Это явно Амати, звук очень закрытый, приглушенный, обращенный внутрь, с той особенной патиной, которую е-струна, если это не Амати, никогда не сможет воспроизвести, и этот трейлер звучал бы серебристо, а не нырял в матовую белизну, кремово-кружевную, словно исполненный на d-струне… но, впрочем, это вполне может быть и Гварнери, если учесть, что мягкость а обманчива и объясняется просто магией его пальцев, он так сладострастно извлекает звук, будто ласкает… это прекрасно, божественно… а у Гварнери звук бы искрил и был светло-синим… но я так и не поняла, что это за скрипка, только потому, что опоздала на пятнадцать минут, а он взбесился, даже не соблаговолил ответить на мой вопрос, причем ведь он ничего не подозревает… если бы что-то почувствовал, я бы поняла его ярость и вообще бы не спрашивала — Амати это или Гварнери… тем более, что было совсем не до вопросов — зал затих, молча ожидая начала… и только наши шаги, когда звук сорвался со струн, и этот звук просто вывернул меня наизнанку, а потом, когда он перешел в нижний регистр… струны словно натянулись у меня внутри, он так нежно гладил меня, никогда я не испытывала ничего подобного, и я ему скажу — я не хочу так больше, я уже не могу выносить его грубость, холодность, эту руку, которую он положил на подлокотник кресла между нами, так что мне приходится отодвинуться в другую сторону, чтобы не касаться его, но там наклонил голову какой-то ужасно высокий мужчина и я ничего не вижу… ладно, потерплю, а когда концерт окончится, просто признаюсь ему… я бы поспорила, что это Амати, но он непременно спросит — а на что спорим? — и будет издеваться… да и вообще, как он мог (я спрошу совсем нежно, ведь мы не только супруги, могли бы быть и друзьями: Амати это или Гварнери?) не ответить на мой вопрос, а только сощурить глаза (его самая сердитая гримаса), и всего лишь потому, что я опоздала, опоздала из-за снега… все кругом замело, но он не подозревает, откуда я приехала, мы с трудом добрались в город на машине, ничего не было видно на дороге и снежинки летали как сумасшедшие в сплошной пелене… литавры опоздали на долю секунды, но гобой почувствовал это и вовремя вступил — ничего страшного… наша машина чуть не застряла и ужасно скользила… а он, как он вернулся обратно, как вообще успел, он высадил меня на углу… а снег все сыпет и сыпет, и я представляю, как бы я осталась там, у подножия горы, и снег засыпал бы нас обоих… если честно, я бы даже пропустила этот концерт и навсегда осталась перед горящим камином, от дров отскакивали бы искры, словно воспламенившиеся снежинки, в которых я бы сгорела, потому что его руки… у этого человека совершенно гениальные пальцы, как он прикасается ими, господи, какое туше, он как будто разгадал, уловил душу скрипки, ему в ней так комфортно, что забываешь даже о его виртуозности… но все же — Амати это или Гварнери?.. я ненавижу, когда мне не отвечают, но не позволю испортить себе концерт, нужно лишь избавиться от неприятного чувства, что он рядом и излучает гнев, а ведь он сам скрипач и должен бы чувствовать душу, смягчиться, но меня это уже не волнует, и как только окончится концерт, я все ему скажу… все-таки лучше признаться во всем, хоть будет за что злиться, ведь он все же привез меня вовремя, почти к самому началу, чтобы у меня не было неприятностей, и мы даже не успели поцеловаться… я захлопнула дверцу машины и побежала — и сейчас мне как-то не по себе, словно без этого поцелуя я провалилась в неожиданную паузу, заряженную звуком тишины, и не могу оттуда выбраться… а сейчас прозвучит та самая тема, от которой мне всегда становится грустно, и он так развернул ее, раскрыл так широко, словно хочет обнять весь оркестр, просто вобрал его в свой звук, матовый, всепроникающий, этот звук захватил и меня, никогда я не переживала ничего подобного, его руки прикасаются к скрипке еле-еле — никакого усилия, никакого насилия, просто какое-то волшебство, волны следуют одна за другой… а его пиццикато сорвались вниз, а потом снова карабкаются вверх — и тут музыкальная волна как бы замирает — интересно, какие каденции он сыграет?.. разумеется, свои собственные, в них музыка так неспешно набирает силу, расширяется до тремоло, после которого он успел дождаться фразы — в невероятно выверенной паузе, чтобы подхватить ее, словно вытягивает ее из меня, боже мой, какое чувство кульминации… это потрясающе… нет, я никогда не ощущала такого слияния в конце последнего аккорда, за которым нет завершения и просто следует Andante… я счастлива, что слышу это, счастлива и прямо признаюсь ему, что люблю другого и что мы должны расстаться, потому что не могу так жить и на своей коже все еще ощущаю его запах… а сейчас уже все смягчилось, как будто воздух затих, и в этом продолжительном звуке его пальцы трепещут, едва прикасаясь к струнам в нежном вибрато… оно отзвучит так безвозвратно и угаснет вместе с кларнетом в глубоком стоне, но я знаю, что его разбудит флейта — господи, это прекрасно! И почему я должна страдать, почему просто не рассказать ему о том, как бьется огонь в камине, разбрызгивая искорки света, теплые отблески которого обнимают мое тело, и в моей душе светлеет, даже сейчас, стоит лишь подумать об этом… и волны стекают вниз, а потом снова поднимаются — как он взял этот флажолет, да и не только этот, их целая вереница, они возникают в воздухе и совсем зримо рассаживаются на невидимых нитях в пространстве… и все-таки — что это за скрипка? Какие руки! Так Амати или Гварнери? — уже не важно, потом пойму, может быть, в программке будет написано, сначала было не до того, и когда мы вошли в зал, свет уже погас и все ждали первой ноты… нет, я не хочу, чтобы он заканчивал играть, литавры скоро возвестят конец тем самым угасающим тремоло, и на а-струне, а потом на е зазвучат последние трели — должно быть, это Амати, хотя все же у ее а-струны нет того тембра, такого специфического тембра — он всегда такой ласковый и словно увлекает вниз… так что, возможно, это Гварнери… и мне так хочется плакать, потому что все закончилось и публика уже сходит с ума, аплодирует восторженно, но я хочу снова вернуть время назад, снова и снова… интересно, а что он исполнит на бис…

… бис… бис…

Господи, милый, это было невероятно, невообразимо, никто не раскрывал меня так, не проникал, да, он буквально проник в меня — ты слышал когда-нибудь более нежные пальцы? Мне не хочется домой в эту зимнюю сказку, так романтично вокруг… ты не хочешь пройтись — твоя мать не откажется посидеть с детьми… кстати, когда мы входили, ты не ответил, что это за скрипка, я даже подумала на миг, что ты сердишься на меня, но ты же видишь… этот снег… Так Амати или Гварнери?

— Маджини, дорогая… я специально тебе не сказал, чтобы ты попыталась отгадать сама… ты никогда не научишься их различать… просто у тебя нет слуха, мое сокровище…

— Все же главное — наслаждение… как звучит…

… ну вот, наконец можем воочию лицезреть это чудо, идола моих учеников, искушенных его нездоровым совершенством, этого соблазнителя,

и как мне их переубедить?

Я вижу в зале по крайней мере пятерых, они явно впали в экстаз от его кремовых туфель, кремового костюма… вырядился, как клоун… никакого уважения…

этот мир… этот впавший в безумие мир… хлопают неистово… все как с ума посходили…

первое «ля» концертмейстера, первое «ля»… он отвечает:

кварта,

квинта,

септима… главное, чтобы е-струна не была ниже…

Нет, все идеально, звук совершенен, я всегда думал, что некоторые Маджини даже лучше, чем Страдивари, и цвет у них другой, и тембр — ярко-красный, кровавый, представляю, что можно извлечь из такого экземпляра… так и хочется прикоснуться к головке, декам, шейка просто изумительна, гриф слегка приподнят, он выше и длиннее… на целых два сантиметра длиннее… говорят, что все ее волшебство именно в резонаторных отверстиях — эфах, а я так и умру… мне ни разу не удалось хотя бы прикоснуться к такой… у нас тут есть одна, но она прячет ее… и сама не концертирует, а была хороша… очень хороша… наверное, благодаря скрипке… и я собственным уже ученикам, пока они терзают свои кремоны, всегда говорю — главное, дети, скрипка… и особенно — ее душка… душа…[1]

… сейчас он начнет, начало — самое важное, все идет отсюда, все сконцентрировано в первом звуке… здесь у тебя нет права на ошибку… первая фраза… ну, а провалишься… так я им говорю…

