Вы никогда не задумывались, сколько понадобится времени, чтобы вырыть могилу? Можете больше не гадать. На это уходит вечность. Сколько бы вы ни представили, смело умножьте этот срок на два.

Мы проснулись до рассвета. Мы с Марком. Это утро нашего праздника. Годовщина того дня, когда мы с ним познакомились.

Мы остановились в бутик-отеле с пабом на морском берегу в Норфолке. Марк нашел его в приложении к «Файненшнл таймс» под названием «Как потратить деньги». Он оплатил подписку на журнал, но времени ему хватает только на чтение приложений. Впрочем, «ФТ» не соврал, это действительно оказалось «уютное загородное гнездышко вашей мечты». И я рада, что мы выбрали именно этот способ «потратить деньги». Конечно, строго говоря, это пока не мои деньги, но, полагаю, они скоро таковыми станут.

Отель и вправду оказался идеальным уютным гнездышком, со свежими морепродуктами, холодным пивом и кашемировыми пледами. «Челси-у-моря», как назвали его в путеводителях.

Последние три дня мы гуляли до тех пор, пока мышцы не начинали гудеть, а щеки — гореть от английского солнца и ветра. Наши волосы пахли лесом и солью моря. Прогулки, потом секс, душ, еда. Просто рай.

Отель был построен в 1651 году как постоялый двор для работников таможни, останавливавшихся здесь на своем нелегком пути в Лондон, и примерно с тех пор хвастался тем, что знаменитый уроженец Норфолка, победитель Трафальгарского сражения вице-адмирал Горацио Нельсон был его постоянным посетителем. Он останавливался в номере 5, напротив нашего, каждую субботу и читал там депеши все пять лет, пока был отлучен от флота. А я-то всегда думала, что, однажды попав в военно-морской флот, человек в нем остается навсегда. И вот, пожалуйста. Такое случается даже с лучшими из нас. Но, так или иначе, за прошедшие годы и аукционы по продаже скота, и выездные сессии судов, и фестивали имени Джейн Остин со всеми их радостями проводились именно в этом отеле.

Книга на кофейном столике в нашем номере с восторгом сообщала, что предварительные слушания по делу печально известных бернемских убийц проходили в том, что теперь стало приватной столовой на первом этаже. Я засомневалась насчет того, насколько эти убийцы «известные», печально или нет. Ведь я о них определенно ничего не слышала. Поэтому стала читать дальше.

История началась в 1835 году с того, что жену сапожника вдруг стало ужасно тошнить прямо во время семейного обеда, на глазах у ее мужа. Миссис Тейлор, которую стошнило, как оказалось, была отравлена мышьяком. В кладовой кто-то подмешал мышьяк в муку, и его следы позже были обнаружены при вскрытии в тканях желудка умершей. Расследование же показало, что у мистера Тейлора был роман с их соседкой, некой миссис Фэнни Биллинг. И Фэнни Биллинг недавно приобрела в местной аптеке мышьяка на три пенни. Этот мышьяк оказался в мешке с мукой в доме Тейлоров, откуда впоследствии попал в клецки, оборвавшие жизнь миссис Тейлор. Судя по всему, мистер Тейлор в тот вечер от клецек отказался. Возможно, мистер Тейлор придерживался безуглеводной диеты.

Как показал в ходе расследования еще один сосед, некая миссис Кэтрин Фрэри в тот день побывала в доме Тейлоров, и люди слышали, как она потом говорила Фэнни: «Стой на своем, и нам ничего не сделают».

После чего выяснилось, что муж и ребенок Кэтрин так же внезапно умерли за две недели до случившегося.

Тут заподозрили злой умысел. Желудки мужа и ребенка Кэтрин отправили в Норвич, где анализ подтвердил наличие в них мышьяка. Свидетель в доме Тейлоров заявил, что он видел, как Кэтрин навещала больную миссис Тейлор после того, как ту стошнило, и видел также, как она добавляла белый порошок «на кончике ножа из бумажного пакета» в жидкую кашу для больной, чтобы отравить ее во второй раз. И теперь уже смертельно. Неделей ранее две женщины тем же способом отравили невестку Кэтрин.

Кэтрин и Фэнни были повешены в Норвиче за тяжкое убийство своих мужей, а также миссис Тейлор, ребенка Кэтрин и ее же невестки. Согласно «Еженедельному вестнику Найлса», 17 октября 1835 года преступницы «отправились в вечность на глазах огромной толпы (двадцати или тридцати тысяч) зрителей, более половины из которых были женщинами». Отправились в вечность. Какой высокопарный слог!

Странно только, что историю «бернемских убийц» включили в информационный буклет гостиницы, учитывая то, для кого предназначены такие отели выходного дня.

В прошлом году я наконец получила финансирование для своего первого сольного проекта от благотворительного фонда помощи заключенным. И теперь, после долгих лет исследований и планирования, все детали начинают складываться в картину, мою собственную полнометражную документальную картину. Я сумела закончить все подготовительные этапы, берясь попутно за фрилансерские проекты, и через девять дней мне предстоит начать съемку личных интервью. Я вложила в этот проект слишком много личного и отчаянно надеюсь, что все детали сложатся, как надо. Планирование может довести лишь до определенного этапа, после чего остается только ждать и смотреть, что выйдет. Это важный год. Для меня. Для нас. Фильм, свадьба — все, казалось, совпало. Но я искренне считала, что нахожусь в той волшебной точке своей жизни, когда все планы, которые я начала воплощать в двадцать лет, наконец финишируют одновременно, словно я каким-то образом намеренно все организовала, хоть я и не помню никаких осознанных попыток это сделать. Наверное, просто так устроена жизнь — сначала ничего, а потом все сразу.

Идея фильма вообще-то очень проста, она пришла ко мне однажды вечером, когда я рассказывала Марку о том, каково это — учиться в школе-интернате. Ночью, после того как выключали свет, мы, девочки, часами разговаривали в темноте о том, что будем делать, когда вернемся домой. Что мы будем есть, когда сами сможем выбирать еду. Мы без конца фантазировали об этих обедах. Мы были одержимы йоркширскими пудингами с подливкой и коктейльными сосисками на палочках. Мы представляли, что наденем, когда наконец-то сами сможем выбирать одежду, и куда пойдем, что будем делать, когда окажемся на свободе. А потом Марк сказал, что по описанию это очень похоже на тюрьму. Мы мечтали о доме точно так же, как о нем мечтают некоторые заключенные.

Вот так и появилась идея документального фильма. Очень простая. Фильм покажет судьбу трех заключенных во время и после тюремного срока, в формате интервью и съемок скрытой камерой: две женщины и один мужчина будут делиться своими надеждами и мечтами о свободе до и после освобождения. Сегодня мне предстоит последний ознакомительный телефонный разговор с заключенным, затем я буду проводить личные интервью с каждым из трех участников — в тюрьме, до их выхода на свободу. До сих пор я уже несколько раз разговаривала с каждой из обеих кандидаток, а вот получить доступ к мужчине-заключенному оказалось куда сложнее. Сегодня наконец состоится этот дорого обошедшийся телефонный звонок. Я жду звонка от Эдди Бишопа. Того самого Эдди Бишопа, одного из последних оставшихся в живых гангстеров лондонского Ист-Энда. Стопроцентно аутентичного гангстера, с «изрублю топором на куски», ночными клубами-казино и рифмованным сленгом кокни. Изначально он был членом банды Ричардсонов, а позднее стал лидером самой большой криминальной банды Лондона, действовавшей на южном берегу реки.

Я смотрю на домашний телефон. Он не звонит. А должен бы. На часах 1 : 12, и я жду звонка из тюрьмы Пентонвилль уже двенадцать — нет, уже тринадцать — минут. Звонки других моих героев, Алексы и Холли, раздавались минута в минуту. Я размышляю, в чем может быть проблема, и молюсь, чтобы Эдди не слился, не передумал. Я молюсь, чтобы не передумало руководство тюрьмы.

Получить одобрение тюремного совета крайне сложно, поэтому части фильма с личными интервью мне придется снимать самостоятельно. Только я и жестко установленная неподвижная камера. На этой стадии кадры будут выглядеть грубовато, но это соответствует сюжету, так что я довольна. Во время съемок второй части, когда мои кандидаты выйдут из тюрьмы, ко мне присоединятся Фил и Дункан.

Фил — это оператор, которого я хорошо знаю и которому полностью доверяю: у него острый глаз, и у нас с ним одинаковый взгляд на эстетику, что, как я понимаю, звучит претенциозно, но, гарантирую, это очень важно. А с Дунканом мы уже работали несколько раз. Он веселый, но, что гораздо важнее, как специалист он уровнем куда выше, чем я могу себе позволить. Для Фила и Дункана этот фильм станет серьезным ударом на финансовом фронте, финансирование у нас не плохое, но и не хорошее. К счастью, концепция им нравится не меньше, чем мне, и они верят в этот проект.

Я просматриваю пластиковые папки с так тяжело мне доставшимися разрешениями от министерства юстиции и королевской пенитенциарной службы. Больше всего я хочу, чтобы мой документальный фильм сумел преодолеть привычные представления о заключенных, показав этих трех человек с личной стороны, в отрыве от их приговоров. И Холли, и Эдди получили от четырех до семи лет за преступления средней тяжести. Алекса была приговорена к пожизненному заключению с правом на досрочное освобождение, то есть через четырнадцать лет. Но говорят ли эти приговоры хоть что-нибудь о том, что они за люди? Говорят ли о том, кто из них более опасен? Кто из них лучше как человек? Кому можно доверять? Посмотрим.

Я забираю телефон, за которым тянется шнур, к дивану, и сажусь там, в островке падающего из окна света. Пробившееся сквозь листву солнце Северного Лондона тут же согревает мне плечи и тыльную сторону шеи. Каким-то образом британское лето умудрилось задержаться. Обычно нам достается лишь несколько по-настоящему летних дней, но солнце все еще припекает. Три последних недели были солнечными. Говорят, что долго это не продлится, но пока что у нас лето. Марк на работе, и в доме тихо. Только приглушенный шум грузовиков и жужжание скутеров доносятся до меня с далекой Сток Ньюингтон Хай-стрит.

Я выглядываю в георгианские подъемные окна, выходящие на сад за домом. Кошка шагает по стене ограды — черная, с белыми лапами.

Марка я встретила в клубе «У Аннабель», частном заведении в Мэйфейре. Буду откровенной: «У Аннабель» — не того рода место, где каждый из нас стал бы бывать регулярно. Тогда я посетила этот клуб в первый и последний раз. Нет, причина не в каких-то ужасах, я хорошо провела там время — боже, я даже встретила там любовь своей жизни, — но и он, и я изначально оказались там совершенно случайно. Если вы никогда не слышали о клубе «У Аннабель», то я уточню: это странный клуб. Он расположен под ничем не примечательной лестницей на Беркли-сквер, и за пятьдесят лет его существования по ступеням клуба кто только не ходил, от президента Никсона до Леди Гаги. Клуб был основан в 1960-х годах Марком Берли[6] с подачи его близкого друга лорда Аспинолла и изначально представлял собой казино того типа, которое посещал бы Джеймс Бонд в исполнении Шона Коннери, а не того, где вас обманывают игральные автоматы. Бирли имел связи с королевской семьей, политиками и преступным миром, так что, как вы поняли, собирал у себя весьма сексуальную публику. Он создал тихий маленький клуб для ужинов и знакомств, который истеблишмент обустроил для истеблишмента. В ту ночь я пришла туда не как член клуба, а по приглашению.

С Каро я познакомилась на своей первой работе для Национальной школы кино и телевидения. Я снимала документальную программу о галерее «Белый куб». И была на седьмом небе от счастья, получив такое задание. Мой профессор замолвил за меня словечко перед продюсером и показал мою первую короткометражку, которая ей понравилась. Я стала помощницей телеоператора, Фреда Дейви, одного из моих кумиров. Этот человек впоследствии помог мне заняться первым сольным проектом в документалистике. К счастью, мы хорошо сработались — я умею сходиться со сложными личностями. Я появлялась рано и все устраивала — приносила кофе и улыбалась. Пыталась быть невидимой и незаменимой, балансируя на тонкой грани флирта и ответственности.

Каро в этой передаче являлась говорящей головой. Она была самой умной или, по крайней мере, самой образованной личностью из всех, которые мне только встречались. Каро стала последним обладателем грамоты «За выдающиеся успехи по истории» в Кембридже, то есть шла по стопам Саймона Шемы[7] и Алена де Ботона[8]. После выпуска, не испытывая ни малейшего недостатка в предложениях работы, она совершенно неожиданно для всех выбрала управление новой галереей, которую спонсировала ее подруга по начальной школе. Пять лет спустя эта галерея, по общему мнению, раскрыла миру новое поколение великих британских художников. По окончании первого дня съемок она пригласила меня выпить, и мы с ней быстро подружились.

С Каро было весело. У нее была привычка то и дело не к месту поминать свое происхождение, и сквозь туман ее аллюзий я улавливала образы надменных любителей перекатывать во рту сигары — невероятно крутых. Она была гламурной и очаровательной, а через несколько недель после знакомства пригласила меня в клуб «У Аннабель».

Марк звонит мне с работы в 7 : 23 утра. Что-то не так. В его голосе чувствуется паника. Он ее сдерживает, но я все равно ее улавливаю.

И напрягаюсь, сидя на стуле. Я никогда раньше не слышала даже намека на подобный тон в его голосе. Меня пробирает дрожь, хотя в комнате довольно тепло.

— Эрин, слушай, я в туалете. Они забрали мой «блэкберри», и мне приказано прямо сейчас покинуть здание. У выхода из туалета меня ждут два охранника, которые выведут меня на улицу. — Он слегка задыхается, но все еще держит себя в руках.

— Что происходит? — спрашиваю я, а в голове мелькают образы террористических атак и дрожащих кадров, снятых телефоном.

Однако тут что-то другое. Я знаю, что дело не в этом. Основа происходящего мне уже известна — такое случалось не раз.

— Лоуренс вызвал меня в свой кабинет в семь часов. Он сказал, что, по слухам, я подыскиваю себе другое место и он считает, что для всех вовлеченных сторон будет лучше, если я уйду с сегодняшнего дня. Он с радостью предоставит мне рекомендации, но мой стол уже освободили, и я должен отдать свой служебный телефон перед тем, как выйти из здания. — На линии на миг повисает тишина. — Он не упомянул, кто ему донес.

Снова тишина.

— Но все нормально, Эрин. Я в порядке. Ты же знаешь, после того как нас увольняют, нас тут же отправляют на встречу с эйчарами. Выводят из одной комнаты и заводят в другую, где тебя ждет инспектор по кадрам. Прикрывают свои чертовы задницы. Бога ради, полная же чушь! Инспектор спрашивает, «был ли я здесь всем доволен», потом я должен сказать: «Да, это было замечательно, и в итоге все сложилось к лучшему. Лоуренс оказал мне услугу. Открыл мне путь к следующей ступени, тра-та-та». — Марка несло. И он чувствовал мою тревогу даже по телефону. — Но все нормально, Эрин. Все будет хорошо. Я обещаю. Слушай, я должен сейчас идти с этими ребятами, но я буду дома через час или около того.

А вот я не дома.

Я на данный момент в тюрьме Холлоуэй, и вот-вот начнется мое первое интервью. Он же не мог об этом забыть, правда? Я в тюремной комнате для посещений. Черт! Марк, пожалуйста, пусть я тебе там не понадоблюсь. Пожалуйста, пусть у тебя все будет в порядке.

Но если я нужна ему, я поеду к нему.

Вот ведь черт! Эти постоянно разрывающие нас силы притяжения: твоя собственная жизнь и необходимость «быть там». Либо жизнь, либо отношения. Не важно, сколько сил ты вкладываешь, получить то и другое одновременно нельзя.

— Мне стоит приехать домой? — спрашиваю я.

Тишина.

— Нет, нет, все нормально, — говорит он наконец. — Мне нужно позвонить в сто тысяч мест и что-то с этим решить. Нужно найти новое место раньше, чем поднимется шум. Рэйфи и Эндрю должны были связаться со мной еще вчера…

Я слышу, как на том конце линии стучат в дверь.

— Черт возьми. Секунду, парни! Господи, отлить уже нельзя! — кричит он. — Милая, я должен идти. Время вышло. Позвони мне после интервью. Люблю тебя.

— И я тебя люблю. — Я имитирую звук поцелуя, но он уже бросил трубку.

Тишина. И я снова возвращаюсь к тихой комнате для тюремных свиданий. Охранник бросает на меня взгляд и хмурится, его темные глаза смотрят тепло, но строго.

— Не хотел говорить вам, но здесь нельзя пользоваться телефоном, — бормочет охранник, которому явно стыдно играть роль дежурного по коридору. Но это его работа, и он старается изо всех сил.

Я переключаю телефон в режим полета и кладу на стол перед собой. Снова воцаряется тишина.

Я смотрю на пустой стул, стоящий по другую сторону стола. Стул для интервьюируемого.

И на краткий миг ощущаю дрожь свободы. Я сейчас не в том туалете, вместе с Марком. Передо мной все еще открыт целый мир. Это не моя проблема.

За этой мыслью немедленно следует чувство вины. Что за ужасный эгоизм! Конечно же, это моя проблема. Это наша проблема. Мы же поженимся через несколько месяцев. Но я никак не могу по-настоящему это прочувствовать. Мне не кажется, что проблемы Марка как-то меня касаются. И что это значит? У меня нет ощущения, будто произошло нечто ужасное. Я весела, я на свободе.

«С ним все будет в порядке», — заверяю я себя. Может, поэтому я ничего и не чувствую. Потому что уже завтра снова все наладится. А сегодня я вернусь домой пораньше. Приготовлю ему обед. Открою бутылку вина. И все будет хорошо.

Внезапно раздавшийся резкий сигнал автоматических дверей рывком возвращает меня в настоящее. За ним следуют негромкие щелчки выдвигающихся засовов. Я поправляю свой блокнот. Заново перекладываю ручки. Охранник ловит мой взгляд.

— Если в какой-то момент почувствуете себя некомфортно, просто кивните, и мы прекратим, — говорит он. — Я останусь в комнате, вас наверняка об этом предупреждали.

— Да. Спасибо, Амал. — Я сверкаю своей самой профессиональной улыбкой и включаю на запись камеру, линза которой нацелена на дверь.

Амал нажимает на кнопку открытия дверей. Сигнал вновь оглушает меня. Ну все, поехали. Интервью первое.

В поле зрения, за забранным сеткой окном внутренних дверей, появляется невысокая светловолосая девушка. Она смотрит на меня, буквально сверлит меня взглядом, а затем отворачивается.

Я встаю прежде, чем сознательный импульс достигает той области моего мозга, которая отвечает за принятие решений. И опять в комнате звенит сигнал открытия дверей. Затем щелкают магнитные замки.

Она входит в комнату — первая из трех заключенных, у которых мне предстоит брать интервью. Холли Байфорд двадцать три года, ее рост — сто шестьдесят сантиметров, и она болезненно худа. Длинные волосы небрежно собраны на макушке, синий тюремный комбинезон мешком висит на ее тощем теле. Очень острые скулы. Она кажется совсем ребенком. Говорят, что свой возраст осознаешь, только когда все вокруг начинают казаться слишком юными. Мне всего тридцать. Холли Байфорд кажется мне шестнадцатилетней.

За ее спиной все с тем же сигналом закрывается дверь. Амал прочищает горло. Я рада, что Амал остался здесь. Из тюрьмы звонили вчера: Холли определенно делает успехи, но они пока не вполне готовы оставлять ее без присмотра с посторонними людьми. Холли стоит на месте, почти бессознательно держась в другом конце комнаты. Ее глаза лениво скользят по мебели и стенам камеры. Она мельком оглядывает меня. Особого внимания пока что на меня не обращает. Но затем ее взгляд впивается мне в лицо. Мое тело непроизвольно напрягается, но я беру себя в руки. Взгляд у нее тяжелый. Он ощущается как удар. И весьма уверенный. Он производит куда более впечатляющий эффект, чем ее субтильная фигурка.

— Так значит, ты Эрин? — спрашивает она.

Я киваю.

— Рада встретиться с тобой лично, Холли, — отвечаю я.

Наши телефонные разговоры в течение прошлых трех месяцев были краткими. Говорила в основном я, объясняла детали проекта, а тишина с ее стороны нарушалась лишь отстраненными «ага» и «нет». Но теперь, увидев ее наконец, я вдруг понимаю, что ее молчание, казавшееся по телефону пустым, на самом деле было полным. Просто раньше я не могла увидеть, чем именно оно наполнено.

— Не желаешь ли присесть? — предлагаю я.

— Не особо. — Она остается у двери.

Противостояние.

— Сядь, пожалуйста, Холли, иначе мы вернем тебя в камеру, — выпаливает Амал в тяжелую тишину.

Она медленно вытаскивает стул из-за стола, затем опускается напротив меня, чинно кладет узкие ладони на колени. Смотрит она в окно, расположенное высоко под потолком комнаты для допросов. Я быстро оглядываюсь на Амала. Он подбадривает меня кивком: «Давай».

— Итак, Холли, я начну задавать тебе вопросы, как предупреждала по телефону. Не думай о камере, просто говори со мной, как говорила бы без нее.

Она не удостаивает меня взглядом, ее глаза прикованы к прямоугольнику света под потолком. Я спрашиваю себя, думает ли она о том, что находится снаружи. О небе? О ветре? Мне вдруг представляется Марк — в такси, по дороге домой, с картонной коробкой личных вещей на коленях, застрявший в своей неудаче. О чем он сейчас размышляет, пока его везут по Сити, а ему некуда податься? Теперь и я смотрю на кусочек неба. По ясной синеве проскальзывают две чайки. Я глубоко вдыхаю хлорированный тюремный воздух и снова опускаю взгляд к своим пометкам. Мне нужно оставаться собранной. Марка я задвигаю в сознании подальше и смотрю на Холли, с ее резкими чертами лица.

— Договорились, Холли? Тебе все понятно?

Ее взгляд лениво переползает на меня.

— Что? — спрашивает она, словно я несу какую-то чушь.

Ладно. Мне необходимо вернуть все в нужное русло. План Б. Просто взять и сделать.

— Холли, назови мне, пожалуйста, свое имя, возраст, срок заключения и приговор. — Это инструкция, простая и понятная. Я едва не копирую тон Амала. У нас нет времени на игры.

Она слегка выпрямляется на стуле. Такую динамику, хорошо это или плохо, она понимает.

— Холли Байфорд, двадцать три, пять лет за поджог во время лондонских беспорядков, — быстро и привычно отвечает она.

Она стала одной из тысяч арестованных во время пяти дней беспорядков, случившихся в Лондоне в августе 2011 года. Беспорядки начались с мирного протеста по поводу незаконного убийства Марка Даггана[11], но протест быстро перерос в нечто весьма похожее на бунт. Оппортунисты, преисполнившись ощущением собственной праведности, тут же воспользовались возникшим переполохом, и Тоттенхем погрузился в хаос. За последующие несколько суток хаос распространился по всему Лондону. Участники беспорядков и мародеры, осознав, что они на шаг опережают полицию, начали координировать свои атаки через социальные сети. Мародеры собирались группами, объединялись и устраивали налеты на магазины, а затем выкладывали фото своих трофеев и налетов онлайн.

Я помню, как в то время смотрела зернистое видео, снятое телефоном: люди разносили «ДжейДи Спортс», отчаянно сгребая кроссовки и спортивные носки.

Не поймите меня неправильно, я не преуменьшаю важность случившегося. Дразнить людей вещами, которые они не могут получить, можно не вечно. И доводить людей получается лишь до определенного предела. Затем, к добру или к худу, они начинают реагировать.

В течение пяти дней августа 2011 года Лондон пребывал в свободном падении.

Из 4600 арестованных в те пять дней в суд отправились 2250 человек — рекордное количество. Приговоры выносились быстро и были суровыми. Власти боялись, что, если вовлеченных в беспорядки молодых людей не наказать примерно, прецедент окажется слишком опасным. Половине из тех, кого арестовали, допросили и приговорили, не исполнилось и двадцати одного года. Одной из них была Холли.

Она сидит напротив меня за столом, ее взгляд снова прикован к высокому окну.

— И что ты делала во время беспорядков, Холли? Расскажи нам о той ночи, насколько ты помнишь события.

Она явно сдерживает смешок, быстро косясь на Амала в поисках одобрения, затем ее взгляд медленно возвращается ко мне, лицо снова становится жестким.

— Насколько я помню, — она ухмыляется, — в те выходные пристрелили Марка Даггана. Я посмотрела в «Фейсбуке» — все творили, что хотели: вломились в торговый центр, набрали себе всего, типа одежды и вообще, а полиции было плевать, туда даже никто не поехал, чтобы их остановить. — Она поправила свой неопрятный пучок волос. Затянула его потуже. — Ну, и брат моего парня сказал, что отвезет нас туда прибарахлиться, но побоялся засветить номера машины, так что не отвез.

Она снова косится на Амала. Тот без всякого выражения смотрит прямо перед собой. Холли вольна говорить все, что пожелает.

— Ну, короче, в воскресенье уже все и везде врубилось серьезно. Мой парень Эш прислал сообщение, что они вот-вот пойдут в Уитгифт-центр. Это типа как главный торговый центр в Кройдоне. Эш сказал, что надо надеть толстовки, закрыть лица, чтобы на камеры не попасть. Ну, мы пошли туда, и нас было много. На улицах везде было битое стекло, и все просто стояли и смотрели. Так что Эш начал выбивать автоматические двери в Уитгифте. Тут же включилась сигнализация, и мы уже почти отвалили, потому что думали, типа, у нас мало времени до приезда полиции. Внутрь никто не входил, мы просто на улице стояли. А потом один парень протолкался через толпу и начал типа: «Чего вы ждете, дурачье?», и рванул прямо внутрь. Вот тогда и мы за ним. Я себе набрала одежды и всяких прикольных штук. Вы это хотели услышать? — Она замолкает. И снова смотрит прямо на меня своим мертвым взглядом.

— Да, Холли. Именно это мы хотим услышать. Продолжай, пожалуйста. — Я киваю ей, пытаясь оставаться бесстрастной, непредвзятой, я не хочу испортить съемку.

Она снова ухмыляется и ерзает на сиденье. Затем продолжает:

— Потом мы все проголодались и пошли назад, по главной улице. Люди швыряли всякое — автоматы для продажи газет, кирпичи, бутылки со смесью. Блокировали улицы большими контейнерами. Ну вот, Эш присоединился к ним, а потом, когда мы увидели, что к нам бежит полиция, Эш, я и его друг бегом вернулись на автобусную станцию. Там тихо, никакой полиции, а потом тот автобус остановился прямо посреди дороги, в нем свет горел, и какие-то люди были внутри. Мы хотели ненадолго спрятаться, так что попробовали тоже сесть в автобус, но водитель не открыл нам двери. У него типа истерика началась, он вопил и размахивал своими лапами. А потом кто-то открыл заднюю дверь, и люди из автобуса начали выходить с другой стороны, потому что боялись, мы типа нападем на них или что. Водитель обосрался, потому что, когда дверь открылась, храбрости у него поубавилось. Он тоже от нас сбежал, и автобус теперь был только наш.

Она откидывается на стуле, довольная, и снова смотрит на оконное стекло.

— Было круто. Мы пошли наверх, устроились там на задних сиденьях, курицу съели. Выпили. Вот там они все наши лица и срисовали. — Это она говорит уже задумчиво. — Ну, короче, я разлила немного «Джек Дэниэлса» на задних сиденьях и подожгла одной из бесплатных газет, типа пошутить хотела. Эш засмеялся, он не думал, что я это сделаю, а потом вся задница автобуса начала гореть. Ну, и мы все смеялись и бросали туда еще бумажки, потому что все равно же уже горело. А горело оно очень жарко и воняло, так что мы вышли наружу, чтоб смотреть. Эш всем рассказывал, что это я устроила. И вот уже все два этажа автобуса загорелись. Люди шли мимо, давали мне пятюни, кулаками стукались, потому что выглядело просто зашибись. Ну, и мы сделали классные фотки моим телефоном. И не смотри на меня так, — рычит она. — Я не умственно отсталая. Я не собиралась нигде их постить или типа того.

— Холли, как тебя задержали? — Мой тон совершенно нейтрален.

Она снова отводит от меня взгляд. Вызов не принят.

— Ну, я попалась кому-то другому на телефонное видео: типа автобус горит, а мы на это смотрим. И Эш там говорит, что это я сделала. А на следующее утро на первой странице местной газетки была фотка: я смотрю, как автобус горит. Ее потом использовали в суде. И видео с нами на фоне автобуса тоже.

Я видела тот ролик с горящим автобусом. Глаза у Холли сияли, как у ребенка при виде фейерверка, — радостные, живые. Ее друг Эш — грозная гора мускулов в спортивном костюме — стоял рядом с ней, ее защитник. Очень не по себе становится, когда смотришь на их радость, возбуждение, гордость. Даже жутко, с учетом нынешнего ее поведения, знать, что именно у нее вызывает улыбку.

— Ты рада, что скоро отправишься домой, Холли? — Я не надеюсь услышать честный ответ, но не спросить не могу.

Она снова быстро косится на Амала. Пауза.

— Ага, это будет здорово. Я скучаю по моей команде. И снова хочу надеть нормальные шмотки. — Она поводит плечами в своем слишком свободном свитере. — Поесть нормальной еды. Тут все такое отвратное, они почти что морят меня голодом.

— Как думаешь, ты когда-нибудь повторишь те же действия, когда окажешься на свободе, Холли? — спрашиваю я. Теперь с надеждой на ответ.

Она наконец улыбается. Выпрямляется на стуле.

— Определенно нет. Я больше не буду ничего такого делать.

Холли снова ухмыляется. И даже не пытается правдоподобно солгать. Совершенно очевидно, что она опять возьмется за прежнее. И тогда мне становится не по себе уже от этого разговора. Впервые за все время я задумываюсь, нет ли у Холли проблем с психикой. Мне очень хочется закончить это интервью.

— А какие у тебя планы на будущее?

Внезапно ее поведение меняется: ее лицо, поза, повадки. Она вдруг кажется меньше, уязвимее, чем раньше. И голос у нее вдруг становится обычным голосом двадцатитрехлетней женщины. Вежливым, открытым, дружелюбным. Перемена почти пугает. Я не сомневаюсь в том, что именно это лицо увидит комиссия по условно-досрочному освобождению.

— Я уже говорила с тюремным благотворительным фондом по поводу того, как сократить свой срок. Хочу вернуть свой долг обществу, доказать, что мне снова можно доверять. В фонде собираются дать мне работу и сотрудничать с моим инспектором, чтобы помочь мне вернуться на праведный путь, — говорит она нежным и искренним голосом.

Я продолжаю давить:

— Но чего хочешь ты, Холли? Какого будущего? Что ты будешь делать, когда выйдешь отсюда? — Я пытаюсь удержать ровный тон, но сама чувствую вкус своих слов.

Холли снова улыбается, совсем невинно. Она вывела меня из себя и наслаждается этим.

— Ну, мало ли. Для начала я просто хочу отсюда выбраться. А потом… не знаю. Вам придется подождать, чтобы увидеть, да? Но ждите… великих вещей, Эрин. Великих вещей. — Ее нервирующая ухмылка снова на месте.

Я смотрю на Амала. Он смотрит на меня.

Все приобрело совершенно жуткий характер.

— Спасибо, Холли. Это замечательное начало. На сегодня достаточно, — говорю я.

И выключаю камеру. 

Мы устраиваем званый обед. Я знаю, что это, возможно, не лучшее время для таких вечеринок, учитывая все, что сейчас происходит, но день свадьбы приближается быстро. До него всего пять недель, а мне еще нужно попросить кого-то об очень важной услуге.

Гости будут здесь через час. Я пока не переоделась и не умылась, не говоря уже о том, чтобы начать готовить. Мы подадим жаркое. Я не знаю почему. Наверное, потому, что это быстро и просто, и мы с Марком можем готовить его вместе. Он занимается мясом, а я нарезкой. Марку очень понравилась эта метафора наших отношений, когда я ее озвучила ему чуть ранее. Редкий момент легкости. Шутка, впрочем, быстро выветрилась, и вот теперь я стою одна на нашей ультрасовременной кухне и смотрю на мясистую холодную курицу, лежащую рядом с горой овощей.

Приветливая ирландка подшивает складки свадебного платья, склонившись к моим коленям. Ее зовут Мэри. Я стою там, в тончайшем эдвардианском крепдешине, и наблюдаю за происходящим — отстраненно и не зная, что и чувствовать. Каро, моя свадебная атташе, следит за процессом. Это она помогла мне найти платье. Она знакома с несколькими дизайнерами по костюмам, работавшими для кино. А дизайнеры по костюмам обычно держат у себя немало винтажных вещей: они покупают их на аукционах, копируют для съемок, а потом продают в интернете. Все в идеальном состоянии. И это платье — той же породы. Оно идеально.

К этой портнихе в подвальчик на Сэвил Роу[14] мы пришли ради небольших переделок. Много и не понадобится, платье сидит на мне как перчатка.

К этой портнихе ходил отец Каро, когда еще был жив. Я не знаю, как именно он умер, возможно, от инфаркта, он был уже стар. Каро — очень поздний ребенок, мне кажется, она появилась на свет, когда ему было лет шестьдесят. Мне мало что о нем известно — только осколки информации из разговоров, недостаточные, чтобы раскрыть тему. В туалете на первом этаже ее дома висит чек в рамочке. Чек на миллион фунтов, на его имя. В самом доме в Хэмпстеде, завещанном лично Каро, пять этажей, а еще сад размером с Рассел-сквер за этим домом. Ее отец был миллионером старой школы, по крайней мере, к такому выводу я пришла. В гостиной, небрежно прислоненный к стене, стоит оригинал Уорхола.

В общем, когда Каро дает мне советы, я стараюсь к ним прислушиваться, если могу себе это позволить. Платье мне подгоняют бесплатно. Не знаю почему, но я не отказываюсь.

— Отлично, все готово, милая. — Мэри стряхивает нитки с колен, поднимаясь.

После помолвки первым нашим делом, связанным со свадьбой, стал поиск ресторанов. Мы нырнули в него с головой. Посетили множество мест: причудливых, аскетичных, роскошных, футуристических, приземленных. Какое ни назови, мы обязательно видели нечто подобное. Но стоило нам шагнуть в обшитое деревянными панелями фойе «Кафе Ройял», как мы поняли, что именно этого и хотим. Чем бы «это» ни являлось.

Сегодня они предложат нам три варианта каждой смены блюд, чтобы мы могли продегустировать их лично в отдельных комнатах для гостей, вместе с подбором вин и шампанского. Мы очень долго предвкушали дегустацию, но теперь все это кажется почти обязанностью. И немного странно так праздновать, когда Марк проходит через трудный этап. Но мы же не можем поставить жизнь на паузу.

В метро по дороге туда Марк читает новости на своем телефоне. Я пытаюсь заняться тем же. На станции Ковент-Гарден он поворачивается ко мне.

— Эрин, слушай. Я знаю, как ты всему этому радуешься, но давай договоримся прямо сейчас, что закажем еду и напитки подешевле. В смысле, мы, конечно, все попробуем, и это будет замечательный день, но у нас с деньгами не слишком хорошо, так что давай в итоге выберем самые дешевые варианты. Это сам по себе пятизвездочный ресторан, так что в итоге все будет отлично, разве нет? Можем мы тут договориться? Ты не против?

Я понимаю, что он хочет сказать. И он, конечно, прав. Шутка ли, обед на восемьдесят персон — нам стоит об этом подумать. И, честно говоря, у них просто изумительное домашнее вино. Нам большее и не понадобится.

— Да, хорошо. Договорились. Но давай сделаем все, как полагается. Можем мы до самого конца издавать все положенные звуки? Я хочу всё попробовать, все блюда. Ведь почему бы и нет, правда? Такой случай выпадает раз в жизни. Мы все попробуем, а решение примем якобы в самом конце. Хорошо?

Он расслабляется.

— Хорошо. Отлично. Спасибо.

Я сжимаю его ладонь. Он сжимает мою. Что-то почти неуловимое мелькает в его глазах.

— Эрин. Спасибо, что ты… Ты поняла. На меня так много всего навалилось, и я знаю, что могу порой реагировать не самым лучшим образом. — Его взгляд скользит по ближайшим пассажирам. Они полностью поглощены своими телефонами и книгами. Марк наклоняется ко мне и понижает голос. — Я чаще всего замыкаюсь от стресса. А ты знаешь, что обычно у меня подобного стресса не бывает, поэтому мне так сложно со всем этим справиться. Так что спасибо.

Я сжимаю его руку еще сильнее и кладу голову ему на плечо.

— Я люблю тебя. Все в порядке, — шепчу я.

Он слегка ерзает, выпрямляясь на сиденье. Он еще не закончил. Скажет что-то еще. Я поднимаю голову.

— Эрин, на прошлой неделе я кое-что сделал… — Он замолкает.

И вглядывается мне в лицо. Мне становится нехорошо. Такие фразы всегда пробирают меня до печенок. Фразы, которые готовят к чему-то. Обычно к плохим новостям.

— Что ты сделал? — мягко спрашиваю я, потому что не хочу его отпугнуть. Не хочу, чтобы он замкнулся.

— Слушай, прости, что не сказал тебе этого раньше. Мне просто казалось, что такой разговор будет не ко времени, но нужное время все не наступало, и это начало превращаться в проблему. То есть уже превратилось. — Он замолкает. И глаза у него полны раскаяния. — Я отменил наше свадебное путешествие.

— Ты… что?

— Не все, не целиком. Я отменил только одну неделю. Мы поедем на Бора-Бора лишь на две недели. — Он продолжает изучать мое лицо, чтобы понять, как я отреагирую.

Он отменил наше свадебное путешествие. Нет, не отменил, просто сократил, вот и все. Но — не спросив меня? Ни слова мне не сказав? Не поговорив со своей будущей женой? Тайком? А теперь, после того как я согласилась сэкономить на угощении, он решил, что наконец может мне об этом сказать. Ага. Ладно.

Я отчаянно пытаюсь осознать его слова. Понять, что это значит. Но ничего не выходит. Это важно? Возможно, что нет. Я не могу всерьез беспокоиться об этом. Я не могу заставить себя обидеться. Нет ощущения, что это серьезный повод. Осмелюсь сказать: я не против. А должна быть против? Хотя, возможно, тут дело в том, что он солгал. Да. А он солгал? Это ведь не вполне ложь, не так ли? Он просто сделал что-то, не спросив меня. Но, по крайней мере, он рассказал об этом сейчас. Хотя… ведь рано или поздно он должен был признаться, так ведь? Какая у него была альтернатива? Не говорить мне, пока мы не окажемся в самолете? Нет, он обязательно рассказал бы мне. И это нормально. Я просто была занята. Я была слишком занята своей работой. К тому же две недели на тропическом острове — это хорошо. Не просто хорошо, а чертовски здорово. Некоторым людям за всю жизнь такого не выпадает. А мне эти недели сами по себе и не нужны. Мне нужен только он. Я лишь хочу стать его женой. Разве нет?

