня!" Летц пожалел, что они заранее не составили список, так было бы проще. Ребята взяли тележку и отошли в сторону, чтобы обсудить, что им нужно.

— Короче, — сказала Шейла, — надо брать то, что пару пустяков приготовить и нетяжело нести. Крупы, сухое пюре, макароны. Много не берем — Летца нельзя нагружать.

— Тушенку еще можно, — добавил Майкл. — И шоколад!

— Спички, главное, не забыть, — вспомнил Летц. — И я могу нести мешок в руках.

— Лучше без подвигов, — ответил Майкл.

Шейла зависла в отделе со соедствами гигиены, там она взяла что-то для себя, а потом долго вертела упаковку туалетной бумаги.

— Лучше салфеток взять, — решила Шейла.

Летц выбрал крем для бритья и набор станков. Майклу, лишенному растительности, они не понадобились. Каждый из них взял по упаковке спичек и паре зажигалок — пригодится.

— В "Походнике" сухое горючее посмотрим, — заметил Майкл, — чтобы костер легче разжигать было.

Продуктов взяли по делу и с тем, чтобы те уместились в мешках. При должной экономии дней на десять хватит, а больше брать смысла нет, иначе мешок станет неподъемным. Майкл шоколада не нашел, зато нахватал какие-то сладкие плитки и местные крекеры. Летц и Шейла с ним не спорили: не все же есть полезную пищу, захочется и вкусного. Они долго топтались возле фруктов и овощей, но знакомых никто из ребят не опознал. Можно было набрать методом тыка, а после уточнить у Роджера, но решили деньги зря не тратить.

Пока они стояли в очереди в кассу Летц разглядывал посетителей. В основном были люди среднего возраста и старше, из молодежи только один парень, немногим старше Летца. А еще у многих имелись приборы, как у травматолога в клинике. У кого-то в ухе, у двоих Летц заметил на руках, а у парня устройство было вставлено в глаз. Летц задумался: а для чего этот прибор? Может, с его помощью они выходят в Сеть? Было бы логично. А может, это устройство для обеззараживания воздуха? Летц решил, что спросит у Роджера.

Шейла рассчиталась за продукты, парни переложили купленное в пакеты, и все отправились в кафе, которое посоветовала кассирша. Оно располагалось на боковой улочке, они лучами расходились от площади. На очередном желтом доме висела ярко-красная вывеска: "Тысяча радуг", Летц и остальные зашли внутрь. К ним направилась официантка.

— Нам нормальную еду, — попросила Шейла.

— Могу предложить фирменный обед, — официантка произнесла названия блюда, ни Летцу, ни прочим они ничего не говорили.

— Давайте, — быстро согласился Летц. Он попросил еще воды, чтобы запить таблетку.

Сперва им подали салат, состоящий из розово-желто-красной нарезки чего-то. Летц осторожно попробовал и оценил: вкусно. Похоже на смесь овощей и фруктов, приправленных чем-то в меру острым. Зато следующее блюдо оказалось знакомым — яйца, сваренные в кипятке без скорлупы. У них было какое-то название, но Летц его не помнил. Когда-то Мики перевел кучу яиц, прежде чем у брата стало получаться. К яйцам прилагался соус: что-то среднее между сметаной и сырным соусом с мелко порубленной зеленью.

Летц уже наелся, когда принесли суп. В нем плавали кусочки теста, мяса и овощей. Суп был красно-оранжевого цвета и настолько острый на вкус, что из глаз Летца хлынули слезы. Он закашлялся, и Майкл от души хлопнул его по спине.

— Ты что творишь?! — возмутилась Шейла. — У него же все ребра отбиты.

Майкл смутился, так что Летц побыстрее заверил его, что все в порядке, хотя ребра сразу же напомнили о себе.

Второго в фирменном обеде не оказалось, зато к горячему напитку, напоминающему травяной чай, прилагался десерт. Летц зачерпнул ложкой нечто воздушное и едва не проглотил язык: это было потрясающе! Он поймал взгляд Шейлы. Судя по нему, ей тоже понравилось.

— Предлагаю взять еще с собой, — предложил Майкл. — На ужин и завтрак. Заодно Роджера угостим.

Остальным его идея понравилась. После обеда Шейла рассчиталась с официанткой, затем она и Майкл отправились в "Походник", а Летц с пакетами и упаковкой пирожных остался ждать их возвращения. От нечего делать он принялся рассматривать кафе.

По меркам мира Летца оно было небольшим. Но городок, где жил Роджер, сам был крохотным, так что семь посадочных столов было вполне достаточно. Стены кафе украшали картины с цветами, на одной было изображено поле с цветами, над которым парила радуга. Летц задержал на ней взгляд: интересно, как это будет у них? Поле с цветами? Или густой лес? А может, радугу они настигнут в каком-либо городе или высоко в горах… От картины веяло такой безудержной радостью, что она передалась Летцу. Так что когда Майкл и Шейла вернулись, то застали его мечтательно улыбающимся.

Майкл взял два пакета, Шейла один, но большой. Летцу достался маленький.

— Прикинь, мы там спальные мешки урвали, — Майкл был взбудоражен. — Я еще брать не хотел — тащи их потом! А оказалось, они всего ничего весят, такой тонкий и легкий материал.

Летц обрадовался: спальные мешки им точно не помешают.

— Бахилы на ноги специальные, если дождь начнется, плащ от него же, сухое горючее, котелок с треногой, чашки железные… — перечислял Майкл. — Ну и ножи нам с Шейлой и компас.

— Компас? — удивился Летц.

В обычном походе компас — нужная вещь, но в их предприятии Летц не мог представить, для чего тот может понадобиться.

— Ты посмотри, какой он! — Майкл вытащил из кармана плоский предмет круглой формы.

Летц взял компас: да, на месте Майкла он тоже бы не удержался. Это была стоящая вещь: с изображениями часовых механизмов, шестеренок и под стать им ржавой стрелкой.

— Он противоударный, водонепроницаемый и насечки в темноте светятся, — захлебывался от восторга Майкл. — А если его встряхнуть, то там часы высветятся.

— Очень даже, — подтвердил Летц и вернул компас Майклу.

Тот бросил торжествующий взгляд в сторону Шейлы. Видимо, из-за компаса у них возник спор. Та с досадой отвернулась.

— Удочку складывающуюся купили. Крючки к веревке, чтобы за стену цеплять, например. Таблетки, обеззараживающие воду. А, много чего! — Майклу надоело говорить, да они и дошли до дома Роджера.

Мистер Блэк нервничал: доктор Белофф вел себя в последнее время слишком плохо. Все указывало на то, что нервная система доктора Белофф расшатана до основания. Недавно мистер Блэк застал своего напарника за тем, что тот срезал кору с дерева, точно кожу. Мистер Блэк попятился, а затем окликнул доктора Белофф с безопасного расстояния. В руках он на всякий случай держал револьвер.

Пока не кончились таблетки, приступы безумия удавалось гасить, но с каждым днем доктору Белофф становилось все хуже. Ему мерещились какие-то видения, слышались чьи-то голоса, он все больше отрывался от реальности. Мистер Блэк предполагал, что наступит день, когда ему придется влепить пулю в лоб напарника. А пока он старался держать доктора Белофф под контролем, но давалось ему это с трудом.

Их простили. Точнее, сочли, что в случившемся сбое в работе искусственного интеллекта непосредственной вины мистера Блэка и доктора Белофф нет. А вот промаха с исчезновением злополучной троицы не спустили. Счета обоих заморозили, объяснив на словах, что доступ к деньгам мистер Блэк с напарником получат, лишь вернув троицу обратно. Ну или притащив их головы. Судя по состоянию доктора Белофф последнее было более вероятным исходом.

Мистер Блэк достал пеленгатор: сигнал усилился.

— Арес, — окликнул он напарника, — будьте, пожалуйста, начеку.

В руках того блеснуло лезвие: доктор Белофф так ловко обращался ножом, что мистеру Блэку иногда казалось, что оружие — живое существо.

Больше всего мистер Блэк жалел, что они не взяли ту троицу сразу, в ночлежке. Доктору Белофф захотелось поиграть с ними в кошки-мышки, и мистер Блэк уступил напарнику. Если доктору Белофф нравится доводить себя до исступления, то кто такой мистер Блэк, чтобы мешать ему? У всех людей есть маленькие слабости. А потом появился тот незнакомец — неизвестная величина — и все испортил.

Мистер Блэк понял, что тот незнакомец и является причиной неполадки искусственного разума, но умолчал об этом, как и о самом незнакомце. Доктор Белофф поступил так же. Оба рассудили, что им рано подвергаться воздействию спецов по мозгам. А то, что их разобрали бы на части и не факт, что собрали бы, было верным, как дважды два. Всем хочется узнать чуть больше, чем следует. Доктор Белофф тоже был подвержен этой слабости, а потому иногда слишком усердствовал.

Мистер Блэк сверил показания пеленгатора с картой Темногорья, точнее, мира номер пятнадцать — так был обозначен этот край на схеме.

— Прямо в лесу, — доктор Белофф ткнул в карту. — Может, они его выбросили?

Мистер Блэк пожал плечами: к чему строить предположения, если они скоро обо всем узнают? Он ощутил знакомое возбуждение: они у цели, и скоро все произойдет. Что именно произойдет, об этом мистер Блэк не думал. Он лишь надеялся, что все случится, как должно: много боли, крови и нужный результат. Ведь они с доктором Белофф ради этого постарались.

Через семь минут они вышли к деревянному дому, пеленгатор указывал на него. Доктор Белофф проверил окна, а затем с довольной улыбкой постучал в дверь. Та распахнулась, и на пороге возник мутант: человекоподобное существо с козлиными ногами. Мутант поклонился, приглашая их войти, а через мгновение он пролетел через ползала и треснулся головой о стол. Затем мутант сполз на пол.

Доктор Белофф подлетел к нему и надавил коленом на горло, в его руке свернул нож.

— Прекрасный вечер, не так ли? — доктор Белофф широко улыбнулся.

Мутант молчал, из его разбитого носа капала кровь.

— У вас находится одна наша вещь, — мистер Блэк присел на корточки. — Ее оставили некие люди, их было трое. Для вас будет лучше, если вы отдадите нам эту вещь и расскажете, куда эти люди направились.

Мутант испуганно перевел взгляд с мистера Блэка на доктора Белофф.

— Я все скажу, — прошамкал он. Похоже, доктор Белофф выбил ему передние зубы.

— Вот и славно, — кивнул мистер Блэк. — Арес, осторожно освободите этого малого, но так, чтобы он не причинил нам вред.

Доктор Белофф рванул мутанта на себя и заломил ему руку, так что тот скорчился от боли. Планшет нашелся в ящике за стойкой, мутант слушал на нем музыку. Мистер Блэк проверил зарядку: повезло, что не кончилась. Запеленговать планшет по чипу, в него встроенному, было парой пустяков. Сложнее было найти нужный мир, пришлось тупо посещать все миры Темногорья по списку. В пятнадцатом пеленгатор пискнул.

— А теперь вы расскажете все о тех людях. Честно, ничего не скрывая, — мистер Блэк вложил в эти слова всю весомость.

Доктор Белофф вонзил в плечо мутанта нож и повернул его с нажимом. Мутант кратко вскрикнул, по его лицу потекли слезы. Он начал быстро говорить, мистер Блэк слушал его, постепенно теряя интерес. Неужели этот уродец считает, что он поверит в подобный бред? Про какого-то демона дорог и путь между мирами. А еще в то, что мутант не знает, куда отправилась злосчастная троица.

— Арес, нам надо как-то убедить этого малого, чтобы он не врал, — мистер Блэк направился к двери.

Доктору Белофф предстояла неприятная, пусть и необходимая работа, и мистер Блэк не собирался становиться свидетелем тошнотворного зрелища. Он отошел недалеко, когда до него донесся пронзительный крик. Мистер Блэк поморщился: мутант сам виноват, ведь от него нужна была всего лишь правда. А теперь доктор Белофф получит свою порцию развлечения.

— Дырыны? — переспросил Майкл.

— Да, — Роджер застегнул рубашку. — Это редкая аномалия в организме. Точнее, ее нигде нет, только в нашем городе.

Майкл отметил, что Роджер разволновался, даже напиток расплескал, когда наливал в стакан.

— Они живые?! — удивилась Шейла. — Или это как-то связано с экологией?

— Да, — ответил Роджер, — и нет на второй вопрос. Дырыны — часть нашего организма, это не болезнь и не паразиты. Это аномалия, — повторил он.

— Это неопасно? — уточнил Летц.

Роджер опустил голову, а затем усмехнулся:

— Как ты думаешь, почему мои сыновья уехали до того, как им исполнилось восемнадцать? И с тех пор ни разу не были в родном городе?

— Они могли уехать на учебу, а потом остаться там, — ответил Летц. — Так многие поступают.

— Да, ты прав, — согласился Роджер. — Но не в нашем случае. Все началось еще до моего рождения.

Как понял Майкл, раньше город Роджера ничем не отличался от других. Люди появлялись на свет, росли, женились или выходили замуж, рожали детей, разводились или нет, болели, а затем умирали. Но однажды в местный госпиталь обратился мужчина: в его виске появилось отверстие, напоминающее воронку.

Мужчину обследовали с ног до головы, но ничего особенного не обнаружили. Мужчина был вполне здоров для своего возраста, только воронка отличала его от прочих. Единственное — он был одинок и недавно перенес потрясение после смерти своей собаки, к которой был привязан. Психологи провели тесты, но признаков депрессии не нашли. Так что душевное состояние оказалось ни при чем.

Мужчину перевезли в крупный центр под наблюдение столичных светил. Хотя физические показатели не ухудшались, воронка менялась. Сперва она пульсировала, точно живое существо, затем стала вращаться. Ученые пытались исследовать ее, но зонд, помещенный в нее, исчез без следа. Под конец воронка побагровела, точно клоп, напившийся крови. А на утро мужчина пропал.

Проверили камеры наблюдения, и всем предстало удивительное зрелище: мужчина спал, а воронка в его виске все увеличивалась. Она росла, крутилась все сильнее и то сжималась, то разжималась. Затем воронка вспыхнула и всосала в себя мужчину, точно черная дыра. Потому ее так и назвали — "дырына".

— Он умер, а в городе начали появляться новые случаи, — продолжал Роджер. — Психологи ошибались, именно душевные расстройства и стали причиной возникновения дырын. Бороться с ними никак не получалось.

— А если не нервничать? — предположил Летц. — Есть же дыхательные практики различные.

Роджер погладил грудь в области сердца:

— Нельзя всю жизнь прожить, ничего не чувствуя. Без потерь и взлетов, удач и разочарований. Есть один выход — покинуть город до совершеннолетия. Те, кто живет здесь, в любой момент могут обзавестись дырыной.

— А есть те, кто остался без дырын? — Майкла разрывало от любопытства: что это за ошибка природы?

— Таких полно, — подтвердил Роджер. — Моя жена, например. Никто не знает механизм возникновения дырын. Ученые топчутся на одном месте.

— А как вы свою-то подцепили? — спросила Шейла.

В дверь позвонили. Роджер забрал заказ и позвал всех на кухню. Майкл ел нежные, тающие во рту кусочки рыбы и млел от удовольствия. Да, тут знали толк в приготовлении еды! Затем Роджер заварил травяной чай и достал купленные ребятами пирожные.

— Я начал сочинять разные истории еще в школе, — продолжил он. — Сперва никому не показывал их, а потом решился послать рассказы на конкурс. Знаете, местные же в курсе, что не стоит причинять друг другу расстройство, а за пределами нашего городка никому нет дела до нашей особенности. Гладить тебя по головке только для того, чтобы ты не подцепил дырыну, никто не будет.

Отзывы, полученные на конкурсе, ранили, хотя среди них нашлась парочка хвалебных. Но особого вреда они Роджеру не принесли — ему еще не было восемнадцати. После окончания школы Роджер поступил в литературный институт в областной центр, тогда не было удаленного образования.

— Мы друг друга не щадили, — признался он. — Особым шиком считалось растоптать произведение другого. Кто-то отделался уязвленным самолюбием, кто-то сорванными нервами, кто-то бросил писать, ступив на путь критики, или просто завязал с творчеством. Я обзавелся дырыной. Мне еще повезло, что она была не очень активной. А может, меня просто меньше других ругали.