… ну давай, поднимай смычок

… он поднял смычок…

Изумление, изумление, изумление, я повторяю это как заведенная… наверное, есть какая-то причина, совсем по Фрейду, чтобы какое-то слово не давало тебе покоя и ты бы не могла понять, как от него избавиться, просто какой-то вирус в подсознании, повторяешь, повторяешь… я, кажется, произнесла это слово еще в кафе перед концертом, но концерт изумительный, изумительный — говорю это заранее, ведь он еще не начался, он еще не вышел, только оркестранты поскрипывают смычками, легко прикасаясь к своим инструментам, и ждут дирижера, но изумительно уже то, что я буду слушать его живьем… — ты так его расхваливаешь, дорогая — да нет, я не расхваливаю, просто мне нравится его игра, хотя я не слишком понимаю, что к чему, в отличие от тебя — а я уже не понимаю и он мне вообще не нравится… что-то мне все опротивело, а если уж и музыка мне опротивеет — значит, опротивеет и жизнь — именно так… и мы заказали себе по куску Гараша — я люблю Гараш, но ты только представь, что мы могли бы заказать и Захер — в Болгарии Захера нет, настоящего Захера, как в книгах Томаса Бернхарда — но сейчас все же и в Болгарии мы будем слушать великого скрипача, и это просто изумительно, как хорошо, что ты достал приглашения и я все же успела переодеться, хоть и в последний момент…

Но я употребила слово «изумительно» по другому поводу и не могу избавиться от него, даже сейчас, когда дирижер уже стоит за пультом, а изумительно то, что всегда в начале концерта свет в зале гаснет и люди словно исчезают друг для друга, музыканты, каждый в одиночку, реагируют на поднятую палочку дирижера — готовятся к игре, но он ее еще не поднял, потому что его еще нет, нет еще… но в любое мгновение он может появиться… и мне так хочется услышать нечто изумительное, сойти с ума от вкуса торта, который, к сожалению, не Захер, а он столько мне рассказывал про этот Захер, когда вернулся — но знаешь… и почему мы не едем в Вену — это, конечно, не исключено, хотя вряд ли — и будет изумительно увидеть собор Святого Стефана, как и его выход на сцену в кремовом костюме и кремовых туфлях — это дань рекламе, растрепанный скрипач-пижон — это круто… нет, нет, это не мода — просто так нравится молодым — мы ведь тоже молодые — но его туфли меня не интересуют, как и костюм — я ничего против них не имею — а не заказать ли нам что-нибудь выпить, на улице ужасно холодно, идет снег, а у нас еще целых полчаса до начала концерта…

Открыв глаза, сквозь неплотно задернутую штору она увидела завесу снежной пелены, которая спускалась с неба, и даже успела подумать: надо же, угадали, сказали, что целый день будет идти снег, и снова заснула; ей снился снег, который густо сыпался на землю и уже достиг подоконника, а ей, несмотря на это, непременно нужно было выйти из дома, и, открыв дверь, она попала в тот самый лабиринт дворца Шёнбрунн. Обычно зеленый, сейчас он был иссечен снежными тоннелями. Она снова открыла глаза.

Мне снилась Вена.

Месяц назад я была там на конкурсе, вместе с моим лучшим учеником, и непонятно почему влюбилась в этот город, ностальгически, мечтательно, хотя вообще-то не любила путешествовать и давно не впадала в восторг — везде одно и то же: барокко, рококо, сецессион, какой-нибудь случайно забытый семнадцатый век, парки, фонтаны и улицы, улицы со спешащими куда-то людьми… и музыка была все та же, потому что ее уши, после стольких лет общения с затвердевшими в своей точности звуками, уже достигли порога чувствительности и только что-то изумительное могло их привлечь. И тишина, в которой сыпется снег. Он будет идти целый день, идеальный день — а вечером концерт…

Мне снилась Вена.

Что-то в городе на этот раз ее смутило. Осталось в ней как тревожный, необычный вкус, странный запах или вид, который она не осознает… или те гвозди на подоконниках — от голубей, чтобы не садились на них и не гадили, нарушая степенную чистоту, или… нет, нет, не это, она видит это не впервые, гвозди посреди эклектичной красоты, которая проходит перед ее взором в размере три четверти, что-то постороннее, что просто соединяется с танцем этого города и вызывает тревогу с терпким вкусом влюбленности… наверное, я старею… приближается критический возраст… она осторожно отбросила одеяло, ожидая холода, но в комнате было тепло, окно лишь слегка запотело, так что снег снаружи был словно в двойной тканной пелене… нет, дело не в критическом возрасте, всё хуже… гораздо хуже… не Вена виновата в том, что уже каждое утро она, откинув одеяло, поднимает вверх ногу и рассматривает хлопчатобумажную пижаму, ногти, чуть заметные волоски на большом пальце, а потом снова прячет ногу под пуховое одеяло и решает, что ей некуда спешить, совсем бессмысленно, она вполне может полежать еще, потому что на улице идет снег или происходит нечто, что абсолютно оправдывает ее пребывание в постели и делает ненужной любую попытку включиться в какое-нибудь действие, кроме этого — бездействия, в котором ты пребываешь, вспоминая свой сон, Вену, лабиринт дворца Шёнбрунн в ледяных цветах, и ищешь причину той странной тревоги, червячка, который появляется то в сердце, то в животе или где-то на нёбе с вкусом торта… — да, Захер, этот странный вкус, неожиданный, тонкий, еле уловимый, вкус фразы Бернхарда… как странно, что мне снится Вена и Шёнбрунн…

Прекрасный колодец…

Нет, не странно. Только трудно признать, что вовсе не странно.

Прекрасный колодец, снова подумала Вирджиния, почувствовав, что уходит в своих мыслях все дальше и дальше, откуда все труднее возвращаться, потом решительно отбросила пуховое одеяло и, перекатившись в своей большой кровати, спустила ноги на пол, ступив в мягкий ковер, который создавал ей ощущение безопасности, она резко встала, но тут же села вновь, слегка притянув к себе одеяло, чтобы сделать переход в реальный мир более легким, хотя тепло в комнате было настроено благожелательно к ее телу, обволакивая его, словно пух, наверное, она встала слишком резко, потому что кровать на какое-то мгновение превратилась в лодку, легко покачивающуюся на морских волнах, голова закружилась, и Вирджиния придержала ее рукой, нет, только не это, я не вынесу, если этот меньер снова вернется, но мгновение прошло, мир стабилизировался в рисунке ковра, и ее тело на этот раз медленно и осторожно выпрямилось. Она сделала несколько шагов к окну и отдернула штору до упора, колесики прокатились по карнизу, расцарапывая тишину — в сплошной пелене за окном совсем отчетливо она увидела, что снег навязчиво повторяет ее сон — сегодня земля будет завалена ледяными цветами… и очертания лабиринта проступили в морозных узорах на стекле…

Прекрасный колодец, подумала Вирджиния, снова проваливаясь в свой сон, и на мгновение ей показалось, что ее затягивает вперед, туда, за окно, а мелькающий в глазах снег просто поглотит ее… нет, только не это, если снова… проклятый синдром убьет меня, я не выдержу… она повернулась спиной к окну, крепко ухватившись за ребро батареи, и прикрыла глаза, чтобы прогнать навязчивое повторение, в котором ее голова снова утратит свои ориентиры, а мир вокруг начнет кружиться, как сумасшедший… За дверью в прихожей раздался бой часов, и в густой тишине она внимательно отсчитала удары — раз, два, три… — с любопытством, потому что понятия не имела, который сейчас час, белая пелена за окном создавала ощущение абсолютного безвременья, бесконечного вытекания и накапливания в свете, совсем не связанном с временем…

Боже мой, десять…

Она была уверена — ей что-то нужно было сделать, она уже упустила что-то. Чувство тревоги охватило ее, будто засыпав снегом.

Вирджиния огляделась, да, я должна вспомнить, сегодня совсем обычный день, не суббота и не воскресенье, значит, день как день, но я просто не могу так… было неясно только, что именно она не может, впрочем, она не стала уточнять и вместо этого очень осторожно прошла к письменному столу в углу и включила компьютер, потому что светящийся экран и его едва уловимый гул вызывали у нее ощущение связи с реальностью, давали какую-то ниточку, ведущую к припоминанию, которая приведет ее туда, где пульсирует свет, абсолютно исчезнувший сейчас, утонувший в непробиваемой пелене навязчиво падающего снега, который она буквально слышала своими уставшими от звуков ушами, и пока ждала, когда весь этот мир вспыхнет на экране, — прошла мимо пианино, нажала пару клавиш, прислушалась на мгновение к их звучанию, успев даже подумать, что, вероятно, скоро придется вызывать настройщика, вслушалась в уже угасающий звук, чтобы убедиться в его легком диссонансе, совсем легком, который ее уши уловили и который как бы повис в воздухе на фоне невыносимой тишины за окном, тронула футляр скрипки, лежавший на старинной подставке слева от пианино, — компьютер, наконец, заработал, на экране появилась картина Шиле, в геометрическом порядке расположенные балконы и окна, друг на друге, в невозможно обостренных в своем ритме цветах… пора бы сменить эту картинку, слишком уж она депрессивная, можно поставить, например, лабиринт дворца Шёнбрунн,

как будто он не депрессивный,

кликнула на иконку в интернете, вот сейчас, сейчас, свет на экране вспыхнет, хлынет, как неоспоримая возможность, которая позволит ей абсолютно все, и рассеет этот глухой, безмолвный снег, рисующий ледяные цветы…

Вирджиния села за стол к компьютеру и открыла свою почту, ее руки машинально набрали имя и пароль — появилось какое-то письмо, отправленное буквально только что… Она сразу поняла, от кого оно, мышка в ее руке дрогнула, словно заколебалась, стоит ли открывать это письмо, а может быть, рука задрожала как раз от желания открыть его поскорее… В мгновения, предваряющие появление слов на экране, ее глаза снова обратились к окну и увидели снег, он медленно сыпался…

«Дорогая госпожа,

Оставленные для вас приглашения уже у меня, я взял их в кассе еще утром, сразу после открытия, как вы и советовали. Вы даже не представляете, как я вам благодарен, без вас я никогда бы не сумел заполучить билет, чтобы услышать эту Маджини — интересно, а она звучит так же, как ваша? — к тому же и сам концерт обещает быть исключительным. Пока я ждал у кассы, встретил знакомого оркестранта, и он мне сказал, что в заявке написано, будто на бис он исполнит Чакону. Представляете? После такой невероятно сложной программы — и Чакона! Неужели когда-нибудь и я смогу так?