Мы проясним с ним все это позже. А прямо сейчас я не хочу его отпугнуть. Не стану усугублять ситуацию. Он совершил ошибку и сожалеет, на этом все.

Я поднимаю руку, наши пальцы все так же переплетены, и я целую его костяшки.

— Все нормально. Не беспокойся об этом. О деньгах мы поговорим позже. А пока давай просто наслаждаться этим днем. Ладно?

Он улыбается, но глаза его остаются печальными.

— Ладно. Давай просто наслаждаться этим днем.

И мы наслаждаемся.

Я снова в Холлоуэй — для встречи с Алексой, второй героиней моего фильма. Охранника Амала сегодня нет, вместо него — охранник по имени Найджел. Он намного старше Амала, ему за пятьдесят, и всю жизнь он проработал в тюрьме. Глядя на него, я могла бы сказать, что ничего нового для него тут не осталось, еще когда ему было двадцать, но он продолжил трудиться. Мы в той же комнате, что и в прошлый раз. Я думаю о том, как Холли пустыми глазами смотрела в прямоугольник неба, и ее лицо в моем воображении сменяется лицом Марка. Освобождение Холли и наше с ней следующее интервью состоятся через пять недель, это будет после свадьбы, а теперь, как выяснилось, и после нашего возвращения из свадебного путешествия.

Слова сказаны. Он надевает тонкий золотой ободок на мой палец.

Его глаза, его лицо. Его руки на моих руках. И музыка. Ощущение холодного камня под тонкими подошвами туфель. Запах благовоний и цветов. Или просто лучших парфюмов всех восьмидесяти гостей. Счастье. Чистое и незамутненное.

Мы целуемся, за нами звучат знакомые голоса. А затем вступает орган с монументальным свадебным маршем Мендельсона, что пробирает до костей.

И лепестки, лепестки падают вокруг нас, когда мы выходим в осенний воздух Лондона. Муж и жена.

Проходят четыре дня отдыха. Это мечта. Голубая мечта с теплым белым песком.

Завтраки привозят нам на каноэ, разрезающем зеленую воду лагуны. Спелые, сочные фрукты, названий которых я даже не знаю. Прогулки босиком по холодному кафелю пола и горячим доскам настила. Купание в прозрачной воде бассейна. Я впитываю солнце всей своей усталой английской кожей, до самых отсыревших британских костей.

Марк в солнечном свете. Блестящее тело Марка рассекает воду. Мои пальцы пробегают по его мокрым волосам, по его темнеющей коже. И влажный секс в спутанных простынях. И мягкое гудение кондиционера. Я превращаюсь в кинеограф, каждый день демонстрирующий новую модель красивого нижнего белья. Паутинно-тонкого кружевного с мерцающими кристаллами или цвета фуксии, цвета меди, простого белого, насыщенного кремового, шелкового, атласного. Долгие легкие беседы, пока мы сидим верхом на досках с веслами в руках, лежим на отмелях. Как мы и договорились, я перестала принимать противозачаточные семь недель назад. Мы строим планы.

Вертолетная экскурсия над окружающими нас островами. Глухой рев лопастей сквозь отсекающие шум наушники. И бесконечная голубизна во всех направлениях, как вверху, так и внизу. Леса, как кажется, здесь растут прямо из океана. Рай на земле.

Пилот говорит, что за этими рифами волны так высоки, что гидропланы не могут опускаться на воду. Это второй из наиболее отдаленных архипелагов в мире. Волны здесь — самые высокие на планете. Сквозь плексигласовый пол и иллюминаторы вертолета мы видим, как они разбиваются и перекатываются через камни. Мы в тысячах миль от материка, от ближайшего континента.

Из океана поднимаются пустынные острова, словно ожившие картинки из мультфильмов. Крошечные песчаные пятачки и неровные утесы, и на каждом как минимум одно пальмовое дерево. Почему на песчаных островах растут пальмы? Потому что кокосы плавают. Они плывут по океану, в одиночестве преодолевая тысячи миль, пока волной их не выбрасывает на берег, где они пускают корни в горячий песок. Корни уходят глубоко сквозь песок, в самую землю, пока не достигнут отфильтрованной камнями пресной воды. Словно пловцы, которые наконец добрались до берега.

День мы проводим, плавая с трубками в тихой воде лагуны. Я думаю об оставшейся дома холодной погоде, тихонько паря в окружении громадных скатов — мант, которые серыми призраками из плоти скользят в полнейшей тишине.

Марк бронирует нам бассейн, чтобы тренироваться в погружениях. Только для него и для меня. Терапевтическая сессия, которая должна помочь мне вернуться к этому занятию. Он обещает, что плохой опыт, тот, что был у меня до знакомства с ним, забудется. Мне исполнился двадцать один год, когда это случилось, и я помню все в мельчайших подробностях. Я запаниковала на глубине восемнадцати метров. Не знаю почему, но внезапно меня охватила уверенность в том, что я вот-вот умру. Я подумала о маме. Подумала о страхе, который она наверняка испытывала тогда, застряв в машине. Я позволила этим мыслям захватить контроль над собой и запаниковала. Я помню, как люди говорили, что мне повезло с тем, как выразилась моя реакция, потому что могло и не повезти. Я запросто могла наглотаться морской воды. Но в эти дни я не паникую. Я не позволяю мыслям полностью меня контролировать. По крайней мере, не позволяла с тех пор.

Я почти не сплю в ночь перед тренировкой — это не вполне страх, скорее слабое беспокойство. Но я обещала Марку, и, более того, я дала обещание самой себе. Всякий раз, как мой разум дрейфует к мысли о регуляторе подачи кислорода, я чувствую, как между бровей растет напряжение. Кого я обманываю? Я в полном ужасе.

Я не боюсь утонуть, не боюсь воды или чего-то в этом роде. Я боюсь той слепой паники. Слепой паники, которая загоняет кроликов в силки, затягивает петлю и топит их в собственной крови. Из-за слепой паники может случиться что угодно. И многие погибают.

Слушайте, я не сумасшедшая. Я знаю, что все будет хорошо. Потому что это всего лишь чертово погружение с аквалангом. Оно должно быть развлечением! Все это делают. Я знаю, что ничего не случится. Там будет красиво. Очень красиво. Потрясающий подводный мир южной части Тихого океана. То, что останется в памяти навсегда. Но мои мысли продолжают устраивать мне ловушки. Паника, дезориентация, клаустрофобия. Случайный глоток воды или ужас, заставляющий бешено биться в конвульсиях.

Но нет. Я взрослая женщина. Я могу контролировать свои страхи. Вот почему я это делаю, верно? Мы ведь должны бросать себе вызов, разве нет? Чтобы заглушить эти страхи. Чтобы засунуть их обратно в коробки. Я думаю об Алексе, запертой в камере на четырнадцать лет. Мы боремся с нашими страхами, так ведь? Конечно же, мы с ними боремся.

Добравшись до бассейна, мы с Марком соскальзываем в воду и начинаем проверять друг друга перед погружением. Марк направляет меня мягко и не торопясь. Я радуюсь прохладе воды в бассейне, потому что мою шею под волосами обжигает нервная дрожь. «Дыши, — вынуждена я напомнить себе. — Просто дыши».

— Ты отлично справляешься, — подбадривает меня Марк. — И отлично помнишь эту часть, а ведь она, откровенно говоря, довольно сложная. Я тебя страхую, поняла? Я тебя держу. Но слушай… — Он замолкает, и его взгляд становится серьезным, а руки ложатся мне на плечи. — Если в какой-то момент под водой ты почувствуешь, что начинаешь паниковать, просто продолжай дышать. Если тебе захочется рвануть на поверхность, просто продолжай дышать. Помни, что твой мозг просто-напросто пытается защитить тебя от того, что на деле не является проблемой. Там, внизу, ничуть не опаснее, чем здесь, я гарантирую. Ты веришь мне, дорогая? Все будет хорошо. — Он улыбается и похлопывает меня по плечам. Я киваю. Я всегда буду ему доверять.

Пловцов на поверхности удерживает кислород в легких. Когда легкие наполнены воздухом, они похожи на два мяча для регби, которые раздуваются в груди и удерживают на плаву. Поэтому, если лечь на спину в морской воде, можно расслабить все тело и дрейфовать так, чтобы над поверхностью оставалось только лицо. Ныряльщикам же важно научиться использовать эту плавучесть, чтобы регулировать глубину погружения. Вот для чего нам утяжелители: чтобы опустить нас на дно.

Мы опускаемся вместе, повисая в бледной голубизне. Крошечные пузырьки воздуха поднимаются вверх по мере того, как мы плавно, как на невидимом лифте, уходим вниз. Здесь так тихо, что невольно думаешь об околоплодных водах. Я понимаю, почему Марк любит погружения. Меня наполняет спокойствие, все мысли о панике растворяются. Марк смотрит на меня, почти божественный в плотной воде на расстоянии фута от меня. Мы словно разделены толстым стеклом. Он улыбается. Я улыбаюсь в ответ. Здесь, внизу, мы как будто становимся ближе друг к другу, чем когда-либо на поверхности. Мы обмениваемся подводным сигналом «ОК». Вам наверняка знаком этот жест. Жест, которым ответил бы Фонзи[17], спроси вы его, как проходит свидание. Мы с Марком садимся друг напротив друга на шероховатую плитку дна в глубокой части бассейна и передаем друг другу кислородный регулятор, словно трубку мира формата двадцать первого века. И я все еще остаюсь спокойной. Подо мной не распахиваются ловушки. Сейчас, когда я вижу безмятежное лицо Марка, они кажутся невозможными. Мы в безопасности. Есть только мы и тишина. Хотя, конечно, это может быть просто расслабляющий эффект кислорода. Он ведь успокаивает, если я не ошибаюсь? Я уверена, что где-то читала об этом, в статье о кислородных масках в самолетах. Или, возможно, меня успокаивает цвет бассейна. Или глубокая подводная тишина. Или Марк. В данный момент мне важно только то, что я совершенно спокойна. Травмы больше нет. Марк меня исцелил.

Мы остаемся под водой очень долго.

К рассвету шторм унялся.

Мы просыпаемся в своем номере от привычно тихого стука обслуги. Единственным доказательством вчерашнего шторма служат пальмовые ветви, тут и там проплывающие мимо нас по лагуне, и наши собственные сорванные голоса.

Я уже много лет так хорошо не высыпалась. После завтрака Марк отправляется переговорить с отельным координатором дайвинга. Они с этим координатором вчера, похоже, неплохо поладили, так что я поручаю переговоры Марку и остаюсь в номере.

Я обещаю Марку, что не буду заниматься работой, но как только за ним хлопает дверь, я тут же открываю ноутбук. Почти все прислали письма. В основном — поздравления со свадьбой. Но я ищу те, что касаются работы, новости о нашем проекте. И нахожу одно.

Тюрьма Холлоуэй написала мне насчет Холли.

В письме — новые подробности о дате ее освобождения. Ее перенесли на 12 сентября. То есть на послезавтра. Черт. Холли должна была выйти только после нашего возвращения.

Я быстро отправляю письма Филу, моему оператору, и Дункану, звукорежиссеру; нам придется отправиться в дом Холли, чтобы записать ее интервью, как только я вернусь. Не идеально, но нам нужно сделать запись как можно скорее после ее выхода. Заодно я напоминаю им о датах съемки Алексы. Она освобождается через несколько дней после моего возвращения, так что у нас будет чуть больше времени на подготовку.

Еще одно письмо привлекает мое внимание, на этот раз из тюрьмы Пентонвилль. Назначена дата освобождения Эдди. Интервью с ним значится в графике ровно через неделю после нашего возвращения.

И тут раздается стук в дверь. Странно. У Марка есть ключ, почему он стучит? Наверное, что-то задумал. Ухмыльнувшись, я направляюсь к двери и картинно ее распахиваю.

За дверью, улыбаясь, стоит крошечная полинезийка.

— Особый дар. Ты берешь! — сияет она, глядя на меня, и протягивает запотевшее ведерко со льдом, в котором торчит бутылка очень дорогого на вид шампанского.

— О нет, простите, мы не заказывали… — начинаю я, но она лукаво качает своей маленькой кудрявой головой.

— Нет. Особый дар. Дар от друга. Дар на свадьбу! Да! — Она улыбается.

Что ж, это, кажется вполне логичным. Подарок от Фреда и Нэнси? Или, может, от Каро?

Она кивает на ведерко, предлагая его забрать, и я отчего-то кланяюсь, прежде чем принять подарок. Какое-то подсознательное проявление уважения к ее культуре, полагаю. Иногда меня и вправду лучше не выпускать из дома. Она смеется, машет мне маленькой ладошкой и направляется обратно к отелю.

Я возвращаюсь в номер, осторожно ставлю ведерко на стеклянный столик. На боках его собираются и начинают соскальзывать вниз капли конденсата. В ведерке записка. Я разворачиваю толстый картон и читаю.

Этим утром мы рано вскакиваем с постели. Вчерашние физические нагрузки и свежий воздух буквально выключили нас часов в десять, и чувствую я себя замечательно.

Вчера, пришвартовавшись у отеля, мы сразу передали сумку на ресепшен. Марк вручил ее портье, и мы объяснили, что нашли ее в воде. Марк решил, что бесполезно рассказывать парню с пристани о координатах или бумагах. Вместо этого лучше поговорить с инструктором по дайвингу — тот, похоже, больше разбирается в подобных вещах и сможет нам что-то подсказать.

Сегодня мы завтракаем в главном ресторане, по воскресеньям «Четыре сезона» предлагают фуршет. Настоящее безобразие разнообразия, здесь есть все, чего только можно пожелать: целые лобстеры, панкейки с сиропом, экзотические фрукты, полный английский завтрак, суши, радужный торт. Роскошь. И еще одно положительное следствие физических нагрузок: я могу есть все, что пожелаю, без угрозы для фигуры.

У нас на сегодня отличные планы: прогулка на джипе по бездорожью, в лесу главного острова, а затем подъем на гору Отеману к священной пещере, потом возвращение в отель для воскресного ужина, который состоится на пляже при свете факелов. Катер заберет нас с пристани сразу после завтрака. Инструктор по дайвингу так и не появился. А мне нужно заскочить в номер, чтобы забрать свои вещи и солнцезащитный лосьон, так что я оставляю Марка в ресторане и бегом возвращаюсь в бунгало.

Вначале я ее не замечаю.

А когда выхожу из ванной с зубной щеткой во рту, сбиваюсь с шага, потому что вижу ее там. Ту самую сумку. Аккуратно прислоненную к стене у края кровати. Кто-то вернул ее в нашу комнату. Теперь она сухая. На черной ткани проступают белые следы соли. Замок все так же надежно закреплен. Они, наверное, не поняли, что Марк сказал им вчера вечером. И принесли ее обратно.

Я вспоминаю, как она стучала о борт нашего катера. С такой настойчивостью. Никогда бы не подумала, что меня может напугать сумка, но эта пугает. Век живи, век учись.

Мне придется разобраться с ней позже. Сейчас нет времени. Я заканчиваю чистить зубы, хватаю свои вещи и мчусь к пристани. Марку я расскажу о ней позже.

После быстрой поездки на катере через лагуну мы загружаемся во внедорожник. Нас четверо в полноприводной машине с навигатором: мы и еще одна молодая пара, Салли и Дэниел. Мы отправляемся в путь. Фотографируем джунгли, в кадр попадает край бокового зеркала джипа, на снимках — размытые улыбающиеся лица; горячая черная кожа сидений липнет к бедрам; запах прогретых солнцем джунглей витает в воздухе; ветер шевелит волоски на моей руке; ухабистая дорога ведет нас через скалистые холмы; прохладные порывы смешиваются с теплыми.

Мы поднимаемся на гору, и ветер долетает к нам над верхушками деревьев, под ногами шуршат камни и взлетает пыль, мы негромко разговариваем, пот стекает по моей груди, я тяжело дышу. Передо мной — потемневшая от пота футболка Марка.

Просыпаюсь я поздно.

Марк все еще крепко спит рядом, в комнате повис сильный запах алкоголя. Вчера мы забыли заказать завтрак и даже не включили кондиционер, сразу рухнув в постель после пляжа.

У меня гудит голова, и я очень хочу есть. Похоже, вчера вечером мы заказали обслуживание в номер. Я осторожно скатываюсь с кровати и бреду к оставленной здесь тележке.

В ведерке я нахожу растаявшее мороженое и перевернутую бутылку шампанского.

Сколько же мы выпили? Господи… Язык во рту кажется распухшим и пересохшим. И я просто умираю от голода. Я принимаю ответственное решение и иду за телефоном.

На полпути к нему мою ногу пронзает резкая боль, и я, потеряв равновесие, с размаху приземляюсь на плиточный пол.

Черт возьми, ой, ой, ой! Очень ой!

Яркая капля крови наливается на своде стопы. Черт. Я вижу ножницы, которые меня укололи и затем выскочили из-под ноги. Капля крови превращается в ручеек, который стекает по стопе и потом на пол. Голова пульсирует болью.

Ох, к черту это все. Я встаю, медленно, осторожно, и прыгаю к телефону на одной ноге. Трубку берут после второго гудка.

— Привет. Я хочу заказать обслуживание в номер… Да, в этот. Да. Два полных завтрака… да, вареные, и кофе для двоих, хлебную корзину… да, да, именно эту. Апельсиновый сок для двоих. И… у вас есть пластыри?.. Нет. Пластыри… для перевязки. Нет. Бинт?.. Как в аптечке или… О да, да! Да, отлично. Да, хорошо. Спасибо.

Я кладу трубку и падаю обратно на кровать, пачкая кровью простыни.

Рядом со мной потягивается Марк. Он стонет.

— Двадцать минут, — бормочу я и тут же засыпаю.

Просыпаюсь я, когда Марк тащит тележку с завтраком по комнате и дальше, на нашу пристань. Он в отельном халате, ярко-белом по контрасту с его загорелой кожей. Я беру аптечку, которую принесли вместе с завтраком, и хромаю следом. На мне футболка, которая мне велика, нижнее белье, на ноге запеклась корка крови.

Мы едим молча, зачаровано глядя куда-то в середину моря. Я прыгаю обратно в номер, за обезболивающим. А потом, наклеив пластырь на ранку, добираюсь до ближайшего шезлонга и почти сразу же засыпаю.

Когда я просыпаюсь, то обнаруживаю, что Марк расправил надо мной тент. Боже, как я его люблю. Я проверяю состояние головы, осторожно кивая, затем качая ею. Да, мне лучше. Гораздо лучше. Возможно, я уже готова к душу. Я хромаю обратно в номер, мимо Марка, который смотрит шоу Аттенборо[19] по кабельному, прямиком в ванную. Он посылает мне воздушный поцелуй, когда я прохожу мимо.

Холодная вода стекает по моему лицу и волосам. Я с силой втираю шампунь в кожу головы, и этот массаж кажется райским наслаждением. Вспоминаю прошлую ночь. Что мы делали, когда вернулись? Мороженого я не помню. Я помню ножницы, я принесла ножницы, чтобы открыть сумку. И все.

Я заворачиваюсь в свежее полотенце и бреду обратно к Марку.

— Мы ее открыли? — спрашиваю я. И очень надеюсь, что нет. Потому что, если мы испортили сумку, мы уже не сможем ее кому-то отдать.

Марк морщится и подтаскивает сумку к кровати.

В ней вполне определенно имеется дыра. Но особых успехов мы вчера не достигли. Господи, пьяные люди — просто идиоты. Я замечаю на руке Марка два пластыря. Кажется, ножницами вчера работал в основном он. Я сажусь на кровать и осматриваю сумку. Дыра бесполезна. Я не могу просунуть в нее даже палец, чтобы расширить отверстие, и через нее толком ничего не видно. Максимум усилий, минимум результата.

— А мы еще можем отдать ее? — спрашиваю я, глядя на Марка.

— Да, конечно. Мы просто скажем, что такой ее и нашли. Она же была в море, так ведь? — Его, похоже, это совсем не тревожит.

— Если эта дыра сойдет, то, может, сойдет и дыра побольше? — Я заглядываю ему в глаза.

Он пожимает плечами и бросает мне ножницы со столика, стоящего с его стороны кровати.

— Ни в чем себе не отказывай, — говорит он, снова сосредоточиваясь на Аттенборо.

Но я не могу. Я боюсь. Не знаю почему. Мне кажется неправильным открывать эту сумку.

Но с какой стати? Это ведь все равно что найти кошелек, разве нет? Нет ничего особенного в том, чтобы открыть найденный кошелек и посмотреть, что там внутри, узнать, кому он принадлежит. Нельзя только брать себе то, что в нем обнаружится. Я ведь просто хочу узнать, что внутри. И это абсолютно нормально. Может, это поможет нам вернуть сумку владельцам. Если мы узнаем, чья она.

Так что я снова подношу ножницы к сумке и начинаю резать. Через какое-то время я выхожу с сумкой на пристань. Там я чуть раньше видела острый нож на тележке с едой. Найдя его, просовываю лезвие в уже проделанную дыру и пытаюсь пилить. Мне слышно, как Марк в бунгало включает душ.

Я продолжаю пилить до тех пор, пока в дыру не проходит рука, затем тяну изо всех сил, разрывая прорезанную ткань. Она рвется с долгим и приятным низким звуком. Я разворачиваюсь, чтобы крикнуть об этом Марку, но он в дýше. Стоит ли мне его дождаться, чтобы взглянуть внутрь?

Нет.

Наклонив сумку над деревянным настилом, я рассматриваю ее содержимое.

И моргаю. Проходит довольно много времени.

Я думаю, что нужно позвать Марка. Но не зову. Просто смотрю.

Четыре предмета. Самый большой из них — тот, который я достаю первым. Он объемный, но куда легче, чем можно было бы предположить, глядя на его размер. Вот и выяснилось, что удерживало сумку на плаву. Бумага. Плотно упакованная бумага. А точнее, бумажные деньги. Прозрачная пластиковая вакуумная упаковка с деньгами. Американскими долларами. Они в пачках, на банковской ленте каждой из которых стоит маркировка «10 000$». Настоящие деньги. Настоящие, реальные деньги. Очень много.

Это впечатляет. На физическом уровне. Мой желудок подпрыгивает, и я бегу в ванную, но мне мешает резкая, пронзительная боль в ноге, поэтому выворачивает меня на середине пути через комнату. Я опускаюсь на четвереньки, опираюсь на пол, и рвота становится бесконтрольной. Меня рвет желчью, густой жгучей желчью. Страх становится видимым. Я со стоном пытаюсь перевести дыхание в перерывах между позывами.

Не стоило нам открывать эту сумку.

Я вытираю рот простыней и с трудом поднимаюсь на ноги. Хромаю обратно наружу и приседаю над сумкой на корточки. Смотрю на деньги, сохранившиеся в водонепроницаемой вакуумной упаковке. Думаю, что, если бы не она, мы не смогли бы найти эту сумку, хотя предназначалась упаковка совершенно для другого.

Следующий предмет — матовый пакет на молнии размером с мини-айпад. Он наполнен множеством мелких предметов. Чем-то разбитым, возможно, битым стеклом. В этот пакетик попала соленая вода, он запотел, и я не могу рассмотреть, что именно там находится. Я бегу обратно в номер и хватаю полотенце. Возвращаюсь, приседаю на корточки и пытаюсь протереть пластик, но он запотел и изнутри тоже. Поэтому я снова беру ножницы и аккуратно состригаю уголок. После чего вытряхиваю содержимое на полотенце.

И передо мной рассыпаются бриллианты. Чудесно ограненные и сверкающие в солнечном свете. Их так много. Я даже не могу представить количество. Сто? Двести? Они невинно перемигиваются в лучах солнца. В основном здесь представлены огранки «принцесса» и «маркиз», но есть камни и в форме сердца и груши. Я разбираюсь в огранках, цветах и размерах бриллиантов. Мы с Марком изучили все возможные варианты, прежде чем выбрали камень для моего обручального кольца. Я смотрю на свою руку, на мое собственное кольцо, искрящееся в лучах солнца. Все камни примерно одинаковые — такого же размера, как мой. А это значит, что в них примерно по два карата. О господи! Я смотрю на чудесную сверкающую кучку, и у меня перехватывает дыхание. Солнце играет радужными отблесками граней. Не исключено, что передо мной лежит больше миллиона фунтов в бриллиантовом эквиваленте. Ух ты! Ох, вау-вау! Офигеть.

— Марк! — зову я, и голос звучит необычно, чуть громче, чем нужно.

— Марк! Марк, Марк, Марк! — Голос кажется чужим и чуждым, я слышу, что издаю звуки, но не узнаю их. Я уже стою на ногах.

Он выскакивает из ванной с обнаженной грудью. Моя рука взлетает вверх и указывает на кучку передо мной. Его взгляд следит за моим пальцем. Но Марк не может ничего увидеть за брошенной мной перевернутой сумкой.

— Осторожно, меня там стошнило! — кричу я. Он огибает лужу, смотрит на меня, как на сумасшедшую, и наконец выходит ко мне, под солнце, совершенно сбитый с толку.

— Какого… — А затем он видит это. — О Господи Иисусе! Твою ж мать. Ого! Бл… ладно. Боже!

Он смотрит на меня. И выражение его лица я могу прочитать, как открытую книгу.

— Боже…

Марк загружает координаты в GPS, и мы отправляемся в путь. Погода снова идеальна, над нами и под нами раскинулось пространство глубокого бирюзового цвета, насколько хватает глаз.

Прошлой ночью я искала новостные статьи о шторме. В них не сообщалось о пропавших яхтах или людях. Ничего, кроме фотографий штормовых туч и согнутых ветром деревьев в Инстаграмах отдыхающих.

Пока волны проносятся мимо нас, я думаю о корабле-призраке, который мы видели во время вчерашнего шторма. Яхта все это время стояла на якоре, так ведь? Может, сумка принадлежит ее владельцам? Может, они вышли в море, когда разбушевался шторм? Но зачем им ставить мачту во время грозы? Никто не станет этого делать. У яхт есть названия, их движение регистрируется в журналах, и я уверена: если бы та яхта пропала, мы бы об этом узнали. Ведь узнали бы? Но в интернете ничего об этом нет. Ни одного упоминания о пропавшем корабле.

Но кого мы обманываем? Сумка явно свалилась в море не с маленькой прогулочной яхты. Круг бумаг на воде, бриллианты, деньги в вакуумной упаковке, телефон, автомат… Я чертовски уверена: кем бы ни были владельцы этой сумки, они вряд ли регистрировали свой маршрут. Кем бы они ни были, они вряд ли оставили подробный отчет о своих передвижениях, который позволил бы нам их найти.

Я чувствую, что подошла слишком близко к тому, к чему приближаться совсем не хочется. К чему-то опасному. Я пока не вполне понимаю, к чему именно, но я ощущаю эту опасность и ее близость. Ощущаю, как люки в моем сознании трещат от напора того, что рвется изнутри. Хотя, конечно, это могут быть просто случайные деньги, а кто не любит случайных денег? Возможно, кто-то совершил ошибку, и, если пострадавшей стороны нет… мы можем оставить их себе. Эти легкие деньги. Мы в них нуждаемся.

Сегодня у нас уходит всего пятьдесят минут на то, чтобы добраться до места, — благодаря скорости дрейфового течения, как объясняет Марк, но я его почти не слушаю. Когда мы оказываемся там, выясняется, что от бумажного круга не осталось и следа. Нет и намека на то, что здесь когда-нибудь находилось нечто подобное. На многие мили вокруг нет ничего, кроме воды. Если бы Марк не записал в субботу координаты, мы ни за что не отыскали бы это место снова.

Оказывается, существует онлайн-трансляция, в режиме реального времени, передвижения всех зарегистрированных воздушных судов в мире. Я смотрю на то, как пурпурные треугольники всевозможных размеров мерцают на черно-желтой карте. Живая версия игры «Астероиды».

Если задержать стрелку курсора над каждым из крупных треугольников, можно увидеть серийный номер, происхождение лайнера и пункт назначения. Треугольники поменьше — частные самолеты, реактивные самолеты — показывают только модель воздушного судна: «Гольфстрим G550», «Фалькон 5X», «Глобал 6000».

Наш самолет был и, полагаю, остается «Гольфстримом G650». Я ищу в интернете его характеристики. «G650» способен преодолеть без дозаправки восемьдесят тысяч миль. То есть фактически расстояние от Лондона до Австралии. А это очень долгий путь для маленького самолета бизнес-класса. Максимальная скорость этой модели — 0,925 Маха, трансзвуковая. Это значит, что он летит практически со скоростью звука. Со скоростью звука. Они быстро добрались бы до нужного места, где бы оно ни находилось, если бы добрались. Но я уверена, что они пытались обогнать шторм. Я ищу самые распространенные причины крушений небольших самолетов. «Википедия» сообщает мне: на трансзвуковых скоростях может возникнуть сильная неустойчивость. Ударные волны движутся в воздухе со скоростью звука. Когда объект — к примеру, самолет — также движется со скоростью, приближенной к скорости звука, эти ударные волны могут накапливаться перед носом самолета в виде единой, очень мощной ударной волны. Во время трансзвукового полета самолет должен пройти сквозь эту большую ударную волну, справиться с турбулентностью и неустойчивостью, обусловленной тем, что воздух движется быстрее звука над его крыльями и медленнее в других частях.

Вполне возможно, в этом и было дело. Могло же так случиться? Они попали в шторм, и на такой скорости ветер просто сбил их с неба. Думаю, мы никогда этого не узнаем. Мне нужно отыскать серийный номер R-RWOA. Надеюсь, система такая же, как и с автомобильными номерами, и я очень рассчитываю найти в сети базу данных по ним. После нескольких запросов становится ясно, что «R-R» в начале номера — это индекс страны. Самолет зарегистрирован в России. Марк был прав. В том, что касается перекусов, люди очень привязаны к национальной кухне, это правда. Я проверяю национальную базу данных для авиации России и каким-то чудом нападаю на след. Вот так-то. Появляются детали. Ничего серьезного, конечно. Номер зарегистрирован в 2015 году компанией под названием «Корпорация взаимного консультирования “Эгида”». Менее гламурного названия компании я в жизни не слышала. Звучит как «Рекрутинговое агентство в Базилдоне»[20]. Вот только маленькие конторы в Базилдоне обычно не могут позволить себе самолеты за 60 миллионов. Да. Да, именно столько стоит этот самолет. Чуть больше 60 миллионов долларов. Наш дом, самая дорогая наша собственность, стоит всего полтора миллиона. А мы еще не выплатили за него кредит. Я начинаю думать: действительно ли кто-либо хватится содержимого сумки? Совершенно очевидно, что это не главный актив их бизнеса и едва ли второстепенный. Но о чем я задумываюсь всерьез, так это о том, что самолет и его пассажиров ищут. Наверняка кто-то прямо сейчас их ищет. Самолеты за шестьдесят миллионов долларов, их команды и пассажиры не исчезают просто так. После них остается огромная дыра, верно? Эта их взаимная «Эгида» является корпорацией, зарегистрированной в Люксембурге, что, полагаю, имеет свои основания. Я мало что знаю о Люксембурге, но мне известно, что именно там находится налоговый рай. Я вполне уверена, что «Взаимная Эгида» — подставная компания. Марк как-то объяснил мне, что это такое: подставные компании, компании-призраки создаются для проведения транзакций, но при этом у них самих нет ни активов, ни возможности предоставлять какие-либо услуги — это просто пустые оболочки. Я заново открываю трансляцию передвижений всех самолетов и двигаю карту к нашему воздушному пространству, пустой черной секции экрана над Французской Полинезией: на данный момент она полностью свободна, никаких самолетов над ней не наблюдается. Так далеко от материка самолеты-разведчики не летают, и, как сказал нам пилот вертолета, вертолеты перемещаются здесь разве что с острова на остров. У вертолетов маленькие топливные баки, этого недостаточно, чтобы вернуться на материк, если только их не заправят на каком-то авианосце. Если кто-то и ищет этот самолет, то искать он будет между Америкой и Азией, а это довольно большая территория для охвата. Имея хоть какой-то намек на то, куда они направлялись или откуда вылетели, мы могли бы вычислить, кто они такие. Треугольник, ближайший к нашему острову на карте полетов, в данный момент парит ровно на середине пути от Гавайев к нам. Клик мышкой показывает, что это пассажирский реактивный самолет, направляющийся из Лос-Анджелеса в Австралию. При взгляде на прямую трансляцию становится ясно, что самолеты действительно пересекают огромный промежуток между северной и южной частями Тихого океана. А я всегда считала, что самолеты пытаются его избежать, потому что там негде приземлиться в случае опасной ситуации, — разве не лучше находиться над сушей, если что-то пойдет не так? Над сушей хотя бы есть шанс совершить посадку, поэтому лучше облететь бескрайнюю воду, чем мчаться над ней. Но, как выяснилось, в небе над нами все же пролегает несколько трансатлантических воздушных путей. Людей перевозят туда и обратно, хотя, конечно, не так часто, как над Атлантикой. Та же в данный момент пестрит цветами: пурпурные треугольники самолетов кишат над ней на экране, как муравьи в муравейнике. А вот над нами не так уж их и много. Над нами — в основном лайнеры коммерческих авиалиний, которые из Лос-Анджелеса или Сан-Франциско стремятся в Сидней, Японию и Новую Зеландию. А затем я замечаю еще один треугольник, выше на карте, чем все остальные. Судя по всему, летит он к нам из России. Я подвожу к нему курсор. Да. «Гольфстрим G550», частный самолет. Еще один. И направляется он в сторону, противоположную почти всем рейсам над Тихим океаном, — он летит слева направо, к Центральной или Северной Америке, я пока не могу это точно определить.

Сложно даже представить, с чего начинать поиск этих людей. Этих призрачных людей. Гугл не дает никакой информации об исчезнувших за последние несколько дней самолетах, кроме разве что пропавшего в Вайоминге планера. Я считаю, что можно с уверенностью заключить: это не наши ребята. Это какого-то авиалюбителя немного занесло по пути, или фермер с инсектицидами на борту совершил фатальную ошибку. Я уверена, что та ситуация вскоре разрешится. Так или иначе, в сети о нашем пропавшем самолете я точно ничего не найду.

Я ищу частные аэропорты в России. Их, конечно, огромное количество, и я полагаю, что при наличии денег авиационно-диспетчерская служба может, когда нужно, закрыть глаза на твои передвижения. Возможно, это верно для любой страны.

Внезапно я вспоминаю о людях, которых мы видели в лаунже первого класса в Хитроу. О миллионерах, которые не выглядели как миллионеры. Почему они не путешествовали в собственных самолетах? Или чартером? Быстрый поиск показывает, что аренда частного самолета от Лондона до Лос-Анджелеса стоит примерно четыре тысячи фунтов на человека и тридцать тысяч за весь самолет. Цена стандартного билета первого класса, без скидок — примерно девять тысяч фунтов за полет туда и обратно. Если вы достаточно богаты, чтобы путешествовать первым классом, почему бы вам не нанять самолет? Черт возьми, почему не купить себе самолет?

Возможно, им не хватает на это сообразительности. Или у них недостаточно денег.

А может, те люди в лаунже не сами платили за свой билет.

Так или иначе, теперь мне все кажется совершенно другим. И первый класс отчего-то уже не так впечатляет. Он кажется немного… смешным: все познается в сравнении.

Те призрачные люди жили в мире, о существовании которого я до сих пор даже не подозревала. И я все еще не представляю, как можно попасть в этот мир.

Я не уверена, что нам удастся хоть что-то выяснить об этих людях, которые не хотели, чтобы о них знали. Потому что, честно говоря, я не шпион, у меня нет доступа к базам данных. К ресурсам…

Хотя… у меня возникает идея.

Возможно, Марк сумеет их вычислить. Он же, в конце концов, их видел, он видел их лица. Пусть и в крайне неестественной обстановке. Я пытаюсь представить, что он мог там разглядеть: раздувшиеся трупы, покачивающиеся в воде, как водоросли. «Не думай об этом, Эрин».

— Марк, если я покажу тебе фотографии, ты сможешь кого-то из них опознать? Пилотов? Или пассажиров? Двух мужчин и женщину?

Он не спешит с ответом.

— А что? Ты что-то нашла?

— Я пока не уверена. — Я не отрываюсь от клавиатуры, пытаясь отыскать то, что мне нужно.

— Да. Да, смогу. Думаю, я никогда не сумею забыть, как они выглядели.

Марк впервые говорит о них так, словно его преследуют их призраки. Я иногда забываю, что у него тоже есть чувства. Звучит странно, правда? Но я имею в виду не все чувства, а то, что и у него есть страхи и слабости. Я так тщательно пытаюсь подавить свои, что забываю о том, что и Марк наверняка занят тем же самым. Он садится рядом со мной на край кровати, чтобы тоже видеть экран. Я открываю сайт Интерпола и кликаю на вкладку «Разыскиваются» в правом верхнем углу. На данный момент там список из 182 человек, то есть Марку нужно просмотреть 182 фотографии. Я думаю, уже вполне очевидно, с кем мы имеем дело. Я знаю, что два миллиона долларов — это ерунда для людей, способных позволить себе самолет за шестьдесят, но у меня такое ощущение, что эта сумка важна для них не только из-за денег.

Марк недоверчиво смотрит на меня.

— Ты серьезно?

— Ну не повредит же, правда? Пролистай их. Посмотри. — Я отдаю ему ноутбук и оставляю Марка изучать фото.

А сама беру свой телефон и выхожу на настил. Я хочу, чтобы после первого списка Марк проверил еще и список разыскиваемых ФБР, а потом список Британского национального агентства по борьбе с преступностью. Я быстро нахожу эти списки, спасибо гугл-поиску в моем телефоне. Целые ряды снимков преступников выстраиваются на экране, как и на сайте Интерпола.

Все они выглядят довольно подозрительно. Хотя, честно говоря, я полагаю, что можно вставить даже фотографию мамы Марка в базу разыскиваемых ФБР преступников, и она тоже станет выглядеть подозрительно. Я оглядываюсь на Марка и вижу его лицо, освещенное монитором, сквозь стеклянную дверь бунгало. Ну не помешает же проверить, правда? Даже если он ничего не отыщет, по крайней мере, мы попытаемся. И рано или поздно что-то найдем, иначе Марку придется опять спускаться на дно. Нам нужно найти хоть какую-то подсказку, понять, кто они, или же снова погрузиться, оставить деньги в самолете и забыть обо всем, что случилось.

Я внезапно вспоминаю об айфоне. Тот все еще лежит в кейсе с оружием, который я спрятала на верхней полке шкафа, за запасными подушками отеля. У самой дальней стены. Марк уже наложил вето на использование телефона, запретил даже включать его. Он говорит, что телефон должен остаться «мертвым». Но ведь он сэкономил бы нам столько времени, если бы мы хоть раз его включили. Хоть раз!

Аккумулятор сел. Я знаю, потому что уже пыталась его включить. Пробовала, пока Марк был сегодня в душе. Заряда нет.

Если б я хотя бы зарядила телефон, мы тут же выяснили бы, кем были те люди. Мы могли бы прекратить поиски.