Роджер сунул грязную посуду в посудомойку, бумажные пакеты из-под еды отправил в утилизатор мусора — тот оказался дверцей в стене кухни. Как объяснил Роджер, мусор в этом устройстве сжигался, а дальше служил удобрением на полях.

— После института я вернулся домой — преподавал литературу в школе, а заодно писал книги. Многие наши возвратились в город, жить здесь было безопаснее, люди бережно относятся друг к другу. После я встретил будущую жену, и мне наконец-то повезло: мою книгу взяло крупное издательство, — Роджер грустно улыбнулся. — Гонорары потекли рекой, я купил этот дом, женился, родил сыновей, а дырына росла — не всем читателям нравились мои книги.

Роджер достал из посудомойки тарелки и убрал их на полки.

— Не надо читать отзывы, — буркнул Майкл. — Ведь полно хейтеров — тех, кто специально всякую гадость пишут.

— Вот мне и жена так говорила, а потом вовсе запретила читать рецензии, — подтвердил мысли Майкла Роджер. — Мол, здоровье важнее.

— Конечно! — подхватил Майкл. — А вы как маленький!

Роджер рассмеялся:

— Писателю без обратной связи тяжело. Хочется знать, как приняли книгу читатели. Что им понравилось, что задело.

— Но не ценой же жизни, — поддержал Майкла Летц. — А понять можно по гонорарам и новым заказам на книги. Пока они есть, значит, все в порядке.

— Вы правы, — согласился Роджер. — Жаль только, что в жизни все намного сложнее.

Поздно вечером, прислушиваясь к сопению Летца, спавшего по соседству, Майкл думал: стал бы он продолжать любимое дело, если бы это грозило ему смертью? Он крутил и так, и этак, но по всему выходило, что нет. Жизнь для Майкла казалась намного ценнее.

А вдруг это заразно?! Роджер говорил, что дырыны появляются не у всех и только после совершеннолетия, но Майкл из другого мира, может, у него иммунитет беззащитен перед дырынами? Он ощупал себя: вроде все в порядке. Но ведь Майкл не знает, чувствуются ли они или нет. Он не выдержал и отправился в ванную комнату. Включил свет, снял трусы и долго вертелся перед зеркалом: ничего! От сердца отлегло, не ненадолго: вдруг дырына вылезет потом?! И что тогда делать? Он вернулся в постель, но сон не шел, лишь под утро Майкл вырубился.

Утром они позавтракали омлетом и доели пирожные. Майкл пожалел, что десерт нельзя взять с собой — испортится. А так бы уговорил остальных заглянуть в кафе и купить вкусненького в дорогу. Роджер предложил отвезти их из города.

— Как для вас лучше? — поинтересовался он. — Может, вам нужно определенное место?

Майкл пожал плечами: кто знает?

— Пары километров достаточно, — ответила Шейла. — Мы не знаем, когда перепрыгнем, это не от нас зависит.

Ребята забросили вещи в багажник, Майкл нацепил на руку компас, который был еще и часами. Он давно мечтал о подобном, потому и не смог удержаться, когда увидел в магазине. Шейла пыталась его переубедить, но Майкл сумел настоять на своем: вдруг пригодится? Никто не в состоянии предсказать будущее.

Роджер отвез их на небольшое расстояние от города, а потом стоял и смотрел ребятам вслед. Майкл несколько раз оборачивался и махал ему, пока Роджер не скрылся из вида.

Шейла сразу поняла, что это предупреждение. Типа электрического щитка с изображенным на нем черепом: не суйся, иначе убьет. Летц, правда, начал рассказывать о наскальных рисунках, которые люди оставляли на стенах пещер. Но по его же рассказу выходило, что это были ритуальные изображения, служащие для определенных целей.

— Эти животные реально существовали? — уточнила Шейла.

Летц запнулся:

— Да.

Он понял, куда она клонит.

— Пораскинь мозгами: значит, этот тоже настоящий, — Шейла ткнула пальцем в рисунок.

Тот был нарисован профессиональным художником. У Шейлы не оставалось сомнений, что художник изобразил монстра с натуры, слишком пропорциональным тот выглядел. Хотя в природе известны случаи уродцев, но большинство зверей слеплены по определенной мерке. Шейла ни разу не видела огромную голову, бегающую на коротких ножках, если это только не сбой в генах.

Она еще раз всмотрелась в изображение. Сперва взгляд цеплялся за частокол острых зубов, похожих на заостренные колья, среди них выделялись клыки: два сверху и парочка снизу. Глаза монстра, глубоко утопленные в черепе, глядели прямо на нее, а из уроков Трета Шейла вынесла, что это характерно для хищников, да и не бывает таких зубов у травоядных.

Под кожей, покрытой шерстью песочного цвета, угадывались мышцы. Не зверь, а машина для убийства. Но будь это обычное существо, Шейла бы напряглась, но не отступила бы: в конце концов, у них есть ножи, а у нее шокер с несколькими зарядами. Но некоторые детали указывали на инфернальность: глаза монстра светились красным, а на лбу росли три рога, похожие на обломки кольев. Завершал образ длинный лысый хвост.

— Мутант какой-то, — произнес Майкл. — Прикольно будет, если он ростом всего лишь по колено.

Шейле от его слов смешно не стало. Хотелось бы, чтобы так и было, но жизненный опыт подсказывал Шейле, что лучше не надеяться на лучшее. Жизнь никогда не упустит возможности подбросить гадость. Шейла вздохнула и произнесла:

— Майкл, я пойду первой. Гони фонарь.

Летц сразу встревожился:

— Может, поищем другой путь? Да и я в состоянии идти первым.

Майкл ощетинился:

— Ты мне не доверяешь?

Она посмотрела на них:

— Парни, а как я могу вам доверять?! Я вас знаю всего несколько дней. Может, в вас полно скрытых талантов, только я более опытная, и реакция у меня лучше. Так что я возглавлю поход.

Майкл выглядел так, будто хотел возразить. И Шейла была благодарна ему за это: в нормальном мире нормально, что парни защищают девушек. Майкл был из нормального мира. Летц был из погибшего мира, но сам сохранил природную естественность: мужчины сильнее женщин, а потому обязаны заботиться о них. Только Шейла знала, в этой ситуации преимущество на ее стороне, а потому она должна взять на себя ответственность.

— Майкл, забей, — попросила она. — Нам совсем не нужны твои обиды.

— Ладно, — буркнул он. — Но мы с Летцем не слабаки.

— Я не считаю вас слабаками, — заверила Шейла. — Приготовьте ножи и будьте бдительны.

Шейла проверила карман: нож на месте, шокер она взяла в руку.

— Слушай, — повторил Летц, — может, все же найдем другой путь?

Она улыбнулась:

— Нет другого пути, ты, что, не понял? Нам в лоб сказали, что дорога будет сложной.

Мистер Блэк скучал: доктор Белофф задерживался. По подсчетам мистера Блэка напарник должен был давно управиться с мутантом, но, похоже, доктор Белофф увлекся. Неожиданно разбилось стекло и из окна выскочило окровавленное существо, оставляя за собой алый след оно бросилось в лес.

Дверь распахнулась, и на пороге появился доктор Белофф, в руке он держал кувшин.

— Неплохое вино, — заметил он, — яблочный сидр.

Он взглянул на кровавую дорожку и облизал губы.

— Не хотите попробовать, мистер Блэк? — предложил он, протягивая кувшин.

— Благодарю, Арес, — мистер Блэк взял кувшин, но пить не стал: лучше не терять доктора Белофф из зоны видимости.

— Я, пожалуй, прогуляюсь, — доктор Белофф крутил в руке нож.

— У нас мало времени, Арес, — заметил мистер Блэк. — Не хотелось бы опоздать.

Доктор Белофф с сожалением взглянул в лес:

— Думаю, долгая и мучительная смерть тоже не плохо, — согласился он. — А у нас есть миленький домик, где можно славно повеселиться.

Он вернулся в постоялый двор, мистер Блэк последовал за напарником. Доктор Белофф перевернул тут все верх дном, лишь на стойке виднелась горка монет. Мистер Блэк сгреб их в карман — пригодятся, раз доктору Белофф они не нужны. На полу зала разлилась лужа крови. Мистер Блэк обошел ее, чтобы не запачкать обувь — он был чистюлей.

Доктор Белофф швырял в стены бутыли с вином, выкрикивая резкие малопонятные слова. Мистер Блэк отпил из кувшина: да, сидр очень даже не плох. Он прочитал надпись на нем: Яблоневая долина. Похоже, вино производится именно там. Надо будет туда наведаться, отдохнуть после того, как все закончится.

Мистер Блэк сделал еще глоток и отбросил кувшин в сторону: нужно закругляться. Он достал из кармана зажигалку.

— Арес! — позвал мистер Блэк. — Пора, уходим.

Он щелкнул зажигалкой и поднес огонь к винному ручью, смешавшегося с кровью. Ничего не вышло: вино — не спирт. Тогда мистер Блэк поджег занавески и скатерти, вспыхнуло пламя. Мистер Блэк, как зачарованный, смотрел на него. Прекрасное зрелище. Воистину, человек бесконечно может смотреть на три вещи: на бегущую воду, горящий огонь и на то, как распускает цветок.

Доктор Белофф дернул его за руку:

— Не увлекайтесь, мистер Блэк. Сейчас полыхнет.

Мистер Блэк кивнул: кажется, доктор Белофф пришел в норму. Это хорошо, сегодня удастся поспать. Они вышли из дома, а за ними, точно дракон, рванулось пламя. Мистер Блэк встал на отдалении от постоялого двора и жадно наблюдал за любимой картиной, представшей перед ним. Его ноздри раздувались, втягивая в себя запах дыма. Затем, не удержавшись, он заорал во все горло: "Гори, гори ясно!"

Шейла замерла. Следовало что-то предпринять, но на нее напал столбняк: она застыла и не могла сдвинуться с места. Выручил Летц: он схватил Шейлу за руку и потащил назад. Шейла неслась за остальными, а сама прислушивалась: не догоняет ли их тот, кто издавал шорох? Ей мнилось, что чудовище подкралось совсем рядом, и Шейла скоро на себе ощутит его смертельные объятия.

Они добежали до смердящей туши, и Шейла вновь почувствовала приступ тошноты.

— Здесь оно нас не учует, — прошептал Летц.

Шейла была с ним согласна: запах разложения перебивал все прочие, от вони слезились глаза. Майкл позвал:

— Идите сюда, — он обнаружил углубление в стене.

Шейла и парни вжались в стену, Шейла погасила фонарик, сейчас он привлек бы ненужное внимание. Майкл быстро стащил с запястья компас и сунул его в карман. Летц погасил огонек. Потянулись длительные минуты ожидания, Шейла целиком обратилась в слух. Спазмы тошноты подступали все сильнее, бороться с ними становилось все мучительнее. Майклу тоже приходилось трудно, его лицо выражало отвращение. Когда Шейла была близка к тому, чтобы покинуть укрытие, до них снова донесся шорох.

Казалось, тысячи песчинок передвигаются по коридору, повинуясь дуновению ветра. Или тысячи ножек спешат на встречу к кому-то. Шейла прикусила руку, чтобы не закричать от ужаса: вдруг чудовище все же почует их? Или оно прекрасно видит в темноте? Идея спрятаться показалась Шейле дурацкой, нужно было убегать, но сейчас уже поздно. Теперь оставалось лишь уповать на чудо. Она сжала нож: что ж, свою жизнь Шейла дорого продаст.

Чудилось, весь мир замер в ожидании вместе с ней. Остановилось время, солнце замедлило свой бег, стих ветер. Шейле мерещилось, что сердце барабаном стучит в грудной клетке, выдавая ее существование. Даже дурнота отступила, о вони Шейла уже не думала. Летц нашарил в темноте ее руку и сжал ее. Шейле сделалось немного легче: она не одна.

Послышалось чавканье: существо вернулось к оставленной добыче. Шейлу передернуло: разве можно есть разложившийся труп? От одной мысли плохо становится. Туша задергалась: кто-то с жадностью поглощал ее. Шейла ущипнула себя: как бы не грохнуться в обморок. Она никогда не была неженкой, но сейчас Шейла бы многое отдала, чтобы оказаться как можно дальше отсюда.

Существо прекратило поглощать труп и замерло. Шейла похолодела: может, оно решило здесь задержаться? Тогда она долго не продержится. С каждой минутой страх нарастал, Шейле становилось все труднее не скатиться в панику. Наконец, существо двинулось дальше.

Тело болело так, будто Летца пропустили через каток. Карабканье по веревке, вытаскивание Майкла и скоростные забеги здоровья не прибавили. Как только ребята удалились от горы на безопасное расстояние, сразу устроили привал. Летц освободил Майкла от веревки, которая так врезалась в тело Майкла, что оставила на коже кровавые следы. А еще камень содрал кожу с предплечья Майкла, и нужно было унять кровь. Да и шов на спине Летца тоже закровил. Летц поделился с Майклом обезболивающими таблетками и мазью, Шейла перевязала тому рану бинтами. Теперь следовало подумать об отдыхе. Летц решил, что торопиться не стоит: им всем нужно прийти в себя.

Сил, чтобы искать место для лагеря получше, ни у кого не осталось. Майкл достал из мешка сладости и крекер и разделил их между всеми.

— Ребята, — сказал он, — спасибо!

Майкл не стал уточнять, за что именно тот благодарит остальных, все было ясно и так. Они съели сладкие плитки, по вкусу напоминающие молочный шоколад, и запили их водой, таким образом отметив чудесное спасение. Затем Летц вытащил спальный мешок и расстелил его на траве.

— Я спать, — сообщил он, друзья последовали его примеру.

Проснулся Летц часа через три, когда тени деревьев удлинились. Мышцы все еще ныли, но нужно было приготовить то ли поздний обед, то ли ранний ужин — он проголодался. Летц отправился собирать сухие ветви, как его догнала Шейла.

— Я не умею говорить красивые слова, но спасибо, — произнесла она. — Я бы сама не справилась.

— Ты сильная, просто немного растерялась, — Летцу хотелось обнять Шейлу, но он удержался. — Я в тебе ни капли не сомневался, Бешеная.

Она улыбнулась уголком рта.

— Если честно, я боюсь насекомых. Но не ожидала, что у меня клаустрофобия. Раньше такого за собой не замечала.

— Нам всем приходится столкнуться не с самыми лучшими качествами в себе, — Летц был серьезен. — Когда я сидел в бункере, то иногда… — он прервал себя. — Это неважно.

Шейла удалилась, а Летц остался собирать сухой мох и траву. Затем он вложил их в трещины старого пня и развел там огонь, на котором после сварили крупу с тушенкой. Поздно вечером, когда наступило его дежурство, Летц сидел возле костра, похожего на крупную свечку, и отгонял от себя надоедливых мошек, которых привлекал огонь.

Иногда, когда Летц бесконечными днями и ночами находился в бункере, он думал, что хорошо, что он остался в одиночестве. Будь они все вместе, скоро бы на стену полезли от постоянного присутствия друг друга. Комната Летца была на двоих с Мики, и в обычные дни младший брат порой доводил Летца до белого каления. Что уж говорить, проведи они бок о бок много месяцев.

А еще еда! И Мики, и отец ели много, не то что мама и сам Летц. Папа наливал себе самую глубокую тарелку под суп, а его обед не ограничивался первым и вторым, он постоянно бегал к холодильнику, чтобы отрезать колбасу и сыр. Мики также отличался хорошим аппетитом. Сиди они все в бункере, пришлось бы строго ограничить рацион.

Летц старался убедить себя, что есть плюсы, что он остался дома один, что можно не экономить на еде, на ресурсах, что никто не путается под ногами. Но он бы предпочел терпеть наличие Мики, сидеть на голодном пайке, лишь бы они все были вместе. Лишь бы родные были рядом.

История Роджера тронула Летца. Тот был одинок, несмотря на существование семьи. Сыновья жили вдали от Роджера, жена вроде была рядом, но разделить ношу Роджера не могла: она была свободна, он нет. История Роджера перекликалась с Летцевой: оба они стали заложниками ситуации, которую не выбирали. Обоим предстояло нести свою ношу до конца.

Ферма состояла из нескольких строений: дома, бани, сарая, где хранились инструменты, птичника и хлева для животных. Еще был овин, летняя кухня и парочка построек неясного предназначения. Фермер, которого звали Гал, провел ребят по ферме. Он был из тех, про кого говорят: кровь с молоком. Высокий — Майкл был ему по плечо — с торчащими во все стороны волосами соломенного цвета и светлыми глазами, похожими на стеклянные пуговицы. Гал продемонстрировал редких кур с ярко-синим оперением. Эти куры разводились из-за редкого окраса, их перья шли на украшение шляпок для модниц.