С нетерпением жду вечера, а с ним — и вас, и концерт. Я буду перед входом в зал в семь без пятнадцати — так вас устроит? — а вам лучше выйти пораньше, на улице ужасно, и говорят, что снег будет идти весь день… впрочем, снег такой белый, и с ним весь город совсем притих и стал таким молчаливым…

На всякий случай я вам позвоню в двенадцать — в перерыве между вашими уроками — вдруг вы не прочитаете моего сообщения.

И благодарю вас еще раз. М.»

… нет, так нельзя…

… так нельзя… а впрочем — почему нельзя?.. всё можно всё можно и, боже, какой снег на улице, мне не хочется выходить из зала я бы остался в фойе, но нельзя, разумеется, всё можно, всё разрешено… как дьявольски он играл… эти дьявольские трейлеры Паганини он сыграл нарочно… надо мне, наконец, решиться выйти наружу и пойти домой, в этот снег, хорошо хоть, что мой дом близко, а кажется, что бесконечно далеко… наверное, я все же старею, чувствую страх в груди, сам не понимаю, стар, конечно, но зато больше других понимаю в музыке, и все же… эта молодежь, какими только ушами она слушает… так много молодых, на других концертах не так… и мои ученики…

… нет… просто…

… а, здравствуйте, прекрасно, разумеется…

… да, магия звука, и вы, не так ли…

… и туше…

… именно туше… у него крупные руки…

… это не имеет значения…

… но с «Маджини»…

полно знакомых, говорят одно и то же, глупости всякие, но так всегда, человеку нужно поболтать перед тем как уйти, а мне так не хочется выходить… в холод… точно, старею, постарел-то я давно, а вот боюсь ли — еще вопрос… и чего?

одиночества, да, одиночества…

ты гляди, кто это там… вот он… разумеется, имя я забыл, совсем из головы выскочило, именно у его жены была Маджини, да и сейчас она у нее, Маджини, у бывшей его… совсем настоящая… мы с ним почти соседи… может быть, подойти к нему, вместе и пойдем, правда, если я его окликну, придется разговаривать, ну что ж, мы коллеги… а кругом все такое белое… совсем как его волосы, впрочем, как и мои… он так постарел, наверное, и я выгляжу так же… и ее звали Вирджиния, как и мою, только моя умерла, а его ушла от него, разве это не одно и то же, почти, и моя Вирджиния оставила меня, ушла в смерть, и я постарел… какое совпадение, а имя редкое, только его была намного моложе… вполне могу пройтись с ним и поболтать, в этот снег… была с ним какая-то история, давно, не помню точно — какая, все тогда ее обсуждали, она была его ученицей, причем очень способной, но так всегда, когда человек женится на своей студентке, рано или поздно они уходят, и моя Вирджиния ушла от меня, но она-то хоть — в землю… а эта… что-то там странное случилось, а с ней исчезла и скрипка, тогда все говорили, что вообще-то это нечестно… да, нечестно — прятать такую скрипку и самому на ней не играть, разве только для себя… ну и, может быть, перед учениками, и только они могут слышать это сказочное звучание… сказочное?.. как глупо… но он уже идет к выходу, сейчас исчезнет… пора и мне… поспрашиваю его… так много музыки, света…

Маджини…

Вирджиния…

Вирджиния…

вот сейчас, вроде бы случайно, я выйду из-за его спины и на миг сниму шляпу, нет, только приподниму, такой снег…

… он не сыграл Чакону…

или информация того типа была неточной, или… да и с какой стати ему заявлять бис предварительно, это его дело, как решит… и все же…

… он не сыграл Чакону…

завтра я ей скажу… я расскажу ей, как это было исключительно, хотя и не совсем, да, не совсем… в сущности, он мне не нравится… что-то в нем не так… и Чакону не сыграл… но она-то почему не пришла, не понимаю… а эта, рядом, все никак не может замолчать — смотри, сколько снега, и как же мы доберемся домой — да уж как-нибудь… а я всегда ее слушаю, а зачем, спрашивается, сказала пригласить подружку, я и пригласил, ну какая там подружка, так, вообще не может заткнуться, музыка ее убивает… а сейчас еще и провожать ее… нет, такси не видно, придется долго идти пешком, как раз музыка в голове отшумит, но вряд ли, она ведь не прекращается… а когда-то, несколько лет назад, она с ним была знакома, сама вспоминала, это было в Вене…

Вена… как же я там провалился…

а приглашение было лично от него — ей… и скрипка такая же, правда, его Маджини звучит иначе, если бы она была здесь, наверняка бы определила точно, в чем отличие, я, конечно, тоже чувствую это, но она бы смогла это сформулировать… а эта, рядом… все продолжает болтать о каком-то мастере по лютням и крови его жены, ну и глупости… хоть бы ненадолго замолчала… и ведь захочет, чтобы я остался у нее, скажет, куда ты в такой снег, женщины всегда хотят, чтобы их трахали, только это их и занимает, а я не знаю сам, хочу этого или нет… но может быть, и я когда-нибудь, как и она, научусь формулировать, сразу схватывать всё, все интервалы… она столько разного мне рассказывала о скрипке, особенно о самом Маджини, как он сделал ее из виолончели, она любит это вспоминать… но, если вдуматься, что значат эти лишние два с половиной сантиметра длины, кошмар для пальцев, когда она в первый раз дала мне ее в руки и сказала — играй — я просто обалдел, не знал, как поймать звук, фальшивил ужасно, весь напрягся… а ведь сам просил ее, говорил, что мечтаю сыграть на этой скрипке, она такая красивая, такая настоящая, говорил, но, наверное, не надо было этого делать, она мне сказала, что любая скрипка мстит, а уж Маджини — тем более, если не доберешься до ее душки… думаю, именно поэтому у меня тогда лопнула струна, надо это признать, в тот вечер, когда я это услышал, надо признать, мне чего-то не хватило, не стоит себя обманывать, чего-то, черт побери, мне не хватает… да всего не хватает, и, вероятнее всего, мне пора бросать все это, потому что или — или, в музыке это так, другого не дано… нельзя просто так, я это знаю от нее… только мне неясно, она-то почему бросила играть, я слушал ее записи, она потрясающая, просто великая скрипачка, еще в Вене я решился спросить ее об этом, и она отрезала: музыка — это тишина, в которой звук не звучит… не знаю, что она хотела этим сказать, это было как раз тогда, когда мы вошли с ней в лабиринт, хотя она и не хотела… а эта гусыня, рядом, рассуждает о любви, какие-то статистические данные мне приводила еще перед концертом, а сейчас хочет знать, что я обо всем этом думаю, ничего не думаю, мне вообще не до этого, любовь и статистика, глупости… а тогда я не понял точно, о чем она говорила и почему так побледнела, когда мы прочли, что в обязательную программу включена Чакона, и сказала, ты не будешь ее играть, потом добавила, а впрочем, попробуй, но всегда происходит так, как она говорит… ужасно, мои ноги совсем промокли и руки окоченели, а эта, рядом, хочет их растереть, сует свою руку мне в карман, к моей руке, мне это неприятно, но что делать, девушки всегда мечтают о подобной интимности… а тогда она растерла мне руки после лабиринта, наполнила ванну и насыпала туда что-то зеленое, от нервов, вроде, помогает, и стояла за дверью, я залез в воду… а она говорила… говорила мне что-то… что-то важное и снова про скрипку… говорила… ты должен овладеть ею, нет, наоборот, она должна овладеть тобой… я ничего не слышал… нет, слышал, но не понял… и пришел в возбуждение… вот кретин, возбудился и захотел, чтобы она была там, со мной, в ванной, сам ужасно испугался этих мыслей… какой дурак… я подумал, она старая, какая старая?.. и ночью продолжал думать, снова возбудился, но что делать, человек всегда так или иначе влюблен в своего учителя, так все говорят, искусство сближает как-то особенно… а она… вовсе она не старая… даже красивая… просто гораздо старше меня… какая любовь, а я дурак, вряд ли бы она ответила мне как-то… а может быть, именно это и привело меня к провалу на следующий день… точно это… но как… я не знаю… зачем ты мне все это говоришь и почему, какая-такая статистика про любовь, что такое эта «любовь» и кто как ее понимает, каждый имеет в виду что-то свое, если его спросят, он ответит, но что… это ничего не значит — как ничего не значит — а вот так, совсем ничего, только когда это свалится на тебя — ну да, сваливается, а люди с этим не считаются — ну, значит, просто их еще не коснулось, если коснется, примешь, хочешь — не хочешь — ты так это понимаешь — да, я так — ну ладно, но ты должен этого сам пожелать — а зачем, с какого перепугу — потому что это волшебно — бла-бла-бла, слушать все это — уши вянут — нет, ты просто невыносим — невыносим?.. ну и прекрасно…