Я снова смотрю на него сквозь стекло: лицо у Марка сосредоточенное, серьезное. Он беспокоится об ответственности, конечно, я знаю, что беспокоится. Он думает наперед и рассуждает логически: если что-то случится, придется ли нам отвечать перед судом. Если мы включим айфон, это станет прямым доказательством того, что сумка у нас. Телефон поймает сигнал, и учетная запись покажет, где и когда он включался. Даже если мы вернем его потом под воду, в самолет, на дно моря. На сервере все равно останутся данные о том, что сигнал от этого телефона поступал уже после авиакатастрофы. Это докажет, что кто-то нашел обломки, нашел трупы, нашел все — и никому не сказал. Скрыл улики.

А с другой стороны, вдруг обойдется? Я могу включить телефон, выяснить, чей он, и на этом все. В смысле, я включу его в режиме полета, тогда он не станет ловить сигнал и все будет хорошо. Никаких записей на сервере. Никаких улик. Я определенно могу это сделать. Могу все исправить. Я знаю, что могу.

И сегодня я собираюсь его зарядить. 

Случилось нечто скверное.

Вчера вечером Марк отправился на частный урок сквоша в главном комплексе отеля. Ему нужно было развеяться — стресс все сильнее давил на него, и я предложила ему взять урок, чтобы отвлечься. К тому же он любит сквош, это ведь мужской аналог возможности прокричаться, разве нет?

Пока его не было, я отключила пресс для брюк в его шкафу и подсоединила к той же розетке айфон из сумки, воспользовавшись нашей запасной зарядкой. Я убедилась в том, что он на беззвучном режиме, и спрятала его за краем пресса — на случай, если Марк заглянет в шкаф.

Сегодня утром я проснулась раньше обычного; предвкушение того, что я собиралась сделать, подстегивало меня. Но мне пришлось ждать, пока Марк закончит завтракать и направится в душ, прежде чем я смогла подобраться к шкафу и отсоединить телефон от зарядного устройства. Сам по себе он не включился. Я не знала, должно было это произойти автоматически или нет, — а вдруг телефон сломан? И что тогда делать? Я спрятала телефон в карман, а запасную зарядку положила обратно в чемодан, после чего вернула вилку пресса на место.

Теперь мне нужно уединиться, всего на полчаса или около того, чтобы проверить телефон. Вот только сложно придумать причину для того, чтобы побыть одной во время медового месяца, вы не находите? Все кажется недостаточно важным, чтобы потребовать уединения. Я думаю о Холли, которая вышла на свободу два дня назад. Вполне логично, что мне нужно связаться по «Скайпу» с Филом и обсудить детали съемки после моего возвращения, раз уж мы пропустили сам день ее освобождения. Вот это явно веская причина, чтобы выйти из комнаты и немного побыть в одиночестве.

Я говорю Марку, что мне необходимо пообщаться в «Скайпе» со своей командой. И говорю, что мне понадобится локальная сеть для выхода в интернет — сигнал будет сильнее, а качество картинки лучше. И для этого мне придется отправиться в бизнес-центр отеля.

Он предлагает пойти со мной, но я говорю, что ему там будет скучно, а Филу и Дункану его присутствие покажется странным, к тому же я очень быстро вернусь. Обещаю, что он и не заметит моего отсутствия. Судя по его лицу, такой ответ его устраивает. Я предлагаю ему просмотреть сегодня еще и список пропавших людей на сайте Интерпола. Просто на всякий случай. Мало ли что. Хотя я знаю, что их там не будет. О пропаже этих людей не станут сообщать.

— Что ты сделала?

Я смотрю на него. А что я могу сказать?

— Ты совсем свихнулась? Какого дьявола ты это сделала? Почему ты соврала? Я не… Это настоящие люди, Эрин. Это реальные мертвецы и реальные живые люди. Ты понятия не имеешь, кто они или какими ресурсами они располагают. Я просто не верю, что ты могла такое выкинуть! Зачем? Зачем ты это сделала?

Я молчу. Просто стою молча. Я знаю! Я идиотка, он совершенно прав, но нам нужно исправить содеянное как можно скорее. Все остальное для меня не важно. Я только хочу это исправить. Я не хочу здесь умирать.

Он оседает обратно на диван. Мы в гостиной. Я позвала его, как только открыла дверь, и сразу все рассказала. О компаниях, о письмах, о сообщениях — обо всем. Он сидит на диване и думает, хмурится, его мозг работает на полную катушку.

— Ладно, — говорит он наконец. — Ладно, Эрин, что ему известно?

Я пожимаю плечами и качаю головой. Я не знаю. Это никак не выяснить наверняка.

— Нет. Подумай об этом, милая. Сосредоточься и хорошо подумай. Что ему известно? — Он произносит это медленно, с нажимом.

Я шумно сглатываю. Делаю глубокий вдох.

— Он знает, что телефон не у тех, кто летел в самолете. — Хотя бы в этом я уверена.

— Отлично, и какой вывод он может из этого сделать? — спрашивает он.

— Что мы украли телефон, наверное. Что мы либо убили его владельцев, либо ограбили. Эти два объяснения кажутся самыми вероятными. — Я смотрю на него.

Он кивает.

— То есть ему захочется нас найти, верно? — говорит он, размышляя вслух. — Как он может нас найти?

— По сигналу телефона. Или по точке входа в почтовый ящик. Это единственные ниточки, ведущие к нам, — говорю я.

— Ладно. Значит, компьютер отеля. Компьютерная комната отеля. И как он поймет, что именно ты пользовалась компьютером? А не любой другой посетитель?

Я понимаю, к чему ведет Марк.

— Запись с камер видеонаблюдения в лобби и коридоре. Временные маркеры: я вхожу в комнату, я выхожу из комнаты. До и после момента входа в аккаунт.

Я вздрагиваю. Черт! Даже если в самом бизнес-центре не было камер, меня записали другие, и кто угодно может это увидеть. Нам нужно уничтожить эти записи.

Я отмечаю, как внезапно изменился ход моих мыслей. От исправления ошибки к активному планированию преступления. По щелчку. И думаю, не так ли все начинается для многих преступников, не так ли все началось для Эдди. Ошибка, сокрытие этой ошибки, а затем медленное, но неотвратимое развитие событий. Ничего подобного не приходило мне в голову раньше, не возникало нужды избавляться от улик. Я понятия не имею, как вообще человек решает, что необходимо избавиться от видеозаписей. Но это никогда не приходило мне в голову, конечно, лишь потому, что я женщина в свадебном путешествии, и раньше, если не считать превышения скорости на дороге, я никогда и не думала нарушать закон. Возможно, в мечтах, но никогда в реальности.

— То есть это единственное, что указывает лично на тебя, я правильно понял? Запись с камер видеонаблюдения? Если убрать эту запись, то получится, что в той комнате с телефоном и компьютером мог быть кто угодно? — Марк улыбается мне, подбадривая, не слишком энергично, но этого достаточно.

— Да, это единственная связь, — заверяю я его.

Через некоторое время Марк врывается обратно в наш номер, кипя энергией.

— Готово.

Он падает рядом со мной на диван. Я кладу голову ему на плечо, напряжение и ожидание истощили меня. И, думаю, мы снова друзья. Эндорфины стрессовой ситуации — «бей или беги» — залатали ту брешь в отношениях, которую я создала, воспользовавшись айфоном. Мы снова одна команда. Мы — Робертсы против мира.

— Отличная работа, — выдыхаю я ему в плечо. И мягко целую его сквозь футболку. — Как все прошло? — спрашиваю я.

На самом деле, это не важно, мне просто хочется услышать звук его голоса, вибрацию в его груди. Я уже знаю, что справился он безупречно.

— Неплохо, спасибо. Мы с Лейлой расстались лучшими друзьями. Она дала нам сертификат на две бесплатных ночи в любом отеле «Четыре сезона» по нашему выбору. А я сказал ей, что она делает честь этому отелю и что мы обязательно передадим свое мнение их менеджеру. В итоге она выглядела очень довольной. — Он целует меня в висок. — Эрин, и ты отлично справилась, — говорит он, заставляя меня поднять голову, чтобы посмотреть на него. — Как ты разобралась… с этими видеозаписями… Я никогда тебя такой не видел. Поверить не могу, что нам это удалось. Ты забрала и наши документы, да? Я об этом даже не подумал. Ты молодец. Просто молодец. — Он наклоняется, чтобы поцеловать меня.

Это были единственные ниточки, указывавшие на наше пребывание здесь. Для тех, кто придет. Если вообще кто-то попытается искать нас. Важно то, что у отеля больше нет копий наших паспортов и лондонских адресов. Если нас будут искать, то никак не смогут найти наши данные. Они исчезли, как и запись, показывающая, кто пользовался компьютером сегодня утром. Призрак забрал телефон, и не осталось ни единого способа определить, кто останавливался в нашем номере, кроме… И тут меня внезапно озаряет. Ужасная вспышка из ниоткуда.

Я вскидываю взгляд на Марка.

— Я забыла о компьютерах! О компьютерной системе отеля. Мы забыли! Они наверняка уже ввели наши данные в свою систему, Марк. И не важно, забрали ли мы ксерокопии, у них все равно осталась информация о нас.

Он отводит взгляд, отстраняясь от меня. Мы должны вернуться. Черт! Он это знает. Марк поднимается и начинает расхаживать по комнате. Мы должны вернуться и каким-то образом стереть те файлы. Черт, черт, черт! А я-то думала, мы с ним так здорово со всем справились. Я считала себя такой умной. А на самом деле мы лишь выставили себя напоказ. Подчеркнули, кто мы и кто все это совершил. Для того, кто придет нас искать, если придет. А это, скорее всего, случится. Они не найдут наших документов, но прочтут о нас в базе данных отеля и поймут, что мы пытались замести следы. Мы пометили себя, ничего более. Если только… Если только мы не вернемся в тот кабинет прямо сейчас и не сотрем свои имена из системы. Если только один из нас не сделает этого.

Марк снова смотрит на меня. У него созрело решение. Он должен идти, и на этот раз один. Я не могу вернуться на ресепшен, поскольку лежу в постели, больная, согласно нашей с ним легенде. Я упомянула об этом, и теперь должна в ней лежать.

Марк медленно шагает по комнате, размышляя. Несколько минут спустя он направляется в ванную и возвращается оттуда с сережкой. Моей сережкой с изумрудами, много лет назад мне подарили их на день рождения. Он показывает ее мне.

— Ты потеряла серьгу. Вот что случилось. А я пойду ее искать, логично? — Он кивает. Решение принято. — Да, я пойду.

Билеты на самолет забронированы — первый класс до Хитроу. Наш последний всплеск роскоши. Последний в течение свадебного путешествия.

Вчера вечером я уложила наши вещи. Разорвала пакет с затянутыми в вакуумную пленку деньгами, отпорола маникюрными ножницами подкладку своего чемодана, аккуратно двигаясь по шву. Под подкладку моего чемодана легла половина денег, вторая — под подкладку чемодана Марка, айфон и флешка тоже отправились в мой чемодан. Я расстелила полотенце поверх слоя денег, чтобы это напоминало обычную набивку; пачки я уложила так плотно, что они не выпали бы, как бы носильщики не швыряли наш багаж. Затем я снова пришила подкладки, воспользовавшись швейным мини-набором отеля. Для чемодана Марка пришлось заказывать второй набор.

Бриллианты я упаковала в два отдельных пакетика, в которых нам доставили шапочки для душа. Затем я разрезала пять гигиенических прокладок, вынула наполнитель и поместила пакетики внутрь, на абсорбирующее покрытие, после чего снова запаковала их в пурпурные конвертики и спрятала обратно в коробку. Таможенникам придется проявить крайнюю дотошность, чтобы найти их, особенно с учетом того, что багаж первого класса обычно не открывают. Печально, но это правда — не открывают.

Однако даже если наш откроют, я думаю, все будет в порядке.

Главная проблема — автомат. И хотя в глубине души мне хочется забрать его с собой — просто на случай, если что-то пойдет не так, — нам ни за что не пронести его через таможню, и мы определенно не хотим привлекать к себе никакого внимания, учитывая, что еще мы с собой везем. Так что вчера ночью мы сунули автомат в наволочку с камнями и выбросили в неспокойные океанские волны по другую сторону отеля. В непроглядную темноту.

Утром Лейла приходит, чтобы забрать наш багаж и проводить нас до пристани. Она лучится улыбкой, желая мне скорейшего выздоровления. Марк передает ей два конверта. На одном из них ее имя, в этом конверте пятьсот американских долларов. Не слишком большие чаевые для отелей такого класса, я уверена, что тут видали и побольше. Но сумма достаточно велика, чтобы Лейла осталась довольна, и при этом достаточно мала, чтобы не запомниться.

И мы отбываем. Сначала до Таити, затем летим в Лос-Анджелес, затем в Лондон. Потом на машине доберемся до дома. Я соскучилась по нашему дому.

Когда наши чемоданы проверяют на Таити, в какой-то момент я встречаюсь глазами с таможенницей, и она удерживает мой взгляд. Всего на долю секунды, но я думаю: «Она догадалась». Она догадалась — по тому, как я смотрела на чемодан и на нее, и я знаю, что она знает. Но потом она как бы стряхивает с себя это знание. Просто мотнув головой. Она, наверное, думает, что ей просто мерещится. Или мне самой показалось? В конце концов, что можно утащить с Бора-Бора после медового месяца? Отельные полотенца? Я придаю своему лицу должное выражение, и таможенница с улыбкой возвращает на стойку наши паспорта.

В Хитроу мы снова забираем чемоданы. Еще один чудесный полет — и мы почти свободны. Уже почти дома. Осталось только пройти таможню. Я заскакиваю в туалет, прежде чем направиться к ней. Проверяю подкладку своего чемодана: она все еще безупречно держится. Отлично. Я застегиваю молнию и направляюсь обратно к Марку, стоящему у багажной карусели. И тут чувствую, как у бедра начинает вибрировать телефон. Я останавливаюсь на полпути от дамской комнаты. Что-то случилось. Я застываю, затем пытаюсь незаметно вернуться обратно в туалет. Закрываю за собой кабинку и выхватываю телефон из кармана.

Но это не Марк звонит сказать мне, чтобы я срочно смывала бриллианты в унитаз или бежала прочь. Это всего лишь жизнь потоком возвращается в свое русло. Реальная жизнь. Наша настоящая жизнь. Поздравления друзей со свадьбой, письма с работы, два пропущенных звонка от Фила. Ничего срочного, просто жизнь как она есть.

Марк чувствует мое настроение, когда я к нему возвращаюсь. И поддерживает его разговором. Я знаю, что он делает, и это помогает. И к счастью, к тому времени, как я поднимаю взгляд, мы минуем проход для тех, кому нечего декларировать, и оказываемся в вестибюле аэропорта.

Мы справились, и это оказалось не так уж сложно.

Я оглядываюсь на ярко одетых, загорелых людей, которые возвращаются в британскую серость. Там, за огромными стеклянными панелями пятого терминала сырая Англия ждет их появления. Нашего появления. Боже, как я рада вернуться! Снаружи в воздухе витает запах дождя. 

Мы вернулись. Дом идеально чист, каким мы его и оставили. Подготовлен к нашей новой семейной жизни. Нэнси заскочила сюда незадолго до нашего приезда и наполнила холодильник самым необходимым. Она оставила запасные ключи и короткую приветственную записку. Это так мило. Нужно не забыть позвонить ей и поблагодарить за это. Надо сделать себе пометку, иначе я забуду, а важно не забыть. Мне важно вернуться к своей настоящей жизни и никак не менять свои привычки. Всем нам нужна организованность.

Прошлой ночью я спала как бревно, чего совершенно от себя не ожидала. Забавно, как тело время от времени словно начинает жить по собственному разумению, правда? Мне полагалось бы всю ночь вертеться без сна, в ожидании, что все вокруг нас начнет рушиться. Но ничего подобного. Я скользнула под свежайшие простыни, ощущая мягкость нашего матраса, и заснула сном праведницы. Как и Марк. Мне кажется, мы за всю ночь ни разу даже не пошевелились.

Он приготовил завтрак. Яичница с помидорами на тостах с теплым маслом, высокий кофейник, над которым поднимается парок. Кофе, как мы его любим. Все точно так, как мы любим, все такое знакомое, такое уютное. Солнечные лучи падают через окна прямо на Марка, который накрывает на стол. Он выглядит спокойным и собранным, разгуливая по дому в одних боксерских трусах и халате. Наконец, он садится напротив меня, и мы молча едим, наполняя желудки совсем не экзотической, но такой приятной британской едой.

Пока мы едим, Марк подсознательным жестом тянется к моей руке через стол. Мы мягко сжимаем пальцы друг друга, нашим телам нужно за что-то держаться в этом странном, но знакомом новом мире.

Когда мы заканчиваем завтракать, я выглядываю из окна на деревья, смотрю на кроны, на ветки, уходящие в чистое синее небо. До прозрачности ясный день. Марк снова сжимает мою руку. И улыбается мне.

— Полагаю, нам стоит начать, ты согласна? — говорит он.

Я улыбаюсь. Нам обоим не хочется. Я имею в виду — начинать. Мы пока еще не хотим реальности. Мы бы лучше посидели здесь, держась за руки. Но мы сделаем это вместе. И получим удовольствие. Мы с Марком.

— Давай, — заявляю я и поднимаюсь из-за стола. — Давай сделаем это.

Сперва нужно разобрать чемоданы, и я имею в виду вовсе не стирку одежды. Мы берем ножницы, отпарываем подкладку и вынимаем пачки банкнот. Марк достает из своего шкафа старую походную сумку, и я укладываю в нее пачки. Той, первой сумки уже, естественно, нет. Возможно, она еще лежит в мусорном баке в подвале отеля «Четыре сезона» на Бора-Бора, порванная и пустая, лишенная всего содержимого.

Затем я достаю бриллианты из прокладок. Мы высыпаем их в плотный пластиковый пакет. Они блестят даже сквозь толстый слой пластика. Марк кладет телефон и флешку в другой пакет, и я отношу их оба на чердак. Я прячу их под отслоившейся изоляцией в дальнем углу ската крыши. Там они будут в безопасности. Я помню, сколько забытых вещей мы нашли на чердаке, когда купили этот дом. На чердаках вещи могут лежать десятки лет, и никто никогда не прячет тут то, что ему действительно необходимо, так ведь? Поэтому никто их там не найдет. Когда я спускаюсь по лестнице, на меня накатывает волна тошноты. Не знаю отчего, возможно, эта идея все время плавала на грани сознания, но инстинктивно я понимаю, в чем дело.

Я иду в ванную и нахожу то, что мне нужно, у задней стенки шкафчика. Тест на беременность. Я на всякий случай держала пачку наготове. Мне никогда не нравилась мысль о том, что придется мчаться в ближайший магазин и тайком покупать тест в случае экстренной ситуации. Мне нравится быть готовой ко всему, и я полагаю, что вы уже это поняли. У меня есть три теста. Я разворачиваю первый, мочусь на него. Кладу его на край раковины и жду. Шестьдесят секунд. Я думаю о нашем плане. О том, что будет потом.

Сложнее всего будет с бриллиантами — сбыть их с рук. Превратить их из чудесных искрящихся возможностей в холодную надежную наличку. На это уйдет время и понадобятся кое-какие ухищрения. И, конечно, долгий поиск в интернете.

Я понятия не имею, как продавать бриллианты или кому продавать их, но до этого мы еще доберемся. Вначале нам нужно справиться с деньгами. Разберемся с ними, и оттуда уже будем двигаться дальше. Но даже деньги представляют собой совсем не простую задачу.

К сожалению, нельзя просто так войти в банк и передать кассиру один миллион американских долларов наличными. Это вызовет подозрения. Вопросы о том, откуда взялись эти деньги, станут проблемой. И налоги станут проблемой. Черт, даже обмен валюты в таком количестве — это проблема.

К счастью для нас, Марк знает банковскую систему.

Пятый терминал аэропорта Хитроу, восемь утра. Мы прибыли рано: наш самолет, направляющийся в Швейцарию, взлетит только через два часа.

Марк говорит по телефону с человеком по имени Танги. Ричард, бывший коллега Марка из швейцарского банка, связал их друг с другом. Вы помните Ричарда? Того, что был с Марком в ночь нашей первой встречи и ушел со шлюхой? Как оказалось, все те часы, в течение которых Марк нянчился с Ричардом и его эскортом, наконец окупились. Теперь Ричард сводит Марка с людьми.

Танги работает в «Приватном банке Швейцарии». Сегодня я заведу в нем банковский счет. Наш собственный подставной счет. Простой, состоящий лишь из номера — ни имени, ни вопросов. Безопасный. Таким образом, я смогу переводить деньги прямо на наш британский бизнес-счет с этого подставного, швейцарского. Ежемесячно. Я буду платить с этих доходов единый налог как частный предприниматель. Так я узаконю эти деньги. Как только они попадут на мой счет, они тут же превратятся в старый добрый налогооблагаемый доход. И будут при этом обладать положенным бумажным следом, все будет совершенно законно, хоть и не вполне этично. Мы сможем выплатить долг за дом, инвестировать, строить планы на будущее, для того маленького существа, которое медленно растет сейчас во мне. Наполовину Марк и наполовину я. И на Марка больше не будет давить необходимость как можно скорее найти работу, любую, какую угодно. Он не торопясь будет искать ту, что ему подойдет. Мы вернемся к прежней жизни. У нас появятся деньги и на нашу новую совместную жизнь. Которая теперь кажется мне еще важнее, чем раньше.

Но вначале мне нужно купить одежду, подходящую для предстоящей встречи. Я должна выглядеть как человек, который в состоянии открывать такие счета, как человек, который может иметь миллион долларов наличными. Нам надо пройтись по магазинам, чтобы купить мне костюм, и Марк заверил меня, что мы обязательно найдем что-нибудь в дизайнерских бутиках пятого терминала. Вот почему мы пришли сюда так рано.

Я оглядываю вывески магазинов, пока Марк заканчивает разговор. Чистое, свежее, блестящее стекло фасадов бутиков «Шанель», «Гермес», «Прада», «Диор», «Гуччи», «Барберри», «Луи Виттон», «Боттега Венета», опоясывающих весь огромный вестибюль. Их витрины заполнены красивыми дорогими вещами. Глаза разбегаются при виде всей этой обуви, жакетов, платьев и сумок. Потребительский рай. Марк нажимает на отбой и поворачивается ко мне, вскинув бровь.

— Готово. Сделано. Пошли по магазинам. — Он улыбается и берет меня за руку. — Куда первым делом, миссис Робертс?

Я снова изучаю взглядом вестибюль. И внезапно начинаю нервничать. Сегодня мы будем тратить наши собственные деньги, хотя в конечном итоге потратим найденные. Я думаю о самолете, лежащем глубоко под водой, о его пассажирах, и вспоминаю слова Марка: «Они были плохими людьми». А мы ведь не плохие люди, верно? Нет. Нет, мы хорошие. Я избавляюсь от этих мыслей.

— «Шанель»? — предлагаю я. Этот магазин кажется самым большим и потому самым впечатляющим.

— Значит, «Шанель». — Он замечает мою неловкость и подбадривает меня взглядом. — Помни, тебе незачем беспокоиться. Особенно о ценах. Это инвестиция: тебе нужно правильно выглядеть, иначе ничего не выйдет. Мы можем потратить столько, сколько понадобится. Хорошо? — Он вытаскивает из своего кожаного кошелька платиновую карту «Американ экспресс». — Давай шиканем.

Я не могу не улыбнуться. Где-то глубоко во мне девочка-подросток пищит от счастья.

Я уверена, вы смотрели этот фильм, вы знаете, как это происходит. Мой муж «Ричард Гир» ведет меня через вестибюль пятого терминала Хитроу, мимо дизайнерских бутиков в сторону мерцающих огней «Шанель». Мне нравится льстить себе, будто я всегда была стильной и в одежде среднего класса. Я обычно с радостью тратила до пяти сотен фунтов ради особого случая. Платье для определенного события, кожаная куртка, туфли от «Джимми Чу», но я ни за что не заплатила бы, скажем, две тысячи фунтов за вышитый бюстгальтер. Я знаю, что трачу больше, чем стоило бы, но даже я не хожу за одеждой в магазины, где подают шампанское на подносе в примерочную с ковровой дорожкой. Но сегодня — буду. И это неплохо.

Когда мы входим туда, в магазине никого нет, за исключением двух продавщиц, одна из которых полирует стекло ювелирной витрины, а вторая сметает пыль с сумочек на высоких подставках. Обе оборачиваются на нас. И обе окидывают взглядом меня и Марка, быстро оценивая, подсчитывая. Сегодня утром я думала, что, выходя из дома, выглядела вполне прилично, но теперь, когда мы шагаем к ним, я чувствую себя откровенно никчемной. Чувствую, как испаряется моя уверенность. Продавщица снова переводит взгляд с меня на Марка. Все ее внимание теперь сосредоточено на Марке: роскошном Марке, на котором изысканный кашемировый свитер, джинсы и куртка. В свете магазинных ламп поблескивает его «Ролекс». Нас оценили и постановили, что альфа здесь — мой спутник и джентльмен, потому что у спутника-джентльмена есть деньги.

Марк наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

— Иди, присмотрись. Я разберусь тут. — Он целует меня в щеку и шагает к уже улыбающимся продавщицам.

Я отхожу к вешалкам и рассматриваю розовую шелковую блузу, ярлычок на которой мне отлично виден: 2470 фунтов. Платиновой карте Марка сегодня придется туго.

На противоположной стене я вижу огромный плазменный экран, который показывает дефиле осенне-зимней коллекции «Шанель». Батальоны тоненьких девушек, одетых в твид, кожу и кружева, армия безупречного вкуса на марше. Я оглядываюсь на Марка: он уже оперся о стойку кассы и беседует с продавщицами, которые краснеют и хихикают. Ох, Марк! Они смотрят на меня и сияют. Он сказал им, что мы новобрачные, я вижу это по их лицам. Я улыбаюсь в ответ, слегка машу им рукой, и безупречно одетая делегация устремляется мне навстречу.

Светловолосая продавщица, которая явно выше статусом, заговаривает со мной первая.

— Доброе утро, мадам. Примите наши поздравления! — Она с улыбкой оглядывается на Марка.

Рыжеволосая понимает намек и кивает, поддерживая блондинку, которая продолжает:

— Мы пообщались с вашим мужем и поняли, что вы ищете три разных дневных комплекта. Это так? — В ее голосе звенит радость.

Я с удивлением оглядываюсь на Марка. Три комплекта. Он улыбается и пожимает плечами. Ладно, я понимаю, что мы делаем: развлекаемся. Вот что мы делаем. Никаких подводных камней: мы действительно этим занимаемся. Я делаю глубокий вдох.

— Да. Да, хорошо бы подобрать три дневных наряда, — отвечаю я так, словно для меня это в порядке вещей.

— Чудесно, тогда позвольте мне принести вам каталог осенне-зимней коллекции, чтобы вы его посмотрели. Новую коллекцию доставили в эти выходные, и у нас есть практически все из нее. О, какой размер вы носите? Мы можем снять мерки, просто чтобы лучше ориентироваться.

— Французский тридцать четвертый, — говорю я. Пусть у меня и нет вещей от «Шанель», но я отлично разбираюсь во французских размерах.

Каталог нашли и принесли. Подали искрящееся шампанское.

Мне нужно найти что-то подходящее ситуации, то, что мог бы надеть человек, который носит в сумочке миллион долларов. Нужно выглядеть изысканной и собранной. Выглядеть как женщина, которой не задают вопросов, с которой не станут играть в игры.

Мы начинаем с фирменной юбки-карандаша из букле и розовой шелковой блузы. Но мы с Марком быстро приходим к заключению, что это чересчур формально для наших требований. В конце концов, я не хочу выглядеть так, словно работаю в банке.

Затем мы рассматриваем шелковое платье карамельных тонов из весенне-летней коллекции. В Женеве будет довольно тепло, и в сочетании с курткой оно подойдет идеально. Платье сидит на мне так, как никогда не сидела ни одна вещь, мягко драпируя меня сверху донизу, начиная от тонких, как паутинки, бретелек, демонстрируя столько тихоокеанского загара в моем декольте, сколько нужно, а затем плавно ниспадая между грудей. Продавщица подбирает к нему широкие золотые серьги-кольца и кремовые эспадрильи. В зеркале я вижу себя совершенно преобразившейся, там словно отражается кто-то другой, я вижу иную версию себя. Греческую наследницу сахарного папочки, готовую к отдыху на Санторини.

Один наряд готов. Осталось еще два. Рыженькая продавщица приносит еще шампанского в высоких запотевших бокалах-флейтах. Я думаю о вчерашнем тесте и отпиваю лишь чуть-чуть.

Второй наряд мы компонуем из облегающих черных кожаных брюк и тоненькой черной кашемировой водолазки, завершая ансамбль ниткой бижутерии от «Шанель» на шее, черными сапожками до лодыжек и черной накидкой. Сексуальный минимализм.

Финальный комплект мы все решаем составить из топа в стиле 1960-х, с воротником-«скафандром», из черной и серой шерсти с люрексом, а также идеально сидящих черных кюлотов, полусапожек и классического пальто от «Шанель» из той же ткани, что и топ. Стопроцентная принцесса из Эмиратов. Идеальный лоск.

Я допиваю шампанское, пока Марк расплачивается — не хочу даже представлять себе эту сумму, — и мы прощаемся, оставив за собой двух совершенно счастливых продавщиц.

Следующий по курсу — бутик «Боттега Венета». Нам нужна сумка для денег, я же не могу прийти в банк со старой туристической сумкой Марка. Мне необходимо нечто менее подозрительное, более подходящее, то, что я могла бы нести в руках. И мы находим вещь идеального размера и формы: устрично-серую сумку-мешок из плетеной кожи. Мы нагрузим ее деньгами, и я переоденусь, как только мы благополучно доберемся до нашего номера в женевском отеле. Покупки мы завершаем как раз к началу посадки на рейс. 

И вот я сижу на краю кровати в отеле «Четыре сезона де Берже» в Женеве. Сертификат, который Лейла выдала нам на Бора-Бора, очень скоро пригодился. Сердце так и стучит у меня в груди.

Марк снова общается по телефону с Танги из «Приватного банка Швейцарии».

Я уже одета для назначенной встречи. Воздух здесь холодный, так что я выбрала второй наряд — облегающие брюки и мягкий кашемир. Утонченная, строгая, сексуальная женщина себе на уме. Я выгляжу как человек, который может себе позволить такие затраты, а рядом со мной сумка от «Боттега Венета», сумка, в которой спрятано целое состояние. Я оглядываю себя в ростовом зеркале, пока голос Марка доносится до меня из гостиной нашего номера. Женщина в зеркале богата, она уверена в себе. Я определенно выгляжу так, пусть и не вполне чувствую себя такой.

Марк заканчивает разговор и присоединяется ко мне.

Сегодня мне достанется самая тяжелая работа. Сегодня мне придется в одиночку войти в банк и передать его сотрудникам один миллион долларов в сумке от «Боттега Венета». И я чувствую, как от одной мысли об этом мое сердце начинает биться о ребра в глубине моей грудной клетки.

— Не думай об этом так, — говорит Марк, — словно ты стоишь с огромной подозрительной сумкой посреди швейцарского банка. Потому что они будут воспринимать это совершенно иначе. Серьезно, Эрин. Если бы ты видела хоть половину того, на что я насмотрелся в банке… Слушай, я однажды гулял по Мэйфейр с нефтяниками, которые таскали с собой тысячу фунтов наличными — в спортивной сумке. Тысячу фунтов на одну ночь. Я знаю, что нам это кажется не вполне реальным и что деньги в таких сумках кажутся незаконными, но на самом деле ни один закон не запрещает носить деньги в сумках. Ведь не запрещает? В дамской сумочке много не унесешь, так что логично положить их в сумку-мешок. Правильно?

Я стою и смотрю на него. А вдруг меня снова стошнит? Раньше уже тошнило.

Тошнота — это нервное. Вот такой я тепличный цветочек. Всего лишь глубинные волны колик, первые настоящие признаки беременности. Тянущие боли внизу живота. Я читала о них сегодня утром в интернете. Гормоны. По первому дню моих последних месячных я вычислила, что сейчас я на шестой неделе беременности. Как выяснилось, на этой стадии такие спазмы совершенно нормальны. Полагаю, мое тело готовится к тому, чтобы создать нового человека. И я пытаюсь не слишком много об этом думать. Марк пока ничего не знает. Потому что время неподходящее, правда ведь?

Тошнота накатывает снова. Волны тошноты, а затем божественное спокойствие.

— А что, если меня спросят, откуда я взяла деньги? — спрашиваю я.

— Не спросят, Эрин. Они не спросят. Если это незаконно, они определенно не захотят ничего об этом знать, ведь так? Подумай об этом. Есть правило: если ты знаешь, что деньги нелегальны, ты должен уведомить об этом власти. Если бы в швейцарских банках спрашивали у каждого подозрительного человека, который хочет открыть у них счет, где тот взял деньги, швейцарская экономика рухнула бы к чертям. Никто не открывает в Швейцарии счет с деньгами, подаренными на день рождения, Эрин, очнись!

Он прав, конечно.

— Просто мне кажется, они могут решить, что я шлюха из эскорта или вроде того. Следовательно, деньги… — говорю я.

— С большей вероятностью они решат, что ты потрошишь счета мужа перед разводом. Уверен, у них часто такое бывает. По крайней мере, я бы подумал именно об этом, увидев тебя.

Он улыбается. Вау! В такие моменты задаешься вопросом: «А за кого я вышла замуж?» Судя по его лицу, Марк считает, что сделал мне комплимент.

Еще одна волна тошноты. Я молчу, пока она не проходит.

— Так он точно меня ждет? — Я медленно поднимаюсь с кровати, стараясь не делать резких движений.

— Да, он не знает, что мы женаты, я сказал ему, что ты новая клиентка. Он в курсе, что это будет большой депозит наличными. И что дело деликатное, и прочее. — Он берет яблоко из доставленной нам фруктовой корзины и надкусывает его.

Я знаю, что Марк не может отправиться в банк сам, потому что имеет прямую связь с ним, но я не могу не заметить, как тщательно он старается не оставить никаких следов за собой. В банке увидят мое лицо, запомнят меня и при случае опишут. Хотя, опять же, прелесть швейцарских банков в том, что как только открывается счет, вся информация о нем становится защищенной. А по паспорту я все еще Локе. Я еще не сменила фамилию на Робертс. Учитывая профессию Марка, никакой личной связи с ним у меня нет. Эрин Локе откроет сегодня счет, но мое имя никак не привяжут к нему. Счет будет исключительно номерным. Выследить меня по нему невозможно. Найти нас обоих с его помощью нельзя.

Я стою и в последний раз изучаю себя в зеркале. Прическа и макияж мне удались. Я выгляжу как надо. И, если подумать, теперь я выгляжу как человек того типа, который я ожидала увидеть в лаунже первого класса две недели назад. Человек, который и должен был находиться в том зале. Если бы мир был устроен иначе. Если бы факты в нем соответствовали твоим представлениям. Но, думаю, тут как в кино: некоторые вещи кажутся более настоящими, когда они ненастоящие.

На секунду я вижу в отражении свою маму, молодую красивую маму, но это лишь краткий миг, рябь на воде, и она исчезает, надежно скрытая в подсознании.

Тошнота стихает. Все будет хорошо.

— Значит, я пошла, — говорю я.

Он энергично кивает и протягивает мне сумку.

— Машина должна ждать внизу, — говорит он, когда я хватаюсь за ручки.

И после этого я остаюсь одна.

Мы уже два дня как дома. Не стану лгать, ощущается это странно. Погода. Свет. То, что мы вернулись. Вернулись к тому, с чего начинали. Наш план заключается в том, чтобы продолжать обычное существование. Исполнять свои обязанности, видеться с друзьями, говорить о свадьбе и, конечно, возвращаться к работе. По крайней мере, мне пора возвращаться к работе. Завтра утром мы будем снимать интервью с Холли у нее дома — вообще-то это дом ее матери, — и мне сегодня нужно многое наверстать. Мне нужно вернуться обратно в игру. Очень важно, чтобы ничто не казалось другим и новым.

Марк начинает процесс создания собственной компании по финансовому консультированию. Это отличная идея, у него есть необходимые навыки, у него определенно есть профессиональный опыт для ведения фирмы, нацеленной на помощь тем, кто, уже имея много денег, хочет увеличить капиталы при помощи инвестирования. Идея возникла после сообщения Рэйфи. Если Марк не может найти работу, он ее создаст! И теперь у нас есть стартовый фонд для его дела. Ему не придется бездельничать, он выйдет в мир и заставит его вертеться. Марк планирует со временем стать партнером с Гектором, который остался работать в хедж-фонде, когда Марка уволили, нужно лишь создать и раскрутить новую компанию. Они встречаются на выходных, чтобы обсудить списки потенциальных клиентов. Упрощая дело, мы говорим, что этот стартовый фонд состоит из денег, выплаченных Марку после увольнения. Никто, кроме Каро, не знает, что Марк ничего не получил. Ну и хрен с ними, почему нет? Мир оставил Марка позади, так почему бы Марку не попытаться все наверстать?

Мне нужно перечитать свои пометки, прежде чем ехать с Филом к Холли. Странно думать о том, что пока мы нежились в лазурных волнах под солнышком, Холли впервые за пять лет вышла в промозглую серость северного Лондона. Дункан, мой звукорежиссер, не сможет завтра поехать с нами, так что Филу придется заняться еще и звуком. Он и в этом крут.

До утра предстоит сделать много работы. Но сосредоточиться сложно. Мой мозг продолжает метаться между двумя мирами. Моей прежней жизнью и новой.

Я поглядываю на Марка, который просматривает стопки старых визиток. Сотни, тысячи визиток, полученных за двенадцать лет встреч, обедов, услуг, корпоративных пьянок, — и за каждой визиткой стоит человек. Человек, который потенциально может нам сейчас помочь. Марк хранит все визитки, которые ему вручили. Я помню, как первый раз заглянула в ящик, где он их держал, и пришла в ужас. А теперь он изучает их заново, вспоминая место и время получения каждой, каждое рукопожатие, разговор, улыбку.

Марк за эти годы познакомился со множеством людей, и теперь мы, возможно, сумеем использовать эти его старые контакты, чтобы найти того, кто купит наши камни. Он уже проверял, насколько законна продажа бриллиантов: просто поразительно, как много можно узнать из интернета. Не представляю, как люди без него обходились. Честно говоря, я не смогла бы без него работать. И мы определенно не смогли бы провернуть то, чем заняты сейчас.

Сидя в зале ожидания аэропорта по пути домой из Женевы, я вбила в поисковую строку браузера «Хаттон-Гарден» — это лондонский бриллиантовый район. Я совершила это почти машинально, в поиске мест, где можно продать бриллианты. Выглядело это как совершенно безобидный запрос в «Гугл». Не особенно подозрительный. Я всегда могу заявить, что после свадьбы с Марком согласилась продать свое обручальное кольцо, чтобы выплатить часть кредита за дом. Словом, оказалось, что можно продать бриллианты лично, но это наверняка вызовет подозрения, и гораздо лучше сбыть камни частному дилеру, посреднику.