— Скоро у них линька начнется, придется, не разгибая спины, перо собирать. А спина у меня последние годы побаливать стала, — пожаловался Гал. — Особенно нижняя часть, где копчик.

Летц тут же сообщил, что у него есть обезболивающая мазь. По мнению Майкла, лучше бы Летц промолчал: им самим пригодится, всего два тюбика! Но спорить об этом перед Галом было глупо и поздно: сказанного не воротишь. Похваставшись фермой, Гал повел ребят в дом, оттуда доносился аромат свежевыпеченного хлеба. Майкл сглотнул: мама специально ездила ранним утром за выпечкой, если только сама не замешивала тесто.

Помимо хлеба в доме Гала пахло смолой и опилками, те были рассыпаны по полу. Майкл вертел головой: грубо сколоченный из дерева стол, под стать ему тяжелые лавки, буфет с резным узором. Гал указал им на железный умывальник и велел садиться за стол. Майкл умылся холодной водой и вытерся белоснежным полотенцем — водичка взбодрила.

Скамьи оказались великоваты: все вещи в доме Гала были сделаны под хозяина. В мире Майкла Галу пришлось бы играть в баскетбол, тренеры команд рвали бы такого рослого парня на части. Гал вытащил из печи ржаной каравай и отрезал от него огромные ломти, затем разлил по глиняным кружкам парное молоко. Майкл отхлебнул молоко, и у него чуть язык в трубочку не свернулся.

— Как вкусно! — вырвалось из Майкла помимо воли.

— Это все из-за цветов, — Гал указал на венок, который Шейла так и не сняла с головы. — Они такой вкус молоку придают.

— Это единорожье молоко? — Майкл не сомневался в ответе.

Гал зашелся в таком заразительном хохоте, что хотелось вторить ему.

— Ты что! Единороги у меня для красоты, — Гал улыбнулся. — Хотел бы я глянуть на того, кто решится их подоить. Есть у меня коровушки, они на дальнем пастбище пасутся. К вечеру в хлев вернутся, я их вам покажу.

Майкл смутился: брякнул, не подумав. Ну ясно же, что у единорогов молока нет, наверное. Ну или только для единорожков.

После перекуса Гал отправился растапливать баню. Майкл и остальные последовали за ним: нужно было натаскать воду из колодца. Ведра, как и прочее, были огромными, Майкл мог утащить лишь наполовину полное — мешала раненая рука, ссадина на ней только стала затягиваться. Управившись с водой, Гал затопил печь в бане и повел ребят смотреть на огород.

— Травник еще, все только цветет и первые плоды завязываются, — поясни Гал.

Майкл смотрел на бесконечные грядки и размышлял: это сколько труда надо!

— Вы один здесь живете? — поинтересовался он.

— Один, — с грустью подтвердил Гал, — не задерживаются у меня помощники: мало кому тут по душе приходится: много тяжелой работы. Да и единороги больно привередливые насчет людей.

Майкл вспыхнул от радости: а у него они с рук ели! Значит, не всем так везет. Послышалось мычание: возвращались коровы. Стадо оказалось небольшим, всего десять голов. Но коровы были такими же могучими, как их хозяин. Шерсть на их боках лоснилась, вымя отяжелело от молока. Они косили лиловыми глазами на Майкла и его друзей, фарфоровые колокольчики на их могучих шеях позвякивали в такт ходьбе.

За коровами следовали овцы, их шерсть блестела в свете заходящего солнца. Майкл присмотрелся, и у него непроизвольно открылся рот: шерсть овечек была золотистого и серебристого цветов. Гал вручил ребятам гребни, мешки и велел расчесывать руно.

— А я пока коровушек своих подою, — он ушел в хлев.

Майкл сел на скамью, к нему по очереди подходили овцы. Он проводил гребнем по волнистой шерсти, а заодно гладил овечек по головам. Те тыкались в него, как котята, и блеяли. Сердце Майкла таяло от восторга: он любил животных. В детстве огромным удовольствием для Майкла были вылазки в зоопарк, где он кучу времени проводил за кормлением козочек.

Вернулся Гал, он собрал мешки с вычесанной шерстью и отнес их в хлев, затем загнал туда овечек. Баня стопилась, и Майкл с Летцем отправились мыться, а Гал и Шейла принялись готовить ужин. В бане все было соразмерно фермеру, Майкл ощутил себя недомерком: высокие полки, большие тазы под воду и веники, которые одной рукой не ухватишь.

Напарившись и намывшись, Майкл постирал ношеную одежду: надо будет ее просушить. В предбаннике висели веревки, Майкл и Летц развесили на них рубашки с носками. Затем наступила очередь Шейлы мыться. Когда она вернулась, ужин был готов. Майкл к тому моменту настолько проголодался, что даже живот недовольно разбурчался.

Гал подал запеченные с сыром и сметаной овощи, свежую зелень и резаный хлеб. Майкл уминал еду и думал, что не наестся.

— Мяса у меня нет, — предупредил Гал, — я своих животных на убой не ращу.

— И так вкусно, — заверил его Майкл, который хлебом вытер подливу со дна тарелки.

Его ответ пришелся по душе фермеру.

После ужина они вышли во двор встречать единорогов. Шейла и Летц сели на крыльцо, а Майкл отправился с Галом. Фермер встречал единорогов и каждому расчесывал хвост и гриву, затем заплетал гриву в косы.

— А можно мне помочь? — предложил Майкл.

— Если они против не будут, — ответил Гал.

Он достал из кармана штанов второй гребень и протянул Майклу. Тот встал посреди единорогов с расческой, но они огибали его. Видимо, по их мнению, Майкл был недостаточно симпатичен. Наконец, к нему подошел давешний единорог и позволил себя расчесать. Майкл аккуратно водил гребнем по гриве, чтобы не дернуть случайно волосок, а затем неумело заплел струящиеся между пальцев волосы в косички.

— Как его зовут? — спросил Майкла у Гала.

— Это она, единорожиха, — поведал фермер. — Она на сносях, — Гал погладил единорожиху по круглому животу. — Не сегодня-завтра должна разродиться. А кличут ее Белянка, я не мастак имена придумывать.

Часть единорогов остановилась возле крыльца и наблюдала за Летцем и Шейлой.

— Любят они за влюбленными подглядывать, — заметил Гал. — А эта парочка больно хороша.

Майкл хотел возмутиться: скажет же Гал — влюбленные! Ерунда какая! А потом внимательно посмотрел на Летца и Шейлу: они сидели уж слишком близко друг к другу, так что их плечи касались. А еще Летц чересчур громко смеялся и много говорил, а Шейла не перебивала его. Майкл хмыкнул: ну все! Втрескались!

Единороги вошли в хлев, и Гал запер за ними ворота. Затем он обратился к ребятам:

— У меня к вам просьба: задержитесь на пару дней, больше не понадобится. Белянка скоро разрешиться от бремени должна, надо ее покараулить. Как все начнется, я вам сообщу.

Майкл вопросительно поглядел на Летца и Шейлу, те тоже были не против: впереди все лето, они еще успеют догнать радугу.

Гал постелил им в клетях, летних комнатах. Спали они на набитых соломой матрасах. Тут же сушились подвешенные к потолку синие цветы. Пахло так, что Майкл дышал полной грудью: хотелось уместить весь аромат в себя. В незастекленное окно светила луна, она была того же соломенного цвета, что и волосы Гала. Майкл засмотрелся на луну, а потом ему то ли привиделось, то ли приснилось.

Вечером Белянка вела себя тревожно: она не сразу подпустила к себе Майкла, всхрапывая и фыркая на него. Отогнала от себя других единорогов и чуть не ударила копытом Гала.

— Начинается, — предупредил тот ребят. — Придется караулить ночью.

Летц даже не пытался приблизиться к Белянке, он вообще с подозрением относился к животным: кто знает, что у них на уме? Да, единороги прекрасны, но лучше любоваться ими на картинке.

Гал ввел единорожиху в дом, разместив ее в прихожей. Притащил охапку травы, поилку с водой и чистых тряпок. Зажег повсюду огонь. Он заметно волновался.

— Я с вами не смогу быть, — сказал Гал. — Мне понадобится уйти на ночь.

— Потому что вы превращаетесь в пугало? — в лоб спросил Майкл.

Гал ответил не сразу. Сперва он обтер Белянку, заплел гриву в косы и уложил на сено. Она тяжело дышала, Майкл сел с ней рядом и принялся успокаивающе гладить.

— Все так, — подтвердил Гал. — Давно это было. Меня смастерили люди: набили льняную рубаху и штаны сухой травой и повесили на шест. Сверху водрузили тыкву, напялили на нее соломенную шляпу. Рот мне прорезали прямо в тыкве, вместо глаз вставили пуговицы. Я должен был отпугивать ворон от посадок.

Летц откусил кусок творожного пирога и отпил травяной чай из чашки. На ферме постоянно хотелось есть: может, из-за работы, может, от воздуха.

— Не знаю, что случилось, — продолжал Гал, — но как-то раз я очнулся под полной луной. Гляжу: поля заросли сорняками, а из хлева доносится мычание недоеных коровушек. Что стало с людьми, мне неведомо, а только исчезли они, бросив все. Так что пришлось брать все в свои руки. Только по ночам, когда наступает полнолуние, я вновь становлюсь пугалом.

Гал взглянул на небо:

— Сейчас такое время, и я ничего не могу с этим поделать. Но Белянку одну оставлять нельзя. Единорожки рождаются редко, но не в этом сложность, их кто-то похищает. Так что я прошу: не смыкайте глаз всю ночь, помогите Белянке.

Майкл уже обхватил шею единорога, видимо, намереваясь просидеть так всю ночь.

— Не кипишуйте, поможем, — заверила Гала Шейла. — А что за похитители? Кого нам ждать?

Гал развел руками:

— Никто не знает. Что-то происходит, темное.

Летц вздохнул: придется что-то придумать. Плохо, что подсказок у них никаких нет. Гал удалился, а Летц с друзьями устроили совещание. Они притащили веревку, приготовили фонарик и огонек, Летц проверил наличие ножа и принялся ждать. Сперва все было спокойно, затем Белянка принялась метаться. Летц отодвинулся, а то отдавит ногу копытом или рогом нечаянно проткнет. Майкл ходил следом за ней, гладя по бокам. Затем Белянка часто задышала, опустилась на ноги, а потом, раз, из нее показался единорожек, заключенный в прозрачную оболочку.

Шейла подскочила к Белянке и помогла единорожку появиться на свет, затем она освободила новорожденного из оболочки. Летц испытал облегчение: кажется, все кончилось. Майкл смочил тряпки водой и обтер единорожка. Тот походил на мать: белоснежный с черной звездой на лбу. Вместо рога у него был небольшой нарост, мягкий наощупь.

— Звездочка, — умильно прошептал Майкл. — Какая же ты хорошенькая!

Белянка поднялась и обнюхала новорожденную дочь, затем облизала ее. Летц выдохнул: единорожек родился, все закончилось благополучно. Осталось лишь дождаться утра. И в этот момент Летц ощутил холодное дуновение, будто за окном стояло не лето, а зимние морозы. Хлопнула дверь, погасли свечи, зажженные Галом.

— Шейла, — велел Летц, — включи фонарь.

Огонек, подаренный Тлутом, слабо светил в темноте. Казалось, ничего не произошло, но каждый волосок на коже Летца встал дыбом. Он чувствовал: они не одни в доме. Встревоженно фыркнула Белянка, она нервничала.

— Все будет хорошо, — Майкл обнял ее за шею, — мы убережем твою малышку.

Но Белянка не успокаивалась, она металась из угла в угол.

— Ты так затопчешь Звездочку, — убеждал ее Майкл. — Смотри, какая она крохотная.

Послышался шепот. Казалось, он доносится со всех сторон. Шепот обладал гипнотическим действием, Летц зевнул: как же хочется спать!

— Майкл, сколько времени? — спросил он.

— Полночь, — Майкл посмотрел на часы.

— Хорошо, до рассвета четыре часа, — Летц снова зевнул.

Шепот усиливался, в нем было что-то умиротворяющее. Слова были неразличимы, но обволакивали, точно теплое одеяло. Шейла начала клевать носом, Майкл тоже с трудом бодрствовал. Летц, превозмогая дремоту, запел:

"Эй, парень, брось портить нервы.

Смотри, что стало с тобой.

Ты был всегда номер первый,

И это знает любой[22]!"

Дальнейших слов Летц не помнил, но это не мешало ему повторять куплет снова и снова. Шейла тряхнула головой, она взбодрилась. Майкл тоже очнулся. Он стал отбивать на коленях ритм песни, а потом началась импровизация: они завывали на разные голоса. Шейла рассмеялась:

— Боюсь, благодарные слушатели забросали бы вас гнилыми овощами.

— Тухлыми яйцами можно еще, — поддакнул Летц.

Но стоило им замолчать, как шепот опять усилился, он звучал так уютно, что все мысли Летца сводились к одному: лечь в кровать и склонить голову на подушку. Он моргнул, затем еще, глаза слипались, не осталось сил держать их открытыми.

Голоса внушали ему, что сон — самое сладкое, что есть на свете, что надо убрать помеху, которая мешает Летцу погрузиться в мир видений — единорожка. Летц сжал рукоять ножа: да, если он принесет жертву голосам, все закончится. Надо не мешкать, потому что чем скорее все завершится, тем лучше для него. Ведь Летц не хочет же сойти с ума? А если он станет сопротивляться, то безумие будет его уделом. Вспыхнул и погас фонарь, лишь огонек слабо освещал прихожую. Шейла спала, из ее приоткрытого рта вырывалось мерное дыхание.

Раздался грохот: Белянка со всей силы ударила копытами в стену дома, и Летц очухался: вокруг единорожка сгустились тени, они походили на клубок щупалец. И тут же в челюсть Летца прилетел кулак Майкла, тот решил, что приятель ведет себя странно. Летц отскочил от него:

— Успокойся! Я в норме!

Летц направил в сгусток теней свет огонька и снова запел. Тени задергались, как живое существо, но не отступили, как и сонливость. Стоило замолчать хотя бы на несколько секунд, как они возвращались: щупальца продолжали тянуться к единорожку, а голоса пытались подчинить Летца себе. Летц разозлился и бросил огонек в центр теней. Те забились в конвульсиях, а затем их разорвало на мелкие клочки. До самого рассвета парни и проснувшаяся Шейла кричали слова песни, пока не вернулся Гал.

Теперь, когда опасность миновала, а Летц с друзьями обо всем подробно рассказал Галу, Белянку и Звездочку отвели в хлев к другим единорогам, а ребята отправились в клеть отдыхать. Летц не успел коснулся подушки, как отрубился. Ему ничего не снилось, сон его был спокоен и безмятежен. Встали ребята после полудня.

Гал приготовил роскошный обед: стол ломился от запеченных овощей, вареников с творогом и свежей выпечки. Летц налегал на еду, он успел проголодаться — с вечера маковой росинку во рту не было. Хотелось наесться впрок, ведь впереди их снова ждала дорога: двухдневный отдых у Гала закончился.

Майкл навестил единорожка, оттуда он вернулся с такой мечтательной улыбкой, что Летц его пожалел: похоже, Майклу по душе заниматься животными, у него они вызывают приступ умиления. А ферма Гала была еще и волшебным местом: тут жили единороги, рог коровы служил рогом изобилия, а овечье руно обладало драгоценными свойствами. А еще здесь когда-то ожило пугало.

Гал был расстроен, что они уходят. Он наполнил их бурдюки колодезной воды и дал в дорогу хлеб, сыр и сухой творог. Летцу показалось, что Гал был бы счастлив, останься с ним Майкл. Да и тот был бы не против. Но по уговору до радуги должно добраться трое, иначе все лишалось смысла. А сам Летц совсем не горел желанием провести остаток дней на ферме, пусть она и была самым чудесным местом в мире. Да и с дорогой между мирами непонятно — смогли бы они поселиться на ферме Гала навсегда? Или их бы вышвырнуло отсюда?

Летц пожал руку Гала:

— Спасибо вам за все.