я сам разболтался, разболтался, вот и ладно, хоть так заткнуть ей рот, а то она опять начнет мне пересказывать тот триллер… впрочем, пусть себе рассказывает, а я смогу подумать о другом, о действительно потрясающем моменте, был такой в Мендельсоне, он меня просто сразил, и как он этого добился, только все же что-то неприятное есть в этом человеке, я чувствую… что-то холодное… ледяное… другое… но зато он совсем особенно прикасался к скрипке, и в какой-то момент они просто слились воедино… нет, не слились, такое и у меня было… тут что-то другое — не понимаю, как в такой холод что-то может быть сказочным, и что тут сказочного, я уже окоченел совсем — ну еще пятнадцать минут — для тебя? — и для тебя, если хочешь — ой, подожди — что? — да нет, я подумала о нем, как он играл, восхитительно, конечно, только вот что-то… — что «что-то»? — нет, я не знаю, мне трудно объяснить, это ты можешь — я уже говорил тебе, уже нет, ничего не могу, я думал об этом, но не уверен — да ладно тебе, хватит комплексовать, ну подумаешь, просто какой-то конкурс, какая-то лопнувшая струна… — дело не в струне, жюри этого не засчитывает — будут и другие конкурсы — да не в этом дело — а в чем — что «что-то», скажи, что именно «что-то» — я тут прочитала в одном журнале… — ты только журналами и интересуешься — а что плохого — ничего, так скажи… один его друг говорил — ну, и что — ничего, просто говорю… — я об игре тебя спрашиваю… все прочее неважно, какой он там человек — а вдруг важно — ох… и что с тобой говорить…

давай помолчим немного, город никогда не был таким тихим — просто ничего, совсем ничего не звучит…

музыка…

а существуют ли еще машины, ползут еле-еле… никто не в силах расчистить этот нескончаемый снег, он падает в свете фонарей, он засыплет все вокруг, весь мир… это было бы чудесно, в сущности, у меня ужасная депрессия, я просто не в силах выйти из нее… и это не легкая депрессия, вовсе нет, мне гораздо хуже, ужасно тяжело, и следовало бы ей сказать, сказать, она поймет и даст мне немного тех зеленых кристаллов… тогда, в Вене, они хорошо на меня подействовали… или нет?.. я же возбудился… а вот и ее дом, пелена снега совсем закрыла его… а тогда, наутро, я был как-то не в себе и не сказал ей, естественно, а должен был сказать

любимая,

ты что-то сказал? — нет, ничего — мне показалось, ну признайся — ничего я не говорил, тебе послышалось — нет, признайся, ты сказал… «любимая»… и чего ты стесняешься…

этот натиск мне неприятен, вот еще — «любимая», глупости, ей, что ли, скорей бы проводить ее и я уйду, всего несколько шагов, несколько нот… струна лопнула в самом финале, просто ужас, но проблема не в этом, проблема в скрипке, и я должен был ее послушаться, когда она мне сказала откажись от этого инструмента, но скрипка была такая прекрасная, такая настоящая, она вся сливалась со мной, были мгновения, когда я ощущал ее своей частью, своим возбудившимся членом… совершенно мужской инструмент… правы те, кто так утверждает… Маджини… он так выступает вперед, что телу приходится наклоняться, идти за ним, рука двигается все быстрее… но почему, почему ничего не получилось? Я слился со скрипкой, абсолютно, я думал, что и впрямь поймал ее душку… я чувствовал себя… сильным… и вдруг она отделилась от меня, отошла — чего-то хотела от меня… чего-то другого… а струна просто лопнула, повисла… и все закончилось…

Мы пришли.

… ты действительно решил идти домой, в этот собачий холод, метель…

… действительно… хотя нет, не знаю… там, у нее, тепло… но если я поднимусь… женщины так хотят, чтобы их трахали, а я-то хочу?

… но все же… да и что такого…

… почему бы и нет?

Если бы бедро не болело так сильно, счастье было бы полным, но так не бывает, Всегда что-нибудь, да мешает. Самое трудное — спускаться и подниматься по лестнице, но человек — такое существо, что всегда найдет решение, вот и у него есть нечто подобное. Он проговаривает вслух один стишок, скороговорку какую-то на совсем непонятном языке, и его ритм так увлекает, что уменьшает и боль, и трудности… когда идет вниз, говорит его задом-наперед, а когда вверх — то по порядку. Сейчас он спускается вниз:

Sancte Johannes

Labii reatum

Solve polluti

Famuli tuorum

Mira gestorum

Resonare fibris

Ut queant laxis[6]

Он услышал его когда-то давно от одного музыканта, который репетировал в зале, оно показалось ему странным, и он попросил прочитать его еще раз, потом второй, третий… господин сказал только, что это какая-то лесенка. Но он так и не понял, о чем оно, хотя запомнил почти сразу, и оно стало помогать ему при спуске и подъеме.

Sancte Johannes

ступенька

Labii reatum

ступенька

ритм действительно завораживает, хотя и получается неравнодольным из-за укороченной ноги. И пока он пройдет свои пять этажей вниз, так хорошо ее разработает, что в зале уже бегает, как молодой, и никто не догадывается, как ему больно, только вот хромоту скрыть невозможно, но ведь работать она не мешает…

Solve pollute

ступенька

Famuli tuorum

ступенька

В эту ночь работы будет много, концерт большой, все билеты проданы, зал буквально лопается от стоящих в проходах. Нужно все внимательно осмотреть. Дождаться, пока уйдут последние — гардеробщицы, уборщицы, обойти все — гримерные, партер, балконы, туалеты, проверить все окна и в конце — выключить свет.

Ну вот — везде темно, и он выходит.

Закрывает двери на ключ, кивает полицейскому — все в порядке, ut queant laxis. Когда ему дали здесь комнатку на чердаке и работу, как инвалиду, он почувствовал себя абсолютно счастливым. Потом — почти. Работа считается легкой, но она ответственная, они просто не понимают: надо выйти самым последним, выключить рубильник, все закрыть… при этом у него все ключи, и однажды один господин, органист, просил пустить его ночью в зал — порепетировать на органе, дома у него органа нет. Предлагал и деньги, но он отказался. Не имеет права, вся ответственность на нем, эти ключи, в сущности, ему доверили.

Mira gestorum

ступенька

Resonare fibris

ступенька

И точно внизу, на площадке — последняя строчка, как будто специально все вычислили, совпадает…

Ut queant laxis…

Звучат аплодисменты, значит, он правильно рассчитал время. Точно пять шагов от его подъезда до входа в зал, снег все идет и уже давно, наверное, засыпал слуховое окно в его комнате, так что он готов к самому плохому, но здесь дворники чистят снег постоянно, пять шагов ему вполне по силам, и он их делает, как будто не боится поскользнуться… Он входит через дверь в здание филармонии, никто его не останавливает, все его знают, и ему это приятно. Но он — ни слова, у него своя работа, и она важнее, чем у них, а когда закончит, никого здесь уже не останется…

Слова — не нужны.

В тот момент, когда он входит, аплодисменты внезапно смолкают, это значит — бис, и у него еще останется немного времени, чтобы заглянуть в гримерную, так, на всякий случай, вообще-то это не его обязанность, но люди так небрежны, а ему отвечать…

нет, все в порядке, везде чисто.

Можно пока посидеть в глубине фойе, оттуда все видно — кто входит, кто выходит, кто поднимается на балконы, а кто — спускается, и подождать. Это долго, конечно, но на всякий случай…

Ut queant laxis…

… иногда он мечтает, как славно было бы побегать по лестнице, перепрыгивая через одну ступеньку, через две… вверх… вниз… Но тогда пришлось бы читать стишок совсем вразнобой, а когда сидит на одном месте, вот как сейчас, без дела, может потренировать свою память…

Mira gestorum

Labii reatum

… а потом сразу

Ut queant laxis

Sancte Johannes…

… только вот его тело никогда не даст ему это проделать…

Sancte Johannes…

Sancte Johannes…

… Вот и последние выходят. Больше никого. Обычно остается тот, кто играл, тогда и начинается настоящая работа. Музыкант всегда выходит последним — поздравления, цветы, иногда переодевание. Женщины переодеваются обязательно, мужчины редко. Этот сегодня — мужчина, значит, задерживаться не будет.