Марк пытается подстраховаться во всем — точнее, где только возможно. Как выяснилось, продавать бриллианты сложно, но незаконным это не является. Это лишь очень сложно. Ему придется действовать крайне осторожно и сделать множество предварительных запросов. А когда мы со всем этим покончим, нам придется всерьез задуматься о форматировании жестких дисков.

Я думаю о компьютере, оставшемся в бизнес-центре отеля на Бора-Бора. Думаю о том, обнаружили ли они, откуда получили доступ к их электронным письмам. Выяснили ли они, кто мы такие. И разыскивали ли нас вообще. Или мы просто испарились? Я искала в интернете названия компаний, которые смогла запомнить по переведенным письмам, но не нашла ничего. Эти люди — тени. Призраки.

Уже темнеет, когда звонит домашний телефон. Сейчас примерно шесть, и лондонский свет уже меркнет вокруг нас, погружая в темноту, нарушаемую только синеватым свечением экранов наших ноутбуков. Я вскакиваю, звук рывком возвращает меня к реальности, но Марк меня опережает. Он как раз ждет звонка от кого-то насчет бриллиантов.

И его поведение меняется в тот же миг, когда он слышит голос на другой стороне линии. Он расслабляется.

— О, привет-привет.

Это его мать. Сьюзен. Я точно это определяю по словам «привет-привет», игривым и легким. Они всегда так мило общаются.

Я пытаюсь вернуться к поискам, пока он рассказывает Сьюзен о нашем свадебном путешествии. Она знает, что мы вернулись чуть раньше из-за «пищевого отравления», но это их первый настоящий разговор о нашей поездке. До меня долетают его обрывки. Акулы, огромные скаты, пустые пляжи, вертолет, загар и отдых. Я не знаю, как долго они говорили, прежде чем мое внимание привлекла резкая смена тона.

— Они — что? — Марк напрягается, замирает в тишине, лицо у него каменеет, а ее приглушенный голос что-то повторяет в трубке. Он смотрит на меня. Что-то случилось. Что-то не так.

Марк машет мне, чтобы я подошла, и я тоже оказываюсь у телефона.

— Мам, тут Эрин. Я дам ей трубку, расскажешь ей то, что рассказала мне. Нет, просто повтори ей, что рассказала. Мама, пожалуйста, просто…

Он протягивает мне трубку. Я беру ее, сбитая с толку, и подношу к уху.

— Сьюзен?

— О, привет, милая. — Тон у нее мягкий, и, похоже, она тоже слегка смущена происходящим. — Я не знаю, почему Марк так занервничал. Я просто говорила о вашем свадебном путешествии…

— Да? — Я оглядываюсь на Марка, который уже прислонился к дивану, и он кивком советует мне продолжать.

— Да, я говорила, как вам на самом деле повезло, что ты заболела, из-за вчерашних новостей.

Она замолкает, словно я должна быть в курсе, о чем она говорит.

— Каких новостей, Сьюзен?

— В газете. О том, что случилось. — Она намеками пытается заставить меня понять то, о чем я не имею ни малейшего представления.

Черт. Каких новостей? Я смотрю на Марка. Самолет упал? Или самолет нашли? И это попало в газеты?

— Сьюзен, извини, но что там, в газете? — Я пытаюсь сохранять ровный тон.

— Несчастный случай. Та молодая пара, бедняжки… Я говорила, как тебе повезло, что вы там не остались, потому что, насколько мне известно, с тобой однажды тоже случилась беда под водой, да и сам этот спорт очень опасен. Хорошо, что вас там не было.

Господи. Пара. С ними все в порядке?

— Сьюзен, что именно произошло? — Я сигналю Марку, чтобы он поискал эту новость в интернете.

— О, дай вспомнить. Это произошло в субботу. Кажется, я читала сегодня утром «Мэйл» или «Санди»… Где-то у меня есть этот номер. Не думала, что вам будет так интересно. В смысле, это печально, конечно. Ужасно. Сейчас я ее поищу. — Я слышу, как она шелестит бумагами на кухонном столе, и смотрю на Марка, взгляд которого прикован к ноутбуку.

Он смотрит на меня — и я понимаю, что он нашел статью. Он жестом велит мне закругляться со Сьюзен. Я слышу, как она что-то бормочет себе под нос на том конце линии. А потом приглушенное: «Грэхем, ты нигде тут не видел “Мэйл”?»

Я не могу больше ждать.

— Сьюзен, Сьюзен? Не стоит беспокоиться. Я могу и потом об этом почитать.

— Да? Хорошо, милая. Извини за это. Но жуткое дело, правда? Я забыла, что вы могли быть с ними знакомы. Я не помню имена, но это была молодая пара. Очень красивая. Я видела фотографию. Такое горе для семьи. Да, я говорила Марку, как вам повезло, что вы уехали. Очень печальная история. Но я не хочу портить вам воспоминания, вы, похоже, чудесно провели там время. Покажете фотографии нам на Рождество, хорошо? Я с удовольствием их посмотрю.

— Да, конечно. Покажем. — Наступает естественная пауза в разговоре, за которую я и хватаюсь. — Сьюзен, мне пора идти. Извини, но я готовлю пасту, а Марк вышел из кухни. Может, Марк завтра тебе перезвонит.

Марк вскидывает бровь при упоминании пасты. Я пожимаю плечами: «А что еще я могу сказать?»

— Конечно, милая, не буду тебя задерживать. Да, скажи ему, что завтра я буду дома вечером. Утром у меня бридж, так что я вернусь во второй половине дня. Чудесно. Пока-пока, милая.

— Пока.

Я вешаю трубку и взрываюсь: «Твою мать!»

— Иди сюда и читай.

Я плюхаюсь рядом с ним на диван, и мы с ужасом просматриваем статьи.

Я нажимаю на кнопку звонка.

Мы с Филом стоим у входной двери муниципального дома, где живет Холли Байфорд. Или, точнее, муниципального дома, где находится квартира матери Холли. Идет дождь, мелкая настойчивая морось пропитывает нашу одежду и волосы. Недостаточно сильная для того, чтобы доставать зонт, но достаточно противная, чтобы я замерзла до костей. Я все еще в том деликатном периоде после отпуска, когда легко могу слечь с тем или другим последствием акклиматизации, это только вопрос времени. Промокнув насквозь, я как раз ускорю события.

Я следую нашему плану. Который заключается в том, чтобы продолжать жить, как обычно. И вот я здесь. Живу, как обычно.

Я оглядываюсь на пустынный газон, окружающий муниципальное здание. Его, осмелюсь предположить, называют «коммунальным садом».

Сегодня утром я проснулась, думая о Шарпах. Я пыталась о них не думать, но они все равно пробирались в сознание, держась на самом его краю. Вспышки паники, пузыри в воде. Два бледных, раздутых от воды трупа на нержавеющей стали столов. Наша вина.

Я ощущаю себя так, словно за мной наблюдают. Ощущение слежки не исчезает с того момента, как мы покинули остров. Но после вчерашних новостей оно усилилось. Я всматриваюсь в серые дома и пустынное пространство вокруг них, ища источник этого чувства, но мы, похоже, не вызываем у местных жителей ни малейшего интереса. Никто на нас не смотрит. Если тот, кто убил Шарпов, каким-то образом нас выследил, если за нами действительно следят, то ничем пока себя не выдают. Конечно, это чувство может быть обусловлено и чем-то совершенно другим. Я думаю о холодном шампанском, которое мы пили на Бора-Бора, — неужели это было всего неделю назад? Шампанское, отправленное нам с другой стороны света. Эдди ведь тоже мной интересуется. Разве не мог он послать кого-то следить за мной после моего возвращения? И теперь он проверяет меня, наблюдает. Я охватываю взглядом весь жилой комплекс. Вон молодой белый парень шагает у парковки, прижав телефон к уху. Чернокожий мужчина сидит в рабочем фургоне, готовясь уезжать. Старая леди входит в дом напротив, волоча на буксире сумку на колесиках. Ничего подозрительного. Никто не выглядит как убийца. Никто меня не ищет, я лишь промокшая женщина, ждущая, пока кто-то ответит на звонок в дверь. Я смотрю вверх, на сотни окон, в которых отражается серое небо. Так много окон. Куда больше, чем в самолете на дне южной части Тихого океана.

Я снова нажимаю на кнопку звонка. Долго, неторопливо.

Фил вздыхает. Камера чертовски тяжелая. Я его не виню.

Сейчас девять утра. Они наверняка уже проснулись. Я не сплю с рассвета, и со всей возможной искренностью утверждаю, что это не лучшая идея для плавного возвращения к работе. Сегодня мне предстоит каторжный труд. Я мало знаю Холли, но этого достаточно, чтобы понять: сегодняшняя работа будет изматывающей. Но, как говорил Мураками, мастер каторжного труда: «Боль неизбежна. Страдание — личный выбор каждого».

Я снова нажимаю на кнопку звонка.

— ЧТО?! Какого хрена вам надо? Что? — раздается резкий и агрессивный голос за металлической решеткой входа. Это женщина, и явно старше Холли, голос более грубый и хриплый. Я рискую предположить, что мы разбудили миссис Байфорд.

Я нажимаю на кнопку связи и говорю:

— Здравствуйте, вы Мишель Байфорд? Это Эрин. Эрин Робертс. Я здесь, чтобы увидеть Холли. Мы должны были встретиться с ней сегодня в девять. Для съемок.

При звуке своего голоса я внутренне вздрагиваю. Я знаю, что слышат люди в моем голосе: привилегированность, снисходительность, слезливый либерализм.

Господи, я сегодня совершенно не в форме. Дэниел и Салли Шарп заняли все мои мысли. «Соберись, Эрин».

Тишина. Фил снова вздыхает.

— А, да. — Тон ее изменился, в нем появилось смирение с неизбежным. — Тогда вам, наверное, лучше подняться, — раздраженно бормочет она.

Дверь жужжит, клацает, мы входим.

Я рассказала Филу, чего можно тут ожидать, но без конкретики, ее у меня не было: только общее ощущение, которое создавала Холли своим взглядом и своей улыбкой. Фил видел первое интервью, так что, уверена, он тоже это уловил. Так или иначе, он предупрежден: не позволять ни во что себя втягивать.

Квартира Байфордов находится на шестом этаже, а лифт, ясное дело, не работает. Я бы удивилась, если бы у Фила остались силы во что-то ввязываться после подъема на шестой этаж по лестнице с тяжелой камерой в руках.

Мишель, хмурясь, стоит в общем коридоре, в пушистых тапочках, махровом голубом халате и пижаме с надписью «Сначала налейте мне кофе». Она явно только что встала с постели. Холли не видно. Возможно, она все еще спит?

Мишель выглядит изможденной. В моих заметках сказано, что она работает на полную смену в супермаркете. Пятнадцать лет, с тех пор, как ушел отец Холли. Не хочу быть грубой, но разве ей сейчас не нужно быть на работе?

— Здравствуйте, Мишель. Рада с вами познакомиться. Простите, что так рано, — говорю я, и к моему удивлению, она пожимает мне руку.

Отстраненная улыбка. Она, похоже, о чем-то беспокоится.

— Вам, наверное, стоит сразу начать и включить эту штуку. — Она жестом указывает на камеру Фила.

Мы с Филом переглядываемся, и камера взлетает ему на плечо. Красный огонек горит.

— Я просто не хочу повторять это дважды. — Мишель смотрит на меня и хмурится собственным мыслям. — Вам лучше войти. Я поставлю чайник. — Она шуршит тапочками по линолеуму пола. Мы следуем за ней. Я начинаю понимать, что Холли нет дома.

Мишель хлопочет в узком пространстве кухни.

— Во-первых, мне велено звонить в полицию, как только кто-то придет и станет задавать вопросы. Вы не против, если я сейчас быстренько им позвоню? — Похоже, ей стыдно. Этой женщине стыдно жить по правилам, на которые она не подписывалась.

Я качаю головой, я не против. Но слово «полиция» грохочет у меня в голове. Полиция — это вовсе не то слово, которое я рассчитывала услышать сегодня.

— Простите, Мишель, но я действительно не имею ни малейшего понятия о том, что происходит. Что-то случилось? — Я оглядываюсь на Фила, вдруг он понял. Я что-то пропустила?

На долю секунды мне кажется, что на самом деле она будет звонить в полицию из-за меня. Из-за самолета. Из-за Шарпов. Но это, конечно, абсурд. Мишель ничего не знает. Она со мной даже не знакома. И вчерашний мимолетный порыв позвонить в полицию, который возник у меня после того, как мы узнали о Шарпах, давно испарился. Вовлекать полицию на этом этапе — определенно не лучшая идея. Мишель поднимает палец и подносит телефон к уху: «Подождите».

— Здравствуйте, это Мишель Байфорд. Могу я поговорить с Энди? — Снова пауза, и мы ждем, напряжение копится в воздухе, как застоявшийся запах сигаретного дыма на кухне. — Спасибо. Алло, привет, Энди, да, спасибо. Нет, нет, пока нет, нет, ничего такого, просто тут у меня в квартире люди, спрашивают насчет Холли. Нет, нет, ничего такого. Да, да, я знаю. — Она нервно смеется. — Нет, они из благотворительного тюремного фонда. Они в тюрьме брали интервью у Холли, для фильма. Да. Эрин, да…

При упоминании моего имени я бросаю взгляд на Фила. Этот полицейский, с которым она говорит, знает меня. Он знает обо мне. Какого черта тут происходит? Мишель снова поднимает палец: «Подождите».

— Да, и мужчина… — Она не знает имени Фила. Эту формальность мы пропустили.

— Фил, — подсказывает тот. — Оператор.

Краток, как всегда.

— Фил, оператор. Да, да, я скажу им, секундочку, да… тут, через десять, пятнадцать, хорошо, одну секунду. — Она отодвигает телефон от лица и обращается к нам. — Энди спрашивает, не подождете ли вы его десять-пятнадцать минут. Он хочет задать вам несколько вопросов, если можно.

Я смотрю на Фила, он пожимает плечами.

— Конечно, — отвечаю я.

А что еще я могу сказать? Ответить «нет»? «Нет, боюсь, я не могу остаться и поговорить с полицией, Мишель, потому что я только что украла два миллиона долларов и, возможно, стала причиной смерти двух ни в чем не повинных людей». Думаю, единственный вариант для меня — остаться. Остаться и попытаться вести себя как обычно. «Конечно» именно это и выражает.

Первый день на работе, а меня уже допрашивает полиция. Желудок скручивается узлом.

Мишель снова подносит телефон к уху и обращается к Энди. А я вдруг понимаю, что тут происходит, за что себя и хвалю. Скорее всего, Холли нарушила правила досрочного освобождения. Вот в чем дело, в чем-то подобном, но отчего-то ладони у меня потеют.

Мишель продолжает говорить по телефону.

— Энди, да, да, все хорошо. Они будут ждать тут. Нет, нет, я так не думаю. Конечно. Конечно, я сделаю. Да. Хорошо. Скоро увидимся. Хорошо. Пока. — Она вешает трубку и улыбается безжизненному телефону. Точнее, полагаю, улыбается Энди, сидящему где-то в офисе.

Мы с Филом ждем. Наконец она поднимает глаза.

— Простите. Извините за это. Кофе? — Она включает чайник, и тот ревет, поскольку недавно кипел. — Ладно, хорошо, извините. Вы, наверное, уже догадались, что Холли здесь нет. — Мишель с деловым видом переводит взгляд с меня на Фила. Мы догадались.

Она кивает.

— Да. Она вчера сбежала. Просто исчезла. Я принесла ей утром тосты в постель, но ее уже не было. С тех пор мы ее ищем и понятия не имеем, где она в данный момент. Полиция над этим работает. Энди возглавляет поиски. Он… — Осекшись, она смотрит в мрачное окно с двойной рамой, расположенное над раковиной. Чайник щелкает и понемногу затихает рядом с ней. Мишель приходит в себя и улыбается. — Давайте присядем, хорошо?

Она церемонно расставляет кофейные чашки на складном сосновом столике, и мы садимся.

Фил продолжает снимать ее, пока Мишель отпивает кофе из исходящей паром кружки. Судя по надписи на этой кружке, «Кофе делает мой день лучше». Очень на это надеюсь, потому что всем нам не помешает чуть-чуть исправить сегодняшний день.

Я смотрю на серо-коричневую бурду в своей чашке, на крупинки кофе, не растворившиеся и отчаянно цепляющиеся за белую керамику.

Черт. Ситуация определенно скверная. И я бы с удовольствием без нее обошлась. Я думаю о мешочке, спрятанном на чердаке. И ошибка за ошибкой начинают опрокидываться, как костяшки домино. Мне нужно сосредоточиться. Мне нужно справиться с этим чувством, пока сюда не добрался полицейский Энди.

И где, черт возьми, Холли?

Мишель аккуратно, обеими руками, отставляет кружку и начинает объяснять.

— Ладно. Вот что нам известно.

Она смотрит с уверенностью человека, придерживающегося официальной линии. Наверняка она проходила через это уже десятки раз, не спала всю ночь. Я это вижу. По ее взгляду. За эти годы я брала интервью у множества разных людей, и она явно не впервые перемывает те же кости. А теперь делает это снова, для нас.

— Итак, я встретила Холли, забрала ее, как вы поняли, с черного хода тюрьмы примерно в восемь утра двенадцатого сентября. Это было семь дней назад. Прошлую неделю она в основном провела в квартире. Смотрела телевизор, спала. Не думаю, что в тюрьме ей удавалось как следует поспать. Она была истощена. Затем, позавчера, в субботу, мы договорились заскочить домой к Шинед — это ее подруга с работы, раньше была парикмахершей, — чтобы та привела в порядок волосы Холли. Она, Холли, все печалилась по поводу того, что стало с ее мелированием в тюрьме, и Шинед сказала, что покрасит ее бесплатно. Вот мы и поехали. Я купила ей новую одежду — «Адидас», знаете, они его сейчас любят. — Она улыбается, как мать, которая знает своего ребенка. — И Холли переоделась. А потом мы отправились в «Нандо», поесть курицы. Ей ужасно хотелось в «Нандо». Она твердила об этом не умолкая. Ну, понимаете, в тюрьме с едой особого выбора не было. Она была худой как спичка, когда приехала домой. Вы же ее видели, сами знаете. В общем, она любила бывать в «Нандо». В этот раз заказала себе половину цыпленка и по одному виду каждого гарнира. Счастья было до небес. Потом мы приехали домой, и она сказала, что хочет сделать несколько звонков с ноутбука, поэтому пошла в свою комнату, и довольно долго ее не было, а потом мы посмотрели несколько старых серий шоу Кардашьян на повторе. Она очень устала и отправилась спать около девяти. Все было, как обычно. Она казалась счастливой. Словно снова стала прежней. А когда вчера утром я зашла в ее комнату, ее там не оказалось. Она взяла с собой только несколько вещей. Не оставила ни записки, ничего. Но я сказала Энди, одно она взяла: нашу фотографию, где мы с ней вместе. Ту, которая была у нее в тюрьме. Она всегда держала эту фотографию возле кровати. Ей нравилось это фото. Она говорила, что смотрит на нее и радуется каждый раз, когда скучает по мне. А такие вещи она говорила очень редко, так что я запомнила. — Мишель смотрит на нас. Больше ей сказать нечего. Таков ее взгляд на историю.

— Вы знаете, куда она могла пойти? — спрашиваю я.

Она смотрит себе в кружку и хмыкает.

— Нет, ничего конкретного. Есть только догадка. Полиция ее рассматривает, и, честно говоря, я не знаю, сколько они мне об этом расскажут. Энди работает в СО-15[22], а из них очень сложно что-то вытянуть. Вы знаете об этих отделах? Борьба с терроризмом, все такое.

Это так неожиданно, что я едва удерживаюсь от смеха. С большим трудом. Фил оглядывается на меня. СО-15. Черт возьми! Я всматриваюсь в лицо Мишель, но оно ничего не выражает — только отстраненность и усталость. Она не шутит. Я качаю головой. Нет. Я ничего не знаю о контртерроризме, естественно.

— Я просто… Мне очень сложно поверить, что моя Холли в чем-то подобном замешана. Она никогда ни во что не ввязывалась, никогда даже не упоминала Бога или любого рода религию. Энди милый, но тут он ошибается. Я верю ему, но… Я не знаю, пусть он просто ее вернет, это самое главное. Только это имеет значение.

Мишель выхватывает мятую пачку из кармана, выуживает из нее сигарету. Я мельком вспоминаю о тесте на беременность, о синем кресте, когда зажигалка щелкает и крошечную комнату наполняет свежая волна дыма. Мишель смотрит через стол на нас обоих, подается вперед на локтях.

— Холли не особенно умная девочка, понимаете. Очень норовистая, это да, но она легко поддается влиянию. Так всегда было. Это из-за соперничества. Боевитость такая. «Я круче тебя, я могу это сделать лучше, чем ты». Понимаете? А «это» может быть чем угодно. Хоть действие на спор, хоть поджог автобуса, что угодно. Ей нравится драма. Она просто рисуется. Вот и все. Она всегда такой была. Только в последнее время все стало опасней. Чем старше она становится, тем дальше готова зайти. Я знаю, что это, наверное, моя вина. Ее отец был не лучшим примером, а потом она связалась с Эшем… простите, с Ашаром и его бандой. Это странно; Ашар в школе был таким хорошим мальчиком. Милая турецкая семья. Я как-то встретила его маму. И просто не понимаю… Возможно, мне стоило уделять ей больше времени. Но кому-то нужно было работать, а ее папаша определенно не собирался. — Она замолкает, понимая, что разговор ушел не туда. Она потерялась в собственных катакомбах и тянет нас за собой. Ее нужно вывести обратно к свету.

— Холли ушла одна? — спрашиваю я. — Или с кем-то? — Это следующий вопрос, по логике вещей. Но мне кажется, что я уже знаю ответ.

— С Эшем… Ашаром, — быстро поправляется она.

Я киваю. Теперь все начинает складываться. Эш был тем самым приятелем Холли, который тоже отличился в истории с автобусом. И в голосе Мишель сейчас звучит не вина, а самооправдание. Она ни в чем не виновата. Что она могла сделать, чтобы остановить их? Это все Холли и Эш. С ее точки зрения, вина разделена пополам. Дети просто балуются… Угроза, с ее точки зрения, нереальна. Хотя двое детей на этот раз могли слегка заиграться.

Конечно же, невозможно не вмешаться в то, что происходит. Кусочки мозаики складываются в картину, как детали в «Тетрисе». Я уверена, что Энди из СО-15 посвятит нас в них, когда приедет. Но, без сомнения, не позволит нам его снимать. Нам нужно заснять как можно больше, пока он не приехал, и это тоже очевидно. Пока нас не попросили прекратить съемку.

Я встаю и начинаю деловито распоряжаться, меняя атмосферу в захламленной квартире.

— Мишель, сейчас нам нужно осмотреть ее комнату. Поснимать там. — Это не вопрос. Я не спрашиваю ее разрешения.

Мой режиссерский мозг включился, а для фильма нам нужно больше, как можно больше всего, что я только сумею уловить и схватить. Поверьте, я не хочу пользоваться ее состоянием, но Мишель уже показала, что верит авторитету и повинуется властям. Если она решит, что это к лучшему, мы получим то, что нам нужно. А нужно нам заснять комнату Холли, и это видео у нас будет. Я намеренно удерживаю ее взгляд чуть дольше необходимого. Она отводит глаза.

И это срабатывает. Она послушно поднимается.

— Да, да, конечно. Полиция там уже все обыскала, и они забрали все ее фотографии, так что, думаю, вам вполне можно туда заходить и делать, что нужно. — Она смотрит на меня, ища одобрения, поддержки.

Она хочет знать, что полезна. Что она не создает проблем, как Холли.

Мишель ведет нас из кухни по коридору. Фил бросает на меня взгляд, который, как я понимаю, должен быть обвиняющим. Ему это не нравится. То, что я сейчас сделала. Это на меня не похоже. Это жестоко.

Ну и к черту. Я не уверена, что сегодня меня волнуют подобные вещи. Я не чувствую себя собой. Чтобы это ни значило. Я даже больше не уверена в том, кто я такая. Возможно, я умерла в Тихом океане вместе с Салли Шарп.

Комната у Холли маленькая. Подростковая. Простая. Фил медленно обводит ее камерой. Журнальные постеры расклеены по стенам. Модели с жесткими взглядами сжимают флаконы духов. Сексуальность. Деньги. Блестящие стикеры. Дохлые мухи на подоконнике. Томный взгляд Гарри Стайлза[23] с постера. Плакаты с Канье[24]. Плакаты с «Ву-Танг Клан»[25]. Показуха. Опасность. Всё — отголоски старого сумрачного Кройдона, всё дотюремного периода, и лица на плакатах выгорели, почти пять лет глядя в пустую комнату.

Но я ищу тут другие вещи. И чувствую, что и Фил тоже. Пусть даже он не одобряет мои методы, но я знаю, что он думает о том же, что и я: есть ли в этой комнате что-нибудь религиозное? Хоть что-нибудь? Я высматриваю такие детали, но не вижу их. Стопка книг у кровати. Книга о моде авторства Виктории Бекхэм, ушастая книга о Гарфилде, «Сила Настоящего», «Маленькая книжечка спокойствия»[26]. Последнюю я меньше всего ожидала увидеть среди книг Холли. Хотя почему бы и нет? Проблеск самопознания? Или подарок желающей добра матери? Это уже не важно. Похоже, она даже не открывала эти книги о самопомощи. Хотя кто я такая, чтобы судить? Я тоже их не читала. И, как бы то ни было, происходящее вовсе не связанно с этими книгами. Потому что это не учебники по терроризму.

И тут я понимаю: мы ничего здесь не найдем. Холли было всего восемнадцать, когда она жила в этой комнате. Здесь только реликвии того, какой она была. Но сейчас ей двадцать три. Она выросла и изменилась. Пять лет, проведенных в тюрьме, меняют человека. Кто знает, что могло произойти с ней за это время?

Вот посмотрите на меня: моя жизнь изменилась всего за девять дней. Я стала воровкой и лгуньей. И бог знает, кем я стану через пять лет. Надеюсь только, что не заключенной.

Снова звонят в дверь, и мы с Филом смотрим на Мишель. Она кивает и выходит, чтобы открыть дверь Энди.

Фил опускает камеру.

— Ты что-нибудь видишь? — шепчет он.

Теперь в его глазах та же настойчивость. Для него этот документальный фильм внезапно стал очень интересным. Он уже чует награды в будущем.

— Нет. И не думаю, что мы здесь что-нибудь найдем, Фил. Она вернулась всего на неделю, потом ушла. Нам нужно искать в других местах. «Фейсбук», «Твиттер», все такое. Но Холли не идиотка — по крайней мере, больше не идиотка. Если здесь что-то и есть, это будет непросто найти.

Я снова оглядываю комнату, но на этот раз я оказываюсь права, никаких зацепок в ней нет.

Выйдя в коридор, мы видим у входной двери Мишель, которая тихо разговаривает с коренастым мужчиной. Энди. Он меньше ростом, чем я представляла, но привлекательный. В том, как он поворачивается к нам навстречу, сквозит харизма, он блещет триумфальной улыбкой: наверное, поэтому он и получил свою работу. Энди умеет нравиться людям. Мишель права, он вызывает доверие. По моим прикидкам, ему чуть за пятьдесят. Полностью сохранившаяся шевелюра. Почти неуловимый аромат дорогого мыла. Мне придется быть предельно осторожной. Он, похоже, очень хорош в своем деле: с Мишель он играет как опытный профи. Осмелюсь предположить, что этот Энди — один из победителей по жизни. Для Энди, наверное, все пути усыпаны розами. Ну что ж, давай, Энди. Давай сделаем это. Я не отправлюсь в тюрьму. Я не проиграю эту битву. Я провожу рукой по своему пальто, чтобы мягко коснуться живота. «Все хорошо. Мамочка о тебе позаботится».

Я надеваю свою игровую личину, когда он шагает к нам, улыбаясь.

— Эрин, Фил, я детектив, старший инспектор Фостер. Зовите меня Энди. Рад с вами обоими познакомиться и благодарю за то, что подождали. — Он крепко пожимает наши руки. Мы проходим в гостиную Мишель, оставив камеру в коридоре. Фил больше не снимает.

Фил, Мишель и я садимся на диван, а старший инспектор Энди устраивается лицом к нам на низком кожаном пуфе по другую сторону захламленного кофейного столика.

— Итак, я не знаю, сколько вам рассказала Мишель, но Холли находилась на испытательном сроке после освобождения. Она нарушила правила, уйдя из дома. И еще больше нарушила их, покинув страну, — спокойно заявляет он.

Дерьмо. Это чуть более серьезно, чем я надеялась. Я не думала, что все зайдет так далеко. Холли сбежала из страны?

Он продолжает:

— Это первое. Нарушение испытательного срока, впрочем, отдельная проблема. Главная же проблема, с которой мы столкнулись на данный момент и которая больше всего нас заботит, это то, что Холли сейчас, возможно, пытается пробраться в Сирию в компании Ашара Фарука. Судя по всему, таков ее план. Ее и этого Эша. Мы знаем, что четырнадцать часов назад в аэропорту Станстед она села в самолет до Стамбула. У нас есть запись с камер видеонаблюдения, на которой они оба выходят из аэропорта в Стамбуле и садятся в автобус. Могу смело сказать, что мы обеспокоены. Так что вот как обстоят дела. — Его тон становится серьезным, деловым.

Сирия. Это не шутки. И жуткая правда заключается в том, что происходящее — это влажная мечта любого документалиста. События меняют запланированную структуру повествования. Рай для того, кто снимает.

Но я определенно не чувствую этого, сидя здесь. Я вижу, насколько хороша может быть история. Я вижу это, но чувствую только ужас. Огромная волна ужаса несется на меня с жуткой скоростью. Все это реально. Холли сделала нечто очень плохое. И спровоцировала полноценное расследование. В которое я вовлечена. Мы все в него вовлечены. А у меня на чердаке, под изоляцией, спрятан пакет с бриллиантами. Который будет выглядеть весьма компрометирующее, если полиция решит обыскать наш дом. Очень компрометирующее.

И каждой клеточкой своего тела я хочу, чтобы Холли вбежала в эту дверь, вот прямо сейчас, злая и недовольная, и была с нами самую малость груба.

— Наша работа проста, — продолжает старший инспектор Фостер. — Вначале нам нужно выяснить, где Холли, убедиться, что она в безопасности, и по возможности вернуть ее домой. Затем выяснить, с кем она связалась, когда она присоединилась к радикалам в тюрьме и как ей удалось покинуть Соединенное Королевство. Такова информация, в которой я на данный момент заинтересован.

Ну и каким образом, по его мнению, мы можем с этим помочь?

— А теперь я хочу быть откровенным: что касается самой Холли, до нынешнего момента она не сделала ничего плохого. Нарушение правил испытательного срока — это весьма мелкий проступок по сравнению с другими вещами, которые сейчас на кону. Мы не заинтересованы в том, чтобы наказывать Холли за побег. Куда важнее доставить ее домой и поговорить с ней о том, что происходит. О том, как она сумела получить свои документы, свои контакты. Мы пытаемся ей помочь, ей и другим девушкам, попавшим в похожую ситуацию. Поверьте мне на слово: то место разительно отличается от их представлений о нем. Там нацелены на молодых девушек, проблемных девушек, им обещают золотые горы, а когда девушки добираются туда, уже слишком поздно менять решение, они в ловушке. Холли довольно скоро это выяснит, если уже не выяснила. Им наплевать на девушек, они лишь трофеи. Расходный материал. — Энди смотрит на Мишель, удерживает ее взгляд. — Именно поэтому мы должны вернуть ее домой как можно скорее.

Мишель заметно бледнеет. Ее рука сама тянется к карману с сигаретами; она забыла, что оставила пачку на кухонном столе, и отчего-то при мысли об этом мне становится невероятно грустно.

— А теперь, Эрин… — Старший инспектор поворачивает свой дальний свет в мою сторону. — Мы не знали, что вы будете снимать сегодня утром. Полагаю, Холли не сообщила об этом своей матери. Мы разговаривали с ребятами из тюрьмы Холлоуэй насчет вашего интервью с Холли. Его, понятное дело, никто пока не видел, но нам было бы очень интересно с ним ознакомиться. Я думаю, у вас может оказаться единственная актуальная запись с Холли. Не считая записей с камер видеонаблюдения, что, если быть честным, мало чем может нам помочь. У нас уйма отделов, которым не терпится увидеть, что у вас есть. Запись ведь все еще у вас?

Я киваю.

— Ее не редактировали. На данный момент у нас только сырой материал. Я даже сама его не пересматривала, так что не могу сказать, есть ли там что-то интересное с вашей точки зрения…

— Это не проблема, — прерывает меня он. И протягивает мне визитную карточку. Старший инспектор Эндрю Фостер. Номер телефона и электронный адрес. — Перешлите мне то, что у вас есть, как можно скорее.

— Без проблем.

Я беру визитку и демонстративно кладу ее в карман. Полицейские меня нервируют. Всегда нервировали. Я вижу, как он всматривается в мое лицо, ищет что-то, хоть что-нибудь, в чем можно углядеть вину. Я отчаянно пытаюсь казаться равнодушной.

Энди оборачивается к Филу:

— Вы не присутствовали на интервью в Холлоуэе, верно? Вы никогда лично не встречали Холли?

— Нет, никогда не видел Холли. Завтра я встречаюсь с Алексой, — совершенно спокойно отвечает Фил.

Впрочем, он-то не связан с авиакатастрофой, двумя убийствами, кражей, обманом и сокрытием ценностей. По-моему, худшее, что сделал Фил в своей жизни, — это выкурил пару косячков. Или загрузил что-нибудь нелегально из интернета.

Взгляд старшего инспектора снова смещается на меня.

— Ах да, ваш документальный фильм. — Он улыбается. Я не вполне понимаю, что означает его улыбка. — Напомните, кто в нем еще задействован?

Он знает. И почти наверняка проверяет меня. Я выдерживаю его взгляд.

— Эдди Бишоп из Пентонвилля, Алекса Фуллер из Холлоуэя и Холли, — перечисляю я. Все это записано, и у меня есть бумаги, способные это доказать.

Энди чуть заметно кивает. Хорошая выборка. И я знаю, что выборка хороша.

Он снова поворачивается к Филу.

— Вы, Фил, в общем-то, можете быть свободны, если хотите. Мне нужна только Эрин. Я не хочу задерживать вас дольше необходимого. Так что можете спокойно убегать.

Фил смотрит на меня. Я киваю: «Все будет хорошо». Уходя, он оглядывается, вскинув брови. Это было странное утро.

Наш документальный фильм может оказаться чем-то большим, чем мы представляли изначально. Я это знаю. И Фил тоже знает. Поэтому он примется тралить все социальные сети и медиаплатформы, где могла отметиться Холли, со своего «Макбука», как только отыщет ближайшее кафе с вай-фаем.

Энди отправляет прочь и Мишель, якобы пожелав выпить еще чашку ее отвратительного кофе. Как только она выходит, он подается ко мне, опираясь локтями в колени, и становится еще более серьезным.

— Итак, Эрин, во время интервью с Холли вы что-нибудь заметили? Что угодно, что показалось вам необычным, странным? Она хоть что-нибудь при вас упоминала?

Без своей улыбки он кажется старше. Кажется более потрепанным, уставшим, больше похожим на детектива, какими я их себе представляла.

Я мысленно возвращаюсь к интервью, взятому два месяца назад. С тем же успехом мог пройти и год, учитывая, сколько всего с тех пор случилось. Заметила ли я то, что могло бы намекнуть на ее побег на Ближний Восток? Заметила или нет?

В моем сознании мелькает образ Амала, тюремного охранника. Амал с Ближнего Востока. Амал в переводе с арабского означает «надежда». Амал с добрыми глазами…

Я тут же ощущаю стыд.

И прогоняю эту мысль. Нет, я не такой человек. Я отказываюсь быть таким человеком. Амал — самый обычный житель Лондона, который выполняет свою работу. Просто так вышло, что у него арабское имя. «Эрин, прекрати».

Энди сидит и ждет моего ответа.

— Я не заметила ничего конкретного, нет. Холли была… Знаете, она меня слегка нервировала. Это я признаю. Не могу указать на что-то конкретное, но в целом у меня сложилось о ней именно такое впечатление.

Я замолкаю. Черт! Прокручиваю в голове собственные слова. Стоило, наверное, просто сказать «нет, ничего» и на этом остановиться. Идиотка. Меньше всего мне сейчас нужно ввязываться в полицейское расследование. Недолго им придется копаться в нашем прошлом, прежде чем дерьмо попадет на вентилятор. Первый гонорар от подставной компании в Саудовской Аравии будет переведен на мой счет через восемь дней. Деньги с Ближнего Востока, полученные после того, как там же пропала девушка, покажутся крайне подозрительными для человека вроде старшего инспектора Энди Фостера.

— Нервировала? В каком смысле? — Теперь он выглядит взволнованным. Я заставила его беспокоиться. Да, похоже, я все же споткнулась о невидимую леску ловушки. Черт!

— Дело в ее поведении, понимаете, в свете ее предыдущего преступления. И тот видеоролик, в котором она смотрит на пожар… И как она вела себя во время интервью. Она… — И снова слова меня подводят. Что — она? — Простите, Энди. Другого способа сказать это просто нет. Она очень неприятная девушка. Простите, но это все.

Коготок увяз, всей птичке пропасть. И знаете что? Если я предвзятый свидетель, то, по крайней мере, меня не вызовут в суд.

Он смеется.

Слава богу.

Его лицо снова светлеет. Я всего лишь девушка, снимающая документальный фильм.

— Да. Я видел ролик с автобусом. — Он кивает, и мы возвращаемся к прежнему разговору. — «Неприятная» — подходящее слово, Эрин. Неприятная, но не плохая, я не считаю ее плохой, просто она легко поддается влиянию. И я надеюсь, она передумает, прежде чем шагнет за черту, потому что некоторые шаги безвозвратны. После этого мы просто не сможем ей помочь. Мы не станем искать способ ее вернуть, если вы понимаете, о чем я. — Он говорит почти шепотом. Я слышу, как Мишель возится на кухне, до нас долетает сигаретный дым. Он вздыхает. Мы обмениваемся взглядами. — Будет сделано все возможное, Эрин. Но некоторые люди сами не хотят себе помогать.

Мне кажется, мы понимаем друг друга. Я думаю, мы сойдемся.

— Честно говоря, Мишель понятия не имеет, кем стала ее дочь. Она не могла подобного предвидеть. Визиты раз в неделю в течение пяти лет не способствуют должному исполнению материнских обязанностей.

Он смотрит в сторону кухни. Я пользуюсь возможностью сглотнуть слюну. Желание выглядеть нормальным человеком под такой проверкой усложнило работу самых базовых телесных функций. Он продолжает:

— Холли изменилась за пять месяцев до своего освобождения. У нас есть показания тюремных охранников и консультантов. В то время произошли сразу два события. Она записалась в тюремный благотворительный проект, а также согласилась сниматься в вашем документальном фильме. Я могу со всей уверенностью сказать, что вы — не глава лондонской ячейки «Аль-Каиды», Эрин, но я потерял бы работу, если бы немного в этом не покопался. — Тишина. Он смотрит на меня. Намек на улыбку прячется в уголках его рта.