Тот не уговаривал их остаться, и Летц был ему за это благодарен: у Майкла глаза и так были на мокром месте.

— Вам бы молокошек в помощники, — сказал Летц. — Им бы тут понравилось.

— Молокошки? — удивился Гал. — Кто это?

Летц и остальные поведали ему историю, которая случилась с ними в одном из миров Темногорья. Об удивительных существах, которые днем принимают обличье кошек, а по ночам хлопочут по хозяйству. О Дикой кошке, которая защищает своих подопечных. Гал выслушал их с таким вниманием, что Летц не сомневался: скоро на ферме появятся новые питомцы.

Роджер массировал грудь в области сердца. За вчерашний день дырына разрослась и стала пульсировать в такт сердцебиению. Виноват Роджер был сам: поехал на конференцию, посвященную выходу фильма по одной из его книг. На конференции было полно читателей и журналистов. И если читатели в основном просили автографы, то журналисты набросились на него, как голодная курица на червяка.

"С чем мистер Роджер связывает провал своей последней книги?", "Не исписался ли он?", "Правда ли, что сюжеты первых книг за мистера Роджера придумывали литературные негры?". Агент пытался их унять — ряд вопросов не был согласован, но журналисты не унимались. Когда Роджер покинул конференцию, кто-то крикнул ему в спину: "Каково это — лишиться короны короля детективов?!"

Жена о поездке не знала, Роджер вел переговоры с агентом без нее — иначе бы она не пустила Роджера. Супруга в тот момент гостила у старшего сына и нянчилась с внучкой. Роджер и сам не хотел ехать, но агент уговорил: фильм должен подстегнуть продажи, к тому же следовало анонсировать новую книгу.

В дверь постучали: тихо, но требовательно. Открывать не хотелось, Роджер никого не ждал. Стук повторился. Нехотя Роджер поднялся и распахнул дверь, на пороге стояло двое. Краткого взгляда хватило ему, чтобы понять: эти парни из тех, кому в его книгах отведена участь плохишей, и ничего хорошего от них ждать не приходится. Еще он осознал, что эти двое идут по следам той троицы, которую он подвозил ранее.

— Разрешите представиться, — рослый блондин улыбнулся, продемонстрировав прекрасную улыбку. — Я доктор Белофф, а это мой напарник — мистер Блэк.

Он отодвинул Роджера и вошел в дом, второй — неприметный, как шпион в шпионском же детективе, — последовал за ним.

— Дайте угадаю, — Роджер попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривая: — Вы плохой, он хороший?

Второй, мистер Блэк, удивленно приподнял бровь:

— Браво! Вы поразили меня в самое сердце!

Роджер сел в кресло, боль в области дырыны усилилась.

— Думаю, вы догадываетесь, зачем мы здесь, — продолжил мистер Блэк.

Скрывать это не имело смысла, и Роджер кивнул.

— Замечательно! — обрадовался мистер Блэк. — Значит, вы все нам расскажете.

Роджер молчал. Он понимал, что рано или поздно они вытряхнут из него правду — они натасканы на изъятие истины, и его сопротивление будет сломлено. И он не хотел рассказывать этим парням ничего. Роджер вновь потер грудь: до чего же болит. Казалось, в нем просверлили дыру, и теперь она кровоточит.

— Можно я заварю чай? — спросил он.

Доктор Белофф и мистер Блэк так удивились, что ничего не ответили. Роджер прошел в кухню, достал из кармана телефон и отправил короткое сообщение жене: "Я очень люблю тебя и детей. Будьте счастливы". Затем вернулся в гостиную.

— Как я понял, — произнес он, — ребята сами не знали, куда идут. Их вела дорога. Так что вам будет сложно их догнать. Надеюсь, что невозможно.

Он с удовольствием наблюдал, как меняются лица этих двоих. Как напускное благодушие уступает место ярости. Доктор Белофф вскочил, сжимая огромные кулаки, но в этот миг сердце Роджера полыхнуло огнем, а затем все стало неважно.

Неделю назад они ушли с фермы Гала. С тех пор почти ничего не изменилось: лес сменялся полем, поле рощицей, роща непроходимым буреломом. Дорога то расширялась, храня на себе следы колеи от проезжавших телег, то сужалась до едва заметной тропки посреди травы. Шейла и парни пытались понять: переместились они или нет, и есть ли смысл идти дальше? Майкл и Летц выдвинули версию, что дорога сама вытолкнет их в нужный мир, но проверять не решились.

Шейла осознала, что идти к радуге ей особо и не хочется. Найти бы мир по душе: нормальный и в меру развитый, она бы осталась. Ей уже не хотелось мстить за смерть Стива, все перегорело. У Летца тоже не было особого смысла продолжать путь, он мог примкнуть к Шейле. Оставался только Майкл.

По наблюдению Шейлы тот скучал по родным, но возможно, он предпочел бы спокойную жизнь постоянному риску собой. Но была ли у них возможность отменить уговор с Хранителем пути, про это Шейла не знала. Тот не появлялся, так что спросить было не у кого.

Припасов осталось дня на три, и это беспокоило Шейлу: пополнить их было негде. Наверняка среди растений имелись те, у которых стебли, листья и корни был съедобными. Проблема состояла в том, что Шейле и парням эти растения были незнакомы. С большой вероятностью растительность была безопасна для здоровья, но всегда существовал тот злополучный шанс, что ребятам попадется ядовитая гадость.

Лес, который появился на горизонте, сразу не понравился Шейле — было в нем что-то пугающее, как в злых сказках, где ведьма поджидает детей в пряничном домике в похожем лесу. Потому Шейла предложила переночевать в поле, подальше от деревьев. В последний раз воду набрали в болотце со стоячей водой. Майкл бросил в бурдюк обеззараживающие таблетки, но привлекательнее от этого вкус воды не стал. На болотной воде отварили крупу, а когда она была готова, то промыли ее чистой водой, оставшейся в бурдюке Шейлы, чтобы отбить тухлый запах.

Летц вскрыл последнюю банку тушенки, теперь приходилось экономить на мясе, деля банку консервов на четыре части. Хорошего в этом было одно: заплечные мешки значительно полегчали. Сегодня первой дежурить выпало Шейле. Хотя в дороге с ними ничего не случалось (пока не случалось), заведенный порядок решили не менять.

Шейла поддерживала костер, стараясь сидеть поближе к нему. В памяти всплыло, что дикие звери боятся огня, поэтому держатся от него в отдалении. Шейла поежилась: столкнуться с животными не хотелось. Ей хватает воспоминаний о той твари, которая охотилась за ними в горном лабиринте.

Шейла подбросила ветви в огонь, одна из них треснула, и Шейла подскочила от резкого звука. Она попыталась успокоиться, но нервозность усиливалась при одной мысли, что им завтра придется идти через лес. Шейла не могла объяснить, чем он ей не нравится, но предчувствие охватило ее: следует ждать неприятностей. Слишком долго у них все было относительно благополучно.

Из спального мешка вылез Летц, готовый сменить ее.

— Как ты? — спросил он.

Шейла пожала плечами: смотря что понимать под этим вопросом. Если физическое состояние, то нормально, если душевное, то нет.

— Уродский лес! — выругалась она. — В нем что-то не так.

— Завтра увидим, — Летц постарался успокоить ее. — Если что-то вызовет сомнения, обойдем его.

Шейла хотела съязвить, что ни разу они не миновали неприятности, а вляпывались в них по самую макушку, но прикусила язык: в лесу один за другим зажигались красные огни, и от этого зрелища ужас только усилился.

Еда закончилась прошлым днем. Летц и остальные растягивали припасы, как могли, но пришел черед и остаткам крупы. Пополнить запасы было негде: по дороге им, как назло, ни разу не встретились населенные пункты. Летц и его друзья пребывали в растерянности: может, что-то пошло не так? Но радуга всегда вспыхивала, если смотреть на небо через стеклышки Тлута, так что путники не сбились с направления.

Свободные дни на пользу не пошли: они переругались. Особой причины не имелось, просто все перенервничали. И все трое утратили цель, даже Майкл: никому не хотелось продолжать путь, но выбора не было. Все это создало настолько напряженную обстановку, что, казалось, поднеси спичку, и ребята взорвутся.

Началось все с пустяка. Летц и Шейла начали разбивать лагерь. Майкл, который с утра был не в настроении, ехидно заметил:

— Снова шалаш делать? А зачем? Ведь и так тепло. Или вам просто заняться нечем?

— Слышь ты, умник, — Шейла за словом в карман не полезла, — если дождь начнется, ты свою задницу чем прикроешь?

— Да с чего он начнется?! — вскипел Майкл. — На небе ни облачка!

В результате Майкл расстелил спальный мешок на траве, а под утро хлынул настоящий ливень. Какое-то время Майкл терпел, а потом все же перебрался под навес. Шейла не упустила момент и подковырнула его: мол, не сахарный, не растаял бы. Теперь они постоянно переругивались.

Летц пытался сгладить шероховатости, но и ему надоело: пусть все идет своим чередом. Поэтому он хранил молчание в качестве ответа на нытье Майкла и раздражение Шейлы. Как-нибудь разберутся без него! Когда на горизонте вырисовались силуэты домов все трое испытали облегчение: хоть что-то! Они невольно ускорили шаг, и лишь когда стало понятно, что город похож на обитаемый, Шейла напомнила о внимательности. И Майкл не разразился в ее адрес едким замечанием, а согласно кивнул.

Город был пуст. По его улочкам не бегали животные, не прогуливались люди, не щебетали птицы. Но и ощущения брошенности от города не возникало: ветер не хлопал деревьями и пустыми рамами окон, не гонял по узким улочкам обрывки газет и пакетов. Фасады домов будто только вчера были выкрашены в яркие цвета, а треугольные крыши покрыты черепицей терракотового цвета.

Город был нарядным и праздничным. На уровне второго этажа висели разноцветные гирлянды, витрины магазинов были украшены со всем великолепием. Летц застыл возле одной: за круглым столом, покрытой белой скатертью, сидели животные: медведь, волк и лиса. На столе стояли фарфоровые тарелки, хрустальные бокалы, лежали серебряные приборы. Но сами тарелки были пусты.

Летц заметил, как омрачилось лицо Шейлы, и отошел от витрины. Наверное, она вспомнила страшный лес, который попался им по дороге. Летц долго отходил от увиденного зрелища: животные были мертвы, но у Летца создалось впечатление, что те притворяются. И самому Летцу и его друзьям просто повезло пройти через лес в безопасное время.

— Ребята! — голос Майкла зазвенел от радости. — Тут кафешка!

На небольшой площади стояло здание с узким фасадом. Летц вспомнил, что раньше в городах жители платили налоги за количество окон или ширину фасадов, а потому экономили, как могли. В витрине кафе находились фигурки, покрытые глазурью: гномы, Санта-Клаусы, Снеговики, различные животные.

Летц толкнул дверь, колокольчик звякнул, и они вошли внутрь. В кафе тоже никого не оказалось. Казалось, совсем недавно тут были посетители: горел свет, чайник хранил тепло. Майкл подошел к одному прибору, поставил к раструбу чашку и нажал на кнопку: оттуда полился черный напиток.

— Кофе! — изумлению Майкла не было предела.

Шейла между тем достала одну из фигурок и попробовала на вкус:

— Сойдет, — сообщила она, а затем сгребла все остальные в мешок.

Летц хотел остановить ее — ведь нельзя брать чужие вещи без спроса, но не стал: спрашивать, похоже, тут было некого.

Они сели за столик и выпили по чашке кофе с марципановыми фигурками. Летц ощутил, как тепло разливается по телу — голод ненадолго отступил. Ребята вымыли чашки в подсобном помещении и пополнили запасы воды. Холодильник оказался пуст: Шейла проверила и его.

Ребята решили прогуляться по городу, проверяя встреченные ими кафешки и магазины. На одной из улочек Майкл наткнулся на колонку с водой, и они с Летцем на несколько минут устроили себе развлечение, брызгая друг на друга водой, а потом к ним присоединилась Шейла. Было тепло, так что одежда высохла быстро.

Ни продуктовых, ни продовольственных магазинов в городке не нашлось. Кафешки представляли собой собрание десертов: помимо марципана в них были разнообразные торты и пирожные, взбитые сливки с ягодами и мороженое. Летц попробовал кофе со взбитой пенкой, с мятным сиропом, а также кофейно-молочные коктейли, но вскоре надоело — одними сладостями сыт не будешь.

— Кукольный магазин, — Шейла прилипла к одной из витрин.

Она смотрела на куклы так, что Летц понял: нужно обязательно войти внутрь, пусть еды там точно нет.

Для кукол был выстроен настоящий дворец, по-другому помещение магазина Летц назвать не мог. Все блестело и сверкало позолотой. Куклы стояли в отдельных нишах, к ним прилагались кукольные домики со всем содержимым. Возле одного даже Майкл задержался: тот был размером с коробку из-под газонокосилки.

Летц подошел к домику. Внутри того наличествовала кухня, обставленная шкафчиками с посудой, электроплитой и мойкой. На миниатюрном столике стояла ваза с цветами, на окнах висели занавески. Ванных комнат в домике было целых три! Отделанные кафелем с душевыми кабинками и гидромассажными ванными. Уютные спаленки, тренажерный зал, гостиная комната… Летц не отказался бы жить в таком доме!

Населяли домик три куклы: мама, папа и дочка. Все они походили на уменьшенные копии людей. У папы даже были настоящие, а не нарисованные усы, а на одном носке протерлась пятка. Будто кто взял и скопировал настоящий дом с людьми, сделав из него игрушечный.

Шейла зависла возле витрины с куклами. Тут находились Тильды, Вальдорфы, шарнирные куклы, куклы с фарфоровыми личиками, пупсы, похожие на настоящих детей. Шейла смотрела на них, как зачарованная. Летц снял с полки одну из Тильд и сунул Шейле в руки:

— Подержи хотя бы.

Она взяла куклу, все еще не веря.

— Я даже не знала, что бывают такие игрушки, — в ее голосе слышалось потрясение.

— У меня мама увлекалась, — ответил Летц. — Но коллекцию пришлось продать: она не помещалась в бункере. Мама оставила только одну Тильду и мишку Тедди, не смогла с ними расстаться.

— Ага! — до Шейлы, наконец, дошло. — Хочешь, чтобы я что-то взяла?

— Ну да, — подтвердил Летц. — Возражать некому.

Теперь Шейла прицельно ходила по магазину и долго разглядывала куклы. Все усложнялось тем, что выбор был слишком велик. Среди тех же Тильд были и феечки, и котята с лосями, и забавные мышки. Летц следовал за ней, он смотрел не на куклы, а на Шейлу: пока она не замечает, он мог любоваться ею, сколько влезет.

— Давай ты! — попросила Шейла, и Летц понял: будь ее воля, она запихала бы все игрушки в мешок и утащила бы с собой.

Он снял с полки фею-Тильду в пышном платье, подбитом кружевами.

— Считай, что ты начала собирать собственную коллекцию, — произнес Летц, и Шейла мечтательно улыбнулась.

Улыбка шла ей удивительным образом: лицо Шейлы смягчалось, она сразу открывала свою сущность: роза, которой пришлось отрастить шипы.

— Там еще машинки есть! — до Летца донесся голос Майкла. — Я, когда увидел, афигел!

В соседнем помещении на полу располагалась железная дорога, по рельсам спешил поезд, он испускал пар, его фары горели. Рядом по крутым горкам носились гоночные машинки. За закрытыми витринами шкафчиков находились коллекционные автомобили. У них открывались и закрывались двери, крутился руль.

Летц представил, какую истерику закатывали лети, попавшие в этот игрушечный рай! Наверное, их выносили отсюда, ухватив за руки-ноги, под дикий визг и завывания. Он усмехнулся: он бы и сам, наверное, упал бы на пол и отказался бы отсюда уходить. Хотя Мики в этом равных не было. Младший брат обладал бульдожьей хваткой, когда дело касалось развлечений. Мики с упорством добивался благ для себя и Летца.

С сожалением они покинули магазин, Летц не удержал и взял крохотную копию кабриолета — на память. Ну что же, они с Шейлой, похоже, оба обзавелись хобби на ближайшие годы. Послышалась музыка. На городской площади расположился парк аттракционов. Под веселую мелодию и горящие огни кружилась карусель с белыми лошадками. Крутилось колесо обозрения, раскачивались качели. До Летца дошло: этот город был мечтой ребенка!