Дверь гримерной открывается, да, он не переоделся, в этом же костюме и пришел, он видел его сегодня… не такой, как другие, белобрысый, говорили — то ли немец, то ли еще кто. И что скрипка у него какая-то особенная, это он слышал еще несколько дней назад. Вместе с ним выходит молодой парень, он раньше пришел, несет его скрипку, оба одеты почти одинаково. Смеются. У дверей их ждут, и машины там, так что пальто им не нужны, хотя и снег… Но все это его не интересует, сейчас ему пора начинать.

Пусто.

Тихо.

Он идет. При ходьбе откидывает ногу в сторону, очень ритмично.

У этого зала свой запах, он любит его, и вечером, перед тем как спуститься вниз, думает о нем, предвкушая, как будет его вдыхать. Он — не от женских духов, он свой, особенный. И даже когда зал пустой, запах ощущается еще сильнее.

Он начинает со сцены — стулья оркестрантов вынесены, дирижерский пульт — тоже, только рояль остается на своем месте и орган, паркет слегка поскрипывает, на полу несколько листочков от цветов, это уборщицы недоглядели, но он их сейчас подберет. На сцене больше ничего. Ничего.

Пусто. Можно выключать свет.

К партеру вниз — четыре ступеньки. Всего четыре, но они слишком круты для него, их и с Ut queant laxis не осилить, даже если говорить все строчки подряд до Sancte Johannes, поэтому он проходит через сцену и попадает в партер через одну из дверей, направляется вдоль рядов, иногда замечает что-нибудь на креслах или под ними — украшения, бумажники… и всегда сдает все это на следующий день. Но сейчас ему кажется, что он слышит шаги. Нет, не кажется. Действительно, шаги. Его нога откидывается в сторону слишком резко, неожиданно быстро. Он возвращается в фойе — а, тот парень, который был с музыкантом, вернулся, идет к гримерной.

Он идет за ним, парень оборачивается и улыбается. Красивый. Высокий. Как ангел с картины, и волосы кудрявые. Произнес несколько слов, но он не понимает, наверное, забыли там что-то. Входит в гримерную и тут же возвращается, в руке — один цветок. Белый. Снова улыбается, на этот раз и он пытается улыбнуться в ответ — мол, ничего страшного, ну, забыли что-то. Смотрит, как тот выходит из дверей, сливается с пеленой снега и исчезает в ней. Все-таки надо проверить гримерную, он чувствует — что-то не так. Открывает дверь и, еще в темноте, ощущает тяжелый запах — ну, конечно же, всё не так, всё совсем не в порядке — они оставили все цветы, не взяли с собой, а ему теперь — что делать? Если бы гардеробщицы знали заранее, они бы их разобрали, хоть порадовались бы, ну а ему-то теперь что делать, к себе наверх он мог бы взять, но только один букет… но вообще-то они ему не нужны… и что делать… он, конечно, подумает, но пока думает, можно делать что-то другое, и так времени потерял достаточно, а еще на балконы подниматься… снова ступеньки…

опять ступеньки

Ut queant laxis

Resonare fibris

на первом ярусе — ничего, обычно второй ярус не открывают, но сегодня не так, и это хорошо — он любит второй ярус. Высоко.

Mira gestorum

Famuli tuorum

Solve polluti

ступенька,

ступенька…

Отсюда, сверху, зал особенно хорош, орган блестит и без сценического освещения, когда он выключал там свет, наверное, остались какие-то отблески… лучи…

… отсюда сразу видно, что все в порядке, все на месте. Он может сесть в первом ряду и с высоты осмотреться, зрение у него хорошее, только глаза здоровыми у него и остались, если что не так — сразу увидит… и подумать, что же делать с этими цветами… непорядок, что он оставил цветы. Обычно все их забирают… а завтра кто-нибудь ему скажет — а почему здесь цветы… их не должно быть… и он будет виноват… но может быть, это дело уборщиц… нет, он не знает. И не поймет. Никто ему не говорил, что делать, если музыкант оставит цветы. Не говорили, ни — что делать, ни — кому это делать. Так всегда, когда нарушают правила… Он бы не смог такого и придумать…

Нет, не смог бы.

Тихо. Пусто.

Он лично погасил свет на сцене, сейчас он там приглушен.

Спокойно. Никакого шума. Далеко видно все.

Кресла. Ложи, он там не садится, они для важных господ.

Этот вечер обещал быть совсем таким же, как всегда, но оказался беспокойным, из-за цветов. Тот парень забрал всего один цветок… почему один, белый…

Когда его охватывает беспокойство, его глаза начинают слипаться.

Веки тяжелеют и опускаются.

Он хочет спастись.

… ему кажется, что он видит того парня, который нес скрипку и потом цветок, белый, а потом исчез в пелене снега, тоже совсем белого, нет, он видит не его, а того ангелочка, что висит над сценой… с кудрявой головой… утонувшего в цветах…

… ну а мне-то что делать с цветами?

Он уже засыпает, но ничего бы и не мог ни придумать, ни сделать. Значит, лучше всего уйти, погасить свет, чтобы все погасло за ним…

… закрыть…

… ключи ему доверены…

… сторож…

… и пять шагов до входа…

… воздух за стеклом зеленый и подвижный, он приближается, отдаляется, облизывает окна, рассеивается, и тогда это зеленое светлеет, становится прозрачно-зеленым, словно видение зеленого, потом это видение исчезает, появляется вновь и начинает перебирать листья в кроне деревьев, их листья зеленые, но и воздух тоже зеленый и иногда он густеет, надавливает на стекло и старается проникнуть внутрь, пузырьки лопаются, булькая, такие воздушные в воздухе… я хочу их потрогать, мне зачем-то нужно их потрогать, но вместе с ними мне в грудь проникает это зеленое, и оно такое густое, что я начинаю кашлять… мои глаза открыты, я вижу стекло, зеленый воздух за ним, его формы, совсем ясно ощущаю кого-то рядом с собой, но не знаю, кто это… нужно открыть глаза, чтобы увидеть его… плотность зеленого воздуха мне мешает…

— а потом?

— а потом ничего.

… как я счастлив знакомству с вами, мадам… как я рад…

на двери табличка:

Д-р Бошненский

Непонятно, где ставить ударение, было ровно одиннадцать, когда она постучала в дверь — да, войдите — наверное, он заранее пошел ей навстречу, потому что, когда она вошла, он оказался прямо перед нею, какой странный человек, и его фамилия, и ужасно высокий… даже не столько высокий, сколько длинный… и такой фамилии наверняка нет в справочниках…

— как я счастлив знакомству с вами, мадам… как я рад…

ударение на «е», он представился, словно я не видела табличку на двери, но, возможно, предполагает, что люди могут задавать себе этот вопрос… и сразу куда-то исчезает неловкость… его рука костлявая, он не отдернул ее, напротив, так и стоял с протянутой рукой в ожидании ее реакции, пока она не подхватила ее своей левой рукой… довольно интимный жест, словно с приятелем, но правой руке всегда что-нибудь мешает — тарелка, из которой что-то выливается, салфетка, нож или ложка, поэтому безо всяких церемоний она воспользовалась левой,

— когда вы мне снимете повязку, доктор?

он не ответил, вопрос прозвучал единственно по поводу этой левой руки, которая всего мгновение оставалась в его правой, а он продолжал восхищаться фактом знакомства с нею, убеждая, что ждал этого с нетерпением,

— мадам, я читал ваши книги, по крайней мере, некоторые из них,

она не спросила, какие именно, ей это неинтересно, другое меня заинтересовало, помещение оказалось совсем неожиданным — уж никак не врачебный кабинет, а большая квартира, довольно уютная, прихожая с зеркалом и шкафчиком для обуви, дальше — просторный холл, на одном из диванов валяются брюки и рубашка, доктор явно живет здесь и одет по-домашнему — бриджи и футболка, кругом беспорядок — по контрасту со стерильной обстановкой санатория, даже запах другой… тимьян… нет, липа… доктор, не замолкая:

— сюда, пожалуйста, и направо, я ненавижу врачебные кабинеты, они смущают посетителей, и поэтому мой — совсем другой, он подойдет и врачу, и писателю,

его смех похож на кашель, заметила я, я продолжаю замечать, она не может перестать замечать, вот в ее номере совсем нет картин, а здесь их полно, пять полотен на стенах, но она не смогла рассмотреть их как следует, потому что он быстро провел ее через открытую дверь в кабинет, большая библиотека, перед ней письменный стол — вот только чей? врача? или писателя? Она, например, любит писать лежа… об этом могли бы поведать ее книги, но можно это определить и по другим признакам, если, конечно, их заметить, когда я замечаю подобное, то ощущаю расстояние между миром и собой…

— если здесь вам не очень удобно, то, может быть, там…

— да, там.

В углу низкий столик с двумя креслами, я села, достала из сумочки формуляр и протянула доктору — незаполненный.