Черт, так они ко мне уже присматривались! Насколько пристально?

— Я подозреваемая?

Я знаю, что о таком не спрашивают, но хочу знать, подозревают ли меня.

Чувствую, как краснеют щеки, как на коже шеи возникает жжение. Я определенно теряю контроль над своим телом.

Он хихикает с довольным видом.

— Нет. Нет, Эрин, вы уж точно не подозреваемая. Вы никогда не встречались с Ашаром Фаруком, ваша единственная встреча с Холли снята на видео, ваши телефонные звонки в тюрьму были записаны и в свое время прослушаны. Я сам их прослушал.

Дерьмо.

— Вы ни в чем не виноваты. Но вы должны как можно скорее переслать мне копию вашей записи, сегодня — и тогда мы от вас отстанем. Мы не интересуемся лично вами. На данном этапе. — Еще одна тень улыбки. С этими словами он встает и отряхивает брюки. А затем поднимает взгляд. — О, и это само собой разумеется, но пока что не делитесь этой записью больше ни с кем. Ни с агентствами новостей, ни с прессой. Вы не сможете использовать эту запись для своего фильма, пока не закончится расследование. И, знаете что, прежде чем ее использовать, сделайте мне одолжение, уведомьте меня заранее. Появляйтесь. Не пропадайте.

Он улыбается. И это действительно улыбка победителя. Он неплохо выглядит, как ни посмотри.

И я не знаю, почему говорю это, но слова срываются с губ сами:

— Энди, когда все закончится, я хочу эксклюзив на эту историю. Прежде чем в игру вступят все остальные. Было бы замечательно, если бы мы взяли у вас интервью. — Вот. Я сделала свое заявление.

Его улыбка становится шире — удивленная, веселая.

— Не вижу причин не согласиться. Как только это станет доступно общественности. Не повредит. Вы, Эрин, похоже, снимаете неплохой фильм. Интересный. Позвоните мне.

С этими словами он уходит.

Марк нашел способ сбыть камни. Коллега по работе, с которым он встречался вчера, пока я была в квартире Холли, предложил возможное решение. Как раз вовремя. Как только бриллианты будут проданы, мы отправим деньги прямиком в Швейцарию, и на этом все кончится. Наше гнездо будет в безопасности. Я не рассказала Марку о Холли и старшем инспекторе Фостере. Хочу вначале разобраться с сегодняшними проблемами, а не заставлять его нервничать из-за полиции, пока сделка не состоялась. Я уверена, что ко мне еще не присматриваются, и, если с бриллиантами мы разберемся сегодня, все кончится. И о ребенке я Марку тоже еще не рассказала. Я не намеренно храню от него секреты, я просто хочу выбрать нужное время. Это важная новость, не стоит портить ее тревогами. Я хочу, чтобы она стала особенной. Чистой.

Я расскажу ему, как только мы со всем покончим. После того как мы сегодня продадим бриллианты, все следы от сумки к нам будут стерты, все ниточки от нас к самолету исчезнут. Бриллианты — наш последний неучтенный момент. С нужным человеком Марк контактирует через какую-то девушку по имени Виктория — она одновременно с Марком проходила тренинговую программу в хедж-фонде «Дж. П. Морган». Виктория завершила ее довольно рано, получила специализацию, и теперь она квантовый трейдер подразделения алгоритмической торговли в финансовом конгломерате «Эйч-эс-би-си». Она персиянка, и у нее есть сводный брат, который занимается консультациями и специализируется на продаже материальных активов: произведений искусства, предметов роскоши, драгоценностей, ваз эпохи Мин, шляп Наполеона и прочего. Шучу-шучу, шляпами Наполеона он не торгует. Хотя у Наполеона и правда были шляпы, так что, возможно, он и их продавал, кто знает? Материальные активы супербогатых людей могут иметь любой вид. У сводного брата Виктории есть сайт: «Нейман Сарди, консультант по искусству и активам». Моя любимая страничка на этом сайте называется «Произведения искусства как залоговое имущество». Я думаю о том, что сказали бы Моне, де Кунинг, Поллок, Бэкон и Сезанн, художники, которые создали самые «ликвидные» из активов, по поводу превращения их в залог.

На сайте написано: «Вследствие международного финансового кризиса инвесторы стали понимать преимущества материальных активов, таких как произведения искусства, яхты, драгоценности и другие предметы коллекционирования, и добавлять их в свои общие инвестиционные портфели. Однако эти материальные активы требуют экспертного внимания и деликатного менеджмента не только в плане хранения, экспозиции и страховки, но прежде всего как товарные активы существенной ценности. Они предполагают тот же уровень оверсайта, что и финансовые портфельные инвестиции. “Нейман Сарди” гарантирует вам поддержку сбалансированного портфеля путем консультаций по поводу их текущей рыночной стоимости и того, когда покупать, продавать или придерживать активы. Мы предоставляем помощь на каждом этапе покупки или продажи».

Вот так. Заначка в виде предметов искусства. Как сигареты в тюрьме.

Я вдруг вспоминаю второе значение слова «оверсайт» — ошибка. Они предполагают тот же уровень ошибок, что и финансовые портфельные инвестиции. Жизненная ирония, полагаю.

Боюсь, те, кто пользуется услугами «Нейман Сарди», первыми встанут к стенке, случись революция, это тоже гарантировано.

Как бы то ни было, Марк попросил Викторию связаться с ее братом Чарльзом ради его «клиента». Марк и Виктория — друзья в сети «Линкедин», так что после короткой встречи за кофе Марк перешел сразу к делу. Будет ли ее брату интересен потенциальный новый клиент, который желает обналичить некоторые активы в течение следующих нескольких месяцев? Идея, судя по всему, ей понравилась. Марк сказал, что она выпрямилась на стуле, явно наслаждаясь ролью посредника. По бизнесу ее брата тоже прошелся катком кризис, так что Чарльзу сейчас не помешали бы дополнительные проценты. Виктория дала Марку визитку Чарльза и сказала, чтобы Марк передал ее «своему клиенту». Даже благодарила Марка за то, что он первым делом подумал о Чарльзе.

Марк позвонил и устроил нам встречу. Идти должна была я, не как клиент, а как личный помощник клиента — Сара. Все по стандарту, с которым я знакома благодаря рассказам Каро о том, что чаще всего продажи в ее галерее происходят либо по телефону, либо через личных помощников, которые покупают картины на открытиях. Зачем самому идти и покупать активы, если для этого есть помощник?

С Чарльзом я встречаюсь этим утром. Оставляю Марка в «Патиссери Валери» в Грин-парке и в одиночестве двигаюсь по Пэлл-Мэлл.

Экспозиционный зал на Пэлл-Мэл выглядит скромно. С первого взгляда он кажется роскошным частным аукционом, а не чем-то другим. Невысокие строгие пьедесталы расставлены по всему залу, и на них демонстрируются сокровища, полагаю, не для продажи. Это просто тотемы, размещенные здесь, чтобы заверить клиентов в том, что те попали в нужное место. Своеобразные собачьи свистки, ленты и медали, рассчитанные на определенный класс. Но, по правде говоря, я уверена, что все здесь можно купить, вопрос только в цене.

В одной витрине под добрым дюймом толстого стекла тепло мерцает посмертная маска инков, отражая точечную подсветку.

В другой витрине — японские доспехи.

В третьей — ожерелье со сверкающим бриллиантом грушевидной формы, свисающим, как сочный крупный плод, с цепочки бриллиантов поменьше и рассыпающим искры по выставочному залу.

Чарльз встречает меня. Он розовощекий, пышет здоровьем, носит красные брюки[27] и щеголяет намеком на загар из южной Франции.

И он, похоже, единственный человек в помещении. Возможно, потому, что этот магазин открывают только для встреч с клиентами. Не думаю, что к ним часто заходят с улицы, пусть даже и с Пэлл-Мэлл.

Мы устраиваемся в конце зала за огромным столом из красного дерева. Это не Чиппендейл, но определенно стиль Томаса Чиппендейла[28]. Полагаю, тут положено замечать такие вещи. В этом весь смысл, и только поэтому, вероятно, их здесь разместили.

Мы садимся в глубине выстланного толстыми коврами зала и начинаем со светской беседы. Чарльз угощает меня кофе, и я понимаю, что тем самым он только что предоставил мне честь перейти к делу. Уверена, Чарльз может развлекать меня светской чепухой целый день, если я не заговорю о важном. Он явно не из тех, кто с места в карьер обсуждает бизнес, — в его сфере торговли, судя по всему, такое поведение не окупается.

Даже торгующие с лотков в Ист-Энде любят поболтать, разве нет? Чарльз, конечно, не рыночный лоточник, будем честны. Он выпускник Оксфорда до мозга костей: целеустремленный, умный, но испорченный собственноручно взращенным чувством вины за то, что не может полностью раскрыть свой потенциал. Это, похоже, один из побочных эффектов того, что в твоей жизни с самого начала открыты все пути: ты никогда не можешь допрыгнуть до планки ожиданий. Ты всегда плетешься позади собственного потенциала. Любое достижение будет ожидаемым от тебя минимумом, учитывая обстоятельства, а любая ошибка будет считаться следствием исключительно твоей слабости.

Честно говоря, лично я считаю, что Чарльз отлично справляется. У него тут замечательное местечко. И работа, судя по всему, интересная. Будь я его матерью, я бы им гордилась. И это еще одна особенность парней из частных школ: они трогают нас до глубины души. Проходят мимо сексуального инстинкта и сразу же включают материнский. Они никогда не взрослеют.

Я вытаскиваю кошелек с бриллиантами из кармана своего пальто и кладу его на стол. Камни надежно скрыты мягкой кремовой кожей сумочки-кошелька, которую мы с Марком купили специально для этой цели. Пластиковый пакет был бы неуместен, и хотя пафосный кошель обошелся нам в 150 фунтов, он сразу же задал совершенно иной тон нынешнему разговору.

Чарльз переключается на дело. Это, в конце концов, причина, по которой он находится здесь, а у него был неудачный год.

Я объясняю, что семья, на которую я работаю, желает ликвидировать некоторые ценности в течение следующих нескольких месяцев. Бриллианты будут первой продажей, способом прощупать почву, посмотреть, насколько в данный момент активен рынок.

Конечно, на самом деле других активов у нас нет. И я жалею, что их нет. Жаль, что мы не нашли несколько сумок. Но я считаю, что перспектива новых продаж, с которыми я затем якобы приду к Чарльзу: а) даст нам сегодня наилучшую цену на камни, б) скроет подозрительную природу одиночной продажи.

Мне явно удалось пробудить интерес Чарльза. Я знала, что кожаный кошелек себя окупит.

Он достает поднос для оценки камней. Я передаю ему кошелек. Хочу, чтобы он сам их высыпал на поднос. Чтобы почувствовал это — то же, что и я, когда увидела сотни бриллиантов, которые хлынули наружу, преломляя свет.

Он мягко встряхивает кошель, и они льются на зеленый бархат подноса.

О да, он чувствует.

Волоски у меня на руках становятся дыбом. Я тоже чувствую это. Возможности. Шансы.

Чарльз облизывает губы, прежде чем поднять на меня взгляд.

— Очень хорошо, чудесно. — Намек на радость бурлит под деланно равнодушным выражением лица. В покер ему лучше не играть, это ясно.

Мы договариваемся о десяти процентах комиссионных. Он начнет, как только я покину зал, и получит несколько предложений уже ко второй половине дня. На рынке бриллиантов дела делаются быстро. К концу дня он, скорее всего, уже договорится о продаже, если семья, на которую я работаю, готова к такому поспешному решению.

Я ухожу с написанным от руки счетом вместо камней, и направляюсь обратно в кафе, где меня ждет Марк. И тогда я чувствую это: взгляд, упершийся мне в спину. Я останавливаюсь на углу Пэлл-Мэлл и Сент-Джеймс и с натянутыми нервами притворяюсь, будто ищу в сумочке телефон. Двое мужчин, шагавших за мной, проходят мимо. Они не полицейские, они за мной не следят, это просто два хорошо одетых джентльмена, которые направляются на длинный ланч.

Я оглядываюсь через плечо, изучаю всю Пэлл-Мэлл до Трафальгарской площади, выискивая взглядом коренастую фигуру старшего инспектора Фостера среди немногочисленных прохожих. Из примерно двадцати человек никто не оправдывает ожиданий. Инспектора Фостера здесь нет. Он за мной не следит.

«Эрин, прекрати. Не впадай в паранойю».

Сердце трепещет в груди. Ошибка интуиции, не более. Я направляюсь вверх по Сент-Джеймс, чтобы встретиться с Марком.

Он весь начинает сиять, увидев меня у двери. И хочет знать, как все прошло с Чарльзом.

— Очень, очень хорошо, — заверяю я его. — Пока мы тут разговариваем, он ищет покупателей. Был очень рад. Пытался это скрыть, конечно, но я видела. Все можно провернуть за несколько часов! Он позвонит мне сегодня после обеда по поводу предложений.

Мои руки слегка, но дрожат. Рука Марка скользит по кофейному столику и накрывает мои ладони.

— Ты отлично справляешься, милая. Я впечатлен.

Он портит момент ухмылкой. И я улыбаюсь ему в ответ. Что мы делаем? Это страшно, но в то же время невероятно захватывающе. Я, конечно, не могу говорить за Марка, но до сих пор я получала разве что штрафы за неправильную парковку. Я не преступница. И меня просто поражает, как легко мы со всем этим справляемся. Я утешаю себя тем, что вполне нормально время от времени впадать в паранойю, было бы безумием не бояться, учитывая, что мы делаем. Мы привезли с собой огромную опасность — домой, в Англию.

— Эрин, милая, слушай, почему бы нам не остаться тут, в центре, и вместе не подождать звонка Чарльза? И, если предложение поступит, мы его сразу примем, хорошо? Ты сможешь заскочить туда и завершить сделку, так что уже к вечеру мы со всем покончим. Избавимся от бриллиантов. Сможем вернуться к нормальной жизни. Ну, почти нормальной. — Снова эта ухмылка.

Ее вещи выкладывают на стойку. Сувениры из прошлой жизни. Мы стоим сзади и позволяем ей все просмотреть. Она расписывается в получении.

Мы наводим фокус камеры на стойку. «Нокиа 6100», один из первых мобильных телефонов, у которого появилось соединение с интернетом. В 2002 году о нем мечтали все, Алекса была одной из первых, воплотивших эту мечту. Но зарядки к нему нет. Одному богу известно, сумеет ли она найти такую сейчас.

Коричневая кожаная сумка от «Малберри». Алекса открывает ее. Просроченные карты «Американ Экспресс», банкноты, монеты. Я задумываюсь о том, не вышли ли такие банкноты из обращения. Пятифунтовые, например, снова менялись в прошлом сентябре, они всегда меняются. Я думаю обо всех кошельках, лежащих там, на тюремном складе, и о пятифунтовых банкнотах, которые уже стали или вскоре станут совершенно бесполезны.

Черный складной зонт. Полпачки жевательной резинки «Ригли Экстра». Поблекший проездной для зон 1-2. И все. Жизнь Алексы.

— Спасибо большое. — Алекса тепло улыбается охраннику из Тринидада. Они, похоже, неплохо ладят.

— На здоровье, дорогая. И хорошего тебе дня. Я очень надеюсь никогда больше тебя не увидеть, если ты понимаешь, о чем я.

Он гортанно смеется и улыбается стоящей перед ним красивой женщине. Алекса собирает свои вещи в маленькую кремовую холщовую сумку и направляется в сторону выхода. У дверей она останавливается, пока последний охранник не пропускает ее. Фил, Дункан и я стоим за ее спиной. Это единственное настоящее освобождение из тюрьмы, которое нам удастся записать. Алекса — единственная заключенная, которая позволила нам это сделать. И мы чувствуем интимность подобного жеста доброй воли. Мы выскальзываем вслед за ней под дождь, камера направлена ей в спину от двери, когда Алекса выходит на влажный осенний воздух и дверь за ней захлопывается. Она снаружи. Она смотрит вверх, дождь падает ей на лицо, ветер играет с ее волосами. Алекса дышит, ее грудь мягко поднимается и опускается. Приглушенный звук транспорта доносится от Камден-роуд. Ветер в кронах деревьев. Когда она снова опускает взгляд, ее глаза полны слез. Она молчит. Мы все молчим, шагая цепочкой в сторону дороги, снимая ее. Когда мы доходим до шоссе, на лице Алексы расцветает яркая улыбка, а по щекам ее катятся слезы. Она запрокидывает голову и смеется. И этот смех заразителен. Теперь мы все улыбаемся.

В огромном пространстве новой свободы наш план должен стать для Алексы приветственной путеводной тропой. Мы направляемся к станции Ватерлоо-Ист, где Алекса сядет на поезд до Фолкстона в Кенте. До своего нового дома. Дома ее семьи. Мы поедем туда вместе и будем снимать ее на протяжении следующих двух дней. Меня радует возможность вырваться из Лондона на сутки. Я все жду, что в любой момент в дверь может ворваться Энди. Это невероятно изматывает, бриллианты, кажется, уже прожгли дыру на нашем чердаке, как сердце-обличитель Эдгара По. Эта поездка позволит мне отвлечься. Позволит собраться.

Я заказала машину, которая отвезет нас к станции, но вначале Алекса хочет немного пройтись. Поэтому мы шагаем под слабым дождем.

Она останавливается возле кафе, чтобы купить свежевыжатый апельсиновый сок. Мы все стоим и смотрим, как апельсиновые полумесяцы ложатся в соковыжималку и попадают под пресс. Алекса пьет сок через соломинку.

И кивает.

— Вкусно, — говорит она.

И покупает еще три, по стакану для каждого из нас, расплачиваясь деньгами четырнадцатилетней давности, после чего мы шагаем дальше.

Останавливаемся у Каледонского парка, где она находит мокрую скамейку и садится, а мы сдаем назад, чтобы не мешать ей смотреть на деревья, на горизонт, на собачников и любителей пробежек. Она буквально впитывает все, что видит.

Наконец она нарушает тишину. Поворачивается к нам.

— Ребята, можем мы остановиться на минуту? Посидите со мной. — Она хлопает по потемневшей от дождя скамейке.

Мы вчетвером представляем собой странное зрелище, сидя бок о бок на парковой скамейке: изящная Алекса, коренастый звукорежиссер Дункан из Глазго, видеооператор Фил и я. Все мы смотрим прямо перед собой, на мокнущий под дождем парк; Фил снимает этот вид, уложив камеру на колени.

— Спасибо вам, что вы здесь, со мной, — говорит Алекса, пока мы смотрим на серый Лондон. — Это лучший день моей жизни.

И да, звук мы тоже записываем.

Когда я вчера добралась домой, Марк работал в своем кабинете. Он закончил, как только я вошла, и мы отправились вместе посидеть на кухне. В качестве свадебного подарка от «Фортнум и Мейсон»[32] мы получили чайные пакетики и печенье, так что я заварила нам чай. Марк успел сделать только несколько глотков и надкусить апельсиновое печенье. Не знаю почему, но проведенная вдали от него, пусть и единственная ночь заставила меня жутко его хотеть. Я повела его наверх, и мы занялись любовью, пока гас дневной свет. Возможно, дело в новых гормонах, в них и в том факте, что мы не спали вместе со времен поездки в Женеву, точнее, в последний раз за пять дней до нее. Как я уже говорила раньше, для нас это очень долгий перерыв. Марк нужен мне. Я и не знала, что он настолько мне нужен. Потом, когда мы лежим на простынях с переплетенными конечностями, я думаю о том, не рассказать ли ему сейчас о нашем ребенке. Но я не могу верно сформулировать мысль. И не хочу портить момент. Я не хочу, чтобы он пытался помешать мне сделать то, что нужно. Срок еще очень маленький. Беременность может и сорваться. Так или иначе, я даю себе обещание: я отправлюсь к врачу и расскажу обо всем Марку, как только бриллианты покинут дом и мы с ним окажемся в безопасности.

Марку я рассказываю почти все. И он воспринимает это спокойно, кивками побуждая мне продолжать. Я рассказываю ему о Патрике, о звонках. Он проверяет мой личный телефон на предмет случайных звонков из кармана. Я говорю ему об открытой двери, о пропавшей фотографии. Но придерживаю свои подозрения насчет Эдди — я знаю, что Марк не позволит мне завтра брать у него интервью, если я расскажу о том, что Эдди, сидя за решеткой, знал, где нас искать на другой стороне глобуса. О том, что он в состоянии следить за каждым моим шагом. Я не хочу, чтобы Марк запретил мне брать интервью.

И о беременности я ему тоже ничего не говорю. Как только я расскажу ему новости, мне придется прекратить заниматься всем — документальным фильмом, продажей бриллиантов, всем. Он захочет, чтобы я покончила с этим.

Когда я умолкаю, он откидывается на спинку дивана, скрестив руки на груди. И отвечает лишь после долгой паузы:

— Ладно, хорошо, вот как я это вижу. Прежде всего — то фото в кабинете. Я сканировал его вчера для мамы. И это все объясняет.

— О господи, Марк! Так никто не забирал фото?!

Он весело мне улыбается, и я чувствую, как мои щеки заливает краска. Господи, как же стыдно. Я роняю голову на руки. Что я за параноидальная идиотка! И внезапно я начинаю сомневаться в том, что в этой ситуации вообще реально, а что достроено воображением, хлебнувшим адреналина.

Марк коротко смеется, прежде чем продолжить:

— Да, фотография в безопасности! Во-вторых, я не уверен, что нам стоит слишком уж реагировать на то, что мы забыли закрыть заднюю дверь. Знаешь, наш мозг иногда, в моменты стресса, выдает странные вещи. Но при этом я считаю, что парень, которого ты сегодня встретила, действительно может создать нам проблемы. Думаю, ты правильно беспокоишься об этом. Первым делом, что логично, в голову приходит связь этого Патрика со старшим инспектором Фостером и расследованием дела Холли. Тебе так не кажется? Это же самое разумное объяснение. Он следовал за тобой, увидел тебя в тюрьме Пентонвилль за день до твоего большого интервью, вот и решил вмешаться, задать тебе пару вопросов. Это логично. Он не мог знать, что Пентонвилль вызвал тебя на день раньше той встречи, ты сама узнала об этом только вчера вечером. Я бы сказал, что дело в этом.

Да, это звучит рационально, все, что он говорит. Но я никак не могу стряхнуть ощущение, что в действительности происходит нечто совсем другое.

— Но для чего ему представляться полицейским, Марк? И что насчет сообщений на автоответчике? Разве полиция оставляет такие странные сообщения?

— Слушай, я знаю, о чем ты думаешь. О владельцах самолета, но, рассуждая здраво, Эрин: если бы они знали, где ты находишься, как думаешь, мы все еще были бы живы? Ты думаешь, что вещи на чердаке остались бы на своем месте? — Он оставляет эти вопросы висеть в неподвижном воздухе.

Я качаю головой.

— Нет, я не думаю, что мы это пережили бы, — медленно отвечаю я, понимая, что это правда, признавая это вслух.

Он поспешно продолжает:

— Я не знаю, почему он не представился. Думаю, он надеялся, что ты поверишь его словам о работе в тюрьме, он же под прикрытием, верно? А сообщения… это, наверное, просто розыгрыш. Или «карманные» звонки. Ты же не можешь знать наверняка, что это наш газетный киоск, правда? В большинстве подобных магазинчиков Лондона двери издают такой звук. И я правда не думаю, что кто-то угрожает нам посредством сигналящей двери. Может, это как-то связано с теми, у кого ты берешь интервью? Есть ведь такая вероятность, да?

Я снова думаю об Эдди и шампанском. Да, такая вероятность определенно существует. Может, Эдди хотел поговорить со мной? Но как он мог звонить мне с незнакомого номера из тюрьмы? Ему бы не позволили иметь свой телефон в камере. А потом до меня доходит: Эдди преступник. Конечно же, у него есть возможность позвонить мне. Я вспоминаю, как читала о способе, которым члены банд передают одноразовые телефоны в тюрьму. Процесс для передающего определенно неприятен, но этот передающий получает щедрое вознаграждение, или, по крайней мере, не боится, что его убьют во сне. Так что сообщения вполне мог посылать мне и Эдди.

— Эрин, тебе необходимо сосредоточиться на реальной ситуации. На человеке, с которым ты сегодня говорила, Патрике. Давай предположим, что СО-15 тебя проверяет. Забудь о пропавшем фото и нашей задней двери. Фото в порядке, а что до двери… что ж, иногда мы просто забываем ее запирать.

— Марк, я не забываю. Я никогда не забываю запереть дверь, — перебиваю его я, но чувствую, как моя убежденность тает.

— Вообще-то как раз забываешь, Эрин. — Он изучает меня пару секунд, удивленно хмурясь. — Прости, милая, но ты определенно забывала об этом раньше. Ты знаешь, что эту дверь распахивает ветер, если ее не запереть. Поверь мне, ты забывала закрывать ее и раньше.

Забывала? Он прав, дверь распахивается от ветра, если не заперта. Откуда я это узнала бы, если бы не видела собственными глазами? Так что, наверное, я когда-то забыла ее запереть. Потом я думаю о фотографии. Ее, возможно, не было в нашей комнате уже несколько дней. А я до сих пор не замечала ее пропажи. И автоответчик до сегодняшнего дня тоже не проверяла. Черт! Кажется, я вовсе не такая наблюдательная, как мне казалось, а в последнее время еще и чертовски рассеянная из-за происходящего. Господи, надеюсь, во время моих прогулок по Лондону я не натворила ошибок.

— Эрин, не беспокойся об этом, это нормально. Сосредоточься на человеке, которого ты сегодня видела. На фактах. Этот Патрик, скорее всего, из СО-15. Не знаю, возможно, они оценивали некую вероятность того, что ты передаешь информацию в тюрьмы или вроде того. Я хочу сказать, твой отец ведь живет в Саудовской Аравии, верно?

Я отвечаю ему тяжелым взглядом. Мы не говорим о моей семье. Странно, что сейчас он поднял эту тему.

— Эрин, полиция должна рассматривать такие вероятности, даже если тебя не подозревают. Они обязаны хотя бы проверить их. Было бы просто смешно, если бы полиция не начала тебя проверять. И в свете этого, милая, я серьезно думаю, что тебе стоит оставить историю Холли. Просто забыть о ней. На Холли сейчас сосредоточено слишком много внимания. А стоит немного покопаться, и старший инспектор Фостер начнет задаваться очень неприятными вопросами о нас. Это мягко говоря. — Он выжидающе смотрит на меня и хмурится.

И снова он прав, конечно же. Они захотят узнать, почему мы на прошлой неделе летали в Швейцарию. И кто вдруг решил выплачивать мне ежемесячные гонорары.

— Ладно, — неохотно киваю я.

— Хорошо. Оставь историю Холли, вычеркни ее из фильма, прекрати копаться в этом деле, отстранись от него. — В его голосе звучит окончательная решимость. Он предельно ясно дает понять, что иного выхода нет.

Последнее, что я слышала от Энди и СО-15, это то, что они получили запись с камер видеонаблюдения: Холли и Эш вышли из аэропорта в Стамбуле и сели на автобус до Газиантепа, турецкого городка неподалеку от границы с Сирией. Дело приняло серьезный оборот.

— Считай, что оставила.

Я падаю на диван напротив Марка. В голове сумбур. Я вернусь к Холли, как только ситуация наладится. Но что-то в мыслях никак не укладывается. Я не согласна с тем, что Патрик связан со старшим инспектором Фостером. Не думаю, что человек, с которым я сегодня познакомилась, вообще как-то связан с полицией. И не могу избавиться от мысли о том, что все сегодняшние события имеют отношение к сумке. Кто-то действительно приходил в наш дом. Даже если они не забрали фотографию, я уверена, что они тут были. Что бы ни говорил Марк. Да, я знаю, что кажусь параноиком. Возможно, владельцы самолета в курсе, что мы не мертвы. И теперь, возможно, им известно, что бриллианты все еще у нас, а телефон — в нашем доме. Да, правда, мы еще живы, но, возможно, они просто не спешат. Подбирают наилучший способ с нами расправиться. Я думаю о Шарпах: с Шарпами они не спешили. Потому что им нужно было представить их гибель как несчастный случай. Хотя не исключено, что с Шарпами действительно произошел несчастный случай. Марк, похоже, убежден, что это так.

Вечером, перед сном, Марк сидит на краю ванны с носком в руках и смотрит на меня, пока я чищу зубы. Я вижу, он хочет что-то сказать, но не знает, как сформулировать мысль. Он глубоко вздыхает.

— Милая, теперь волнуюсь я. И, пожалуйста, не пойми меня неправильно, ты знаешь, как сильно я тебя люблю, но мне кажется, что для тебя все это немного чересчур. Сегодняшняя история с фото и автоответчиком… Эрин, ты же понимаешь, что за нами никто не явится, правда, милая? Никто за нами не следит, кроме полиции. И ты отказываешься признавать, как это опасно. Этот Патрик… С сегодняшнего дня тебе нужно перестать заниматься тем, что может привлечь к нам внимание, милая. Пообещай мне это, Эрин. Мне нужно, чтобы ты перестала делать то, что может заметить полиция. Мы и так очень близко подошли к черте. — Он смотрит на меня с нежностью. Я чувствую себя глупой и такой виноватой из-за того, в чем ему не призналась.

Марк беспокоится обо мне. Он беспокоится о нас. И продолжает:

— Ты спрашивала меня раньше, что, по-моему, нам стоит делать с бриллиантами, и я много об этом думал. Тебе это не понравится, я знаю, но я считаю, что мы должны их выбросить. Просто избавиться от них. Это превращается в какое-то безумие. Нам нужно сократить потери, перестать пытаться их продать, просто оставить их где-нибудь. Я сомневаюсь, что они стоят своего риска, особенно сейчас. У нас уже есть деньги, Эрин. Все хорошо. У нас достаточно денег. И мы должны остановиться.

Что-то вскипает во мне при этих его словах. Я не знаю почему, но он начинает меня раздражать. Я впервые чувствую раздражение от того, что говорит или делает Марк. Выбросить бриллианты? Да зачем же? Мы до сих пор отлично справлялись. А как же его бизнес, его планы, наши планы? Раньше он так переживал из-за финансов, почему это больше его не тревожит? Тех денег, что в Швейцарии, не хватит навечно, нам нужны и деньги от продажи бриллиантов, чтобы поднять на ноги его компанию и при этом ни в чем не потерять. Мы можем просто отложить бриллианты в сторону, разве нет? Зачем именно выбрасывать? Впрочем, если думать реалистичнее, вряд ли наступит день, когда мы сможем волшебным образом найти легкий способ их обналичить. И как только у нас появится ребенок, мы вообще больше не сможем рисковать. Либо мы попытаемся продать их сейчас, либо для этого станет слишком поздно.

Я смотрю на него, сидящего тут в боксерских трусах, с носком, который он все еще держит в руках. Я так его люблю. Он прав, это опасно, но я пока что не хочу сдаваться. Только не после того, как тяжело ему дались последние несколько месяцев. А что если, господи прости, его новый бизнес рухнет, как и все те перспективы вакансий, которые так и не материализовались? Нет, нам нужно продолжать. Только… осторожно.

— Ладно, хорошо. Да, я поняла твою точку зрения, Марк. Я понимаю, но можем мы, пожалуйста, попробовать еще один, последний раз? Я обязательно что-нибудь придумаю. Что-то безопасное. Просто дай мне еще несколько дней. Я и правда считаю, что сумею с этим справиться. Сумею. Разве конечный результат не будет лучше, если мы превратим в деньги и эти камни? — Я пытаюсь говорить с ним мягко и спокойно, но я не спокойна. И не вижу смысла сдаваться.

Марк ненадолго удерживает мой взгляд, а затем отворачивается. Он снова разочарован. Пытается скрыть разочарование, но я вижу это по глазам. Я подвела его, снова.

— Хорошо, — решает он. — Но на этом и все, договорились? Если и теперь ничего не выйдет, Эрин, ты остановишься? Пожалуйста, не продолжай, милая. Не продолжай давить.

Он не смотрит на меня после этого, просто встает и выходит из двери ванной. Отстраненный. Одинокий. Я чувствую, что этот разговор — первый искренний разговор за довольно долгое время, и ближе мы от этого не стали. Между нами пролегла трещина. Чем больше я говорю, тем шире она становится. Он знает теперь об Энди, он знает о Холли, он знает о Патрике. Я не могу просто так позволить ему уйти. Мне нужно снова свести нас вместе, мне нужно больше делиться с ним.

— Марк, ты правда думаешь, что они нас не ищут? — выпаливаю я. Он оборачивается, удивленный.

— Кто, дорогая? — Он выглядит искренне сбитым с толку.

Не знаю, почему я выбираю именно владельцев самолета, а не что-нибудь более ему близкое. Но только они приходят в голову.

— Те, с самолетом. Возможно, ты прав, возможно, я сошла с ума, но я чувствую, как что-то приближается ко мне, Марк, к нам. Не полиция. Возможно, что-то, о чем я до сих пор даже понятия не имела. Я не знаю. Да, пусть это звучит глупо и параноидально, и у меня нет ни малейших доказательств этому чувству, но я буквально ощущаю это во всем. Словно они лишь ждут чего-то. Я пока не вижу, но я уже чувствую приближение…

Моя решимость тает от взгляда на его обеспокоенное лицо. Я, наверное, изъясняюсь сейчас как полный псих. И если я сама это чувствую, мне действительно стоит все это прекратить — продажу бриллиантов, интервью с Холли и все прочее, как он и сказал. Но вместо того чтобы остановиться, я лишь погружаюсь все глубже и глубже.

Марк возвращается в ванную и сжимает меня в объятиях, я же роняю голову ему на обнаженную грудь, прислушиваясь к стуку его сердца. Он знает, что нужен мне.

— Они не охотятся на нас, Эрин. Кем бы они ни были, они никогда не смогут нас разыскать. А даже если бы могли, они считают, что мы уже мертвы. Милая, это не о них нам стоит волноваться. Нам стоит беспокоиться о расследовании СО-15. И этот так называемый Патрик — почти наверняка член команды Фостера. Подумай сама. Если бы Патрик каким-то образом был связан с сумкой, то полиция к этому времени уже заметила бы, что он ошивается поблизости, разве нет?

Я молча киваю ему в плечо. Он прав, старший инспектор Фостер в некотором роде может стать нашей страховкой. Марк нежно целует меня в лоб и ведет к постели. Как по волшебству, мы снова вместе. Похоже, я уничтожила трещину между нами. Пока что.

Но, лежа рядом с ним в постели, я напряженно размышляю. Заметит ли полиция, что кто-то за мной следит? У них под носом радикалы переманили на свою сторону уязвимую молодую женщину. Они не заметили, что Эдди сунул нос в мою жизнь. Очень уж многое они не заметили. 

Мой кофе исходит паром в пронзительно холодной комнате для допросов. Сентябрь выдался просто арктический. Охранник, присутствующий со мной в комнате здесь, в Пентонвилле, выглядит так, как будто шагнул сюда из сериала «Т. Дж. Хукер». Похоже, на десять процентов он состоит из шляпы и на девяносто — из бочкообразной груди. Хотя, может, я придираюсь? Он сегодня утром определенно в лучшей форме, чем я. А я чувствую, что все еще почти сплю, словно застряв в бесконечном джетлаге. Я помню небо над Бора-Бора, помню, какими теплыми были мои руки и ноги, помню ясные жаркие дни.

И надеюсь скоро проснуться.

Что, если остаток моей жизни пройдет в полусне, что, если я такой и останусь? Я думаю о Марке, который там, на морозе, бродит по оживленным улицам Лондона. Сегодня утром он ищет помещение под офис новой фирмы. Похоже, она начала становиться реальностью. Чуть позже он встретится с Гектором у нотариуса, чтобы подписать какие-то бумаги. Все складывается очень многообещающе.

Мой телефон вибрирует в кармане. Я отклоняю звонок. Это снова Фил. Он в ярости оттого, что мы вычеркиваем Холли из фильма; я написала ему об этом сегодня с утра, после чего он звонил уже три раза. Он недоволен. И еще я пропустила звонок от Фреда. Он хочет просмотреть записи, которые есть у меня на данный момент. Ему интересно. Довольно редко режиссер, получивший БАФТА и номинировавшийся на Оскар, проявляет хоть мимолетный интерес к дебютным фильмам вроде моего, но вот вам странности преемственности. Хотя, возможно, и нет. Пусть мы не родственники, просто он устроил меня на первую работу, я умудрилась ее не испортить, и с тех пор он за мной присматривает. К тому же он вел меня к алтарю. Я с радостью предоставила бы ему записи, но, конечно, большую их часть сграбастала СО-15. Объяснять это Фреду придется дольше, чем я могу себе сейчас позволить.

В коридоре раздается звонок открытия камеры. В отличие комнаты в Холлоуэе, в этой нет двери, только арка, ведущая прямо в коридор. Меня передергивает от вида грязно-белых тюремных стен, и я приказываю себе взбодриться. Определенно бывает и похуже. Жизнь всегда может стать еще хуже.

Снова раздается звонок.

Я поднимаю глаза и сквозь арку вижу Эдди Бишопа, красавца шестидесяти девяти лет. Он идет по скрипучему линолеуму коридора, сопровождаемый еще одним охранником.

На Эдди тот же серый шерстяной спортивный костюм, что и на других заключенных, но отчего-то именно на Эдди он смотрится совсем иначе. С тем же успехом он мог бы носить костюм-тройку, один из тех, что я видела на бесчисленных фотографиях из его досье. Он излучает авторитет. Хотя, возможно, мне просто так кажется, потому что я знаю о его преступлениях, знаю его историю.

Выглядит он как кокни-версия Кэри Гранта, и одному богу известно, как он ухитряется оставаться таким загорелым в тюрьме.

Он замечает меня и улыбается. Почему плохие парни всегда такие обаятельные?

Полагаю, потому, что в конечном итоге без привлекательной внешности сложно выживать, будучи плохим парнем. Без нее тебя называют просто бандитом.

Он выдвигает стул и садится. Мы наконец-то встретились. Я и Эдди Бишоп.

И мы улыбаемся. А потом вклинивается «Т. Дж. Хукер».

— Все в порядке, Эдди? Что-нибудь нужно? Воды? — Тон у него дружелюбный, веселый. Мы все тут друзья.

Эдди оборачивается — медленным, текучим движением.

— Не-а, Джимми. Все отлично. Спасибо большое. — Тон у него тоже веселый. Сегодня хороший день.

— Без проблем. Просто крикни, если что-то понадобится. — Он оглядывается на другого охранника, того, что привел Эдди, и кивает ему. Оба проходят через арку в коридор.

— Мы будем в конце коридора, в комнате отдыха. — Охранник обращается к Эдди, не ко мне. И с этими словами оба исчезают из виду, поскрипывая подошвами по линолеуму и оставляя меня сидеть с потрясенным видом.

Почему они уходят? Я ведь даже еще не включила камеру! Это весьма странно. Никто вчера на брифинге не предупреждал меня ни о чем подобном. Они оставляют меня одну в комнате с Эдди Бишопом.