— Или злой ведьмы, которая заманивала сопливых детишек сладостями, игрушками и развлечениями, — добавил Майкл, когда Летц поделился своими соображениями вслух.

Летц кивнул: тоже хорошая версия.

— Ну что, по кофе с пирожным и пошли? — спросил Майкл.

Летц согласился: здесь делать нечего. Они проверили несколько квартир, но в тех даже мебель отсутствовала. Можно было, конечно, тут переночевать — все же крыша над головой, но Летц уже уяснил: в дороге намного безопаснее. Поэтому лучше покинуть город до наступления темноты.

В этом кафе ребята обнаружили стенд с газетами, Летц успел цапнуть их первым. Он просмотрел местные новости: когда-то город был вполне обитаем. Речь в газете шла о предстоящем ремонте дорог, о благоустройстве города и открытии туристического сезона. Большая статья была посвящена истерическим приступам детей, случавшихся с теми в магазинах и кафе.

"Не секрет, что в последнее время город охватила эпидемия ломак. Так назвали приступ, когда ребенок ломает все, что попадет ему под руку, если не получит желаемое. Дети бьются в истериках, их родители пьют валерьянку литрами и сами близки к срыву".

— Странные такие, — заметил Майкл, когда Летц прочел вслух начало статьи, — отгрохали крутой магазин игрушек, а потом удивляются, что дети уходить оттуда не хотят.

"На фоне всеобщей эпидемии ломак выделялась дочь мэра — Генриетта. Это благоразумная особа пяти лет, от которой никто ни разу не видел неподобающего поведения. Генриетту ставили в пример остальным детям".

— Представляю, как эти остальные дети ненавидели несчастную Генриетту, — заметила Шейла.

"Но недавно случилось непонятное: сам мэр и его супруга бесследно пропали, оставив Генриетту в одиночестве. Девочку приютила родная тетя, у которой не было собственных детей. Но через пару дней случай с исчезновением повторился".

Летц заинтересовался: какой-то детектив. Интересно, как это связано с эпидемией ломак? Оказалось, никак, статья заканчивалась вполне обычно: "Мэрия обращается к горожанам: кто готов приютить Генриетту? Желающим просьба обращаться…"

Летц свернул газету и посмотрел на фотографию девочки: милая малышка. В клетчатом платье, бантом в голове и с тремя куклами в руках. Видимо, тоже собирает свою коллекцию. Прикольное совпадение. Он открыл следующий выпуск новостей.

Там сообщалось о пропаже фотографа. "С прискорбием сообщаем, что бесследно исчез мистер Ноутбек. Никто не видел его после того, как мистер Ноутбек сдал материал по предыдущему репортажу. Надеемся, что скоро его местопребывание будет обнаружено". В этом же номере была и свежая статья о Генриетте: "Малышку Генриетту взяла под опеку многодетная пара. Теперь Генриетта станет членом семьи из шестерых детей". Тут же была помещена фотография девочки: она сжимала куклу-фотографа.

Летц отложил газету в сторону и медленно колупался в пирожном — похоже, наелся сладкого на года вперед — когда с улицы послышалось:

— Та-а-ак, кто-то взял мои марципановые фигурки. И куколку.

Голос принадлежал ребенку — девочке, но Летц поперхнулся и закашлялся: похоже, посещение кафе стало лишним. Нужно было уходить сразу, как приняли решение.

Летц осторожно выглянул из двери: никого! Теперь следовало незаметно покинуть город.

— Ай-я-яй! — раздалось откуда-то сверху. — Это очень нехорошо — брать чужое!

Летц задрал голову: над домом возвышалась девочка-с-гору, она стояла, уперев кулаки в бока, ее лицо излучало недовольство. При виде Летца выражение лица сменилось на восторженное, и девочка завопила: "Куколка!" Летц нырнул обратно в кафе.

— Что там? — Майкл хотел высунуться наружу, но Летц втянул его обратно.

— Ребенок, — нервно хихикнул он, — для которого собраны все эти игрушки и карусельки. Только очень огромный ребенок. И похоже, это та самая Генриетта, про которую была статья.

Потемнело: Генриетта склонилась над зданием и заглянула в витрину. Летц и его друзья залезли под стол. На полу валялся газета, которую Летц не успел прочесть — видимо, ребята смахнули ее со стола, когда прятались. Заголовок гласил, что найден источник эпидемии ломак. Летц раскрыл нужную страницу. "Именно Генриетта являлась эпицентром эпидемии, которая охватила детей! — сообщали новости. — Мало того, все усыновившие Генриетту бесследно пропали! Мы подозреваем, что они стали частью ее коллекции кукол. Город охватила паника, многие горожане покинули его. Ведь Генриетта научилась менять рост по своему усмотрению, двоих наших граждан она просто затоптала, когда полицейские пришли, чтобы арестовать ее".

Пазлы сложились. Теперь все стало ясно насчет игрушечного магазина и странного выбора кафе. Пора было последовать примеру горожан и убираться прочь отсюда.

— Тут должен быть второй выход, — предположил Летц, — ну или выпрыгнем в окно с другой стороны дома.

Они поползли в сторону подсобного помещения. Послышался звон разбитого стекла.

— Куколка, ты где? — по полу начала шарить рука Генриетты. — Иди ко мне, я отнесу тебя в магазин.

Летц замер: рука перекрывала проход, но если она потянется в тот угол, где они спрятались, то ничего хорошего не выйдет. Ему пришла в голову идея: он снял с себя бурдюк и, пригибаясь, направился в сторону руки. Когда пальцы вновь начали ощупывать пол, Летц сунул в них бурдюк с водой.

— Куколка! — восторженно завопила Генриетта и потащила бурдюк с водой наружу.

Летц с друзьями рванули в подсобку. Прямого выхода оттуда не имелось, пришлось подниматься на второй этаж, а затем по коридору бежать к черному ходу.

— Куколка! Хочу куколку! — Генриетта принялась орать и топать ногами.

Она грохнулась на землю, так что дом тряхануло, и зарыдала со всей мочи. Летца чуть не оглушило.

— Такую истерику я бы никогда в жизни не смог устроить, — признался он.

Генриетта, поняв, что никто не реагирует, деловито поднялась и отряхнулась. Она отломала верхнюю часть здания и проверила кафе, перевернув там все вверх ногами. Хорошо, что Летц и остальные были уже на соседней улице.

— Как ее ломает-то, — заметил Майкл.

— Лишь бы не нас, — Шейла нервно облизала губы. — Вот зараза!

Да-а, попасться в руки милому ребенку совсем не хотелось. Но трудность заключалась в том, что Летц не видел Генриетту за домами, а она их — вполне.

— Куколки! — Генриетта обнаружила их и запрыгала от восторга, едва не устроив землетрясение.

— Значит, в газете правда была? — на бегу предположил Майкл. — Обалдеть!

Летц ничего не ответил: какая разница? Главное, скрыться с глаз девчонки, которая бросилась за ними вдогонку. Они свернули на боковую улицу, девочка тут точно не пройдет — для нее слишком узко. Но Генриетта решила проблему просто — разломала мешающие ей дома. Кусок черепицы со свистом пролетел над головой Летца, едва не сняв с него скальп.

Следовало отвлечь Генриетту, и как можно скорее. Но как? Летц догадался!

— Машинка! Хочешь машинку?! — Летц нашарил в кармане раритетный автомобильчик и кинул его себе за спину. Жаль, конечно, но лучше пожертвовать чем-то, чем собой.

— Машинка!!! — Генриетта уменьшилась и подхватила на бегу автомобильчик.

— И куколка! — Шейла избавилась от феи.

Генриетта бросилась за куклой. Затем села на асфальт и принялась играть, не обращая внимания на Летца и прочих. Но те не стали рисковать и предпочли убраться из города, пока она вновь не надумала, что ей нужны новые игрушки в коллекцию.

Лабиринт был потрясающим! Мистер Блэк отметил это, лишь взглянув на схему, полученную через сканер. Куча ответвлений, ловушек и тупиков — масса возможностей, чтобы люди пропадали в лабиринте навсегда. А еще твари, запертые в горе: например, как эта ядовитая многоножка, длина которой вдвое превышала рост человека. Мистер Блэк с удовольствием понаблюдал бы за сражениями между ними — в качестве наблюдателя, конечно.

Его окликнул напарник. Доктор Белофф достал рулетку и начал производить измерения. Затем встал рядом с многоножкой и попросил:

— Мистер Блэк, сфотографируйте меня, пожалуйста.

Мистер Блэк с удовольствием сделал несколько кадров: именно напарник обнаружил и убил многоножку, когда та бросилась с потолка на них. Реакция у доктора Белофф была преотменная. Тот не отказался бы принять в схватках непосредственное участие, не зря его прозвище было Арес — в честь бога войны.

Эта тварь оказалась прожорливой. Похоже, именно она уничтожила остальные существа, которые находились здесь ранее. Теперь от них остались только кости. Жаль, что злосчастная троица сумела ускользнуть от многоножки, тогда задание можно было бы объявить выполненным. Мистер Блэк испытал досаду: экспедиция затягивалась. Он намеревался покончить с этим делом, как можно скорее, но везение была не на его стороне. Пока не на его.

Корпорация "Великие мечты" поставила своих людей на каждом уровне вокзала тысячи миров, чтобы не пропустить троицу. Сперва все думали, что они рванут на родину Майкла, ведь мир Летца был уничтожен, а Шейле нужно было место, чтобы спрятаться и переждать поиски. Но они обманулись в ожиданиях.

Целыми днями сотрудники изучали возмущение воздушного эфира волнами беглецов. Мистер Блэк особо в технологии поиска не вникал — какая-то новая разработка, его задача состояла в ином — поимке беглецов. Так они с доктором Белофф попали в мир под номером шестьдесят шесть, где его ждало величайшее разочарование — они опоздали.

В каждом мире имелся всего лишь один вокзал тысячи миров. И от него до места назначения нужно было еще добраться. Мистер Блэк плевать хотел на запреты, но сотрудники корпорации тщательно следили, чтобы он и доктор Белофф не пользовались устройствами, не свойственными данному миру. Поэтому потери времени были ожидаемы.

После мира за номером шестьдесят шесть последовал мир под номером триста пятьдесят семь. Там у доктора Белофф вышла стычка с полуночным пугалом, которого не брали пули, поэтому мистер Блэк и его напарник сочли за лучшее убраться подальше. Тем более, след беглецов, ведущий от фермы, был чересчур отчетлив.

И вот когда оставалось всего несколько километров, троица как свозь землю провалилась. Мистер Блэк яростно топал ногами, чертыхался (доктор Белофф явно не ожидал от него подобного поведения), но все зря — пришлось возвращаться. Теперь он всерьез задумался, что беглецы пользуются не вокзалом тысячи миров, а иным путем. Непредсказуемым, но который позволяет ускользать им от преследования. Последний приказ от боссов, полученный накануне, гласил: доставить троицу целой и невредимой. А это шло вразрез с планами мистера Блэка.

Потеплело. Не немного, а ощутимо. Летц даже в шорты переоделся, а Шейла закатала свои брюки до колен. Майкл пока сменил рубашку на футболку, а штаны не трогал: мама говорила, что в траве водятся клещи, которые впиваются в кожу и пьют кровь. Но не это страшно, а болезнь, которую они переносят. Майкл поежился: лекарств у ребят с собой нет, больниц поблизости тоже. Поэтому случись что, помочь некому.

После того, как Майкл с друзьями покинули город, где жил Роджер, Майкл несколько дней переживал: как бы на нем не появилась дырына. Он даже обсудил вероятность этого с Летцем и Шейлой, но их проблема не волновала: с дырыной можно существовать. Но ведь это означало всю жизнь контролировать себя: ни порадоваться, ни погоревать от души! Майкл не был уверен, что справился бы.

Майкл вытер пот со лба: припекает. Сейчас конец травника, как называют этот месяц в Темногорье, но все равно — слишком жарко. Хотелось пить — Майкл облизнул губы, и есть. Но если с водой все было в порядке, то с едой дела обстояли гораздо хуже. Кроме марципановых фигурок у ребят ничего не имелось.

Вечером они решились на эксперимент: накопали корней какого-то растения с крупными листьями и очистили. Те оказались похожими на мочалку по виду и такими же на вкус. Стебли растения горчили, так что Майкл потом долго полоскал язык — боялся отравления. С рыбой тоже не получилось: Майкл просидел час с удочкой, но поклевка случилась всего одна. Он вытащил улов на берег, а потом с ребятами долго рассматривал полупрозрачное существо: что-то среднее между лягушкой и змеей. Пробовать это существо никто не решился.

Майкл предполагал, что они просто не дошли до той точки, когда съедобным станет все, но призрак голода уже замаячил. На ужин они остановились возле небольшой речушки рядом с деревянным мостком.

— Сладкое без меня, — наотрез отказалась Шейла. — Я попробую поискать что-нибудь съедобное.

— А я все же половлю рыбу, — Майкл решил попытать счастья еще раз.

— Насадка нужна, — посоветовал Летц, — рыба — не дура.

— Угу, — буркнул Майкл. — Где я тебе ее возьму?

— Попробуй на марципан, — Шейла протянула ему фигурку гнома.

— Смеешься? — Шейла с Летцем удалились, а Майкл от нечего делать отломил кусок от фигурки и закрепил на крючке.

Первая поклевка случилась сразу же. Поплавок дернулся, и леску повело в сторону. Майкл не поверил собственной удаче: такого не бывает. Вскоре на берегу прыгала серебристая рыбешка размером с его ладонь. Майкл с подозрением проверил ее: вроде нормальная, не как вчерашняя дрянь.

Он забросил наживку снова, и опять удача: поплавок скрылся под водой. Через полчаса на траве блестело чешуей два десятка рыбы. Когда Шейла и Летц вернулись, они не поверили собственным глазам.

— Марципан сработал, — похвастался Майкл.

— Я же пошутила, — растерялась Шейла.

— А я нет!

Они запекли на костре рыбу. Соли не было, но после второго дня сладостей рыба ушла на раз-два, часть улова оставили на завтрак, решив, что утром Майкл еще наловит рыбу для запаса.

— Слушайте, — решил уточнить Майкл. — Если эта Генриетта была обычной девочкой, то почему она вдруг так в росте увеличилась? Из-за полицейских?

Шейла пожала плечами:

— Тебе не все равно?

Майкл возразил:

— Так интересно же.

— Мне ни капли, — отрезала Шейла.

— Может, она воспринимала город как игрушку? — выдвинул гипотезу Летц. — Захотела и увеличилась, чтобы поиграть в настоящие дома. Потом взяла и уменьшилась, чтобы сходить в игрушечный магазин.

— Может и так, — согласился Майкл. — Но я считаю, она делала это для того, чтобы ее наказать не могли.

— Ну и ладно, — ответила Шейла. — Главное, мы ей не попались.

С этой радостной мыслью они легли спать.

Ранним утром Майкл проснулся от естественного желания прогуляться до ближайших кустов. Он открыл глаза: уже рассвело, небо было насыщенного синего цвета, как обычно бывает днем. Майкл расстегнул спальный мешок, вылез из него, а уже через секунду будил Летца и Шейлу: они переместились!

Теперь все сомнения насчет того, могли бы ребята где-нибудь остаться навсегда, отпали: они подписали нерасторжимый контракт.

— Охренеть! — Шейла вложила в это слово всю гамму обуревавших ее чувств.

Майкл был с ней согласен: именно так он себя и чувствовал.

— Да-а, наловили рыбку, — протянул Летц.

Вокруг ребят, куда ни кинь взор, простиралась каменистая пустыня. Плотно подогнанные друг к другу камни песочного цвета образовывали пустынную мостовую. Майкл потрогал их: такое ощущение, что камни обработаны рукой человека: слишком гладкие, слишком правильной формы. Но когда он высказал мысль вслух, Летц покачал головой:

— Это ветер.

Майкл огляделся: наверное, так и есть. Откуда здесь взяться людям? Вот уж вляпались, так вляпались!

— Повезло, что вещи не пропали, — произнес Летц.

— Попробовали бы они пропасть, — зло ответила Шейла. — Мы так не уговаривались!

Майклу стало не по себе: а ведь, и правда, они могли пробудиться безо всего, и это был бы подлый удар — шансы выжить скатились бы к нулю. Теперь следовало решить, что делать дальше. Про пустыни никто из них почти ничего не знал. Ну мало воды, жарко, но вроде бы по пустыням ходят торговые караваны, и вдоль этой тропы есть колодцы.