— я не могу писать левой рукой, доктор, я правша, сестра Евдокия принесла мне эти бумаги вчера, но я не смогла…

вообще-то, она пыталась, написала даже свое имя:

Анастасия

но получилось ужасно криво, как у ребенка, доктор смутился, покраснел, или ей так показалось, потому что в кабинете было темновато, можно было бы ничего и не заметить, странно, но здесь так сумрачно, несмотря на яркие лучи снаружи, окно маленькое и шторы приспущены, наверное, специально,

— какое недомыслие, боже, какое недомыслие,

вздохнул доктор, но он надеется на ее снисходительность, это всё сестра, разумеется, ведь она разносит формуляры вновь прибывшим, а ведь прекрасно знала о ее проблеме с рукой, могла бы и сообразить,

— но она слишком молода, — продолжал он, — молодые так неделикатны, наверняка даже отдернула свою руку, увидав вашу повязку, а собиралась пожать руку, не так ли? Какая бестактность… Забудьте об этом, это всё формальности, в ваших бумагах из больницы все написано, я сам заполню карту.

Доктор замолчал, она тоже, стало как-то неловко, словно пришла в гости к незнакомому человеку без повода, и им не о чем говорить… а пространство рушится без голосов, время — тоже, остается пустыня, и между людьми возникает неуверенность, чувство тревоги, вообще-то, она могла бы посмотреть его книги, если он будет молчать и дальше, она их посмотрит, а он пусть себе наблюдает за ней, она и сама может наблюдать, и стала рассматривать картину на стене перед ней, натюрморт с цветами, каллы… довольно банально… но, возможно, и не натюрморт, а пейзаж, бледно-зеленый фон, в глубине картины уходящий вдаль горизонт, на столе белая скатерть, масло, в одной тональности, в белом едва уловимо ощущается зеленое — как в моем сне… ваза с каллами на столе, где-то… нет, нигде… снова «я это уже где-то видела», но не из-за зеленого, не из-за сна…

— я знаю, зачем вы здесь, — проговорил он, не скрывая, что совсем откровенно наблюдает за мной, естественно, знает, ему и не надо наблюдать, в моей медицинской карте и так всё написано: тяжелое сотрясение мозга, легкая кома, без серьезных повреждений, отделалась несколькими сломанными ребрами, только вот рука пострадала, но удивительно, что она даже не сломана, просто потеряла мизинец, «потеряла», звучит как-то странно, словно она потеряла его где-то на улице, но о том, что это странно, ничего не написано, это ее собственная констатация, немыслимо — попасть в катастрофу, побывать в коме, пусть и всего несколько часов, и единственное, что ты потеряла, какой-то там маленький палец,

— вы были в коме,

— да, но совсем недолго,

— может, и недолго, но это оказывает воздействие, иногда глубокое…

и другие вещи могут оказывать глубокое воздействие,

— многие вещи оказывает глубокое воздействие, доктор, возможно, и более глубокое, чем какая-то кома,

— не хотите ли чаю, Анастасия?

а тут и вправду любят обращаться друг к другу по имени, звучит по-свойски, но я бы не сказала, что он пытается интимничать, что-то в его интонации мешает так думать, в сущности, он держится достаточно отстраненно… она тоже могла бы так попробовать, но не знает, как его зовут,

— да, спасибо, пахнет приятно тимьяном… хотя нет, липой…

и еще какой-то запах, но она не может точно определить, какой, доктор встал, и теперь он показался ей еще выше, похоже, они одного возраста… и исчез, а она продолжала рассматривать каллы… или что-то, странно тревожащее ее память… но он вернулся очень быстро с подносом, чашки и чайник, блюдце с ломтиками лимона, сахар, тонкий фарфор, серебряные ложечки, такое впечатление, что всё это было приготовлено заранее, и уже нет времени вспомнить что-либо,

— эта картина с каллами…

— а, эта? наследство от бабушки, вы в этом разбираетесь? художник неизвестный, возможно, художница, даже наверняка именно художница, женщины часто рисуют цветы… но довольно ценная. Старомодно, но каллы, в сущности, прекрасны, такие невинные… я вожу ее с собой повсюду, а жил я во многих местах, но уже много лет я здесь… впрочем, я все свои картины вожу с собой…

я слушала рассеянно, что-то мне это напоминает…

возможно, не столь уж невинное.

Доктор налил в чашку чай, и разговор потянулся мучительно, то и дело прерываясь, потому что он спросил, во что именно я врезалась, в дерево, ответила я и добавила, что иногда человеку везет и он не покалечит кого-то еще, я сказала это просто так, чтобы мы снова не погрузились в молчание, но он не подхватил эти слова… и ее поглотил горизонт, утонувший в завораживающей зелени картины… неожиданно он спросил: а почему? ей-то это было совсем очевидно — убивать других никак нельзя, но он пояснил свое «почему»:

— никто ведь не выбирает, как именно попасть в катастрофу, не правда ли?

да, не выбирает, только ей кажется, что он хотел сказать что-то совсем другое, в последнее время ей все время кажется, что люди говорят вовсе не то, что говорят, или она их неправильно понимает, но, может быть, он прав, и воздействие катастрофы на нее оказалось более глубоким, хотя и не до конца ясным, но он уже сменил тему и спросил, а как она вышла из комы…

— через зеленый сон,

сказала я, именно так и было. Доктор закашлялся или, похоже, засмеялся.

Наверное, пора уже было допивать свой чай и уходить, говорить было совсем не о чем, и всё это здесь — просто пустая формальность, обыкновенный ритуал для вновь прибывших. И если здесь все-таки есть настоящие врачи, то они там, где лечат сердца людей, а не их нервы, сердце наверняка важнее, по крайней мере, для дыхания, хотя и нервы способны удушить, с ней это уже бывало, но от этого не умирают, а доктор заговорил про чай: и не тимьян, и не липа, а точнее — и тимьян, и липа, но с добавлением других компонентов, весьма подходящих для лечения нервов;

— здесь у всех проблемы с нервами, у кого — больше, у кого — меньше, а некоторые даже воображают, что у них есть особые психические привилегии…

и предложил дать ей рецепт чая с точным описанием добавок, очень важна при этом, утверждал он, точность в их использовании, а тимьян с липой здесь просто для улучшения вкуса. Ей этот чай весьма полезен, потому что и у нее неважно с нервами, сказал он, и это прозвучало немного нахально,

— извините, доктор, но может быть, я пойду? я еще не видела пляжа, хотелось бы…

но доктор вдруг очнулся и сразу изменился.

— ни в коем случае, Анастасия, ни в коем случае, нам еще о многом надо поговорить, а это, с чаем, просто так, обычная любезность, для первой встречи, здесь встречи длинные, здесь все длинное,

он тоже длинный,

— мы ведь никуда не торопимся, не так ли?

и осторожно поставил свою чашку на стол, соединив ладони как для молитвы или демонстрируя свою просьбу к ней остаться, а у него длинные, стройные ноги, и когда он закинет ногу на ногу, в его осанке наверняка появится что-то женственное, обожаю женственных мужчин, они более утонченные, что ли, но этот здесь показался ей смешным, а может быть, он нарочно ведет себя так, потому что вдруг стал серьезным, улыбка сошла с его губ и отзвучала в его голосе… не разнимая ладоней, он поднял вверх указательный палец и начал перечислять, что именно ей предстоит делать здесь и какой режим соблюдать, чтобы привести себя в порядок, расставить точно всё в себе по своим местам и вылечиться окончательно: впрочем, ничего особенного — отдых, отдых и еще раз отдых, отдых на первом месте, и это «первое» подтверждал поднятый кверху палец, люди, утверждал доктор, вообще не умеют расслабляться, не понимают, что это такое, а ведь вполне достаточно сна, но столько много сна, чтобы нельзя было из него вырваться, потому что когда человек много спит, то и видит во сне многое, это доказанный факт, а сны благотворны для нервов, даже если и перерождаются порой в кошмары,

— вообще-то, мадам, я вовсе не желаю вам кошмаров, я хочу пожелать вам только снов, полных роз, если, конечно, вы не предпочитаете каллы…

он улыбнулся, его улыбка показалась ей искусственной, а сон должен был быть вторым условием, потому что второй палец поднялся вверх рядом с первым, а третье — ванны, он настоятельно советует ей не пренебрегать грязевыми ваннами, эту грязь сюда доставляют специально и смешивают с местной грязью, которая тоже обладает некоторыми полезными свойствами, усиливающими общий эффект, ее свойства просто бесценны, грязь образует на коже особую пленку, и вещества проникают непосредственно внутрь тела; эта грязь почти такая же, что и на Мертвом море; она совсем не пачкается, как думают некоторые, продолжал доктор, и человек должен быть тяжелым неврастеником, чтобы отказаться от этой процедуры по надуманным гигиеническим причинам… а таких неврастеников, впрочем, здесь хватает, к сожалению, они брезгливо уклоняются от этих ванн, вместо того чтобы сказать: я тоже создан из грязи, презирают грязь, он поднял и третий палец, подтверждая важность данного элемента режима… какие у него длинные пальцы, подумала она, как и ноги, но особенно важным, по мнению доктора, было четвертое условие — принимать участие в развлечениях, которые здесь представлены в изобилии и совсем безопасны для нее, даже при ее болезни…