Я размышляю, стоит ли мне пугаться. Думаю о сообщениях на автоответчике. Эдди убил множество людей, или по его приказу убили множество людей. Есть истории — целые книги историй — о пытках, похищениях, нападениях и всем прочем, что творили банда Ричардсонов и Эдди в течение сорока лет. Современные легенды. Ничего, конечно, нельзя доказать, никаких улик, никаких свидетелей.

Полагаю, пугаться мне стоит, но я не испугана. И внезапно меня озаряет: я ведь так и не выяснила, почему Эдди согласился сниматься в моем документальном фильме. Он наверняка получил миллион предложений и просьб рассказать о себе, но до сих пор ни разу не соглашался. У него нет такой потребности и склонности, насколько я могу определить. Но вот теперь, сидя напротив него, без охранников, с камерой, которая все еще не включена, я понимаю, что упустила нечто важное. Он должен хотеть чего-то от этой встречи. Эдди что-то от меня нужно. И мне, насколько я понимаю, тоже, так ведь? Сердце пропускает удар. Вот оно. Страх.

Я включаю камеру. Он улыбается.

— Свет, камера, мотор, так? — Эдди медленно протягивает мне руку через стол. Он осторожен, не хочет меня напугать. Наверняка он знает, какой эффект производит на людей. Имеет представление о своем личном бренде магии.

— Рад познакомиться, Эрин, милочка.

Милочка. Я из поколения миллениалов, я читала Адичи, Грир, Уолстонкрафт[33], но почему-то слово «милочка» в его исполнении меня не задевает. В его устах, в устах человека другого времени такое обращение кажется до странности невинным.

— Рада встретиться с вами, мистер Бишоп, — отвечаю я.

Я касаюсь его руки, протянутой над пластиковой столешницей, он чуть поворачивает кисть, чтобы моя оказалась сверху, придерживает большим пальцем — это не полноценное рукопожатие, он просто мягко сжимает мою руку. Я леди, а он джентльмен, что он и дает мне понять.

— Зови меня Эдди. — Все это настолько старомодно, что просто смешно, однако впечатляет.

Я улыбаюсь, сама того не желая. И краснею.

— Рада знакомству, Эдди, — говорю я, едва не хихикая. Отлично. Я идиотка.

Я отнимаю у него свою руку с мыслью: «Сосредоточься, Эрин. Сразу переходи к делу». Меняю тон. Натягиваю профессиональную личину.

— Полагаю, нам нужно сразу прояснить некоторые моменты, верно? Благодарю за шампанское. Мы оценили этот жест. — Я встречаю его взгляд, я хочу, чтобы он увидел: на меня не удалось надавить.

Он отвечает самодовольной улыбкой. Кивает: «Не за что». А после паузы говорит уже на камеру:

— Боюсь, я не знаю, о чем ты говоришь, милая. Если оно не из ассортимента тюремного магазина, то оно не от меня. Но подарок, наверное, был хорош. По какому поводу? — Он невинно вскидывает брови.

Я понимаю. Камера пишет, так что мы играем положенные роли. Упоминать сообщения на автоответчике, значит, тоже не будем? Что ж, ладно. Я киваю ему и возвращаюсь к сценарию.

— Вы желаете задать какие-нибудь вопросы, прежде чем мы начнем? — Мне не терпится двигаться дальше, у нас меньше времени, чем хотелось бы.

Он выпрямляется на стуле, готовясь, закатывает рукава.

— Никаких вопросов. Готов начинать по сигналу леди.

— Что ж, хорошо. Не могли бы вы назвать свое имя, приговор и срок, Эдди?

— Эдди Бишоп. Осужден за отмывание денег. Семь лет. Освободиться должен до Рождества. Что было бы здорово. Это мое любимое время года.

Итак, мы работаем. Он выглядит расслабленным, в своей тарелке.

А затем вскидывает брови: «Что дальше?»

— Что вы думаете о своем обвинении, Эдди? О сроке?

Он не будет ни в чем признаваться под запись, я это знаю, но выдаст, что может: ему нравится играть в опасные игры с властями, я поняла это по записям из зала суда.

— Что я думаю о приговоре? Забавно, Эрин, что меня об этом спросили. — Его улыбка становится саркастической. Он игрив и доволен жизнью. — Буду честен: мало что. Плохо я думаю о приговоре. Они пытались засадить меня хоть за что-то в течение тридцати лет, перепробовали все на свете, и, как известно, меня долгие годы обвиняли во всем, что только приходило в голову. Как по мне, кое-кто не в состоянии смириться с тем, что парень из Ламбета может преуспеть в жизни честным путем. Такого не бывает, верно? Но мне до сих пор ничего не могли вменить, любой другой был бы слегка оскорблен происходящим, если ты меня понимаешь. Потому что это только вопрос времени, когда тебя оговорят. Если хочешь найти достаточно грязи, рано или поздно она накопится, и ты ее получишь. Так или иначе, если вы понимаете намеки. — Он оставляет эту фразу висеть в воздухе.

Думаю, все мы достаточно знаем о шестидесятых и семидесятых, чтобы догадаться: полиция в те времена порой была хуже бандитов. Он намекает, что доказательства подбросили, чтобы его подставить. Я не возражаю.

— Но что я могу сказать? В конечном итоге моя бухгалтерия оказалась не такой, как надо. У меня всегда были проблемы с цифрами. Дискалькулия. Я в школе плохо учил математику, — продолжает он со вполне очевидной иронией. — Тогда ее, конечно не диагностировали, правда? Дискалькулию. Просто считали, что ты либо недоразвитый, либо прикидываешься. А я был умным ребенком, в других областях, вот они и решили, что я страдаю ерундой. Издеваюсь над ними. Сейчас в школах все совсем иначе, да? У меня двое внуков. В школе я надолго не задержался, это было не по мне. Так что, наверное, от ошибок с расчетами меня, по логике вещей, отделяло только время, как считаешь? — Улыбка у него широкая и теплая.

Я совершенно уверена, что у него был бухгалтер. И совершенно уверена, что этот бухгалтер давал показания в суде.

Меня поражает его способность совать всем кукиши под нос, дразнить систему, после чего ему все сходило с рук. Более того, я хочу, чтобы это сошло ему с рук. Я болею за него. Как и все. За его небрежно-развязную кокни-психопатию. Это весело. И совсем не похоже на настоящий современный преступный мир, грубый, зубодробительный; это скорее преступность другого формата: «Жемчужная гильдия»[34], пироги и картошка, Боб Хоскинс, Дэнни Дайер, Барбара Виндзор[35], «Ограбление по-итальянски»[36], топор в багажнике машины.

— Хорошо. — Я подаюсь вперед. Хочу, чтобы он знал: я приняла его игру. — Так вы ничего не будете рассказывать мне о Ричардсонах, я правильно поняла, Эдди?

Теперь я желаю узнать, какую игру он ведет.

— Эрин, милая, я отвечу на любые вопросы, дорогуша. Я — как открытая книга. Я могу чего-то не знать, но определенно готов попробовать. А теперь как насчет улыбки? — Он с озорным видом склоняет голову.

А я действительно ничего не могу с собой поделать, мне это нравится. Я улыбаюсь, искренне, показывая зубы.

— Спасибо большое, Эдди. В таком случае, вы не могли бы рассказать мне о Чарли Ричардсоне, главе банды Ричардсонов, каким он был?

Мне кажется, что теперь я понимаю правила. Спрашивать о ком-то, но не требовать фактов.

— Он был отвратным гребаным гадом… но в лучшем из значений этого слова. Отвратные гребаные гады иногда бывают отличными ребятами. — Он вздыхает. — Я уже говорил это о Ричардсонах. Все, кто был замешан в том старом ист-эндском деле, все равно уже мертвы. Мертвых не подставишь, и я о мертвых плохо не говорю… Но Чарли был плохим парнем. Я никогда не видел, чтобы он сам кого-то пытал. Но он рассказывал об этом. И он использовал генератор от разобранного бомбардировщика времен Второй мировой, чтобы пытать народ электричеством. Он пытал, кромсал, запугивал, пока ему не рассказывали все, что он хотел знать. Я как-то спросил: «Откуда ты знаешь, что они тебе под пытками не врут?» Он ответил: «Они врут до тех пор, пока не превращаются в маленьких детей, способных говорить только правду». Но, видишь ли, я не об этом его спрашивал. Я имел в виду: вдруг они с самого начала говорили правду, а ты пытал их до тех пор, пока они не начали придумывать всякую хрень? Чарли о таком никогда не думал. Я тогда не стал уточнять. Чарли был из другого поколения. Считал, что знает, как устроен мир. Но пытки никогда не помогали. Людей нужно уважать, верно, Эрин? Если ты хочешь, чтобы тебя уважали, ты должен сам проявлять уважение. Позволять людям умереть, сохранив каплю достоинства. Это уж их проблемы, есть у них достоинство или нет. Но никто не может сказать, что ты жил неправильно, если ты обращаешься с людьми с уважением.

Я не уверена, что это вся правда, но продолжаю.

— А вы относитесь к людям с уважением, Эдди? — спрашиваю я. Мне кажется важным задать этот вопрос.

Он смотрит на меня исподлобья.

— Да. Всегда относился, всегда буду. Но, не зная правил, нельзя на что-то рассчитывать, Эрин. А если уж ты подписался на игру, не жалуйся потом на проигрыш. Проигрывать тоже нужно с достоинством. Хороший спортсмен всегда позволяет людям проиграть с достоинством.

Он делает паузу, изучает меня. Взвешивает увиденное. Он хочет что-то сказать. Я его не тороплю, но он отводит взгляд, передумав.

В комнате тишина. Он кажется отстраненным, погруженным в собственные мысли. Мы приближаемся к опасной территории. Я это чувствую.

И меняю тему на ту, что полегче.

— Чем вы собираетесь заняться? С чего начать, когда вас выпустят? Есть что-нибудь конкретное, чем вам нравится заниматься? — Мне нужно, чтобы разговор не провисал.

— Выключи камеру. — Он устремляет на меня серьезный неподвижный взгляд. Все его очарование внезапно исчезло. Я тут же чувствую, как взмокла шея под волосами.

Тишина сгущается между нами. Мое сердце учащенно бьется. Я не понимаю, что происходит. Нет ничего, на что я могла бы опереться и сделать выводы.

— Выключи камеру. Сейчас же. — Он неподвижен. Окаменевший, непоколебимый. Опасный.

Я вожусь с камерой, нащупывая кнопку. Не знаю почему, но я его слушаюсь. Худшее поведение в сложившихся обстоятельствах, но других вариантов у меня нет. Тут что-то происходит. И я хочу узнать, что именно. Поэтому я делаю то, что он велит.

Красный огонек гаснет.

— Эдди, все в порядке? — Не знаю, почему я его об этом спрашиваю. С ним определенно все в порядке. Это у меня руки дрожат.

— Все хорошо, милая. Успокойся. — Выражение его лица смягчается. И тон тоже. Мои плечи начинают понемногу расслабляться. А я и не осознавала, как они напряглись. — Прости, если напугал тебя, милая. Но дело в том, что я… хм… Ладно, хорошо. — Он, похоже, борется с собой.

А затем начинает:

— Я хочу попросить тебя кое о чем, хотел попросить раньше, по телефону, но в то время обсуждать это было невозможно, и я не буду говорить это на камеру. Я хочу попросить тебя об услуге. По правде говоря, милочка, это единственная причина, по которой я согласился на интервью. Ты дашь мне то, что нужно мне, а я дам тебе то, чего желаешь ты. Поэтому мы здесь. Так что слушай, я не собираюсь повторять.

Я не могу поверить в происходящее. Хотя, если честно, я понятия не имею, что происходит. И думаю, не в этом ли причина, по которой он оставил те сообщения. И он ли оставил мне их?

— Я не привык просить, так что слушай внимательно. — Он прочищает горло. — Дело это личное. Я нахожу такие дела… неприятными. А в моем возрасте я стараюсь держаться подальше от стресса, знаешь, как это бывает. Так что мне нужно, чтобы ты мне кое-чем помогла. Поможешь мне, дорогая?

Он смотрит на меня. Я сглатываю ком в горле. А потом понимаю, что он, наверное, хочет, чтобы я произнесла ответ вслух. Мой мозг переключает передачу. Чего он от меня хочет? Господи! Пусть это не будет связано с сексом. «Эрин, заткнись. Конечно это не будет связано с сексом».

— Э… я… чем именно? — Я очень стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Я, как ты знаешь, совершил в этой жизни немало ошибок. В том числе и по отношению к семье. Возможно. Наверняка — по отношению к жене, но я знаю, что там уже все кончено. Ладно. Тут я смирился. — Он отмахивается от этого. — Но у меня есть дочь. Моя Шарлотта. Лотти. Она… ей двадцать восемь. Немножко похожа на тебя. Темные волосы, красотка, весь мир у ее ног. Мы с ней не разговариваем теперь, Лотти и я. Она не хочет видеть меня в своей жизни, не хочет подпускать к своей семье. Уверен, ты понимаешь. И я ее не виню, она умная девочка. Мы вырастили ее умной. Нашла себе отличного парня, он хорошо с ней обращается, и у нее самой сейчас две дочки. Слушай… я определенно не был примерным отцом. Уверен, ты уже это поняла. Словом, я хочу, чтобы ты с ней поговорила. — Он слегка кивает своим словам. Он все-таки их произнес.

Эдди хочет, чтобы я поговорила с отдалившейся от него дочерью. Отлично. Семейных драм мне только не хватало. Вообще-то я сыта ими по горло.

Но все не так плохо, как я ожидала. Я вполне могу пообщаться с его дочерью. Ведь я так или иначе планировала брать у нее интервью. Если только эта просьба на самом деле не эвфемизм для чего-то другого. Это эвфемизм? Мне придется ее убить? Он хочет, чтобы я ее убила? Боже! Надеюсь, что нет… Он выражался бы более конкретно, правда же? Правда? Это так странно.

— Эдди, вам по этому поводу придется выразиться поконкретнее. О чем мне нужно побеседовать с Шарлоттой? Уговорить ее на съемку в этом фильме? Или на что-то еще? — Я очень осторожно подбираю слова. Ему, похоже, с трудом дается этот разговор, когда приходится вежливо просить о чем-то крайне личном. Я почти уверена, что раньше он такого никогда не делал. И очень не хочу его при этом злить.

— Нет, это не про фильм. Прости, милочка, но мне плевать на документалистику. Я присмотрелся к тебе после того, как со мной впервые об этом заговорили, точнее, велел к тебе присмотреться, и ты показалась мне неплохой девушкой, такой, с которой моя дочка могла бы подружиться. Она тебе поверит, скорее всего. Это отнюдь не моя сильная черта, я просто хочу, чтобы она увидела: я стараюсь. Пусть она узнает, что я взял себя в руки, я хороший парень, у меня все под контролем. Ты, Эрин, очень порадуешь старика, если сумеешь выполнить эту просьбу. Мне больше некого просить, понимаешь? У меня нет подружек, к которым я мог бы с таким обратиться, а даже если бы и были, Лотти бежала бы от них дальше, чем видела. Ей нужно знать, что, когда я выйду, я исправлюсь. И она сможет со мной общаться. Я хочу снова стать частью ее жизни. Помогать ей. Увидеть детишек. Моих внучек. Мне только нужно, чтобы ты до нее все это донесла. Чтобы уговорила ее дать мне второй шанс. Тебя она послушает. Я ее знаю. Скажи ей, что я теперь другой. Что я изменился. — Он замолкает. В комнате воцаряется тишина.

Да с чего он взял, что его дочь ко мне прислушается? Почему он так решил? Может, он уже слегка не в себе? А потом я ловлю свое отражение в плексигласе на постере, прикрученном к стене. Костюм, блуза, каблуки, блестящие волосы, солнечный блеск моего новенького обручального кольца. Я вижу то, что видит он. Я кажусь цельной. Молодой женщиной, которая контролирует свою жизнь и находится на пике этой жизни. Профессионал, но при этом открытая; жесткая, но при этом мягкая, в волшебном периоде между юностью и зрелостью. Он вполне может оказаться прав. Его дочь прислушается ко мне.

Охранников я совершенно не слышу. И размышляю о том, где они. Им хоть чуть-чуть интересно, что здесь происходит? Или это Эдди устроил так, чтобы их здесь не было, чтобы нам никто не мешал? Вне стен тюрьмы он, похоже, сохранил свою власть, так ведь? Я смотрю на него. Конечно же, сохранил. И всем тут, наверное, приходится вести себя с ним очень осторожно, потому что через два с половиной месяца он снова окажется на свободе. И будет недоступен. А меня он только что попросил об услуге.

— Я сделаю это. — Пошло все к черту, удача любит смелых.

— Умница, девочка. — Он улыбается.

Мой желудок подпрыгивает, как только я понимаю, что вот он, шанс для Марка и меня. Я могу попросить об ответной услуге. Но стоит ли? Хорошая ли это идея?

— Эдди… — Я понижаю голос и подаюсь вперед. Просто на всякий случай, если кто-то нас подслушивает. — Если я помогу тебе, ты поможешь мне? Я больше не знаю, к кому можно обратиться с моим делом.

Мой голос звучит иначе, даже я это слышу: серьезнее и чуть выше, чем раньше. В нем пробивается отчаяние. Он щурится. Внимательно вглядывается в меня. А понять меня очень просто. Разве я могу представлять угрозу? Он это видит и демонстрирует тенью улыбки.

— С чем?

— Ну, если вкратце… У меня есть драгоценные камни, которые я… нашла. Ладно, это звучит… Я не могу их продать. Они получены незаконным путем. Вот оно, это дело. И мне нужно продать их… неофициально. Ты знаешь кого-то, кто смог бы… — Мой шепот обрывается. Как оказалось, не только бывшим лидерам банд сложно просить об одолжениях.

Он уже улыбается вовсю.

— Ах ты, дрянная девчонка! Тихони — страшные люди, да? Вот что я тебе скажу: меня, зайчик, очень сложно удивить, но этого я не предвидел. Судя по всему, у тебя, Эрин, проблема с качеством товара. О каком количестве камней мы говорим и что это за камни? — Эдди наслаждается собой. Он вернулся в дело.

— Примерно две сотни, бриллианты, все ограненные, все чистые, все по два карата. — Я говорю очень тихо, но по его поведению понимаю, что никто нас не слушает.

— Твою мать! Как ты ухитрилась их добыть? — Его голос разлетается по коридору, минуя арку. Я очень надеюсь, что там никого нет, потому что иначе мне конец.

Теперь он смотрит на меня по-другому. Он впечатлен. Миллион — это миллион. Хотя теперь миллионы уже не те, что были раньше.

— Ха! — Он смеется. — Я обычно не ошибаюсь в людях. Но каждый день узнаешь что-то новое, правда? Очень хорошо. Да, Эрин, милая, я помогу тебе с твоей маленькой проблемой. У тебя есть номерной счет?

Я киваю.

Он снова радостно смеется.

— Еще бы, черт возьми, его у тебя не было. Отлично. Ты та еще штучка, Эрин, милочка, ты просто находка. На следующей неделе тебе позвонят. Сделай все, что тебе скажут. Этот человек тебе поможет, даю слово. Договорились?

Он сияет улыбкой. Я рада, что все так сложилось, хоть это меня слегка тревожит. Все слишком просто. Я не вполне понимаю, как это вышло. Но теперь мне нужно выполнить свою часть сделки.

— Я могу заскочить к твоей дочери на следующей неделе. Позвоню Шарлотте сегодня после обеда, договорюсь о встрече.

Я знаю, что она согласится. Я не сообщала об этом Эдди, но мы с ней уже коротко переговорили один раз. Она показалась мне милой.

— У тебя есть ее номер? Адрес? — Его бравада исчезла. Он снова выглядит как старик, испуганный и полный надежды.

— Да, я нашла их, когда искала информацию о тебе. Я как следует с ней потолкую.

Внезапно у меня появляется еще одна мысль. Очень простая, она кажется мне предельно эффективной.

— Эдди, у меня есть идея. Давай я включу камеру, чтобы ты мог записать сообщение для Лотти. Я вырежу его из интервью, и она посмотрит запись, когда мы с ней встретимся. Думаю, так будет гораздо лучше. Она услышит все от тебя самого. Я на ее месте предпочла бы запись. Будь это мой отец, понимаешь? — Стоит попробовать. Уверена: он выразится гораздо лучше, чем я.

Он размышляет, тихонько барабаня пальцами по столу. Затем кивает.

— Да, ты права, давай так и сделаем. — Он нервничает. К его чести, он действительно нервничает.

— Хорошо. Тогда я снова включаю камеру, Эдди. Ты не против?

Он кивает, словно расслабляясь, выпрямляется, подается вперед.

Я застываю на миг, задержав палец над кнопкой включения.

— Эдди, можно мне уточнить еще кое-что? Ты не оставлял сообщений на моем домашнем телефоне?

— Нет, милочка. Я ничего не оставлял.

Что ж, это решает дело.

— А, хорошо. Не важно. А теперь… я готова, если ты готов, Эдди.

Я включаю камеру.

Полагаю, в этот раз я нахожусь по другую сторону стола.

Сидя напротив Шарлотты Макинрой на ее уютной семейной кухне, я размышляю о том, кто же я теперь такая. Меньше месяца назад я была самым обычным человеком, обывателем, без подвоха. Я находилась по одну сторону стола с хорошими ребятами, а по другую сидели плохие парни. Стали они плохими из-за врожденных наклонностей или по собственному выбору — это вопрос теоретических дебатов. Но, так или иначе, они отличались от меня, были совершенно другими. А я оставалась нормальным человеком. Но теперь по одну сторону стола с хорошими ребятами сидит Лотти.

А была ли я когда-нибудь нормальной? Ведь я не слишком изменилась внутри, правда? Я рассуждаю так же, как и прежде. Я действую так же. Я хочу того, чего и раньше. И веду себя точно так же, как всегда себя вела. Неужели все это было неправильно? И я изначально испорчена? Я нарушила множество законов, не серьезных, надеюсь, но тех, за которые меня определенно должны отправить в тюрьму. Эдди получил семь лет всего лишь за отмывание денег; мысль об этом приводит меня в ужас.

Лотти спокойная, яркая и умная, какой и должна быть дочь Эдди Бишопа.

Мы с ней действительно похожи.

Она младший специалист неотложной помощи в Льюшеме. У нее продленный рабочий день, но при этом она охотно со мной встретилась. Я не уверена, что на ее месте проявила бы такое же великодушие, но она искренне хочет помочь. Она хороший человек. Она намерена все делать правильно. Не так, как ее отец.

Я вдруг задумываюсь о том, какими замысловатыми способами мы с Марком можем испортить наших детей. Если Марк вообще захочет от меня детей после того, как я все ему расскажу. Моя рука падает на живот, и я оставляю ее там как дополнительный барьер из кожи, мышц и костей, защищающий от внешнего мира мое нерожденное дитя.

С Алексой я говорила вчера вечером, после того она прошла процедуру ВМИ. Не исключено, что она уже беременна. Через две недели она сделает тест, тогда мы и выясним. Я знаю, что мне не следовало так поступать, но я рассказала ей о своем ребенке. Отчего-то меня так заразила ее радость, что я не удержала в себе свой секрет. Мне нужно было с кем-то поделиться. Я уже на восьмой неделе беременности. Она сказала мне, что я должна посетить врача, принимать фолиевую кислоту и не есть мягкий сыр.

Фолиевую кислоту я принимаю с момента возвращения из Женевы. Я спрятала ее у дальней стенки шкафчика в ванной. Но она права, мне нужно сходить к доктору. Это важно, настаивала Алекса. Я сказала ей, что сейчас слишком занята. Слишком много дел. Я хочу рассказать ей и о том, что происходит, но, конечно же, не рассказываю. Я не могу.

Трещина между мной и Марком растет. Я слишком давлю на него. Но я не хочу, чтобы бриллианты разрушили наш брак.

— Мы одна команда? — шептал он мне в постели прошлой ночью.

И я кивнула, конечно же, но он покачал головой.

— Тогда давай выбросим бриллианты. — Его голос был напряжен. — Мы еще успеем отказаться от сделки. Полиция уже может наблюдать за нами, Эрин. Кто знает, а вдруг ты права и владельцы самолета тоже за нами следят? А теперь ты хочешь, чтобы в наши дела вмешался еще и преступный синдикат из Ист-Энда. Ты сознательно творишь глупости, Эрин. Ты подвергаешь нас обоих опасности. Выполни свое обещание Эдди, окажи ему услугу, я не против, но больше не проси его помогать нам с продажей бриллиантов.

Он прав в одном. Кто-то определенно за нами следит, и в этом я теперь совершенно уверена. На этой неделе на автоответчике появились еще два молчаливых телефонных сообщения, и не от Эдди. С кем это связано, с владельцами самолета или с отделом СО-15, я не знаю. Но кто-то за нами следит. И кто-то нам об этом сообщает.

Однако отказываться от сделки с Эдди уже поздно, такого рода контакты нельзя обрывать, так не выйдет, и Марк потом будет мне благодарен, я это точно знаю. И вот я здесь. Выполняю свою часть сделки. И это даст результат.

Дочь Эдди задумчиво попивает чай, пока я устанавливаю штатив и камеру.

На записи освещение будет падать на Лотти сбоку, из французских окон, которые выходят на мокрый осенний сад. Чистый рассеянный свет. Яркий, но мягкий, как филигрань.

Я смотрю на нее через линзу видоискателя, и она кажется мне расслабленной. Она дома. Резкий контраст с напряженной энергией тюремных интервью.

Я включаю камеру.

— Лотти, на прошлой неделе я посещала вашего отца в Пентонвилле. Он очень тепло о вас отзывался. Вы были близки во времена вашего детства?

Я собираюсь начинать не торопясь. Не давить на нее. В конце концов, я понятия не имею, что она к нему испытывает.

Она тихо вздыхает.

Лотти знала, что к ней будут вопросы, но теперь, когда они стали реальностью, интервью предстало перед ней в новом свете. Важные вопросы требуют важных ответов. Непрерывного и утомительного возвращения к прошлому.

— Мы были близки, Эрин. Мне трудно сказать, были ли мы ближе, чем отцы и дети в других семьях. Мне практически не с чем сравнивать. В школе от меня старались держаться подальше. Теперь я это понимаю. У меня свои дети, и я ни за что не подпущу их к таким людям, как мой отец. Но в то время я думала, что дело во мне, что это со мной что-то не так. А на самом деле проблема была с моей семьей. И это определенно сближало нас, меня и папу. Я была больше папиной дочкой, чем маминой. Мама была… сложной. Всегда. Впрочем, я думаю, за это папа ее и любил. Ему нравился вызов. Нравилась отдача. Он раньше говорил, что серьезные вложения наиболее эффективны. Знаете, как с машинами. Так или иначе, с мамой было сложно. Особенно мне. Но я была папиным маленьким ангелом. Он хороший отец. Был хорошим отцом. Рассказывал мне сказки. Укладывал спать. Он был очень добр ко мне. Так что да, мы были близки.

Она смотрит на меня выжидающе, ждет следующего вопроса.

— Вы много знали о его работе? О том, чем он занимался вне дома?

Тем, кто дает интервью, обычно требуется время, чтобы собраться с мыслями, чтобы решить, что они хотят сказать. Но Лотти знает, что она хочет сказать, она лишь ждет возможности это произнести.

Она бросает взгляд на сад, а потом снова смотрит на меня.

— Ничего, пока мне не исполнилось тринадцать. Я сменила школу. Меня отправили в частную. Папа хорошо зарабатывал. Кажется, раньше я считала его бизнесменом. Все смотрели на него снизу вверх, все доверяли его мнению. И он казался мне всеобщим начальником. Вокруг дома и в доме всегда находились люди. Красиво одетые. Они встречались с папой в гостиной. У мамы и папы были отдельные гостиные. Вот так мы жили, понимаете? — Она смотрит на меня, приподняв брови.

Я киваю. Я понимаю. Это был сложный брак.

Ее мать снова вышла замуж, пока Эдди сидел в тюрьме. Семья распалась после суда, и каждый пошел своей дорогой.

— Так знала ли я о папе? — Она старается сосредоточиться. — Я помню тот вечер, когда наконец узнала. Как я и сказала, мне было примерно тринадцать. Я только начала ходить в новую школу. Это было на выходных, в доме снова находились люди, уже знакомые, и с ними кто-то новый. Они вместе ушли в папину гостиную, а я была в маминой, смотрела фильм. Я помню, что вышла на кухню за попкорном. У нас был большой дом, вы знаете. И услышала шум, похожий на плач, но очень странный, жуткий, из коридора. Я решила, что гости уже ушли и папа смотрит «Спасти рядового Райана» или что-то похожее, с громким звуком. Он часто смотрел кино. Ему нравились фильмы с Томом Хэнксом. Так что я взяла попкорн и пошла в его гостиную. Папа прислонился к столу. Трое его коллег тоже там находились. Телевизор не был включен. Перед папой на коленях стоял человек. Он стоял на пластиковой пленке, и изо рта у него текла кровь. Он плакал. Все остальные, кто был в комнате, уставились на меня, застывшую на пороге, а этот парень все продолжал плакать, словно не мог остановиться. Папа не удивился, когда увидел меня. Он все еще был в пальто. Я это навсегда запомнила. Он не снимал его, словно мог уйти в любой момент. Словно не собирался оставаться. В этот момент мама зачем-то вышла в коридор, заметила, что я сунулась куда не нужно, и схватила меня за руку. Увела меня наверх. Она осторожно объяснила мне все, по крайней мере, для нее — осторожно. Сказала мне, что человек, которого я видела, — это плохой человек и папа его наказывает. Папа пришел наверх примерно через десять минут. Спросил, в порядке ли я. Я обняла его, крепко-крепко. И долго держала в объятиях. Словно пыталась вернуть ему что-то потерянное. Или выдавить из него лишнее. Но именно тогда я и узнала, что это он плохой человек. Потому что хорошие люди таким просто не занимаются. Даже с плохими людьми. Просто не занимаются. После этого я стала вести себя с ним иначе. Более настороженно, я полагаю. И мне нравится льстить себе, маленькой, в том, что он так и не заметил во мне перемен. Я не хотела, чтобы он заметил. Понимаете? Я все еще любила его. Я не желала причинить ему боль. — Она замолкает, снова переключаясь с прошлого на меня. — Подождите… я не уверена, что вы можете это использовать. Я не хочу потом повесток в суд или чего-то подобного, ясно? Но я не знаю, что говорить. Потому что именно… после этого я все поняла. — Она робко улыбается.

— Это нормально. Мне все равно придется многое вначале согласовать с адвокатами, прежде чем выпускать фильм. Я помечу для них это место. Если его нельзя будет использовать из соображений законности, мы его отредактируем. Или вы не хотите расстраивать Эдди? — бросаю я пробный вопрос.

Она удивленно хихикает.

— Нет, я определенно не волновалась о том, что расстрою папу. Это случилось, и если ему что-то не нравится, это его проблемы. Но давать против него показания я не буду. Есть черта. И я ее не переступлю. — Она говорит это очень спокойно. И я понимаю, что в этой жизни Лотти мало что расстраивает. Яблочко определенно недалеко укатилось от яблоньки. Возможно, у них больше общего, у нее и Эдди, чем ей хотелось бы верить.

Похоже, самое время начать.

— Лотти, сейчас я покажу вам одно видео, если вы не против. Это сообщение, которое ваш отец записал для вас в прошлую субботу, во время интервью. Я знаю, что вы решили не встречаться с ним спустя эти семь лет, и если вы не захотите смотреть видео, ничего страшного. Я тогда не буду вам его показывать.

Я не давлю на нее. Мне нужно, чтобы Эдди помог мне, но становиться ради этого сволочью я не стану. Если она не желает больше его видеть, это его проблема, не моя.

Она кивает, вначале медленно, потом быстрее. Да, она хочет. Она хочет увидеть эту запись.

— Хорошо, если вы уверены. — Я вынимаю ноутбук и кладу его на стол. — Я загрузила его для вас, а камеру, если вы не возражаете, мы выключать не будем. — Я собираюсь заснять, как она будет смотреть обращение Эдди. Чтобы увидеть ее реакцию. И чтобы ее увидели люди.

Мне нужна его услуга, и мне нужна эта запись.

Я разворачиваю ноутбук к ней, и она нажимает на воспроизведение. Ее руки взлетают ко рту.

Возможно, он выглядит старше? Или стал печальнее? Или так действует тюремный костюм, или белая пустая комната. А может, он похудел, стал слабее, чем она помнит. Я не знаю. Но семь лет — это долгий срок. Я наблюдаю за ней. Она заворожена. Я слышу те же его слова, что и на прошлой неделе.

Он видел фото Бена, их свадебные фотографии.

От уголков ее глаз разбегаются морщинки. Она прячет улыбку в ладонях.

Бен — хороший парень, она сделала правильный выбор.

Он гордится ее работой.

Она роняет руки, позволяет им безжизненно застыть на столе перед ней. Уходит в себя.

А затем идет суть его сообщения.

Он совершил поступки, о которых сожалеет. Он изменится.

Ее глаза наполняются слезами. Она застывает, как под гипнозом. Слезинка капает с ее ресниц на стол.

Меня больше не существует для нее в этой комнате. Есть только они, отец и дочь.

Он не приведет ее в тот мир. Она будет в безопасности.

Она вытирает слезы. Выпрямляется с серьезным видом. Вздыхает.

Он будет отличным дедушкой.

Ничего.

Засыплет внуков сладостями.

Смешок, резкий и быстрый, как треск магнитной ленты.

Он любит ее.

Тишина. Ничего.

Лотти закрывает крышку ноутбука, пока та не щелкает. Напряженно мне улыбается.

— Я сейчас вернусь, схожу за салфетками. Одну секунду. — Она выходит из кадра.

Домашний телефон начинает звонить в ту же секунду, как я открываю входную дверь. Марка нет дома, он сегодня ищет новые помещения для офиса. Он должен быть дома через час или два; я попросила его вернуться к трем, на случай, если с Лотти у меня сегодня не сложится.

Телефон звонит дважды, прежде чем я добираюсь до него, бегом пересекая гостиную. Возможно, это наш молчаливый абонент. Возможно, это Патрик. И на этот раз я его поймаю.

— Алло, это Эрин? — Голос грубый, с акцентом кокни, принадлежит человеку лет сорока. Это человек Эдди, понимаю я мгновенно.

— Э… да, да, у телефона. — Я пытаюсь говорить профессиональным тоном: не исключено, что звонят по работе. И очень надеюсь, что Энди Фостер не прослушивает мои звонки, потому что если да, в данном случае меня легко скомпрометировать.

— Здравствуйте, Эрин. Меня зовут Саймон. Я должен, если не ошибаюсь, забрать у вас посылку? — Секундная тишина на линии. — Так вот, я знаю, что вы заняты, но я сейчас неподалеку, возможно, вам будет удобно со мной встретиться? — Он тоже явно остерегается телефонной прослушки, потому что выражается очень обтекаемо, как обычный курьер. По крайней мере, именно это можно будет заявить в суде, если придется.

— Да, это было бы… это было бы здорово. Пять, десять минут? — Я пытаюсь скрыть свое облегчение, свою радость от перспективы наконец-то избавиться от бриллиантов.

Меньше чем через час они окажутся вне нашего дома. И все закончится. История с сумкой, с самолетом. В качестве улик останутся только флешка и телефон, спрятанные на чердаке под изоляцией.

Я прижимаю трубку плечом и поспешно записываю номер швейцарского счета на клочке бумаги. Я выучила его наизусть. Бумажного следа к этому номеру нет. Примерно неделю назад я сожгла все бумаги на нашем садовом кострище. Всю важную информацию я запомнила. Номер и пароль. Я слышу, как на другом конце линии заводится мотор машины.

— Хорошо. Через десять минут. До скорой встречи. — Он отключается.

Саймон показался мне довольно дружелюбным, голос был беззаботный. Полагаю, он в курсе ситуации. Моя услуга. Услуга Эдди. Наши взаимозачеты.

Черт, кого я обманываю, Саймон наверняка весь день за мной следил, разве нет? Отсюда до Лотти и обратно. Я думаю о том, кто еще может следить за мной в течение каждого дня. СО-15, Патрик, а теперь Саймон. Но они не могут следить за мной одновременно. Если один из них узнает об остальных, весь карточный домик вокруг меня быстро рассыплется. Однако Саймон наверняка за мной сегодня следил, иначе откуда бы он узнал, что я вошла домой? Вот почему он неподалеку.

Я морщусь. Наверное, я самая наивная в мире преступница. Совершенно безалаберная. Мне повезло, что меня еще не убили.

У меня меньше десяти минут до его прихода. Я кладу листочек с номером счета в карман своих брюк.

Камни на чердаке, где я их и оставила после того, как забрала от Чарльза. Я мчусь наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Нужно достать их раньше, чем Саймон сюда приедет. Я не хочу оставлять его в доме без присмотра, поднявшись на чердак. Не хочу, чтобы он тут расхаживал. Я не могу доверять ему.

Внезапно у меня появляется мысль: а что, если этот парень вообще не связан с Эдди?

Или связан, но я каким-то образом совершенно ошиблась в самом Эдди, и эта ситуация для меня очень плохо закончится? Может, это небезопасно.

Я представляю, как Марк является домой и находит мое тело. Я лежу в коридоре, как тряпичная кукла, с единственным следом от пули в голове: убийство в назидание. Дело сделано.

Но ничего подобного не случится. Все мои инстинкты твердят мне об этом. А если я не могу доверять своим инстинктам, чему мне тогда доверять? Я уверена, что все в порядке. Уверена. Уверена, уверена.

И все равно я бегом спускаюсь по лестнице и хватаюсь за телефон. Набираю номер Марка.

Через три гудка он отвечает. Он кажется отстраненным, далеким, а за его голосом слышен фоновый шум.

— Марк?

— Да, что случилось? Ты в порядке? Как все прошло? — Он имеет в виду разговор с Шарлоттой.

— А, да, все хорошо. Слушай, кое-кто звонил. Звонил по поводу… — Черт! Я вдруг понимаю, что не могу сказать это по телефону. Я не могу упоминать бриллианты или Эдди. Если Энди прослушивает мой мобильный, нам конец. «Ладно, думай. И думай быстро. Выражайся обтекаемо».

— Хотят… забрать сувениры из нашего свадебного путешествия. — Так же можно говорить? Конечно, можно — мы купили сувениры для родителей Марка, я сегодня вечером собираюсь отправить их в Ист-Райдинг через службу доставки, так что звонок вполне объясним. Боже! Как это все сложно. Преступная жизнь меня эмоционально истощает.

Марк молчит. Я представляю, как он тоже пытается осмыслить, что можно говорить по телефону и что нельзя. Я рада, что вышла замуж за умного человека.

— О’кей, это замечательно. Ты справишься сама, дорогая, или мне приехать тебе помочь? — Тон у него прежний, но даже я слышу, что он волнуется. Он четко дал мне понять, что думает об Эдди. Эдди он не доверяет ни на грош.

— Нет, все в порядке. Все отлично, Марк. Я просто хотела сказать тебе, что это произойдет буквально сейчас. И да, я справлюсь. А теперь мне пора бежать, он приедет через минуту. Ага? — Я хочу дать Марку шанс остановить меня, если вдруг я совершаю глупость. А я совершаю глупость? Отдаю незнакомому человеку миллион фунтов в виде бриллиантов. В своем собственном доме, в нашем доме.