Майкл достал стеклышко, взглянул через него на небо и запомнил место, где ярко вспыхнула радуга. Хотя бы понятно, куда идти, потому что даже подобия дороги не было. Они стали собирать вещи, из рук Майкла все валилось. Под конец он сел на так и не убранный спальный мешок и сказал:

— Я устал.

Никто не начал смеяться и называть его неженкой, лишь Летц кивнул, соглашаясь с ним.

— Это нечестно! — продолжал Майкл. — Мы сбежали из корпорации, мы столько прошли, ну почему нам нужно опять куда-то переться?! Я уже ничего не хочу! Я даже домой не хочу.

Последнее предложение он произнес с обреченностью, осознав, что это может стать реальностью: он никогда не вернется к родителям, а те всю жизнь будут гадать: как их сыну удалось провернуть знаменитый фокус и исчезнуть из закрытой капсулы так, что самым известным сыщикам и детективам не удалось отыскать его?

Шейла села рядом с ним и неожиданно запела. У нее оказался приятный голос, не то что у него с Летцем:

"Скоро рассвет, выхода нет,

ключ поверни и полетели.

Нужно вписать в чью-то тетрадь,

кровью, как в метрополитене:

"Выхода нет", выхода нет!"[23]

Подпевать Майкл не стал — спазм сжал горло, просто отбивал ритм короткими хлопками.

— Спасибо, — поблагодарил он, когда Шейла закончила.

Все так и есть: выхода не существует. Путники ввязались в заведомо проигрышное предприятие, а Хранитель пути, наверное, наблюдает, как они трепыхаются, точно бабочки, увязшие в варенье. Да демон дорог и не скрывал, что это для него своего рода развлечение — ну как люди смотрят различные шоу онлайн.

Решили все же немного перекусить, оставив несколько рыбин на обед. Майкл жевал белое мясо и не чувствовал вкуса. До сегодняшнего утра он держался, мысленно отстранялся от происходящего. Иногда накрывало, но дорога выбивала лишнюю дурь из головы. Теперь же… Шейла удачно подобрала песню: выхода у них нет.

Он поднялся, свернул спальный мешок и убрал его в рюкзак.

— Пошли, — коротко сказал Майкл, и они вновь отправились в путь.

На второй день путники ели скорпионов, которых наловили под камнями. Майкл крепился до последнего, но, когда Шейла сказала, что никого уговаривать не станет, сдался. Летц еле сдерживался, глядя, с каким видом друг пробует добычу. Тот так сморщился, будто ему в рот сунули что-то горькое, зато через мгновение лицо Майкла разгладилось, и выражение лица сменилось на удивленное: скорпионы оказались съедобными.

Путь продолжался. Но Летц, как и все, погружался в ощущение безнадежности. Может, им придется колесить дорогами Темногорья до скончания веков? Ведь соглашаясь на условия Хранителя пути, ребята не уточнили ни условий, ни сроков исполнения договора. Летц усмехнулся: плохой бы из него вышел юрист. Единственное, что греет сердце, — встреча с Шейлой.

Летц посмотрел на нее: Шейла походила на несокрушимого воина. Не внешне, конечно, а духом. Всегда готовая быть впереди и держаться до последнего. У нее случались минуты слабости, но после них Шейла становилась ближе: ему хотелось защитить ее ото всех неприятностей. Он чувствовал, что готов горы свернуть, лишь бы она была счастлива. Но Летц боялся форсировать события: он не хотел торопить или давить на Шейлу. Все-таки Летц встретил ее раньше, чем она его, пусть это звучит абсурдно. Он подождет.

Деревьев в каменистой пустыне почти не было. Какие деревья там, где нет воды? Лишь один раз ребятам встретилось иссохшее дерево, похожее на раненного ветерана. Его ствол был скрючен и исполосован трещинами, точно шрамами. Стоило бы запастись сучьями для костра, но ни у кого не поднялась рука — все равно что добивать раненного.

— Когда вернусь домой, — с мрачной решимостью сообщил Майкл, — закажу себе пиццу, бургеры и суши, всего понемногу, а еще газировку. И отведу душу.

— Растолстеешь, — подколола Шейла.

— Не-а, — не поддался на ее подначку Майкл. — Я же не дурак, чтобы обратно вес набирать. Просто наемся того, чего хочу и сколько хочу. Как символ.

Майкл поддел ногой камень, и тот покатился прочь.

— А еще в ванну залезу, положу голову на подголовник и буду лежать в ней долго. Ни о чем не думая. Просто лежать, подливать воду, чтобы не остывала и все.

Майкл замолчал.

— Я решила поступать в институт, — неожиданно сказала Шейла. — Заработаю деньги на учебу, затем поступлю на вечернее или заочное.

— А на кого? — заинтересовался Летц.

— На учителя, — Шейла пристально посмотрела на него.

Он не отвел взгляд:

— У тебя получится, я знаю.

— А ты? — спросил Майкл. — Что будешь делать потом?

Вероятность этого "потом" была ничтожной, но сейчас ребята решили, что не станут об этом думать.

— Не знаю, — признался Летц. — В последнее время я только и делал, что пытался не размышлять об этом.

Оставшись один в бункере, Летц поначалу постоянно готовил. Находил интересные рецепты и экспериментировал с ними. Потом надоело, да и аппетит уменьшился. Учиться он не прекращал, за компьютером сидел все свободное время. И старался не думать о том, что случилось с остальными. Очень старался.

— Наверное, я просто хочу нормальной жизни, — подытожил Летц.

Свет померк, а когда вновь загорелся факел, Шейла обнаружила, что осталась одна. Хотя не совсем одна: кто-то находился за спиной. Она начала разворачиваться и резко остановилась: постамент змеевидной богини пустовал. Шейла почувствовала, как между лопатками похолодело: значит, жрец не врал?! Значит… Шейла обернулась, уже зная, с кем встретится.

Между колонами что-то темнело и двигалось, Шейла, как загипнотизированная, смотрела туда. А затем послышался звук: казалось, он проникает не в уши, а в мозг.

"Ты пришла ко мне, дитя. Смелая, даже слишком. Тебе не хватает иногда благоразумия отступить, настолько бешеной ты становишься".

Шейла меньше всего чувствовала себя отважной, она даже с места была не в состоянии сдвинуться. Спазм железной хваткой сковал горло, и теперь Шейла не могла выдавить из себя даже писка, как если бы сама стала каменным истуканом. Огромная змея медленно подползла к Шейле. На змеином теле странно смотрелась женская голова: с треугольным лицом и желтыми немигающими глазами. Змея обвилась вокруг тела Шейлы, а затем заскользила вместе с ней прочь из храма.

Ветер был нежным и теплым, он мягко обдувал лицо Шейлы. Вокруг раскинулась бесконечная пустыня, освещаемая мириадами звезд. Шейла посмотрела вверх: как же красиво. Словно она погружается в небо, растворяется в нем, и сама становится его частью. Ей стало так легко, будто за спиной выросли крылья.

Шаан, змеебогиня, остановилась и выпустила Шейлу, затем приблизила к ней свое лицо. Она внимательно разглядывала Шейлу.

— Ты приняла решение? — спросила Шаан.

Шейла кивнула: решение было принято давно, когда она согласилась на условия Хранителя пути. Одно время Шейла хотела отказаться от своей цели, но выбора у нее не было: демон дорог не оставил путникам возможности для отступления. Что ж, если… Когда Шейла дойдет до радуги, она знает, что загадать. Это желание созрело в ней.

— Тогда смотри, что тебя ждет, — Шаан резким движением вонзила клыки в шею Шейлы, змейки на ее голове последовали примеру змеебогини.

Переход в этот раз случился на второй день. Они вышли к автомобильному многополосному шоссе. Мимо проносились автомобили, похожие на вытянутые серебристые сигары.

— Снова город? — Летц то ли спрашивал, то ли утверждал, Майкл ничего отвечать не стал: вскоре и так выяснят.

В город не хотелось. Там не было явной опасности, как в том же лабиринте, но после города возникало чувство, что они вляпались во что-то неприятное, связанное именно с природой человека. Как говорится, в человеке уживается душа бога и тело зверя — вечный дуализм. Раньше Майкл не задумывался над подобными вещами, но после посещения Оракула его потянуло на философию: древние боги сочетали в себе человеческое и звериное, но при этом они были богами.

В пустыне, когда Майкл ждал окончание испытания, за ним пришел Летц. Как выяснилось, храм находился неподалеку от Майкла, но тот почему-то его не видел. Затем они отыскали Шейлу. Она была без сознания, и Летц с Майклом долго тормошили ее, приводя в чувство. Майкл даже испугался, что она умрет, но все обошлось: Летц на руках дотащил ее до храма, и там жрец привел Шейлу в чувство.

Ни Летц, ни Шейла не рассказали о том, что видели, да и у Майкла не возникло такого желания. Он не испытывал радости от того, что убил гиену: это была необходимость, но лучше бы Майкл обошелся без этого. Наверное, и у друзей было что-то подобное, а потому лезть к ним в душу Майкл не стал. Только заметил, что Летц и Шейла прекратили стесняться своих чувств. Они все чаще держались за руки, а однажды Шейла во время отдыха положила голову на плечо Летца.

Перед уходом жрец пополнил их запасы воды и дал в дорогу лепешек и вяленого мяса. За это Летц поделился с жрецом марципаном, и правильно: от сладостей уже зубы сводило. Скромной еды хватило как раз, чтобы продержаться несколько дней, а теперь появилась надежда, что ребята смогут прикупить продукты.

Машины проносились мимо, не останавливаясь. Наконец, показался автобус. Майкл взмахнул рукой, особо ни на что не рассчитывая, но автобус притормозил. Он ехал порожняком, а потому водитель решил прихватить попутчиков.

— У нас с деньгами сложности, — призналась Шейла.

— Да ладно, садитесь, — отмахнулся водитель. — Что я, молодым не был?

В автобусе пахло резиной и пылью. На лобовом стекле висели бусы и забавные фигурки. Майкл плюхнулся на сиденье возле окна.

— Мы путешествуем, — беззаботно улыбнулась Шейла. — А что у вас за город?

Водитель присвистнул:

— Ну вы даете ребята! Ни разу не слышали про Ленмиглед?

— Ну вы же знаете, — выкрутилась Шейла, — из уст туристов — совсем не то, что от коренного жителя. Куда посоветуете сходить, как у вас с ценами?

Пока Шейла добывала ценные сведения, Майкл пялился в окно. Мимо мелькали поля, засаженные какими-то растениями, ангары и небольшие леса. Наконец, впереди показались дома, и Майкл сразу понял, что город, куда они приехали, достаточно большой.

Автобус остановился возле пятиэтажного дома, и путники, поблагодарив водителя, вышли.

— Тут пункт обмена валюты, — Шейла кивнула в сторону вывески. — А неподалеку есть дешевая гостиница, я узнала.

Она зашла в обменник, парни остались на улице. Вскоре она вернулась; судя по ее довольному лицу с курсом валют им повезло.

— Оставила стонар, — сообщила Шейла, — пусть будет в заначке.

— А по здешним деньгам у нас как? — уточнил Летц.

— Впритык, — призналась Шейла. — Поэтому гостиница самая дешевая, на еде экономим. Но не бедствуем!

Они заселились в гостиницу, взяв номер на троих. Одна кровать была двухъярусной, и Майкл сразу занял верхнюю койку, вместо второй — раздвигающееся кресло. Две тумбочки, стол с зеркалом и телевизор. Отдельно туалет с душем. Майкл пожалел, что в номере нет ванны. Нет, в душе тоже приятно постоять, но нежиться в ванне — дополнительное удовольствие.

Первой душ заняла Шейла, затем очередь дошла и до парней. Пока не стемнело, они решили сходить в ближайший магазин и купить еду, задерживаться в городе со сложным названием никто не собирался. Но на регистрационной стойке им протянули карту города.

— С чего начнете? — поинтересовалась администраторша. — Обычно первым делом идут в музей драконов, но он скоро закроется. Я бы посоветовала вам проехать в центр и погулять там.

Девушка объяснила, как пройти к метро и на какой станции выйти, а ребята в это время изучали карту: на ней и впрямь оказалось много интригующих названий.

— Что это за кафе радости? — перебил администраторшу Майкл.

— Замечательное место! — одобрила она. — Обязательно загляните туда, если хотите сохранить добрые впечатления о городе.

Как приятно спать на нормальной кровати, пусть даже это раскладное кресло! Шейла от души потянулась: пора вставать. Рядом дрыхли парни: Летц, отвернувшись к стенке, Майкл, раскинув руки-ноги. Шейла поднялась и встала под душ: до чего хорошо, когда теплая вода стекает по телу, и целых несколько минут можно ни о чем не думать.

Шейла вспомнила свое видение у Оракула. Трактовать его по-иному не получалось: ее желание исполнится, но для нее места там не найдется. Что ж, Хранитель пути предупреждал о возникающих парадоксах. Но у Шейлы есть время подумать над этим, постараться обойти возникающие ловушки, а может, и изменить желание.

Она тщательно вытерлась полотенцем. В последнее время жизнь так круто повернула, что Шейла поняла, что и сама изменилась. Стала мягче, перестала видеть в других потенциальных врагов. Оказывается, вокруг много нормальных людей, которые готовы помочь. Существуют города, где многое создано для удобства человека. И Летц… С ним впервые она ощутила себя именно девушкой, привлекательной и желанной. Это было ново для нее, но так приятно.

Летц не торопил ее, не пытался взять нахрапом, он просто был нежен и всегда рядом. И постоянно хотел помочь, словно Шейла была слабой и ранимой. При этом Летц принимал ее такой, какая она есть, со всеми достоинствами и недостатками, не пытался учить уму-разуму и доминировать. Это подкупало.

И он такой симпатичный! Шейла хихикнула. Конечно, глупо думать о подобных пустяках, когда их жизнь постоянно подвергается опасности, но как же хорошо, что она встретила Летца! С ним легко и интересно, он такой надежный! Жаль, если им придется расстаться. При мысли об этом Шейле становилось не по себе: она уже потеряла Стива. Может, наплевать на все и отправиться втроем в мир Майкла? Судя по всему, там неплохо. Надо поговорить с Летцем.

Пока она мылась, парни проснулись. Шейла включила чайник и залезла в холодильник за колбасной и сырной нарезкой. Она сделала себе бутерброды и заварила чай. Хорошо, что в этот раз они купили вяленую колбасу — ее можно взять в дорогу. Шейле не хватало в пути мелочей типа бутербродов, а теперь они будут. После завтрака они спустились в фойе и сдали ключи от номера. Администраторша сухо попрощалась. Вчера Майкл шокировал бедную девушку вопросом: почему жители проявляют эмоции лишь в специально отведенных местах? Видимо, говорить об этом было признаком дурного тона.

Они вновь сели в метро и добрались до музея, там уже образовалась очередь в кассы. Минут через двадцать ребята купили билеты, но пускали строго по времени — у них был еще час в запасе. Мешки сдали в камеры хранения, оставив при себе лишь самое необходимое, и вновь отправились гулять. Свернули на одну из улиц, которые расходились от площади, и увидели библиотеку. Она располагалась в старинном доме. Вход в библиотеку был украшен колоннами и сандриком.

— Давайте зайдем, — неожиданно предложил Майкл. — Вдруг найдем что-нибудь нужное.

Шейла не очень представляла, что им может понадобиться в библиотеке, но согласилась. Внутри был лишь библиотекарь: высокий мужчина в очках. С его лица не сходило выражение недовольства.

— Здравствуйте. У вас есть книги, связанные с Темногорьем или Хранителем пути? — спросил Майкл.

Шейлу осенило: вот что он имел в виду! А ведь и верно, это то, что им надо.

Библиотекарь скривился и высокомерно ответил:

— Надеюсь, вы умеете пользоваться каталогом.

Он ткнул пальцем в сторону огромного справочника, который был привязан к письменному столу. Видимо, для того, чтобы не улетел. Кто будет воровать библиотечный каталог, Шейла представить не могла.

Майкл открыл книгу сразу на середине, затем перелистнул несколько страниц.

"Темница, темнота… Темногорье! Нашел! Секция В, полка 2", — сообщил он.

Поиск "Хранителя пути" ничего не дал. Ребята отправились в нужную секцию. Книг было всего две. Первая не имела никакого отношения к Темногорью — только название совпадало, вторая была "Мифы и предания о Темногорье". Шейла и парни сели за стол.