— я не больна,

возразила я,

в том-то и дело. В сущности, никто здесь не считает себя больным, вот и она не исключение, просто это предполагает наличие очень чувствительных нервов, нежных, прозрачных, утонченных и беззащитных перед натиском реальности, которая проходит сквозь них, как ей вздумается, это такие мыслящие шелковые нити и, что еще хуже, они ощущают каждую вибрацию, и порой так сильно, что даже рвутся, хотя шелк очень прочен, впрочем, здесь лучше подойдет сравнение с тростником, уже было немало случаев, когда какая-нибудь нить в тканях рвалась, совсем неожиданно, неотвратимо, как удар свыше, и тогда действительно может произойти срыв, совсем настоящий, продолжал доктор, ничего удивительного, что человек в таком состоянии начинает задумываться о странных вещах — о том, например, как ему исчезнуть в море, которое здесь в опасной близости, а если иметь в виду (а это уже конкретно о ней), что с подобными исчезновениями она уже не раз играла в своих книгах, исчезала как бы понарошку, позволяла себе это… как будто слова ничего не значат, как будто они не паутина, которая завлекает в свои сети чужие судьбы, словно они — мухи, а ведь слова — это, говоря иначе, мухоловки для ни в чем не повинных и ничего не подозревающих людей, которые вдруг ощущают, что увязли в паутине, вплетены в нее, можно даже сказать — влюблены по-настоящему, подвергая себя риску, ведь у них могут выпить всю кровь… то в этом, конкретно ее случае, положение с нервами просто-таки опасно, и не только для нее, но и для других людей, вступающих с ней в контакт, хотя они-то его, вообще говоря, не интересуют,

— они меня не интересуют, они мне неинтересны,

а интересовала его единственно она,

потому что он отвечает за меня, чувствует перед ней некие обязательства, особенно после нашего совместного чаепития, а нет ничего опасней, продолжал доктор, для такого человека, как попасть в собственную паутину слов, запутаться в собственных нитях, чтобы нервная ткань, которая у нас постоянно в напряжении, подтачивала изнутри, разрушая организм… и тогда положение действительно может стать опасным настолько, что какой-нибудь автомобиль вдруг вылетит с дороги и врежется в дерево, если, конечно, вовремя не принять меры,

— о словах, доктор я знаю всё, — прервала его я,

я знаю всё о словах, и автомобиль здесь абсолютно ни при чем.

Но он вряд ли меня услышал, хоть и улыбнулся в ответ, он не имел в виду ничего специального, просто приводил первые пришедшие в голову примеры… вот такие они, слова, совсем, как паутина, и человек не знает, куда его занесет со всем этим, а вот она, паутина, знает: речь идет единственно об особом веществе, секрете, который, однако, оставляет вполне реальные следы и даже может убить,

… я говорю о паутине, вы, наверное, знаете? О секрете, который выделяет паук…

Я знаю. Не нужно и отвечать, я знаю о пауках, как и о словах, поэтому оставила книгу о Терезе в покое, на книжной полке, думаю, навсегда, не желаю оплетать паутиной никого, а тем более — себя, но мне неприятно, когда мне кто-то об этом говорит, словно и в самом деле может это знать, а он не может, если сам не испытал этого, но даже если это и так, меня это бесит… в последнее время чувство юмора мне что-то изменяет… я вдруг подумала — вот оно, «глубокое воздействие»: вместо того чтобы рассмеяться, я испытываю горячее желание сбежать отсюда, а доктор продолжал, будто я его и не перебивала, он снова вернулся к болезни, которая приводит к слабости и полному истощению сил,

а иногда и к полному исчезновению, мадам, потому мы этим и занимаемся, именно в этом — наша главная задача,

сказал он,

здесь, в этом месте…

… и она окончательно растворилась в звуках его голоса,

… они здесь, в санатории, устраняли все следы, накопившиеся в нервной ткани или выработанные ею. Проводили полную чистку организма изнутри, чтобы человек мог продолжать свой путь в любом направлении, при этом само направление не имеет значения, как полагают некоторые и даже пытаются выбрать его для себя, ведь весь смысл — в продолжении, заключил доктор и глубоко вздохнул, взволнованный своими словами. Он даже встал и прошелся у нее перед глазами от книжного шкафа до кресла — один раз, потом еще… но у нас есть и кое-что весьма полезное для вас, милая Анастасия, и я настоятельно вам рекомендую, примите это как самое эффективное лекарство из всего, что мы здесь предлагаем: у нас появилось несколько клубов по интересам для заполнения вечернего времени, оно переносится тяжелее всего, вы наверняка это знаете… эти вечерние часы, когда всё на миг затихает, совсем неожиданно, и люди начинают испуганно озираться по сторонам, их глаза темнеют, а в зрачках появляется страх… вы, очевидно, замечали, что вечерний взгляд как-то особенно тревожен, если человек один и не знает, чем ему заняться, но даже если он и не один, ему ничуть не легче… свет этого часа вытесняет всё остальное, он как бы обезличивает его…

… да, я знаю: свет в комнате потихоньку тускнеет, словно хочет затаиться, и я начинаю перекладывать предметы с места на место, пытаюсь что-то делать, совсем ненужное, раскладываю пасьянс… а не пора ли уже зажечь лампу? еще один день прошел, ну и что из этого… завариваю чай из липы, тимьяна… запах вечера, запах безутешности… обычно именно тогда я начинаю писать, а если не пишу…

— единственное спасение в этом случае, мадам, — усталость, усталость удобна, некоторые люди и существуют только благодаря усталости, вы не согласны? но здесь никто не устает, разве что от жизни, но это совсем другая усталость, да и вообще не считается… в сущности, именно усталость от жизни и делает этот миг таким застывшим, затемненным… с этим мы боремся. Мы как бы зачеркиваем его, стараемся перетопить в других часах, уничтожить, вот почему мы никому не разрешаем ужинать в своем номере в одиночку, это часть нашего распорядка, вы заметили? это позволяется только в виде исключения и по моему личному распоряжению, потому что у нашей столовой очень важная роль в процессе лечения… столик, бокал вина, не пренебрегайте этим, я знаю, вчера вы выпили один бокал… разговоры, приглушенный гул голосов, взгляды… но, естественно, не только это, ужин сам по себе не поможет перебороть страхи вечернего часа, в нашем случае они относительны и появляются снова и снова… если бы этот час можно было зафиксировать, не было бы проблем с самоубийцами… или с алкоголиками… это совсем другие души, они считают себя несчастными… мы бы просто приглядывали за ними, мадам, и в решающий миг окружили бы их заботой и вниманием… но это невозможно, ведь время порой играет с нами в прятки, и решающий миг может наступить и на рассвете… Но это детали, извините меня, мадам, мы в состоянии помочь только в обычных случаях, которые повторяются систематически… вот их бы не пропустить… но ужин заканчивается, а потом… потом… мы подумали об этом «потом», и самое интересное, что всё организовали сами пациенты, постепенно, я только утверждал самые успешные формы, сделал их постоянными, «прорастил их», что ли… и сейчас лишь распределяю людей… вы увидите, как незаметно они исцеляют даже очень чувствительные нервы, как ваши — чувственные, здесь я имею в виду лишь крайнюю степень чувствительности… чувствительности, которую вы сами разглядываете через лупу, рассматриваете ее сосредоточенно, а она неожиданно воспламеняется от какого-то луча… это уже совершенно лишнее, поверьте, но вы не можете себя контролировать… снова прошу вашего прощения, я совсем уклонился от темы и хочу порекомендовать, только порекомендовать, разумеется, ничего обязательного… здесь нужно только желание… сильное желание…

и доктор вернулся на свое место, словно желая обуздать волнение, неожиданно охватившее его, или подчеркнуть важность того, что скажет сейчас, снова сложил ладони и поднял вверх один палец жестом перечисления, явно ему свойственным, на этот раз — большой палец,

— первое,

но первое оказалось неинтересным. Он лишь хотел ознакомить ее… чтобы у нее сложилось мнение обо всем… речь шла о клубе читателей, естественно, любительском. Но он вовсе его не рекомендует… конечно, он возник много лет назад и выдержал испытание временем, но вообще-то там такая скучища… читатели тоскливо делятся своими впечатлениями о книгах, в библиотеке санатория их полно, комментируют мелодраматические истории, любовные, сентиментальные, житейские, в основном туда ходят женщины, они устраивают иногда читки вслух, и если она их посетит, непременно попросят прочитать ее книгу, но всё это — из-за ее тела, которое тогда будет в их полном распоряжении,

— они бы вас с удовольствием расчленили, — усмехнулся доктор, — чтобы увидеть, откуда появляются слова, куда вы их потом складываете, как вы пишете буквы, очень уж они настырные… но вы профессионал и понимаете этот низменный инстинкт, и вам будет неприятно, так что не надо и пытаться, а лучше вообще туда не ходить, потому что стоит вам появиться там хотя бы раз…