— Отлично. Да, конечно. Похоже, ты со всем справляешься, милая. Тогда увидимся чуть позже, хорошо. Я люблю тебя? — Это вопрос. Иногда это вопрос, верно? И в этом вопросе скрыто очень и очень многое.

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю я. И в моем ответе тоже заключено очень многое. А потом я слышу короткие гудки.

Черт, я не спросила, как у него дела. Я даже не спросила, где он. Звуки доносились с улицы, запруженной людьми, оживленной, возможно, со станции, но…

У меня действительно нет на это времени. Я мчусь на верхний пролет, нащупываю палку с крюком, с помощью которой открывается потолочная лестница, тяну ее на себя.

Я нахожу камни там же, где оставила, под незакрепленным слоем пастельно-желтой изоляции, в своем кошельке. Они мерцают в кремовой коже, теплые от труб отопления. Я хватаю их и возвращаю изоляцию на место.

Когда я спускаюсь по лестнице, уже трезвонят в дверь. Я застываю на середине пролета.

Вспышка ужаса, словно выстрел, обжигает все мое тело.

Я внезапно жалею, что у нас больше нет автомата — того, что мы бросили в море на Бора-Бора. Неужели мы сглупили, избавившись от него? Он мне понадобится?

Хотя что я сделала бы с автоматом? Я все равно не умею из него стрелять. Я даже не знаю, был ли он заряжен и как снимать его с предохранителя, если что. Нет, мне не нужен автомат. Все пройдет хорошо. У меня просто паранойя. Сейчас белый день. Я продолжаю спускаться по лестнице с чердака, перепрыгиваю последние три ступени и бегу в коридор. Раскрасневшаяся, я открываю входную дверь и радуюсь порыву сентябрьского ветра, влетевшему внутрь. За дверью стоит Саймон. Он выглядит безобидно. Костюм, галстук, улыбка. Не оскал хищника, просто улыбка, как у папиного друга. Слегка многозначительная, но совершенно безвредная. Мне не нужен автомат, внезапно понимаю я. Его манеры предполагают, что мы по одну сторону закона, я теперь часть банды.

— Саймон? — Мне нужно что-то сказать, мы слишком долго стоим в тишине.

— Собственной персоной. — Он улыбается. Я уверена, что он уже делал нечто подобное раньше. Но его безобидный юмор меня успокаивает.

— Отлично. — Я киваю. И понятия не имею, что делать дальше. — Хотите войти? — рискую я.

По моему тону Саймон, скорее всего, уже понял, что я не имею ни малейшего представления о том, как обычно проходят подобные сделки. Я надеюсь, что он вскоре возьмет на себя главную роль.

— Не, должен бежать. Но спасибо, дорогая. Я просто возьму вещи, чтобы ты из-за них больше не психовала, ты не против?

Он отлично со мной управляется. Я ценю его мягкую реакцию на мою беспомощность; в своем роде это странно успокаивает. Я протягиваю ему кошелек. Я рада, что он избавляет меня от этого давления. Половина дела сделана. Он берет его из моих рук. Но что насчет денег? Мне нужно что-то сказать? Или это будет грубо? Но он меня опережает.

— У тебя есть для меня номер? — Он на шаг впереди меня. Да, несомненно, он занимался чем-то подобным и раньше.

— Да, да, вот он. — Я вынимаю листок бумаги из кармана и разглаживаю его на бедре. — Простите, что такой мятый. Но цифры все равно можно разобрать, правда?

Я передаю ему листок. Мы оба смотрим на бумажку в его руке, на вполне разборчивые цифры. Я полная идиотка.

— Хм, ага-ага, вполне сойдет, — бормочет он, переигрывая с интересом к мятой бумажке. — Ну вот, значит, мне пора. — Он взвешивает бумажку и кошелек в обеих руках. Улыбается и разворачивается, чтобы уйти, затем останавливается. — Один вопрос, дорогуша. Как все сегодня прошло? Эдди хочет знать.

— Я… Мне кажется, ничего не получится, — с печальным видом отвечаю я, словно испытываю боль от такого жестокого поворота судьбы. Эдди — исправившийся герой, которому дочь отказалась давать второй шанс.

Саймона, похоже, мой ответ сбивает с толку.

— Почему, что она сделала? — Он задумчиво смотрит на меня.

— Ну, она посмотрела его. Видео. Она плакала. Очень расстроилась, но слишком боится за детей, поэтому…

— А, за детей, — перебивает меня он. — Ну ладно, нормально. — Похоже, он доволен. Я думаю о том, официальный ли это интерес к Лотти, или я наговорила лишнего.

— Не волнуйся о детях. — Саймон снова улыбается. Порядок восстановлен. — С этим он разберется. Но ты молодец, милочка. Она плакала, да? Это хорошо. Очень, очень хороший знак. Эдди это чертовски понравится. Прямо оживит. Если она плакала, полдела уже в шляпе. — Он сияет, глядя на меня. Сегодня у него хороший день. — Ладно, дорогая. Я ушел. Всего тебе наилучшего. — И, радостно вскинув руку, он уходит.

— Э… спасибо, Саймон! — кричу я ему вслед. Не знаю почему. Мне же нужно что-то сказать, правда? Я не могу молча стоять и смотреть, как он идет к своему черному «мерседесу» с моими бриллиантами в руке. 

На следующее утро мне приносят огромный букет цветов.

«Спасибо за помощь. Я этого не забуду. Э.»

У него есть стиль, не могу этого не признать. А вот Марк сомневается.

— Это нельзя назвать скрытностью, верно? — спрашивает он за завтраком. Его беспокоит возможная слежка полиции.

— Это просто цветы, Марк. Он мог послать их мне в благодарность за интервью, если кто-то станет задавать вопросы. Передал их через адвоката или вроде того. Я совершенно уверена, что Эдди на данном этапе своей карьеры давно научился заметать следы. Во всем, что не касается бухгалтерии, конечно.

Я улыбаюсь. В итоге мы все-таки справились. Справились ведь? Вчера в полночь мне на счет поступили все деньги за бриллианты. Куда больше, чем мы ожидали получить. Два миллиона. Два. Фунтов стерлингов. Я в буквальном смысле не могу перестать улыбаться. По десять тысяч за каждый камень. Эдди почти ничего себе не взял. Деньги пришли с другого номерного счета. Того, на котором Эдди припрятал свои богатства, полагаю. Великие умы мыслят одинаково.

Марк волнуется.

— Я уверен, что с его стороны этот подарок имеет отличное объяснение, Эрин. Меня беспокоит твоя сторона. Если за тобой следит СО-15, там наверняка заинтересуются… — Он жестом указывает на огромный букет. — Это не слишком скромно, разве нет? — Он прав, полагаю. Цветы просто смехотворно вычурны.

— Но полиция ведь не может отслеживать все мои действия двадцать четыре часа в сутки, Марк! Нет, ну правда! Зачем это делать? И разве Эдди об этом не знал бы?

— Да. Потенциально — да, они могут, Эрин, особенно если считают, что Холли выйдет с тобой на контакт. Если они заметили что-то странное. Они могут следить просто на случай, вдруг она тебе позвонит или, боже упаси, явится к нам на порог.

— Господи, с какой стати ей так поступать, Марк? Мы с ней не были особенно близки, помнишь? Мы встречались только один раз. Я один раз взяла у нее интервью, которое длилось полчаса. Вряд ли в полиции считают такое возможным, и вряд ли они за нами следят. По крайней мере, так пристально, как ты думаешь. Не исключено, что они прослушивают наш домашний телефон, но я и правда считаю, что Эдди проверил бы это, прежде чем помогать нам, и обязательно упомянул бы в разговоре. Он же не идиот. Если бы СО-15 следил за нами, я думаю, мы бы уже об этом знали. Скорее, я считаю, что присутствие Эдди на данный момент защищает нас от множества других неприятностей.

Марк отстраненно смотрит в окно, наблюдает за дождем и о чем-то молча размышляет.

Почему Марк недоволен?

Я робко касаюсь его руки, протягивая ее через стол.

— Дело сделано. Все деньги, что были в сумке, уже на нашем счете. У нас получилось. Итого, считая банкноты и сумму, вырученную за бриллианты, у нас теперь чуть меньше трех миллионов фунтов. И их нельзя отследить. Полная безопасность. Мы справились, Марк. Мы со всем этим справились! — Я смотрю на него, выжидая.

На его лице появляется улыбка. Очень слабая.

Я сжимаю его руку.

Улыбка становится настоящей.

Он кивает и тянется к чашке с чаем.

— Я рад, что все получилось, правда рад. Очень! Но, Эрин, тебе больше нельзя ничем подобным заниматься. Просто нельзя. На этот раз все сложилось, но здесь мы поставим точку, хорошо? Больше никаких рисков. Договорились?

Он доволен, конечно, но я беспокоюсь за него и не могу винить его за то, что он не до конца мне доверяет. Я ведь храню от него секреты. И в какие-то моменты я определенно считала, что он прав, что я зашла слишком далеко. Однако теперь деньги лежат в банке.

— Да. Да, я уже с этим покончила. Честное слово. Больше нет никаких причин рисковать.

Я подаюсь вперед над столом и целую его в теплые губы. Я вижу, что он не убежден до конца, но он улыбается и целует меня в ответ. Он хочет, чтобы все было, как раньше. Очень надеюсь, что теперь мы сумеем вернуться к тому, что было прежде. Наконец-то.

Но эта мысль не успевает закрепиться в голове, потому что я вспоминаю кое-что. Незаконченные дела на чердаке. Цепь доказательств, ведущая прямо к нам со дна южной части Тихого океана.

Все еще не совсем закончилось.

— Но… что нам делать с телефоном, Марк? С флешкой? Стоит ли их выбросить? Они теперь единственная ниточка к нам. Нужно довести дело до конца, верно?

Он крепко зажмуривается, когда осознает то же самое: мы еще не завершили дело. Он забыл об этом.

— Проклятье! Ладно, давай подумаем.

Он размышляет, глядя сквозь залитое дождем стекло на наш мокрый сад.

— Телефон, наверное, стоит оставить. Просто на всякий случай. Никакой опасности я в этом не вижу. А если что-нибудь случится, он станет доказательством того, кем были эти люди. Или способом от них защититься. Я не думаю, что нам это понадобится, но в качестве страховки телефон пригодится. — Марк замолкает, потом качает головой. — Знаешь что? Нет. Мы выбросим и его. Выбросим все: и флешку, и телефон, они не нужны нам в этом доме. На всякий случай, если вдруг полиция решит нас обыскать. Нам нужно избавиться от всего этого. — Тон у него уверенный. Никаких дальнейших обсуждений не предполагается. И я не против. Я сделала все, что хотела. Добыла три миллиона.

— Наверное, стоит сейчас отправиться в Норфолк, вместе, прямо сейчас, переночевать там, а утром нанять лодку и выбросить их в море. Посвятить день завершению дел? — предлагаю я.

Выражение его лица не меняется. Я чувствую укол страха.

И продолжаю:

— Нам же нужно где-то их выбросить. Останемся там на несколько дней. Не помешает немного отдохнуть. И просто побыть вдвоем. Нам это нужно. Я по тебе соскучилась. Мне не хватает тебя.

Он встает, обходит стол и берет мое лицо в свои ладони. Целует меня в губы, очень нежно.

— Мне нравится эта идея. Напоминает те времена, когда мы были только вдвоем, наш медовый месяц.

Я знаю, о чем он говорит. О нашем настоящем медовом месяце, до того, как появилась сумка, до того, как он превратился в нечто другое. И прямо сейчас я хочу только одного: быть рядом с ним. Я скучаю по прикосновениям к его коже. Мне не хватает близости.

— Если сегодня едем в Норфолк, то все решено. Телефон и флешка — это последнее, что у нас есть, и все закончится, как только мы от них избавимся. Закончится, — обещаю я. — Мы сможем вернуться к нашей прежней жизни. Только лучшей, потому что нам больше никогда не придется беспокоиться о деньгах.

Марку никогда больше не придется бояться, что он потеряет все, что нажил. Ему никогда не придется волноваться о том, что он будет вынужден работать барменом или грузчиком. Там, в Норфолке, я наконец смогу рассказать ему о нашем ребенке.

Он смотрит на меня сверху вниз, изучает мое лицо, и в его глазах я вижу тень печали. Полагаю, он не уверен в том, что я решила прекратить свои безрассудства. Возможно, мы уже не сможем вернуться к прошлому. Мне нужно доказать ему, что теперь я сосредоточена только на нас, поэтому я продолжаю просить:

— Нам надо немного побыть вместе, Марк. Пожалуйста!

Его глаза едва уловимо блестят от влаги, и я внезапно понимаю, как сильно давила на него в течение этих нескольких недель. Я чуть не сломала то, что было между нами. Связь, с которой нужно обращаться осторожно, которую теперь нужно восстановить. Он снова наклоняется и целует меня в лоб.

— Я знаю. И, милая, мне очень нравится эта идея, но сегодня я уехать не могу. Ты об этом знаешь. Помнишь?

Господи, я совершенно забыла. Он говорил мне об этом на прошлой неделе. Я чувствую себя просто ужасно. Словно мне и до того не было плохо. Он сегодня улетает в Нью-Йорк и останется там до завтра. Я, конечно же, почти не слушала, когда он мне об этом рассказывал. Я думаю о том, что еще могла так же пропустить. Я ужасная жена. Завтра весь день он будет встречаться с новыми клиентами в Нью-Йорке, а потом тем же вечером вернется ночным рейсом. Буквально все на лету.

А я останусь здесь одна. И внезапно я не могу справиться со страхом того, что Марк продолжит жить без меня. И я сама буду в этом виновата. Мне следовало проявлять больше интереса к его новому бизнесу, а не проводить все время в мыслях о документальном фильме, о деньгах и бриллиантах. Мне следовало больше присутствовать в настоящем, больше быть с ним. Чувство вины накрывает меня волной. Мне необходимо исправиться. Мне придется исправиться. И все будет хорошо. Мы проведем вместе следующие выходные. Это вовсе не проблема, просто сейчас так кажется.

Я лежу на кровати, пока он собирается, и смотрю на него. Марк рассказывает мне о новых помещениях под офис, одно из которых ему предстоит выбрать. О своих больших планах.

— Поедешь со мной посмотреть их на следующей неделе? — спрашивает он. Он так этим доволен.

— Конечно! С удовольствием, — заверяю я его. Я рада, что он снова подпускает меня к себе. Я рада, что он снова счастлив. Возможно, трещина между нами наконец-то начинает закрываться. — Марк, прости, что не была рядом с тобой. Если тебе меня не хватало… прости меня. — Я смотрю на него снизу вверх.

— Все в порядке, Эрин. — У него оживленное лицо, перед ним — будущее и все, что ждет нас впереди. — Тебе самой хватало дел. Это нормально. Я люблю тебя.

Он выдерживает мой взгляд, и я чувствую, что он меня прощает. Мне чертовски везет. Я снова думаю о том, чтобы все ему рассказать. О беременности. Но я не хочу сейчас нарушать равновесие. Я расскажу ему, когда он вернется. Когда на следующих выходных мы окажемся только вдвоем.

— Марк, я люблю тебя, — говорю я вместо этого, выбираясь из постели и крепко его обнимая.

Я говорю эту правду каждой клеточкой своего существа. Мои гормоны наверняка сейчас сходят с ума, потому что мне физически больно, когда такси до аэропорта отъезжает от нашей обочины. Все мое тело тянется вслед за ним. Призрак его объятий танцует вокруг меня, запах его одеколона все еще чувствуется на моей коже.

Я поднимаю изоляцию, вытаскиваю теплый пакетик и открываю его.

Флешки внутри нет. Ее просто нет. Тот предмет, который я раньше трогала через пластик, оказался длинным пустым футляром. Сама флешка из него исчезла. Совсем.

Я смотрю на пакет, не в силах в это поверить. Что это значит? Я стою на чердаке, запыхавшаяся, после того как бежала от метро, пот струится по коже, я отчаянно хватаю воздух ртом. Куда она делась? За ней уже приходили? Нет, они не могли. Иначе забрали бы и телефон. Они с нами что-нибудь сделали бы. Я напоминаю себе о том, что, кроме меня и Марка, в доме никого не было. Это наверняка Марк. Как он поступил? Он ее выбросил? Или перепрятал? На тот случай, если я прослушаю сообщения и попытаюсь ее найти.

Я включаю свой телефон и смотрю на время. Он уже должен быть в самолете. Я до него не дозвонюсь. Ощутив новую волну тошноты, я опускаюсь на одну из чердачных балок. Нужно было себя поберечь. Меньше бегать.

Я снова смотрю на экран телефона. И пишу ему.

В семь утра я забрасываю вещи в машину и отправляюсь в путь. Дорога в Норфолк почти пустынна, «Радио-4» тихо бормочет в салоне, пока я сортирую мысли в голове. Норфолк, насколько я понимаю, — самый безопасный для меня вариант. Там малолюдно. Полиции практически нет. Я знаю дорогу через тот лес. И там нет камер видеонаблюдения. Никто не будет за мной подсматривать. Если кто-то за мной последует, я наверняка его засеку. Остановившись на аварийной полосе автомагистрали, я снова посылаю сообщение с чужого телефона. Я уточняю только время на завтра и общее место встречи. GPS-координаты я отправлю утром в день встречи.

Мои глаза распахиваются в темноте. Я ничего не вижу, вокруг непроглядная тьма, а в ней — лишь тусклый свет стрелок моего будильника. Не знаю, что меня разбудило, но это было внезапно. И я сразу же полностью проснулась. Что-то не так в этой темноте. Кто-то еще находится здесь, со мной, я чувствую это. Не знаю, как долго я спала, но сквозь занавески больше не пробивается свет. Пистолет находится там, где я его оставила, заперт в сейфе, в платяном шкафу. Мне ни за что не добраться до него вовремя. Нужно было положить его где-нибудь поблизости. Нужно было, стоило бы, следовало бы. Я ничего не слышу. Никакого движения. Ни звука, кроме приглушенного «тик-так» пластиковых часов. А затем шелестит ткань — в углу, справа от меня.

Ох, черт, черт, черт! Здесь кто-то есть. Кто-то чужой в моем номере.

Адреналин тут же впрыскивается в кровь, во второе крошечное сердце, бьющееся во мне. Меня охватывает всепоглощающий страх. Мне требуется вся сила воли, чтобы не вскочить. Я замираю. И понимаю, что, кем бы они ни были, они считают, что я сплю. Это дает мне время подумать. Составить план. Возможно, если я не буду шевелиться, они уйдут. Возьмут то, за чем пришли, и уйдут. Вот только я не сплю. И мне кажется невозможным, что они не заметили, как воздух внезапно загустел от моего ужаса. Тихий шорох снова долетает до меня.

Что они делают?

И что мне теперь делать? Неужели я умру здесь, в отеле, куда приезжают на выходные, совершенно одна? «Так ты хочешь умереть, Эрин?»

«Думай».

Я стараюсь дышать тихо, глубоко, словно все еще сплю.

Это он, тот человек, с которым я связывалась, это точно он. Они меня нашли.

Какое сообщение я отправила последним? То, с координатами завтрашней встречи? Я лихорадочно вспоминаю, но мозг отказывается фокусироваться на чем-либо. Да и важно ли это? Меня каким-то образом выследили. Господи! Какая же я идиотка!

Он не сможет взять то, что ему нужно, и позволить мне спать дальше. Я это знаю. Знаю, ведь то, что ему нужно, — не здесь, а в лесу. Он не оставит меня в покое. Рано или поздно ему придется меня разбудить. Он заставит меня рассказать, где флешка.

И я умру.

Он сделает это тихо, возможно, задушит меня подушкой или утопит в ванной. Обставит все как несчастный случай. Так, чтобы не вызвать подозрений. Так, словно его тут никогда не было.

Грудь горит от напряжения, от того, что я замедляю дыхание. Мои пальцы зудят от желания потянуться в темноту к телефону, который заряжается на прикроватном столике. Пот пропитывает футболку под толстым теплым одеялом. Мне нужно подумать.

Я не хочу умирать.

Слышу звук расстегивающейся змейки. Я не могу его игнорировать — он слишком громкий. Я тяжело вздыхаю и поворачиваюсь на кровати. Якобы потревоженная, но не проснувшаяся. Он замирает.

Что он там расстегивает? «Думай, думай, думай. Думай!»

Мне нужно застать его врасплох, других преимуществ у меня нет. Я могу его удивить. Ударить чем-нибудь тяжелым, всего один раз, и тогда я возьму над ним верх. Один хороший удар…

Но чем? Подушкой?

Возле лампы стоит стакан с водой. Может, бросить его в этого человека?

Зачем, Эрин? Чтобы его намочить?

Ладно, наверное, не стоит этого делать. А как насчет лампы?

Я помню, что она здоровенная, в стиле барокко, с основанием из металла и мрамора. Да! Если я схвачу ее и дерну достаточно сильно, вилка выскочит из розетки.

Шум теперь доносится от двери ванной. Там лежит мой рюкзак. Внезапно мой телефон, до того спокойно лежавший на ночном столике, начинает светиться во тьме комнаты. Шелест прекращается, и мы оба смотрим на этот свет. За долю секунды я успеваю прочитать часть сообщения Марка.

Открыв глаза, я вижу только белизну. Я лежу, распростершись на полу ванной, яркие потолочные лампы слепят меня, щека прижата к холодному белому кафелю. Я вскакиваю на ноги, но я одна. Дверь ванной закрыта, сквозь орнамент стекла в ее верхней части видна только темнота. Голова у меня кружится после резкого подъема. На краю ванны рядом со мной я вижу жутковатый длинный потек крови и часть отпечатка ладони. Боль пульсирует у меня в виске, а когда я касаюсь ладонью лба, она становится темно-красной и липкой. Он, скорее всего, ударил меня головой о ванну. Раны на голове всегда сильно кровоточат, я об этом слышала, а может, видела в каком-то фильме. Я не помню. Но это значит, что они зачастую не настолько серьезные, какими выглядят, верно? Хотя у меня наверняка сотрясение мозга. Я пытаюсь оценить нанесенный ущерб. Ощущается это так, словно у меня похмелье, но я все еще пьяная. Я думаю о ребенке и прижимаю руку к животу. А потом быстро просовываю ее между ног. На этот раз на пальцах нет крови. Нет крови — нет выкидыша. Слава богу. «Держись там, маленький. Пожалуйста, пусть у тебя все будет хорошо».

Я бреду к двери, голова пульсирует, тошнота накатывает волнами. Я не слышу ни звука из соседней комнаты. Непослушными руками я вытираю футболкой пот и кровь с глаз, а потом прижимаюсь ухом к двери и жду. Ничего. Кажется, он ушел. Я молюсь, чтобы он ушел. Не знаю, как долго я была без сознания, но явно долго. Кровь на белом кафеле уже высохла. Я приподнимаюсь, чтобы встать на цыпочки и выглянуть через темное стекло двери. В соседней комнате — никакого движения.

Я дергаю за дверную ручку, но еще до того понимаю, что дверь заперта. Металлический ключик, торчавший раньше в замке ванной с внутренней стороны, исчез. Он запер меня внутри.

Я снова налегаю на ручку. Она не двигается. Я в ловушке. Он оставил меня здесь. Он ушел, но запер меня, чтобы я не сбежала. На случай, если он не найдет флешку. Только поэтому я еще жива. Он вернется, когда получит, что хотел.

Кто такой Патрик? Это с ним я переписывалась с помощью чужого айфона? Кем бы он ни был, теперь я знаю, что он работает на владельцев сумки. Я пропала. Они получили все. Мой телефон с записанными координатами лежал возле кровати. Он наверняка забрал его. У него будет достаточно времени, чтобы найти в телефоне координаты того места, где закопана флешка, он проверит обе поляны и будет искать, пока не найдет ее. Я привела его прямо к ней.

Мне нужно выбраться отсюда, пока он не вернулся. Мне нужно уйти как можно дальше. Оставить все это, вернуться домой. Сбежать. А потом мы с Марком вызовем полицию. Мы все объясним. На данном этапе мне плевать на возможные последствия. С ними мы разберемся позже, возможно, заключим сделку, учитывая информацию, которая у нас есть. Так или иначе, сейчас нам нужна защита полиции. Я не хочу закончить, как Шарпы.

Но потом я вспоминаю про сообщение от Марка. Он уже в пути. Куда? Сюда? Но откуда он узнал, где я? Откуда он узнал, что я здесь, в Норфолке? Я думала, что он сумеет вычислить, чем я занята, когда вернется домой, но как он может знать, что происходит здесь? Я отчаянно роюсь в памяти и вспоминаю: все очень просто. Примерно три года назад я потеряла свой телефон где-то в городе, а когда купила новый, Марк установил на него приложение, позволяющее отыскать этот новый телефон, если я когда-нибудь и его потеряю. Ему достаточно открыть мой ноутбук там, дома, и кликнуть по иконке приложения. И бум! — вот она я.

И он уже едет сюда, чтобы со мной встретиться. Слава богу.

Мы позвоним в полицию, как только он приедет, а приедет он скоро, очень скоро. Но вдруг я понимаю: он приедет не сюда. Он отправится туда, где находится мой телефон. Господи боже! Он приедет прямо к ним.

Я должна остановить его. Должна добраться к ним раньше, чем он. Должна предупредить его, что он движется прямо в ловушку. Я должна его спасти. Это все моя вина.

Я трясу дверь ванной, на этот раз сильно. И слышу, как из груди вырывается тихий отчаянный всхлип. Я смотрю в пустую замочную скважину. Ключа нет и снаружи. Его не получится вытолкнуть, а потом затащить внутрь под дверью, как это показывают в фильмах. Патрик либо выбросил его, либо забрал с собой. Я смотрю вверх, на окошко в двери. На изящных райских птиц, застывших на стекле надо мной.

Я неуклюже поднимаюсь на ноги, и ванная комната начинает кружится вокруг меня, поднимается волна тошноты. Я жду, пока головокружение не пройдет.

Потом хватаю толстое полотенце с вешалки и заворачиваю в него керамическую мыльницу. Надеюсь, шум никого не разбудит. На всякий случай я включаю душ, чтобы заглушить звуки. Дождь осколков сыплется и стучит по кафелю ванной, по плюшевому ковру спальни. Осколки попадают мне на щеки и волосы. Я выключаю душ и слушаю, затаив дыхание. Ничего не слышно — ни открывающихся дверей, ни голосов в коридоре. Я подтаскиваю к себе мусорное ведро, ставлю его возле двери ванной и аккуратно встаю на него, уложив полотенце поверх осколков в раме, чтобы не порезаться. Затем я стремительно пролезаю через образовавшееся отверстие обратно в главную комнату. Как я и ожидала, мой телефон исчез.

Не обращая внимания на свежий порез на руке, я мчусь к телефону, стоящему на прикроватном столике, чтобы позвонить Марку, предупредить его. Но потом останавливаюсь. Я не могу позвонить Марку. Его номер занесен в память моего айфона. Я не помню его наизусть. Современные технологии. Я не знаю номера телефона своего мужа. Больше всего на свете я жалею сейчас, что не запомнила его. Но нет, не запомнила. И я не могу ему позвонить. Я не могу его предупредить. Единственный способ перехватить Марка — самой отправиться туда, где я закопала флешку. Мне нужно попасть туда, найти Марка и предупредить его, пока еще не поздно. Чтобы помешать ему отследить мой телефон до самого конца, чтобы не подпустить его к источнику опасности.

Я осматриваю комнату. Мой рюкзак пропал. Проклятье! Но остановиться меня заставляет нечто другое. Дверца сейфа открыта, сейф пуст. Вот это меня убивает. Там был «Глок». Теперь его нет. Откуда Патрик узнал код? Хотя, с другой стороны, код у меня всегда один и тот же. Я использовала этот же код дома, тот, который до смешного легко вычислить. День рождения Марка. Возможно, Патрик действительно был в нашем доме. Так или иначе, он знает дату рождения Марка, он наверняка перебрал все подходящие варианты, и ему выпал джек-пот. А у меня больше нет пистолета. Ни пистолета, ни телефона, ни плана.

На полу и на ковре — осколки стекла. На простыне кровь. Мы тут изрядно намусорили, и нужно будет как-то это убрать, но сейчас у меня нет времени. Часы на столике у кровати показывают 4 : 18. Будильник сработает через двенадцать минут. Я хлопаю по кнопке и бросаю его на кровать. Мне придется взять его с собой, теперь это мой единственный способ узнать время.

В зеркале я вижу, что верхняя левая часть моего лба, по линии роста волос, вся красная и отекшая, покрытая черной коркой. На секунду я теряюсь, мне хочется позвонить в полицию. Отправить полицию в лес. Но мне нужно сначала вытащить оттуда Марка. Я не желаю, чтобы он попал под обстрел и поймал случайную пулю.

Вместо этого я поспешно одеваюсь, засовываю ноги в ботинки и натягиваю вязаную шапочку, чтобы прикрыть тот ужас, который Патрик сотворил с моей головой.

Двадцать минут спустя я молча открываю задвижку на главной двери отеля. На двери своего номера, который теперь имеет весьма компрометирующий вид, я оставила табличку «Не беспокоить», и только она стоит между мной и вмешательством полиции. Мне понадобится час, чтобы добраться до нужной точки в лесу, и у меня нет телефона, чтобы позвонить Марку, Эдди или кому-то другому, кто мог бы мне помочь. У меня нет навигатора и нет плана, я не знаю, что буду делать, когда доберусь туда. Есть только одна простая мысль: спасти Марка.

Снаружи все еще темно. Мое дыхание туманом повисает в воздухе. Пять утра — это такое время, когда нельзя не задуматься о правильности своих жизненных решений. Сегодня утром это ощущение кажется особенно сильным. Я и вправду совершила много ошибок в своей жизни, но, по крайней мере, теперь я это осознаю и готова их исправить.

У меня нет телефона, на который можно было бы взглянуть, так что рассчитываю я только на маленький пластиковый будильник. Если я побегу, то могу и успеть. И я бегу. И бегу очень долго.

В 5 : 43 я начинаю паниковать. Я добралась до поворота второстепенной дороги. Наверное, я проскочила нужную точку. Я направляюсь обратно в лес.

В 5 : 57 я слышу голоса. Они доносятся справа, от оврага, расположенного примерно в сотне ярдов. Я падаю на колени и ползком подбираюсь к краю, чтобы осторожно заглянуть вниз. На поляне стоят и разговаривают двое. Они не ссорятся. Оружия тоже не видно.

Я не могу различить эти фигуры в предрассветных сумерках, но я слушаю разговор. Подползаю к ним дюйм за дюймом, отчаянно пытаясь не выдать себя, хотя лесной мусор и листья трещат под моим весом. Голоса становятся громче, но один из них заставляет меня застыть.

Этот голос. Я знаю его. Я люблю его. Это Марк. Марк уже здесь. Мне хочется вскочить, броситься на поляну, упасть в его объятия. Если он в опасности, мы встретим эту опасность вместе.

Но что-то меня останавливает.

Его тон.

Его тон — серьезный и осторожный. Он явно делает то, что ему приказано. Я опоздала. Черт! Он, наверное, нарвался на них, пытаясь найти меня. Они заставили его искать флешку вместе с ними. Я соскальзываю чуть ниже по склону оврага. В слабом утреннем свете я вижу, что Марк и второй человек уже опустились на колени и начали обыскивать лесную подстилку, вороша листья руками в кожаных перчатках, прочесывая землю. Второй человек прочитал пометки в моем телефоне, он знает, что я закопала флешку, и теперь хочет, чтобы Марк помог ему найти ее. У него теперь оба набора координат; счет времени до того, как они ее найдут, идет на минуты. Черт! Мне нужно придумать какой-то способ вытащить Марка отсюда.

А затем в рассветных сумерках я вижу лицо человека, который держит мой телефон. И прикусываю губу, чтобы не ахнуть. Это не Патрик. Не тот, кто напал на меня в номере отеля. Меня охватывает паника. Их больше одного. А Марк об этом знает? Где Патрик? Я оглядываюсь, но в лесу за моей спиной определено тихо. Патрик ушел? Выполнил свою часть сделки и ушел? Или он сейчас затаился где-то в темноте, наблюдая? Марк и незнакомец поднимаются и переходят на другую сторону поляны. Этот новый человек выше Марка, его темные волосы уже припорошила седина, под пальто я замечаю костюм и галстук. Одет он дорого, но все равно опускается на колени неподалеку от Марка и продолжает рыться в земле и листьях. Он напоминает мне Эдди, только континентального разлива. Это наверняка тот человек, который общался со мной по айфону из самолета, я уверена. Патрик привез ему мой телефон, и с тех пор они ищут флешку. Приложение в моем телефоне вывело Марка прямо на них, и теперь он тоже вынужден принять участие в поисках.

Теперь я могу различить черты Марка, мрачные, полные решимости, когда он обыскивает лесную подстилку. Думает ли он о том, где я? Испуган ли он? Он неплохо это скрывает, но я все равно вижу страх на его лице. Я слишком хорошо его знаю. Я знаю, что сейчас ему требуется вся сила воли, чтобы держать себя в руках. Возможно, у него есть план. Я помню, как всего несколько недель назад он обманывал ресепшионистку в отеле «Четыре сезона», как отлично он изобразил своего персонажа. Он умен, у него наверняка есть план. Боже, я так надеюсь, что у него есть план.

Я оглядываю поляну, отчаянно пытаясь придумать собственный план, но что я могу сделать? У меня нет пистолета. Я не могу взять и выскочить к ним. Потому что в итоге нас обоих убьют. Мне надо что-то придумать. Мне надо срочно вмешаться, пока они не нашли флешку: ведь после этого Марк станет им не нужен. И пока не явился Патрик, если он действительно где-то здесь. Мы можем справиться вместе, Марк и я, если только я придумаю, каким образом.

Я решаю подобраться ближе к флешке. До сих пор темнота хорошо меня скрывала, но с каждой минутой становится все светлее, и скоро меня обнаружат. Я неуклюже сползаю в овраг и двигаюсь к дереву, под которым вчера закопала флешку. Их голоса затихают вдали, и я молюсь о том, чтобы высокий человек ничего не сделал Марку, по крайней мере, пока они не найдут флешку. Я обнаруживаю неприметную сырую ложбинку позади того самого дерева. Отличный вид на нужное мне место.

Я слышу движение, хруст веток, приближающиеся шаги. И вжимаюсь в холодную твердую землю: я вижу, как они переходят через канаву. Они оставили первую точку координат и теперь идут ко второй.

Они направляются прямо ко мне и опускаются на землю, чтобы продолжить поиски. Молча начинают копать. Марк теперь находится совсем близко ко мне. Мне хочется закричать: «Беги, Марк, пожалуйста, беги!», но я знаю, что мне нельзя делать глупости: от этого сейчас зависит наша жизнь. Какой у него план? Я не знаю, что предпринять. Это я во всем виновата. Господи, он, наверное, так обо мне беспокоился. Что он теперь думает о том, где я? Он считает, что меня схватили? Что они убили меня? Он так близко, что я могу до него дотронуться. Я могу протянуть руку, дать ему знать, что я здесь…

И в этот момент Марк находит флешку. Я вижу происходящее, словно в замедленной съемке.

Он прячет ее в ладонь и оглядывается через плечо на высокого мужчину, который продолжает искать, ни о чем не подозревая. «Молодец, дорогой, — думаю я. — А теперь спрячь ее в карман, выиграй для нас немного времени. Ударь его, пока он не смотрит».

Но он этого не делает. Марк делает то, что потрясает меня до глубины души.

Вместо того чтобы спрятать флешку в карман, он смеется. Он смеется и поднимает ее вверх! Как ребенок, нашедший сокровище. Он искренне и широко улыбается. Довольный, он встает, стряхивая с коленей листья и грязь. Что происходит? Высокий мужчина кивает. На его лице проступает напряженная улыбка, он бросает мой телефон на листья под ногами Марка. Телефон ему больше не нужен, он получил, что хотел. Марк наклоняется, чтобы его поднять.

Высокий человек опускает руку в карман, и я напрягаю глаза, пытаясь увидеть, что он оттуда вытаскивает, молясь, чтобы это оказался не знакомый мне пистолет.

— Копий файлов нет? — спрашивает он у Марка.

Я замечаю, что дрожу: листья вокруг моих ладоней едва слышно шуршат.

Марк качает головой.

— Копий нет, — говорит он, пряча мой телефон в карман.

Марк играет на публику? Я не понимаю. Я совершенно не понимаю, что происходит.

Высокий человек с удовлетворением кивает.

Что-то не так с голосом Марка. С его позой. Что-то не так. Он совершенно не напуган. Он, похоже, даже не волнуется. Что он делает? Разве он не знает, что его сейчас убьют?

О господи! Кажется, план Марка заключается в том, чтобы попытаться завершить сделку. Как он сумел в нее вписаться? Что случилось до того, как я сюда добралась, что я пропустила? Почему они договариваются с ним, хотя все козыри у них на руках?

Второй мужчина теперь говорит по телефону на языке, которого я не понимаю, кратко и сдержанно. Довольный услышанным, он нажимает на отбой.

— Готово. Проверь свой счет, — говорит он Марку.

Марк вытаскивает второй телефон, медленно, демонстративно, показывая, что это не оружие. Он кажется спокойным, как будто полностью контролирует себя. Бизнесмен до мозга костей. Он ни капли не испуган, не паникует. И у меня появляется неприятная мысль. Они очень похожи друг на друга — высокий мужчина и Марк. Одной породы.

Незнакомец смотрит на край леса.

— Где она? Твоя жена? — спрашивает он словно между делом.

У меня перехватывает дыхание. «Осторожней, Марк. Не дай ему тебя обмануть». Этот человек отлично знает, где я: там, где Патрик меня оставил. Марк же понятия не имеет, что они со мной сделали. Он не знает, что Патрик напал на меня и забрал все, что у меня было. Он знает только, что у них оказался мой телефон. Он ведь этот телефон отслеживал. И он понимает, что это вопрос с подвохом. «Не дай им тебя поймать».

Марк прокручивает что-то на экране телефона, нажимает на него пальцем. Просматривает что-то на экране.

— Она ничего не знает. Я о ней позаботился, поверьте. Она больше не доставит хлопот. — Тон у него скучающий. Взгляд лениво возвращается к телефону.

«Правильно, Марк. Отлично сыграно». Боже, он и правда хорош в этом. Я вижу, как он смотрит на экран в ожидании поступления денег на счет. Такой спокойный, такой собранный.

Но стоп, погодите. Что-то тут не так. Почему они ему платят? Почему они напали на меня, чтобы выяснить координаты тайника с флешкой, и все равно ему платят? Они же получили все, что хотели. Зачем платить Марку? Марк же не наставил на собеседника пистолет, ничего подобного, так почему они решили заплатить ему?

Внезапно меня охватывает ужасная тоска, оставляя после себя такое опустошение, какого я никогда не испытывала раньше. Все происходящее обретает смысл.