"Темногорье, как всем известно, похоже на еловую шишку…", — начал читать и тут же пропустил описание Майкл со словами: "это всем известно".

"Три основных пути: светлый, темный и серый. Менее известен бесцветный путь", — Майкл листал дальше.

"Говорят, что Хранитель пути — демон дорог, он появился в Темногорье, когда мир еще носил название Скарамунт. И основная цель Хранителя пути — вернуть прежний облик Темногорья. Другие же утверждают, что Хранитель пути наоборот озабочен сохранением существующего Темногорья. Ведь не секрет, что многие миры его утрачены из-за разных катаклизмов", — Майкл закрыл книгу, ясности она не прибавила.

Шейла слушала вполуха: она наблюдала за библиотекарем. Тот стоял возле окна, в углу которого билась бабочка. Библиотекарь боком, точно краб, приблизился и потянул к ней свои тонкие длинные пальцы, похожие на лапки паука. Быстрым движением он сграбастал бабочку и затолкнул себе в рот. Затем проглотил ее, подобно змее, проталкивая добычу сокращением мышц шеи. Шейлу передернуло от отвращения: какая гадость!

Заметила не только она, но и Летц. По выражению его лица Шейла поняла, что он тоже ошарашен. И тут библиотекарь вспомнил об их существовании. Он направился к их столику и принялся визжать: "Как вы посмели взять книгу без разрешения! Вы должны были обратиться ко мне!" Он кричал, как истеричная женщина: тонким высоким голосом.

— Вы съели бабочку, — произнес Летц. — Мы видели.

— Ну ты и урод! — добавила Шейла.

Библиотекарь заткнулся. Он испуганно посмотрел на них, а его большой, так странно смотрящийся на субтильной фигуре, живот заколыхался.

— Пошли, — Летц потянул за собой Шейлу и Майкла.

Майкл сперва не понял, что случилось, но после Шейла и Летц объяснили ему.

— Фу! — скривился Майкл. — Да он же сумасшедший!

Они вернулись к музею драконов, подходило их время. Шейла первой вошла в огромный зал и ахнула, не удержавшись: прямо напротив входа возвышался огромный дракон. Ростом с трехэтажный дом, с ярко-красным костяным гребнем на голове, сам дракон был стального цвета. Он опирался на четыре лапы, а его длинный хвост обернулся вокруг них. Надпись возле дракона гласила: "Горг Огненный, убит в третьем веке нашей эры лучником Бастильдом Смелым". Шейла зависла: он, что, настоящий?! Она подошла поближе: да, вряд ли это восковая фигура, уж очень реалистично выглядит чешуя и дыра в груди, из которой торчит оперенье огромной стрелы.

Шейла обошла дракона. Неужели эти чудовища здесь жили?! Сквозь витражи проникал солнечный свет, придавая окружающему волшебный вид, и казалось, что ребята попали в сказку. Шейла подошла к витрине в этом же зале. Там, под стеклом были размещены картины сожженных деревень и городов. Виновников этих бед был Горг Огненный.

— Двести шестьдесят убитых! — с придыханием зачитал Майкл. — Охренеть! Я думал, драконы только в фэнтези бывают.

Они прошли в другой зал. Он был посвящен истории драконов: когда люди с ними впервые столкнулись и когда был убит последний ящер. Это была история разрушений и смертей. Испепеленные человеческие поселения, разоренные гнезда драконов — люди мстили за свои потери и объявляли огромные награды за голову врага. Тут же были перечислены сокровища, изъятые у драконов, на них отстраивали города и деревни.

"И прилетел Крог Злопакостный к стенам Ленмигледа, и потребовал выдавать ему на съедение каждый день по девственнице и так в течение месяца, а к концу срока собрать десять телег золота и десять телег серебра в качестве дани. Опечалились сердца людей, но все же постановили, что лучше откупиться от дракона, чем сражаться с ним. Бросили жребий среди незамужних девушек города, и первой выпала злая участь прекраснейшей дочери князя — Элизе Лебединой шее.

Зарыдал ее отец, лица придворных омрачились: все жалели Элизу Лебединую шею, но поделать ничего не могли — Крог Злопакостный был слишком могуч. И тогда вышел вперед молодой дворянин по имени Конвуд Отважный, давно влюбленный в княжну, и предложил, чтобы ему отдали девушку в качестве жены, если он сумеет одолеть дракона. Князь согласился.

Конвуд Отважный пошел на хитрость. Он купил два десятка хрюшек и велел напоить их вином, так что те захмелели. Затем погнал свинок к городским вратам, за которыми ждал дракон. Конвуд Отважный поклонился Крогу Злопакостному и сообщил, что завтра Элиза Лебединая шея будет прислана дракону на ужин, а пока он просит принять этих хрюшек в качестве угощения.

Дракон, конечно, отказываться не стал и сожрал всех свиней. Через некоторое время вино забродило в нем, и Крог Злопакостный уснул. Тут подоспели воины: они расстреляли дракона с городских стен, благо тот не мог увернуться.

Конвуд Отважный женился на Элизе Лебединой шее, но счастье их было недолгим. Через год прилетел младший сын Крога Злопакостного и уничтожил Ленмиглед. Сожрал и убил множество людей, разрушил дома, утащил все драгоценности".

Шейла читала эти свидетельства, и волосы шевелились от ужаса. Смерти, насилие, убийства, погромы и массовые сожжения — история драконьих преступлений ширилась. И закончилась лишь тогда, когда люди сплотились и принялись планомерно уничтожать чудовищ в ответ. Разыскивать их гнезда, разорять убежища. За голову дракона платили более чем щедро.

В этом зале повсюду находились черепа драконов, скорлупа яиц и описания бед, которые причинили людям эти чудовища. Шейла потрогала крыло дракона, оно было из мягкой кожи, бархатистой наощупь. Тут же лежали клыки и когти дракона, их размеры впечатляли.

Последним в коллекции был снимок, сделанный на старинный фотоаппарат. На нем был запечатлен молодой дракон над тушей лошади. Табличка рядом сообщала, что это последний дракон, найденный и застреленный фермером в середине седьмого века: "Шестьсот пятьдесят шестого года, седьмого числа месяца жаровника[24]".

Из музея Шейла вышла со смешанными чувствами. С одной стороны, было интересно, с другой, как если бы знакомую с детства сказочку показали со всеми кровавыми подробностями. Рыцарь вызывает на бой дракона и спасает прекрасную деву, заточенную в башне замка… Только судя по всему, дракон прекрасно поджарил сперва рыцаря, затем деву, а потом отобедал обоими.

Друзья забрали мешки из камеры хранения и направились к метро, чтобы покинуть город. В это время дом, расположенный чуть впереди по улице, начал дрожать.

Раздались взволнованные возгласы, из дома, который был офисным зданием, стали выбегать люди, но часть их опоздала. Дом резко просел и осыпался большими глыбами. Один из обломков рухнул на голову женщине и придавил ее. Кто-то остался в здании, и теперь их участь была неизвестна.

Послышалась сигнализация: вызвали спасательные службы. Летц решил, что вряд ли это землетрясение, скорее, дефект дома или взрыв по неизвестной причине. Но неожиданно руины здания зашевелились: из-под них вылезал кто-то огромный. Летц замер: он уже догадался, но отказывался верить. Обломки резко разлетелись в разные стороны, попав на припаркованные автомобили и в стены соседних зданий, и взору случайных пешеходов предстала вытянутая морда древнего ящера.

По телу Летца пробежала нервная дрожь: одно дело видеть подобные кадры в фильме, другое — вживую. Он хотел бежать отсюда, но не мог сдвинуться с места: слишком уж нереальным и ужасным все это выглядело. Дракон выполз из-под камней и отряхнулся. Как зачарованный, Летц наблюдал за ним. Дракон оказался не меньше музейного: с черным костяным гребнем на голове и спине, с крыльями цвета антрацита, его тело было бурого цвета. Дракон издал такой рев, что Летц на мгновение оглох. А потом люди помчались прочь.

Дракон не обращал на них никакого внимания, он обнюхал мертвую женщину и принялся есть ее, и только тогда у Летца прошел столбняк. Шейла внезапно бросилась вперед: она заметила одинокого ребенка, который съежился возле обломка дома. Мимо ребенка бежали люди, но никто даже не среагировал на него. Шейла схватила ребенка за руку, это оказалась девочка, и вернулась к парням.

— Валим! — Летц был с ней полностью согласен.

Звуки сирены становились все слышнее, навстречу Летцу и его друзьям мчались тяжелые бронированные машины. Рев дракона повторился, а затем он взлетел над домами, так что вскоре оказался над ребятами.

— Надо спрятаться, — Летц потянул Шейлу за рукав в ближайший подъезд.

Здание могло обвалиться, если дракон решит разрушить его, но на открытом воздухе ребята могли стать легкой добычей. Девочка так вцепилась в руку Шейлы, что даже костяшки побелели.

— Здесь есть убежище, — сообщила она, — на соседней улице. Нам в школе говорили.

По улице громыхая ехал трамвай: темно коричневого цвета с яркими оранжевыми полосками по бокам, он был обтекаемой формы. Дракон заметил его и спикировал с небес. Он подцепил трамвай когтями и медленно поднял вверх. Летц заметил людей, которые с ужасом прильнули к окнам.

— Делаем ноги! — скомандовала Шейла.

Пока дракон был занят, Летц с друзьями переместились на другую сторону улицы. До него доносился скрежет металла, крики людей, но словно это все было не взаправду. Короткими перебежками друзья свернули за дом, но им нужно было преодолеть еще несколько кварталов.

— Может, в доме спрячемся? — предложил Майкл.

Летц пожал плечами: идея не лучшая, но, похоже, выбора нет.

— Лучше в убежище, — настаивала девочка. — Нас так учили.

Шейла присела на корточки, чтобы ее лицо оказалось вровень с лицом малышки.

— Пойми, туда нужно еще добраться, а если дракон нас заметит, то нам не поздоровится.

Девочка затрясла головой:

— Они любят все уничтожать!

Она не договорила — на ребят легла огромная тень. Летц пожалел, что не умеет проходить сквозь стены, но дракон их не увидел. Он навис над соседним зданием, а затем выпустил столб пламени. Камень не пострадал, но стекло стало плавиться от жара. Послышался стрекот: дракона окружили вертолеты, они начали стрелять по чудовищу.

Ребята снова побежали вдоль улицы, пока дракон был занят. Летц краем глаза отмечал разрушения: дракон успел вволю порезвиться. Шейла охнула: впереди лежал тело мужчины, нижняя часть его отсутствовала. Девочка уткнулась головой ей в живот.

— Не смотри, — зашептала Шейла. — Закрой глаза, а мы тебя понесем.

Летц подхватил малышку на руки — легкая, он справится, и ребята припустили мимо домов.

Позади слышались непрерывные очереди автоматов и раскатистые залпы орудия помощнее. Дракон, видимо, давал отпор: что-то взрывалось, когда он обрушивался телом на боевые машины. Летц старался не оглядываться, но не мог справиться с собой: ему чудилось, что дракон беззвучно настигает их. Девочка крепко зажмурила глаза и так вцепилась в Летца, точно была его частью.

За спиной рушились здания, один камень просвистел над головой Летца, но он не останавливался. Вход в убежище он заметил сразу: рядом с ним стоял какой-то мужчина и махал им рукой. Майкл перехватил девочку и прибавил скорость, Летц взял за руку Шейлу, и они помчались. А в небесах шел бой, подкрепляемый выстрелами снизу.

Шейла с Майклом нырнули во вход, прихватив девочку, а Летц задержался. Дракон поливал вертолеты огнем, и машины падали одна за другой. Но и он пострадал: на груди виднелась рана, крыло было перебито. Расправившись с последней машиной, дракон полетел дальше.

Летц зашел в убежище и осмотрелся: тут было полно людей. Среди них находились раненные, им оказывали помощь. По телевизору, висевшему на стене, шли срочные новости. Оказывается, дракон пробрался в город через метро. На экране появились кадры с изуродованными поездами и мертвыми людьми. Летц отвернулся: нашли, что показывать! Люди и так испуганы.

Только сейчас он разглядел спасенную девочку: на вид лет семь, в детском возрасте Летц путался. Светленькая, одна прядь выкрашена в розовый цвет, в руках она держала мягкую игрушку — длинноухого зайца.

— Тебя как зовут? — спохватился Летц.

— Элиза, — представилась девочка.

Летц отметил: как ту, которую спас от дракона Конвуд, если он не путает имена.

— Элиза, — спросил он, — а как связаться с твоими родными?

Девочка протянула ему телефон:

— Не работает. Я звоню, а мама трубку не берет.

— Наверное, она потеряла телефон, — объяснил Летц, а про себя подумал: — "Или мертва".

К ним подошел мужчина и поинтересовался: не нужна ли помощь? Ребята вручили ему Элизу, объяснив, что подобрали ее на улице, когда появился дракон. Затем их позвали за сухим пайком. Пока Летц стоял в очереди, он выяснил, что убежище было построено в подвале несколько веков назад — всего в городе их имелось одиннадцать штук. Хотя драконы, как считалось, были уничтожены, убежища поддерживались в сохранности — это было данью традиции. Был проведен водопровод, канализация, хранился запас еды. Здесь организовывались экскурсии для школьников.

Летц взял упаковку с едой и отошел, внутри оказалось овощное рагу с мясом. Он быстро перекусил и вернулся к раздаточному столу за кипятком. Делать было нечего, только ждать. Вновь пошли новости. Дракона загнали в какой-то тупик и равномерно расстреливали со всех сторон. От его крыльев остались лишь ошметки, кровь из груди текла непрерывным ручьем. Летц поморщился: неужели это обязательно показывать? Ведь тут и дети есть.

Через полчаса объявили конец тревоги — с драконом все было покончено. Спасшимся было предложено добираться до дома самостоятельно. Метро не работало, как и остальной транспорт в центральной части района. Пришлось сначала час идти пешком, пробираясь мимо развалин, которые уже разбирали спецслужбы. Повсюду валялись черные мешки, и до Летца лишь с опозданием дошло, что там находятся тела.

Потом они выбрались в неповрежденную часть города, сели в трамвай и доехали до окраины Ленмигледа. Люди, которые находились в трамвае, были перепуганы. Казалось, они с трудом сохраняют выдержку. "Наверное, сегодня "Ресторан слез" будет полон", — подумал Летц. Ранним вечером ребята покинули город драконов.

Они снова ускользнули. Всего пары часов не хватило мистеру Блэку и доктору Белофф, чтобы схватить проклятую троицу. И теперь доктор Белофф был очень расстроен.

— Так какие книги они брали? — спросил мистер Блэк библиотекаря.

Тот сидел за письменным столом и цедил слова с таким видом, будто чеканил чистое золото:

— Я же говорю, что не помню. Я не обязан следить за всеми посетителями.

Мистер Блэк поморщился: библиотекарь не понимал, что не стоит говорить подобным тоном ни с ним, ни с доктором Белофф. По-видимому, он был туп. Доктор Белофф без лишних слов метнул нож, так что тот вонзился в стол рядом с рукой библиотекаря.

— Что вы себе позволяете! — взвизгнул тот.

— Извините моего коллегу, но в следующий раз нож попадет в ваш глаз, если вы не потрудитесь напрячь память, — мистеру Блэку хотелось ударить библиотекаря, но он сдержался.

Видимо, тот что-то понял, потому что начал отвечать.

— Как вы не понимаете? Тут был дракон! Я едва не пострадал, — библиотекарь осекся и вернулся к теме беседы. — Они спрашивали про какого-то Темногора. Нет, про Темногорье и Хранителя пути, если я не ошибаюсь.

— Они нашли эти книги? — уточнил мистер Блэк.

На лбу библиотекаря выступила испарина.

— Кажется, да, — замямлил тот, — я могу посмотреть. Просто нападение дракона… — он не договорил.

— Будем вам признательны, — лицо мистера Блэка оставалось бесстрастным, хотя раздражение нарастало.

Библиотекарь наконец-то соизволил поднять свой зад со стула и заглянуть в каталог.

— Вот тут! — радостно вскричал он. — Две книги. Сейчас принесу.

Доктор Белофф последовал за ним. Вскоре библиотекарь притащил оба тома. Один мистер Блэк отбросил сразу, второй просмотрел и отложил в сторону — надо изучить.