Марк пришел сюда не затем, чтобы спасти меня. Он приехал, чтобы не позволить мне заключить сделку. Чтобы самому ее провести. Ему все равно, что со мной сделали. Для него не важно, причинили ли мне вред. Ему вообще на меня наплевать. И теперь он договаривается с ними у меня за спиной. О боже! Марк решил провернуть все это в одиночку, ради себя.

Мне хочется закричать, завопить, и я резко зажимаю себе рот ладонью. Потому что человек, который стоит сейчас здесь, в лесу, — это Марк, но не мой Марк. Это незнакомец.

Мой разум отчаянно перебирает факты. За кого я вышла замуж? Как давно он лжет мне? Как он все это осуществил? Я мысленно возвращаюсь ко всему, что произошло за последний месяц. Когда это началось? Марк был единственным, кто видел самолет изнутри. Что он обнаружил в обломках? Это Марк оставил след, ведущий к Шарпам. Из-за него погибли те люди. Это Марк отправил меня открывать банковский счет, послал меня на встречу с Чарльзом. Марк настаивал на том, что никто не ищет ни нас, ни сумку. Он хотел выбросить бриллианты. Чтобы потом самому их продать? Он не рассказал мне о голосовых сообщениях насчет флешки. Он спрятал ее от меня. Потому что хотел получить все сам. Он заметал свои следы с момента нашего отлета с Бора-Бора, подстраивал все так, чтобы я оказалась на виду, а он получил полный доступ к деньгам без меня.

Я цепенею от шока, не в силах поверить в собственную глупость. Я ведь ничего не замечала. Ни разу не заметила ничего из происходящего. Но я любила его, я доверяла ему, он — мой муж, мы ведь должны быть всегда вместе. Хотя я и вправду плохо разбираюсь в людях, верно? А он всегда, всегда хорошо в них разбирался. Дура я. Глупая Эрин. Я чувствую, как сердце бьется где-то в горле, когда понимаю: я совершенно не знаю этого человека. Я только думала, что знаю его, но человека, в которого я влюбилась, за которого вышла замуж, на самом деле никогда не существовало.

— Платеж прошел, — говорит Марк, кивая, и прячет телефон в карман. Деньги упали на наш швейцарский счет. — Флешка, — говорит он, протягивая ее высокому.

— Ты не против, если я тоже проверю? — спрашивает незнакомец, кивая на флешку.

Он хочет убедиться, что она рабочая. Он не доверяет Марку. Хотя почему бы он стал ему доверять? Я теперь тоже не доверяю Марку, а я ведь за ним замужем.

Высокий отходит от Марка, осторожничая и не поворачиваясь к нему спиной. Теперь я вижу, что он направляется к черной брезентовой сумке, оставленной на краю поляны. Он нагибается к ней. Вынимает тонкий серебристый ноутбук.

Открыв его на согнутой руке, высокий вставляет флешку в порт. Оба молчат, а над лесом поднимается солнце. Оба ждут, пока загрузится флешка.

Высокий наконец поднимает взгляд.

— Насколько я вижу, ее открывали, но ты не расшифровывал файлы. Разумно. Это все упрощает, верно? — Он улыбается Марку, и в этой улыбке нет ни тени юмора.

Марк ухмыляется. Значит, он и об этом мне соврал. Он тоже не расшифровывал файлы. И о том, что на этой флешке, ему известно не больше, чем мне. Он знает только, что она стоит два миллиона евро.

— Не мое дело. Я предпочитаю ничего о нем не знать, — отвечает Марк.

Его собеседник на миг отвлекается, сосредоточившись на своем компьютере. Мне интересно, что он там видит, что появилось на экране. Интересно, как выглядят секреты, которые стоят два миллиона евро. Но, полагаю, мне этого никогда не узнать.

— Доволен? — спрашивает Марк. Транзакция, похоже, подходит к завершению.

— Да, доволен. — Незнакомец кладет ноутбук и флешку обратно в свою сумку.

И в этот момент я понимаю, что больше никогда не увижу Марка. Никогда не прикоснусь к нему, не поцелую, никогда больше не засну рядом с ним. Мы никогда не увидим, как растут наши дети, мы не переедем за город и не заведем большую собаку, мы больше не посмотрим вместе фильм и не выйдем куда-нибудь в бар. Мы никогда вместе не состаримся. Все хорошее, что я когда-то с ним испытывала, оказалось ложью. И теперь исчезло. Он отнял у меня нашу совместную жизнь. А теперь собирается отнять и все остальное. Это сейчас не так уж важно, но у него есть доступ к нашему швейцарскому счету. А я уже много дней его не проверяла. Марк вполне мог слить оттуда все деньги, перевести на какой-то другой счет. На тот, куда только что были перечислены два миллиона евро.

А что он делал вчера в Нью-Йорке? Он не мог планировать обмен с русскими, потому что не брал с собой флешку. Возможно, он искал новое место для себя? Новый дом для новой жизни? Я размышляю над тем, чем он мог на самом деле заниматься в последние три недели.

У меня нет ответа на этот вопрос. Следовало быть внимательнее. Не быть такой доверчивой. Но теперь слишком поздно.

Марк исчезнет, а я останусь одна в пустом доме, который я не смогу себе позволить.

Или, возможно, он решит убить меня. Может, он не захочет оставлять здесь незаконченные дела.

Как долго он все это планировал?

— Теперь мне нужны координаты.

Неловкая тишина.

Вдалеке кричит птица.

— Какие координаты? — Марк хмурится.

Ха! Марк понятия не имеет, о чем говорит этот человек. А мне хочется рассмеяться. Злорадно. Он не знает, что высокому нужны еще и координаты места крушения. То голосовое сообщение, которое пришло вчера утром, — его прослушала только я. Марку известно лишь о требовании вернуть флешку. Он понятия не имеет, о каких еще координатах говорит этот человек.

— Координаты места падения самолета, — отвечает старший. И выжидающе смотрит на Марка.

Марк не знает координат. Он записал их в самом начале, но именно я их запомнила, на случай, если нам когда-нибудь придется вернуться. В то время это казалось мне важным: вдруг те люди кому-то были дороги. Я сожгла бумаги с записями в тот же день, когда уничтожала все связанное со швейцарским счетом в нашем садовом кострище. Я — единственный человек в мире, кто знает, где находится самолет, где лежат его мертвые пассажиры.

Марк совершил ошибку. Ему нечего ответить, поэтому он будет притворяться, блефовать, я уверена. Я знаю его.

Тишина все длится. Высокий человек начинает понимать: что-то не так. Марк создал ему проблему.

Я задерживаю дыхание. Даже сейчас, после всего случившегося, мое сердце хочет, чтобы я помогла ему, но разум кричит: «Заткнись на фиг!»

— Координаты самолета. Я просил сообщить координаты самолета. Где ты нашел эту флешку? Где фюзеляж? Нам нужно знать его местоположение, понятно?

Ситуация накаляется. В воздухе повисает напряжение.

Марку больше нечего разыгрывать. Он не знает, где самолет. Ему придется либо блефовать, либо отступать.

Он пытается сделать и то и другое.

— У меня больше нет этих координат. На данный момент уже нет. Но я могу дать примерное описание, где…

— Стоп! — рявкает незнакомец. — Хватит болтать.

Марк подчиняется.

— В своем сообщении ты сказал, что координаты у тебя, теперь выясняется, что их нет. Прошу, объясни: почему? Потому что ты планируешь продать эти координаты в другом месте? Надеюсь, ты понимаешь, что эти деньги перечислены тебе за флешку и местоположение самолета. Выбрать что-то одно, боюсь, не получится. Либо ты сообщишь мне точные координаты крушения самолета, либо у нас возникнет очень серьезная проблема. — Он смотрит Марку в глаза. Показывает, что блеф не сработает.

Они стоят и молчат, напряжение нарастает, приближая неизбежное.

В мгновение ока рука незнакомца ныряет в карман и появляется оттуда с пистолетом. Я не удивляюсь, я с самого начала знала, что у него там оружие. Удивительно только, как быстро разворачиваются события. Он направляет пистолет на Марка. Марк стоит, окаменев из-за внезапного поворота событий.

Я всем сердцем жалею, что пистолета нет у меня. Хотя он у меня был. Теперь он у Патрика. Где бы тот ни находился.

Я инстинктивно оглядываюсь, но вокруг никого нет. А когда снова смотрю на поляну, оказывается, что Марк сдвинулся на шаг. Он повернулся к противнику боком, и теперь у него в руке пистолет. Мой пистолет. Я вижу серебристый скотч на рукояти. Каким-то образом он отнял мой «Глок» у Патрика. О господи! Это Марк послал ко мне Патрика. Вот как Марк обо мне позаботился. Вот почему я больше не доставлю проблем: он послал Патрика, чтобы тот обо мне позаботился. Внезапно за их спинами в воздух шумно взлетает лесной голубь. И происходит множество событий сразу.

Марк вздрагивает от неожиданного движения. И, наверное неосознанно, нажимает на курок, потому что он снова вздрагивает от удивления, когда пистолет стреляет, посылая оглушительную волну грохота через лес. Я же говорила: у «Глока» нет предохранителя.

Высокий человек стреляет почти в ту же секунду. Что, без сомнения можно назвать самообороной. С его точки зрения, пуля Марка прошла мимо него только случайно, и он стреляет, чтобы защитить себя.

Красный цветок распускается на груди Марка. Все происходит так быстро, что я пытаюсь убедить себя, будто мне это почудилось. Марк отлетает назад, вскидывает руку, цепляется за дерево. Опирается на него всем весом, но колени его подводят. И в следующий миг Марк уже лежит на земле. Два выстрела все еще гремят у меня в ушах.

Высокий человек осматривает деревья, окружающие поляну, прежде чем приблизиться к руке Марка, вытянутой на грязной лесной подстилке. Он наклоняется. Марк стонет, его дыхание с хрипом вылетает облачками пара в холодный воздух.

Незнакомец забирает у него мой «Глок». Мой «Глок»! Мне приходится напрячь каждую мышцу тела, чтобы не позволить себе закричать.

Какое-то время он смотрит на Марка. И стреляет еще раз, целясь Марку в грудь. Тело нелепо дергается на листьях.

Я не дышу. Я даже не помню, когда перестала дышать. С запястья моей сжатой в кулак руки на листья капает кровь. Ногти впились в ладонь так сильно, что повредили кожу. Я остаюсь неподвижной, насколько мне удается. Я не буду плакать. Я не выдам себя. Я не умру рядом с Марком.

Он бы за меня не умер.

Я едва не врастаю в землю, крепко зажмуриваюсь и молюсь, чтобы все поскорее закончилось.

На поляне раздается шорох: высокий человек шагает, собирая свои вещи. Я прижимаюсь щекой к влажной земле. А потом слышу неторопливые удаляющиеся шаги: он уходит в лес, шагая по сухим листьям и ломая ветки. И воцаряется тишина.

Я лежу неподвижно несколько минут, которые кажутся мне десятилетиями, но никто ко мне не подходит. Чуть позже я медленно поднимаюсь. Он лежит там, в грязи и прелых листьях, одетый в свой лучший костюм и пальто. Мой Марк. Возле его неподвижного тела валяется мой рюкзак. Рюкзак, который забрал Патрик. Я только сейчас его замечаю. Наверное, он с самого начала был у Марка. Я ковыляю к нему.

Это очень странное чувство. Я не уверена, что смогу его описать. Любовь, которую я испытывала к Марку, никуда не делась. Я что угодно отдала бы, чтобы вернуться в прошлое, но это невозможно. Я приближаюсь нерешительно, осторожно. Если он все еще жив, он может убить меня. Закончить то, что начал. Но когда я оказываюсь возле него, он не поднимается. И от этого мне еще хуже.

Я сажусь рядом с ним на корточки и смотрю на него. Все то же красивое лицо, те же волосы, губы, глаза. Та же теплая кожа.

Я осторожно касаюсь его руки. Он не реагирует. Осмелев, я склоняюсь к его голове. Приближаю щеку к его рту: зеркальное отражение жеста, который я повторяла тысячу раз. Но вместо того чтобы ожидать поцелуя, теперь я пытаюсь ощутить тепло его дыхания на щеке. Пытаюсь его услышать. Я наклоняюсь к его груди, избегая горячего пятна крови. И слышу тихое, приглушенное биение сердца. Он все еще здесь. Он все еще жив.

Я осторожно убираю волосы с его лба.

— Марк? Марк, ты меня слышишь? — шепчу я. Ответа нет.

Я наклоняюсь ближе.

— Марк… Марк! Это Эрин. Ты меня…

И тут его глаза открываются. Он смотрит на меня, взгляд его рассеян и затуманен. Он громко кашляет и содрогается от боли. Он умирает. У нас всего минута.

На миг он встречается со мной взглядом, и я вижу вспышку узнавания, как бывает у больных Альцгеймером: это снова мой Марк. А потом она меркнет. И другое выражение темным облаком проносится в его глазах. Он смотрит на меня, и этот взгляд я никогда не забуду. Теперь я это вижу: как он на самом деле ко мне относится. Факт, мимолетный, но неопровержимый. И вот его больше нет.

Птица вскрикивает далеко в лесу, и я вздрагиваю. Я снова оглядываю деревья, но там никого нет. Поднимаюсь на ноги и какое-то время стою, потерянная, разбитая, неподвижная.

А потом я хватаю свой рюкзак и бегу прочь.

Вначале я не знаю, куда бегу, но на ходу у меня формируется план. Включается инстинкт самосохранения. Мне нужно найти телефон-автомат. Телефон, который нельзя будет отследить. На полпути обратно к дороге я едва не спотыкаюсь о тело Патрика. Он лежит на земле, раскинув руки. У него перерезано горло. Я бегу дальше.

Вскоре я добираюсь до дороги, истощенная, дрожащая. Низко надвигаю шерстяную шапочку на свой израненный лоб. Вытираю со щеки кровь Марка и направляюсь к телефонной будке, расположенной в деревне.

На часах 6 : 53. Он поднимает трубку после восьмого гудка.

— Эдди? Это Эрин. Я с автомата. Все… пошло не так. Дело очень плохо. — Мой голос дрожит, глаза наполняются слезами. Я говорю, как люди в новостях, беженцы, жертвы бомбардировок. Наверное, у меня шок.

Я дрожу, запинаюсь, задыхаюсь. Отчаянно пытаюсь сохранять подобие нормальности после того, как вся моя жизнь разлетелась на куски. Я замечаю, что рука над щелью для монет трясется, вместе с сжатой в ней скомканной карточкой с номером Эдди и очередной монетой. Что вообще сейчас произошло?

— Тише, милая, тише. Помедленнее. Уже ведь все хорошо, да? Ты в порядке? Ты цела? — Он со мной. В его голосе тревога и поддержка. Теперь все наладится. Эдди поможет.

— Э-э… да. Да. Я цела. Голова… но это не имеет значения. Эдди, я не знаю, что делать… — Мне очень сложно сосредоточиться. Понять, что важно. О чем говорить, о чем умолчать.

— С чем, дорогая? С чем? С деньгами? — Он терпелив, но я сама слышу, что несу бред. Он не умеет читать мысли.

— С ним… и… с другим человеком. Я не знаю, что мне делать. Я не хочу в тюрьму, Эдди. — И вот она. Суть дела. Вот почему я позвонила ему, а не в полицию.

— Понял, хорошо. Без вопросов. Ничего больше мне об этом не рассказывай. Прежде всего мне нужно, чтобы ты успокоилась, Эрин, хорошо? Можешь успокоиться, дорогая? — Кажется, я слышу, как он встает с кровати, скрипят пружины. Где-то в Пентонвилле две босые ноги опускаются на пол.

— Да. Хорошо. Поняла. Спокойна.

Я пытаюсь сосредоточиться на дыхании, замедлить его. Замечаю кусты у дороги, слышу утреннюю тишину. На том конце линии Эдди зевает, по камере разносится металлическое эхо. Я представляю, как Эдди сидит там, без рубашки, в самом центре Пентонвилля, с одноразовым телефоном, который для него пронесли тайком.

— Хорошо. Теперь: где он? Или они? Где ты? — Он со всем этим разберется. Я это чувствую.

— Норфолк. В лесу, — с трудом произношу я.

Тишина. Кажется, этого он не ожидал.

— Понял. Ну ладно. Там только ты?

— Только я. И он. И еще один… — По моему тону ясно, что я говорю о телах. Не о людях.

— Двое. Огнестрел?

— Да. Нет, один огнестрел, а второй, э-э… нож. Ножевая рана. — Я знаю, что мне с трудом дается этот разговор. Я снова делаю глубокий вдох и затем выдыхаю.

— Хорошо. Ты одна?

— Да.

— Местность пустынная?

— Очень.

— Отлично. А теперь, Эрин, слушай, что тебе нужно сделать, милая. Тебе нужно похоронить их. Ты поняла? Вернуться туда и закопать их. На это уйдет много времени, понятно?

Я не могу сейчас ни на чем сосредоточиться. Не могу думать. Но я благодарна за указания. Я сделаю все необходимое.

— Тут поблизости есть дома, милая?

Я оглядываюсь. Напротив телефонной будки стоит церковь. Дальше по улице — другой дом. Обветшалый коттедж, старый, с заросшим садом.

— Один дом. Да, — говорю я.

— Хорошо. Зайди сзади и посмотри, нет ли там лопаты. Возьми ее с собой. А теперь слушай меня: будь осторожна, дорогая. Тебе нужно как следует их закопать. Это будет сложно, но ты справишься. И позвони мне, когда закончишь. Из другого автомата, помни. Мы со всем этим разберемся, не волнуйся. — Голос у него уверенный. И он так меня поддерживает, что мне хочется заплакать. В этот момент ради Эдди я готова на все.

— Хорошо. Хорошо. Я перезвоню. Пока. — Я вешаю трубку и направляюсь в сад, расположенный за коттеджем.

Я наконец добираюсь до отеля, раскрасневшаяся и покрытая грязью, но рана на лбу надежно спрятана под шапочкой, а мой взмыленный вид легко объяснить сложным туристическим маршрутом. В качестве доказательства могу предъявить свои потные подмышки.

В моем рюкзаке — отбеливатель и другие чистящие средства, которые я купила на заправке во время долгой прогулки из леса. Если вам когда-нибудь понадобится приобрести нечто подозрительное, купите вместе с этим огромную упаковку тампонов, это поможет. Кассиры, похоже, так смущаются при виде «Тампакса», что редко обращают внимание на остальные покупки. Они хотят лишь как можно быстрее спрятать коробку тампонов в ваш пакет. Попробуйте, проверьте.

К счастью, в мой номер не заходили, как и было указано на знаке. Внутри беспорядок. Кровь, стекло, признаки борьбы. Я нахожу ключ от ванной в мусорной корзине. Патрик наверняка выбросил его туда прошлой ночью, когда выходил из комнаты. Я просмотрела одноразовый телефон Патрика, прежде чем уложить его в могилу к Марку. Патрик вовсе не работал на владельцев самолета. Марк платил ему за то, чтобы он следил за мной. Патрик напал на меня прошлой ночью, выполняя приказы Марка. Марк хотел вывести меня из дела — правда, не убить, но избить достаточно сильно, чтобы я держалась подальше. Планировал ли он убить меня лично, позже? Я откладываю этот вопрос на потом.

Цепочка сообщений в его телефоне тянется в прошлое до второго дня после нашего возвращения из свадебного путешествия. Но тон Марка изменился после того, как я отнесла бриллиант для оценки в Хаттон-Гарден и он узнал о том, что старший инспектор Фостер и СО-15 расследуют дело Холли. Он стал более мрачным и злым, отдавал команды Патрику, приказывал следить за мной, пугать меня. Я вспоминаю, как Марк пытался заставить меня поверить, что я в опасности, что Патрик расследует дело Холли, что он из СО-15. Это Патрик звонил на домашний телефон, оставлял сообщения на автоответчике. В тот день в ресторане Патрик ждал именно Марка. Марк пытался запугать меня, по-настоящему запугать. Это он оставил незапертой дверь на кухне. Он убрал наше фото. Он пытался убедить меня, что я схожу с ума. Он хотел, чтобы я отказалась от бриллиантов. Хотел их выбросить. Чтобы потом в одиночку подобрать их и продать, лично, не вызывая у меня подозрений. Он, наверное, боялся, что я испорчу его план, если расследование дела Холли подберется слишком близко ко мне, а следовательно, к нему. Он создал собственный счет в Швейцарии, и сделал это наверняка тогда же, когда я отнесла деньги в банк, чтобы открыть наш общий швейцарский счет. Все это я узнала из одноразового телефона Марка. Он планировал положить на свой счет деньги от продажи бриллиантов, а потом опустошить наш общий счет в Швейцарии в течение следующих нескольких месяцев, и наконец, он планировал продать флешку. Но я, сама того не зная, находила все новые способы удержать нас в игре. Я продала бриллианты через Эдди. А потом нашла флешку и собиралась продать и ее. Это наверняка привело его в ярость. Я помешала его планам, и он вынужден был действовать.

Прежде чем похоронить его, я обыскала его карманы. Полагаю, в поисках намека, хоть чего-то, что могло бы доказать: все это одно большое недоразумение. И он и правда меня любил. Я надеялась найти то, что показало бы: на самом деле Марк делал все это ради меня, ради нас. Конечно, я не нашла ничего подобного. Но у Марка при себе оказалось два телефона. Его айфон и новый одноразовый телефон, который он использовал для связи с Патриком, телефон, с которого он проверял свой швейцарский счет во время сделки. Он был умен. Его личный телефон находился в режиме полета, Марк наверняка включил этот режим после того, как вчера написал мне. Включил еще в Лондоне, до того как отправился сюда, чтобы ни одна транслирующая вышка не засекла его местонахождение. Последнее сообщение, которое он мне послал, было вполне обтекаемым, лишь косвенной уликой для суда. «Я знаю, где ты. Я скоро вернусь, дорогая ххх». Если бы я исчезла по той или иной причине, возвращаясь из Норфолка, Марк мог бы притвориться, что ничего не знает. Он прикрыл все тылы.

Быстрый просмотр его электронной почты на одноразовом телефоне показал, что в последние два дня он искал себе квартиру на Манхэттене. Новый дом. Для его новой жизни. Без меня.

Я размышляю о том, что сделала. Как именно заставила его отстраниться. Думала, как я могла так ошибиться насчет нас. Насчет него. Я ведь искренне верила, что он меня любит. Более того, я это видела. Клянусь, я это видела. Я знала, что он меня любил. Знала же?

Но сейчас не время для этого. Я должна вначале разобраться с ситуацией, потому что она может стать гораздо, гораздо хуже, если я не буду действовать достаточно быстро и осторожно. Мне нужно прибраться в номере. Ошибки возникают из-за: 1) недостатка времени, 2) недостатка инициативы, 3) недостатка усердия.

Я снимаю с кровати постельное белье и застирываю окровавленные простыни в раковине. Потом развешиваю их на трубе отопления и начинаю чистить отбеливателем ванну и плитку. Я оттираю основание лампы и ставлю ее обратно на ночной столик: после столкновения с головой Патрика основание уцелело. Я все отмываю, все привожу в порядок, заново застилаю постель, потом раздеваюсь, чтобы принять душ.

Горячая вода стекает мне на лоб. Ссадина пульсирует болью. Все мышцы пульсируют болью и ноют под горячим душем, но я пока не могу расслабится. Глядя в зеркало, я ковыряю рану на голове до тех пор, пока она снова не начинает кровоточить. Убедившись, что на полу достаточно воды, я разбиваю последний крупный кусок стекла в двери ванной. Оно издает громкий хруст.

Я звоню на ресепшен. Голос у меня дрожит. Мне нужна помощь.

Ресепшионистка появляется очень быстро. Это не та девушка, которая встретила меня вчера, она старше и более дружелюбна. Я стою, завернувшись в полотенце, и дрожу. Объясняю, что вышла из душа, поскользнулась на мокрой плитке пола и ударилась о стекло двери. Со лба на щеку и висок стекает кровь.

Моя травма приводит ее в ужас.

— Плитка не должна быть такой скользкой! — Она без конца извиняется. Предлагает возместить ущерб.

Я говорю, что все в порядке. Просто я испугалась.

Она звонит менеджеру, который предлагает мне бесплатное проживание. Я отказываюсь. Он предлагает мне бесплатный обед. Я соглашаюсь, дрожа в своем полотенце. Сахар в крови упал, мне нужно поесть. Я уже съела все печенье в мини-баре примерно час назад. Одевшись, отправляюсь вниз, чтобы пообедать в пабе-ресторане.

Проблема с разбитым стеклом решена. Проблема с едой решена. Мне выдают бинт для раны. Ресепшионистка помогает перевязать мне голову.

И только когда я благополучно выезжаю на магистраль, ведущую домой, я останавливаюсь возле СТО и звоню Эдди с телефона-автомата.

— Все сделано. Спасибо. Спасибо большое за помощь. Я очень это ценю. — Я чувствую, что мы с Эдди становимся ближе. У нас появился общий опыт.

— Вот и хорошо, милая. Рад был помочь. Только, знаешь ли, не слишком к такому привыкай. — Он тихонько фыркает в трубку.

Я молча улыбаюсь. К такому я определенно не привыкну.

— Не стану, — мягко обещаю я.

Я не могу ему рассказать, насколько он помог мне в действительности. Насколько я у него в долгу. Хотя, похоже, он все равно это понимает.

— Слушай, милая, я не сказал тебе ничего такого, до чего ты сама не додумалась бы. Просто у тебя был шок. Я помню, что было со мной в первый раз. Это чувство… Шок и правда… да, и правда творит с мозгом очень странные вещи. Но теперь ты в порядке? — Тон его снова грубоват, он снова вернулся к реальности. Хватит нежностей.

— Да, мне лучше. Я хотела спросить еще только об одном, Эдди. Сколько нужно ждать, прежде чем сообщать о пропаже человека?

Тишина на линии, я почти слышу, как он моргает.

— Не сообщай, — отвечает он очень просто.

— Но если нужно сообщить? — настаиваю я.

Следует мгновение тишины, и я опять будто бы слышу, как он складывает два и два. Он понимает. Кто-то, кого я хорошо знаю, уже не вернется домой.

— Ага. Понял. Хорошо, — говорит он и начинает инструктировать меня на будущее.

На следующее утро я просыпаюсь рано. Спала я крепко, и теперь все мышцы моего тела болят, измученные и надорванные долгими часами стресса и тяжелой работы. Я встаю и делаю себе горячий шоколад. Мне нужен сахар. Я нуждаюсь в тепле.

В пять минут восьмого я снова звоню Марку на мобильный.

— Марк, это Эрин. Не понимаю, что происходит. Я уже начинаю волноваться, позвони мне, пожалуйста. — И я отключаюсь.

Иду в гостиную и зажигаю камин. Сегодня я буду дома. Весь день.

Я проверяю швейцарский счет. Два миллиона евро поступили на него вчера утром. Он, наверное, планировал перевести их на собственный счет сразу после передачи флешки. Но я замечаю, что с общего счета пропали примерно 800000 фунтов. Я не нахожу их на счете со сбережениями Марка. Не нахожу на его текущем счете. Он наверняка уже перевел их на свой личный счет в Швейцарии или где-то еще. Неизвестно где. И способа это выяснить больше нет. Но тем лучше для моей нынешней цели.

Теперь, когда я думаю об этом, все сходится просто идеально. История Марка складывается очень гладко.

Марк расспрашивал людей якобы по просьбе своего клиента, желавшего продать бриллианты, клиента, которому нужна была помощь с определенными активами. Это будет выглядеть подозрительно. Да, будет. Что идеально. Мой муж нашел то, что ему не принадлежало, и сбежал с этим. Или случилось нечто худшее. Возможно, он связался не с теми людьми. Этого уже никогда не узнать. Его будут искать, полиция проведет расследование, но так ничего и не выяснит.

Процесс создания документального фильма имеет три стадии: исследовательская работа и подготовка, терпеливые съемки и наконец, вполне возможно, самое важное: редактирование отснятого материала для того, чтобы создать живое и убедительное повествование. Я знаю, что жизнь — это не документальный фильм, но если что-то работает, то почему бы этим не воспользоваться? И, поверьте, это не та история, которую мне хотелось бы рассказывать, но так уж вышло, и мне приходится иметь дело с тем, что есть, вот почему я выбираю эту историю. И я уверена, что полиция ей поверит.

В его онлайн-банкинге я вижу, что он снял три сотни фунтов из банкомата неподалеку от нашего дома, после того как вернулся из Нью-Йорка. Это максимальная сумма, которую можно снять за один раз. Полагаю, эти деньги были при нем, когда он ехал на такси в Норфолк — он знал, что я там, благодаря моему телефону или Патрику. Патрик следил за мной; он двигался за мной до Норфолка. Он отправил Марку сообщение об этом, но Марк тогда, скорее всего, был уже в воздухе. Марк узнал бы, где я нахожусь, даже без приложения, позволяющего отыскать мой телефон.

Насчет Патрика я многого не понимаю. Я сомневаюсь в том, кто убил Патрика и оставил его тело в лесу — Марк или высокий незнакомец. Возможно, Марк встретился с Патриком после того, как тот напал на меня в отеле, и именно тогда забрал мой рюкзак, телефон и пистолет. Возможно, тогда же Марк перерезал ему горло. Я нашла нож в куче листьев возле тела и закопала его вместе с ними обоими. Не исключено, что Марк не хотел рисковать, не хотел делиться своей добычей. Или, возможно, Патрика убил высокий человек. Вдруг Патрик услышал бы выстрелы, бросился бы на их звук и наткнулся бы на него, уходящего с поляны? То место находилось слишком близко к дороге, стрелять было нельзя. Возможно, высокий перерезал Патрику горло и бросил его истекать кровью на куче листьев.

Так или иначе, Патрик — твердое доказательство того, за какого человека я вышла замуж. Мне все еще сложно поверить, что Марк мог так поступить: пустить за мной слежку, пугать меня, заставлять в себе сомневаться. Нанять Патрика, чтобы тот напал на меня и ограбил. А теперь они оба мертвы.

Я до сих пор пытаюсь вычислить конкретный момент, когда между мной и Марком все изменилось. Но, возможно, Марк никогда мне не доверял. Забавно: чем больше я думаю о причинах, по которым он меня предал, тем четче проступает его суть. До такой степени, что меня просто шокирует, как же я могла не увидеть всего этого вовремя? Как я могла не заметить? Но я была слишком счастлива, слишком сильно его любила.

Убирая дом, я вспоминаю ту ссору, которая случилась у нас два месяца назад, после дегустации свадебного меню. Худшую из наших ссор. Я пыталась забыть то, что он сказал в тот день. И почти забыла. Я списала все на тяжелое время, на его страхи после потери работы. Но теперь я думаю, не с этого ли все началось.

Я помню, как не знала, что делать, как справиться с его злостью на меня. Все в тот день шло не так. И я никак не могла это изменить.

Я помню, как он кричал на меня, — и мое сердце пропускало удар за ударом. Я помню, как Марк исчез в мгновение ока и кто-то чужой появился тогда в гостиной. Мое дыхание стало поверхностным, возникло острое чувство одиночества. Полного одиночества. Я приказывала себе не плакать, быть сильной. Говорила себе, что это не его вина. Что дело, наверное, во мне. Но я помню и резкое жжение слез под веками. Он посмотрел тогда на меня, как незнакомец, и отвернулся. «Поверить не могу, что ты сказал это, Марк», — произнесла я тогда.

Но теперь, конечно, вполне верю.

После звонка я сижу в тишине, в пустой гулкой раковине дома. Полиция будет здесь примерно через час, как они сказали. Мне нечего больше делать, только сидеть и ждать.

Я скучаю по нему. Забавно работает наш мозг, правда? Я до боли по нему скучаю.

Мне больно, но на самом деле я не понимаю этого. Не понимаю того, что произошло. Полагаю, невозможно до конца узнать другого человека, да?

Когда все изменилось? После того, как он потерял свою работу? Или он был таким с самого начала?

Невозможно теперь понять, то ли у нас было все хорошо, а потом сломалось, то ли со временем всплыла мрачная правда. Но, так или иначе, если бы я могла вернуться к тому, что было между нами, я вернулась бы. Я вернулась бы без промедления. Если бы я могла еще хоть раз оказаться в его объятиях, я до конца своих дней жила бы в иллюзии. Если бы я могла, я бы это сделала.

Не знаю, зачем я снова беру телефон. Это уже не часть плана. Я просто хочу с ним поговорить. В последний раз. Это никак мне не навредит. Я выбираю мобильный номер Марка, и на секунду, когда происходит соединение, у меня перехватывает дыхание, и я верю, что он ответит, что он все же жив и что все случившееся было каким-то розыгрышем. Он все объяснит и приедет домой, ко мне, я снова крепко его обниму. Но, конечно, это не он, его нет в живых, это не розыгрыш, и он ко мне не вернется — это всего лишь запись автоответчика. Его уверенный глубокий голос, который я люблю больше всего на свете. Когда раздается звуковой сигнал, я едва могу говорить.

— Марк? — Голос у меня хриплый и надломанный. — Мне так тебя не хватает. Я так хочу, чтобы ты вернулся домой. Пожалуйста, возвращайся домой, Марк. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Я не знаю, почему так случилось, почему ты ушел от меня. Но мне жаль. И я люблю тебя сильнее, чем ты можешь себе представить. Я всегда буду тебя любить.

Я откладываю телефон и плачу в своем пустом доме.

Вчера перед сном я долго торговалась с Богом, в которого не верю. За то, чтобы стало, как прежде, я готова вернуть все деньги. Вернуть все назад.

До приезда полиции я просматриваю наши фотоальбомы. Мы составляли их на прошлое Рождество, после помолвки. Для наших будущих детей: мама и папа в молодости.

Так много воспоминаний. Его лицо в свете камина, смазанные рождественские гирлянды за ним. Запах дыма. Вино со специями. Хвоя. Мои пальцы на его толстом свитере. Его волосы на моей щеке. Его запах, так близко. Тяжесть его тела. Его поцелуи. Его любовь.

Было ли это настоящим? Хоть что-то? Мне казалось, что да. Лучшие дни моей жизни. Каждый день, проведенный с ним.

В глубине души я верю, что это была правда. Что он просто испугался падения. Он не был идеален. Я знаю. Я тоже не идеальна. Но я жалею, что не смогла его спасти. И что не сумела спасти нас. Он потерял работу. Вот и все, что на самом деле произошло. Но я знаю, как много это значит для некоторых мужчин. Люди умирают после финансовых крахов. Кто-то прыгает с крыши, кто-то принимает таблетки, кто-то спивается. Марк выжил. И прожил на восемь лет дольше, чем некоторые из его друзей.

Он знал, что не сможет вернуться к прежней работе, и не хотел начинать все с нуля. Он не хотел становиться чем-то меньшим. Марк был в ужасе, теперь я понимаю, он боялся скатиться вниз, вернуться домой в Ист-Райдинг, снова оказаться на дне, с которого начинал. А страх нас портит.

Мне жаль, что я этого не увидела. Мне жаль, что я не могла этого исправить.

Но все кончено. Его больше нет. И я осталась одна. Не думаю, что буду снова пытаться завести отношения. Не думаю, что смогу. Я буду любить Марка до конца своих дней. Реально все было или нет, но я любила его.

Черт, как мне его не хватает!

Со дня подачи заявления о пропаже Марка прошло два месяца. Следственная группа хотела получить все: телефоны и адреса его друзей, родственников, коллег. Я передала им его компьютер, банковскую информацию, перечислила места, где он часто бывал. Рассказала им, что его уволили с работы, рассказала о наших ссорах из-за этого, о том, как я верила, что мы с этим справимся. Я поведала им также о его новых бизнес-планах. О Гекторе. О том, что Гектор сообщил мне в тот день по телефону. Я рассказала им все, что они хотели узнать. Они даже забрали его старую зубную щетку, чтобы получить образец ДНК.

Три дня спустя у меня на пороге появился старший инспектор Фостер. Моя связь с другим расследованием привлекла внимание его отдела. Исчезновение Марка расследовал не СО-15, конечно же, но интерес оно вызвало. Энди пришел не с официальным визитом, как он сказал мне, но все же задал несколько вопросов. Я на них ответила, вспомнив все звонки от него, которые пропустила, и от чувства вины у меня покраснели щеки. Полагаю, сложно поверить, что человек, связанный с двумя другими, пропавшими, никак не причастен к их исчезновению. Но если я и извлекла из всего произошедшего урок, то он заключается в том, что жизнь состоит из очень странных совпадений.

Убедить Энди в том, что я не представляю для него интереса, было сложно. Но меня можно назвать кем угодно, только не террористкой. Я не имела никакого отношения к тому, что Холли отправилась в Сирию. И Марк много чего натворил, но в Сирию он не сбегал. Чтобы убедить в этом Энди, понадобилось много времени, и если полиция не прослушивала мой телефон до того дня, то после уж точно начала.

Я тщательно слежу за новостями, но за последние два месяца в них ничего не сообщалось о пропавшем самолете. Его владельцы, похоже, тоже исчезли без следа. Я часто думаю о тех, кто остался глубоко под водой: о том, там ли они еще, сидят ли в темноте, надежно пристегнутые ремнями к креслам. Пытаюсь не думать, но думаю.

И я не могу не гадать о том, что было записано на флешке, почему это так много значило для человека в лесу и, полагаю, для тех, на кого он работал. Я много об этом размышляла. Об огромном количестве файлов с зашифрованным текстом: что там было — счета, информация о компаниях, личные имена, адреса? Я помню электронные письма, которые нашла в российском почтовом ящике на Бора-Бора. Фиктивные компании. Оружие. Похищенные данные. Возможно. Но у меня не было шанса расшифровать файлы, и я благодарна Эдди за совет — уверена, они начали бы на меня охоту, если бы я действительно прочла то, что было на их флешке. Да и что бы я делала с этой информацией?

После визита полиции я больше не решалась звонить Эдди. К счастью, мое следующее интервью после его освобождения назначили на начало этого месяца. Мы с Филом отправились к нему домой. В дом Эдди Бишопа. Саймон тоже присутствовал там. И Лотти. Похоже, Эдди помирился с дочерью, одному только богу известно как. Саймон был прав — слезы Лотти стали хорошим знаком. Полагаю, Эдди умеет быть чертовски убедительным, а Лотти казалась счастливой.

После съемок Фил отлучается в туалет, оставляя нас на несколько минут. Лотти с детьми смотрит мультфильмы в другой комнате. Энди снова благодарит меня за услугу, за то, что поговорила с его дочерью. И обнимает меня.

После чего шепчет мне на ухо:

— Все уже наладилось, дорогуша?

— Все наладилось, Эдди, все хорошо, — шепчу я в ответ.

— Рад это слышать. Слушай, мне понадобится от тебя еще одна услуга, дорогая. Когда-нибудь. Ничего особенно сложного. Ничего такого, с чем ты не смогла бы справиться, — говорит он, выпуская меня из объятий и хитро улыбаясь.

Саймон ухмыляется нам.

— Будь осторожнее, Эрин. Он совершенно бессовестный.

«Я тоже», — думаю я. Мне было хорошо в их доме. Я чувствовала, что мне рады. Что меня принимают. Полагаю, я теперь член банды. Еще одна услуга. Стоило бы сразу это предвидеть. Но он ведь меня подстраховал. И я перед ним в долгу, верно?