— Нельзя выносить книги из библиотеки! — запротестовал библиотекарь. — Вы не имеете права!

— Как же вы меня утомили, — мистер Блэк посмотрел на доктора Белофф, тот сразу все понял.

Он подошел к библиотекарю и вспорол ему живот. Библиотекарь завизжал, как свинья, и упал. Он зажимал рану руками, но тщетно: из его живота вылетел рой бабочек, они разлетелись по всей библиотеке.

Только через неделю удалось выйти из леса. Не то чтобы Майкл соскучился по людям, но затянувшееся путешествие напрягало. Припасы, сделанные в городе драконов, значительно оскудели и пополнить их не мешало бы. Хорошо, что с водой проблем не возникло — вчера они переночевали возле реки, заодно удалось постирать вещи и помыться самим.

Майкл хлопнул себя по шее: в лесу было полно комаров и мошек, оглянуться не успеешь — сожрут. Кроссовка на правой ноге порвалась возле подошвы. Пока было не критично, но обувь нуждалась в починке. Да и одежда… Майкл взглянул на себя: он похож на оборванца, да и другие не лучше. Прогулка среди плотно растущих деревьев не способствует сохранности вещей.

Теперь же лес поредел, впереди виднелся просвет, а еще через несколько минут Майкл и его друзья услышали гудок. Они выбрались из леса и увидели небольшую железнодорожную станцию: две платформы, между ними рельсы, билетная касса и ларек с продуктами. На одной из платформ находились люди, экипированные так, будто собрались в поход. Ребята направились туда.

Послышался еще гудок, и вскоре возле платформы, шипя паром, остановился поезд. Майкл с интересом уставился на него: какой-то раритет. Паровоз был цилиндрической формы с большой трубой, из которой валил дым. К паровозу примыкал деревянный вагон с углем, за ним следовал вагон-ресторан, а затем три купейных вагона.

— Подойдем поближе? — предложил Летц.

Майкл был с ним согласен: стоит узнать, куда идет поезд, да и в ларек заглянуть не мешало бы. Они поднялись по железной лестнице на платформу и чуть не столкнулись с огромным мужчиной. Тот был одет в камуфляжный костюм, на боку висел нож в ножнах, а за спиной болталось ружье, упакованное в чехол.

— Вы, что, тоже в Сребролесье? — удивился мужчина.

Майкл сообразил моментально:

— Да! А что для этого надо?

Мужчина окинул их скептическим взглядом:

— Для начала подрасти. Только сопляков на охоте не хватало.

Мужчина отправился к вагону, возле которого стоял проводник в синей униформе, и протянул ему билет. Проводник прокомпостировал талон и пропустил мужчину. Майкл направился к проводнику.

— Не подскажете, а как попасть в Сребролесье?

Проводник приподнял правую бровь, но все же соблаговолил ответить:

— Для начала нужно купить билет в поезд. Но вам, ребята, нечего ловить в Серебряном лесу — вас там убьют в первые полчаса.

Путники отошли в сторону.

— Вот и хорошо, — обрадовался Летц, — значит, мы туда не поедем.

— Поедем, — воспротивился Майкл. — Неужели ты не понимаешь, что нам туда надо? Иначе бы мы не оказались здесь.

— Проще было бы вывести нас к Сребролесью, — проворчала Шейла. Она проверила ларек, но тот оказался закрыт.

— Мы должны отправиться туда! — с жаром стал убеждать Майкл. — Мы обязаны спасти Златорога!

— Кто это? — не понял Летц.

— Дух волшебства! Он появляется в Сребролесье в виде оленя с серебристой шкурой и золотыми рогами.

— Ты хочешь, что все эти типы — охотники, и они будут стараться убить Златорога? — уточнила Шейла.

— Ну да! — воскликнул Майкл.

— А как ты собираешься им помешать? У них оружие, а у нас только ножи и шокер, — Летц со скепсисом воспринял идею Майкла.

— Легко! Вспугнем Златорога! — сообщил Майкл.

— Угу. А потом нас расстреляют за то, что влезли не в свое дело, — Летц покачал головой. — Майкл, ты нас втягиваешь в неприятности.

— Мы в них и так по уши, — заявил Майкл. — Я уверен, нам следует отправиться в Серебряный лес.

Билет на троих стоил стонар. Это были их последние деньги.

— У нас даже на еду не останется! — возмутилась Шейла. — На хрен эту поездку!

— Трехразовое питание и напитки входят в стоимость билета, — с невозмутимым видом сообщила кассирша.

Она что-то непрерывно жевала, весь ее вид говорил о том, что вся мирская суета ей страшно надела.

— Ребята, поверьте мне! — Майкла даже пот пробил: неужели друзья так и не поймут, что это важно.

— Только ради тебя, — с этими словами Шейла протянула кассирше золотую монету.

— Поспешите, — кассирша выдала им три билета на тисненной бумаге, — поезд через четыре минуты отправляется.

Пришлось поторопиться. Майкл с замиранием сердца вручил проводнику билеты, и ребята вошли в вагон.

Деревья были покрыты миллионами бабочек, поэтому стволы казались мохнатыми. Майкл слегка подул, и бабочки поднялись в воздух. Их было так много, что Шейле пришлось прикрыть лицо руками, чтобы бабочки не попали в глаза, нос или рот. А потом все стихло. Летц вытащил из волос Шейлы запутавшуюся в них бабочку и отпустил ее на волю.

— Думал, меня ветром унесет, — пошутил Майкл, и Шейла улыбнулась.

После разговора с Летцем ей стало легко: все точки над i расставлены, недоговоренностей не осталось. Шейла знала, что влюбилась впервые в жизни и понимала, что с Летцем им придется расстаться. Наверное, прямо сейчас ей надо было начинать страдать из-за этого, но в сердце поселилась радость: пусть недолго, но она счастлива, и не даст плохим мыслям погасить тот огонь, который зажегся в ее сердце.

Майкл достал стеклышко и проверил направление.

— Нам туда, — он ткнул пальцем в далекую точку. — Можем пройти по краю леса.

— Передумал спасать Златорога? — поддел его Летц.

— Ну да, — согласился Майкл. — Он сам за себя постоит.

Шейла была с ним согласна: если охотники правы, лучше держаться от оленя подальше, целее будут. Но на всякий случай переложила нож и шокер в карман.

Лес поражал воображение. Верхушки деревьев терялись в выси. Шейла пробовала разглядеть их, но закружилась голова, так что пришлось отказаться от идеи. Между стволами висели лианы, украшенные белыми цветами, часть деревьев была покрыта серебристым мхом. Светло-серый был доминирующим цветом в лесу, даже трава отливала сталью. И вот это сочетание зеленого, серебристого и белого было настолько хорошо, что Шейла пожалела, что она не художник и не писатель. Сребролесье достойно того, чтобы быть увековеченным на картинах лучших живописцев и в книгах.

Мимо пролетала белоснежная птица с длинным пышным хвостом. А затем Шейла увидела… фею! С прозрачными голубыми крылышками и ярко-синими волосами. Фея порхала от цветка к цветку и ей дела не было до ребят.

— Какая славная! — умилился Майкл, и Шейла была с ним согласна.

Еще она задумалась на тему, сколько бы людей согласилось с нею и сколько бы из них решило заполучить фею в качестве подарка своим детям. Фея пролетела мимо Шейлы и захихикала:

— Кто-то влюблен! И очень сильно.

Она забралась на голову Летца и запрыгала:

— Тили-тили тесто, жених и невеста!

От нее в разные стороны поплыли крохотные сердечки, они пахли ванилью. Шейла поймала одно и положила в рот: как же вкусно!

— Понравилось? — засмеялась фея. — Теперь вы должны поцеловаться, — она начала кружиться вокруг Шейлы и Летца.

Шейла обрадовалась и смутилась одновременно, но Летц обнял ее, и ей стало так хорошо, что все сделалось легким, как крылышко бабочки. Шейла целовала Летца, голова кружилась, а ноги не чувствовали опору. А потом выяснилось, что они с Летцем оторвались от земли, а Майкл бегает и кричит, чтобы они прекратили валять дурака и спускались к нему. Фея задрыгала ногами от восторга:

— Как я люблю влюбленных! Это вам подарок от меня, — она послала Шейле воздушный поцелуй, и у той в волосах образовался голубой цветок, похожий на розу.

— Не расстраивайся, миленький, — обратилась фея к Майклу, — будет и у тебя возлюбленная. Всему свое время.

С этими словами она улетела.

— Больно надо, — ворчал Майкл. — Без любви гораздо лучше! Вот скажет же: возлюбленная…

— Не хочешь возлюбленную, — поддел его Летц, — заведи возлюбленного.

Шейла прыснула со смеху.

— Ха-ха! Как смешно! — Майкл отмахнулся от них. — Лучше бы о безопасности подумали. Тут, между прочим, бродит олень!

— Ну мы и делаем все для того, чтобы он нас услышал и держался подальше, — Шейла понимала смысл того, что сказал Майкл, но слова не цепляли. Сейчас ей хотелось просто бродить среди деревьев, взяв Летца за руку. И целовать его.

— А если он наоборот придет, чтобы убить нас? — возразил Майкл.

— Майкл, ты прав, — согласилась Шейла. — Нам нужно быть осторожнее.

Прямо сейчас она решила: плевать на все! Возле радуги она загадает быть вместе с Летцем. Да, прежнее желание было выстраданное, правильное, но Шейла захотела кусочек счастья для себя, а не для других. Ведь она заслужила это право, как и Летц. Это будет ее желание для них двоих.

Майкл снова приставил стеклышко к глазу.

— Туда, — он указал чуть правее, и ребята ускорили шаг: надо побыстрее выбраться из леса.

Через некоторое время до них донеслось журчание воды, и вскоре ребята выбрались к ручью. Вода стремительно бежала среди камней, на берегах ручья росли ивы с длинными узкими листьями. Обратная сторона листьев отливала серебристым цветом. На ветвях деревьев светились золотистые шары, придавая окружающему пространству таинственный вид. В одном месте ручей образовал заводь. В воду точно кто налил краску: зеленую, синюю и изумрудную, и теперь та пятнами расплылась по поверхности. Через заводь был переброшен деревянный мостик, выкрашенный в красный цвет.

На противоположном берегу ручья, стоял приземистый деревянный дом. Его крыша была покрыта камышом, а между бревнами торчал мох. На невысоком крыльце сидели две девушки, они с любопытством уставились на ребят.

— Это не охотники, — произнесла одна из девушек.

У нее была бледная кожа, светлые волосы и голубые глаза, схожие оттенком с весенним небом. Шейле на мгновение померещилось, что незнакомка состоит из капель воды.

— Да, похоже, они просто гуляют, — подтвердила вторая, обладательница загорелой кожи и темно-каштановых кос.

А Шейле почудилась фигура, состоящая из переплетенных лоз. Может, пора зрение проверить?

— Люди гуляют в Сребролесье… С ума сойти! — воскликнула первая девушка.

— А кто же вы? — удивился Майкл. — Разве не люди?

Девушки переглянулись и рассмеялись:

— Мы духи! — ответила вторая. — Я дух ивы, она — ручья.

— Вы видите в нас людей, но на самом деле у нас нет вещественной формы, — подтвердила первая девушка.

— Не подскажете, как мы можем безопасно пройти через лес? — спросила Шейла. — Нам надо во-о-он туда, — она протянула руку в нужном направлении.

— Лес безопасен, — широко улыбнулась дух ивы.

— Совершенно, — поддакнула дух ручья.

— Но нам сказали… — начал было Майкл, но дух ручья его прервала: — Тсс, ничего не говори. Даже думать про это не стоит. Просто идите, куда собирались.

Шейла усмехнулась: интересный прием! Ну что ж, она воспользуется советом: идти, куда планировала.

— Спасибо! — попрощалась она с духами, те помахали в ответ.

Летц договорился встретиться с Шаароном в торговом центре. Завтра у них должен состояться выпускной, и друзья решили купить букет для классной руководительницы. Летц ждал Шаарона возле отдела с игрушками, когда возле витрины остановилась девушка. Она внимательно рассматривала витрину с куклами: там находилась коллекция Тильд. Девушка показалась Летцу смутно знакомой: миниатюрная, с коротко стриженными темными волосами и ярко-зелеными глазами. Точно! У Бешеной в "Безнадеге" была такая же аватарка.

Девушка направилась ко входу в отдел, когда Летц решился.

— Подождите! — окликнул он ее.

Она с удивлением воззрилась на него, и у Летца запылали уши.

— Простите, я хотел уточнить. Вы случайно не играете в "Безнадеге"?

Она ответила не сразу, будто прикидывая: не нанесет ли ей это вред?

— Предположим, — ответила незнакомка.

— И ваш ник по игре Бешеная? Так? — Летц выпалил эти слова, а сердце затрепетало, точно от ответа девушки зависела его жизнь.

Она внимательно вгляделась в него, а затем произнесла:

— Точно! А ты Последний.

— Да, — Летц расплылся в улыбке. — Приятно познакомиться, — он протянул ей руку.

— Шейла, — она пожала руку Летца, и от ее прикосновения он вспыхнул. — Я Летц, — представился он.

— Кстати, — Летц попытался произнести эту фразу как можно беззаботнее, — ты не собираешься присоединиться к новой игре — "Сребролесью"?

— Может, загляну, — Шейла улыбнулась. — А что?

— Я тут наметил любопытную стратегию. Не хочешь ее обсудить за чашкой кофе? — у Летца возникло ощущение, будто он шагнул в пропасть.

Шейла еще раз посмотрела на него:

— Я люблю эспрессо, а к нему морковный торт, чтоб ты знал. Но только не сегодня.

— Отлично! — Летц с трудом удержался, чтобы не подпрыгнуть. — Тогда я приглашаю тебя. Завтра ты свободна?

Шейла кивнула, и сердце Летца совершило головокружительный кульбит.

Майкла выписали из больницы в канун дня рождения. До этого он более двух месяцев пролежал в коме. Теперь родители хлопотали вокруг него и готовы были исполнить любое желание, что порядком его раздражало — он не беспомощный ребенок. Как объяснили Майклу, в игре произошел какой-то сбой, повлекший за собой то, что Майкл впал в бессознательное состояние. Его семье выплатили огромную денежную компенсацию, а здоровьем Майкла озаботились лучшие врачи.

В день рождения Майкла навестил Большой Бу. После препирательств с матерью, которая не хотела выпускать его из дома, Майкл вышел во двор, где на скамейке его ждал Большой Бу.

— Ты как? — осторожно поинтересовался тот.

— Нормально, — коротко ответил Майкл.

— Ничего не болит? — спросил Большой Бу.

— А почему у меня должно что-то болеть? — Майкл начал раздражаться.

Большой Бу взглянул на него с участием.

— Ну ты же в больнице долго провалялся, — объяснил он.

Стояла на удивление теплая погода, несмотря на то, что близилась осень. Майкл был в футболке и джинсах, которые стали ему коротки — он вытянулся.

— Потрогай мои мышцы, — он напряг мускулы.

Большой Бу удивился, но пощупал бицепс.

— Нормально, — с уважением произнес он.

— Когда человек находится в коме, его мышцы атрофируются, — заметил Майкл. — Я ничем не болел.

— А как же тогда… — Большой Бу не смог закончить свою мысль. — Ведь показывали по телевизору, как тебя на скорой увозят! Да и по новостям каждый вечер передавали сведения о твоем состоянии.

— Я был в Сребролесье, — Майкл заметил его недоверчивый взгляд. — Не в игре, по-настоящему. Если ты не веришь мне, то можешь встать и уйти. Но я все помню. Как меня похитили плохие парни из корпорации "Великие мечты", как я познакомился сперва с Летцем, а затем с Шейлой. И как Хранитель пути предложил нам пройти бесцветным путем между мирами Темногорья.

Майкл рассказывал о лабиринте, Мертвом лесе и молокошках, а Большой Бу слушал и не перебивал.

Хранитель пути стоял перед небольшой полукруглой дверью. Она была металлическая, цвета запекшейся крови и украшена резным рисунком. В ней уже торчали два ключа: темный и светлый. Хранитель пути поднес к замочной скважине третий, прозрачный ключ, вставил его и повернул. Раздался щелчок, но дверь не открылась.

"Нужен еще один ключ, — Хранитель пути не был разочарован. В принципе, он ожидал, что его постигнет неудача, — серый".