ему не было необходимости убеждать ее, всю жизнь она с этим сталкивается, читает, пора бы и отдохнуть, хотелось сказать ему об этом, но он без паузы продолжал дальше, явно не интересуясь ее мнением,

— есть еще бридж-клуб, интеллигентная игра, вы не играете? играете, но и его я бы вам не советовал, да и трудно будет удержать тринадцать карт в одной руке… я иногда там бываю, это моя обязанность, но там собираются мои самые легкие пациенты… когда они играют, их время тает, совершенно безопасно, выхолощенное время, они даже не делают выводов из собственной игры, а ведь выводы так важны, не правда ли? но их я не мучаю, у них свое направление, не то что у вас… невинная игра… а сейчас о третьем клубе… он вас заинтригует, хоть посмеетесь в крайнем случае, смех полезен, его, смех, человек должен сам себе организовывать, внутренне, я имею в виду… это клуб медитации. Не так давно к нам сюда попал один мужчина, инструктор по медитации, у него были проблемы с нервами, причем не самый легкий случай, так вот… он верил, что если люди будут медитировать, мир излечится от всех своих бед, он иногда нас посещает, вы увидите, сюда часто попадают люди озаренные… есть какая-то связь между нервной тканью и озарением, а он талантлив и сразу находит себе последователей, организует их и, как мне кажется, думает, что замещает меня… это меня забавляет… не думаю, что вы примете это всерьез, но попробуйте, они принимают всех желающих, потому что ничего особенного и не требуется, только место… человеческое тело, когда оно неподвижно и безмолвно, места занимает совсем мало, его вообще можно не учитывать, а им места не хватает. Сестра Евдокия вам всё покажет, отведет куда надо, а сейчас о клубе, который я вам хочу порекомендовать и куда совершенно официально вас приглашаю…

он остановился на миг, задумался, и ей показалось, что она слышит море, сегодня сильный прибой, а может, это голос доктора долетает до нее волнами — то наступает, то откатывается назад… может быть, мне надо ему что-то сказать, но я не могу, волны так шумят…

— ах, да, я совсем забыл о фото-клубе, там полно народу, но думаю, вас он вряд ли заинтересует… ну что тут объяснять… открывают мир, разбивают его на кадры и таким образом сохраняют, бродят повсюду и снимают букашек, цветы и скалы, море и всякую мелочь, друг друга снимают… у вас нет фотоаппарата, ведь так? они бродят, как охотники, а вечером демонстрируют свои трофеи… лапку ящерицы, глаз лягушки, морского конька… потом ретушируют в фотошопе, специально ходят в поселок, там есть компьютер, вот они и развлекаются, здесь-то это запрещено… если хотите знать мое мнение, всё это — одно щелканье, а им кажется какой-то новой жизнью, творчеством или возвращением к природе, впрочем, в этом есть определенный терапевтический эффект, и я ничего не имею против; приняли в свой клуб и художников, вы их увидите, они ходят с мольбертами, и всегда найдется кто-нибудь, рисующий море, но они какие-то заторможенные, потому что подолгу сидят перед своими полотнами и становятся нервными… а вы не рисуете? я понял, что вы в этом разбираетесь, но с забинтованной рукой… да и нельзя везде успеть, даже здесь времени на всё не хватает… приходится выбирать… поэтому я лично рекомендую вам только пятый клуб, только пятый, другое вам просто не нужно…

и доктор поднял вверх последний палец, мизинец, именно мизинец, которого она лишилась, с очень длинным, ухоженным ногтем, странно, она с детских лет не встречала такого, помнится, у мамы был один знакомый, вот он входит в гостиную, берет в руку чашку чая, и его мизинец щелчком выстреливает вверх…

— а зачем вы отрастили такой длинный ноготь на мизинце, доктор?

она услышала свой вопрос, господи, ну что за глупости, это просто неприлично, надо как-то замять свою оплошность, он остановился, слова замерли на его губах, и он уставился на нее, глаза под очками блеснули, может быть, ему неприятно, что его перебивают, она совсем смутилась,

— я вдруг вспомнила, извините, у моих родителей был один знакомый… его уже давно нет, простите меня за этот вопрос… я просто подумала вслух… не сдержалась…

— ничего, Анастасия, ничего, здесь люди спрашивают и о более странных вещах, само место подталкивает к воспоминаниям… да, немного старомодно, почти никто уже так не делает, наверное, и у меня это как-то связано с детством… честно говоря, я не знаю… как-то не задумывался… кажется, был у меня дядя… но и он давно умер…

ему стало неловко, неловко было и мне, как-то всё это неестественно, подумала я,

— продолжайте, доктор, я слушаю вас с глубочайшим интересом…

и он продолжил… по его мнению, это был самый важный клуб, его члены — люди, которые хотят выздороветь — действительно хотят, она и представить себе не может, как их мало и как сложно их лечение, при котором наличие болезни вовсе не предусматривается, ведь большинство приезжают сюда, как на курорт, — я тоже — хотела сказать она, но не успела, да и как им желать излечения, если они ничего не знают о своей болезни и знать не хотят, просто не признают ее, а все убеждают их в противном и очень хитро вводят в заблуждение, некоторые даже воспринимают процесс лечения как своего рода болезнь, впрочем, и она находится в подобном положении, сказал доктор, но надежда есть, и поэтому он бы хотел, даже настаивал, чтобы она выбрала для себя этот клуб…

… в этот клуб можно вступить только по рекомендации, он слишком мал, я бы даже назвал его «частным», в нем человек принимает непосредственное, совсем личное участие, а такое встретишь не часто… на сегодняшний день в нем всего одиннадцать человек… с вами нас было бы двенадцать, больше дюжины он не выдержит, наше помещение слишком мало, в подвале, иногда, правда, нам удается использовать большую террасу на крыше, там больше воздуха и вид прекрасный, но кругом полно любопытных, а мы не можем им запретить подниматься туда, и стоит нам собраться, как они появляются один за другим — курят, наблюдают за нами… вот и приходится снова идти в свой подвал, в тесноту… ну, вы всё сами увидите, сами убедитесь в том, насколько это значительно, я даже жалею, что не всегда могу присутствовать, ведь у меня есть и другие обязанности, посещаю и фотографов, и художников… о читателях и вспоминать не хочу… читают себе, а в этот момент у вас столько всего интересного происходит… ну вот, я уже причислил вас к этому клубу, хотя вы еще не дали своего согласия, но вы ведь понимаете, это всего лишь приглашение, хотя я уверен, что однажды вы придете и уже не откажетесь… там есть чудесные персонажи, столько странных историй… нет ничего более прелестного в этом развлечении, по крайней мере, мы здесь ничего не выдумываем,

сказал доктор и снова поднялся с кресла, а почему бы и ей не размяться, шею свело и правую ногу тоже, только это будет не слишком прилично, ведь им придется обходить друг друга в комнате… она представила себе эту пантомиму, их безмолвные движения, тело в движении занимает больше места, а слова… она вслушивалась в ритм его шагов, он остановился перед письменным столом,

— я сейчас вам объясню — к сожалению, всё это придумал не я, а это так интересно… люди здесь невероятно изобретательны, чего только ни нафантазируют… так вот, этот клуб придумала одна наша пациентка из числа самых последовательных, она каждый год приезжала сюда, один раз летом и один — зимой… все предпочитают приезжать сюда в теплое время года, потому что здесь море, и зимой нас здесь совсем мало, но дело не в море, ну да, красивый вид, но поверьте, в холодные дни оно даже более прекрасно, жаль, что вы этого не увидите… хотя, кто знает… так вот, она всё изобрела, и я был просто очарован… даже думал уговорить ее переехать сюда насовсем, взять к нам, но этой весной, говорят, она покончила с собой… такое несчастье, я узнал совсем недавно… где-то в Америке… нет, в Швеции… глупая история, в сущности, это неважно… мы потеряли ее, и я чувствую, что ее место опустело, поэтому сейчас очень надеюсь, что его займете вы… эта женщина придумала клуб и дала ему имя, она назвала его «Клуб анонимных влюбленных»…

о, нет, только не это,

… анонимных влюбленных?

она бы сказала: ненормальный, психоаналитик со своей кушеткой, глаз лягушки, глупости, не открывай глаза, крошки надо стряхнуть, не прикасайся к ним, только не это,

она подумала: о, нет,

только не развороши прошлое, сказала Анна,

а он продолжал:

— почему бы и нет? есть же клуб анонимных алкоголиков, почему не может быть и клуба влюбленных? еще неизвестно, что опаснее…

она ощутила легкую дурноту,

— нет, доктор, благодарю вас за доверие, но это совсем не для меня, не хочу, уж лучше я буду играть в бридж с одной рукой… вот сегодня, например, я даже попробовала написать левой рукой свое имя, получилось кривовато, но уж карты я как-нибудь смогу удержать, если нужно, и фотоаппарат себе куплю, и глаза лягушек куда интереснее, и с медитацией бы справилась, честное слово, но этот ваш клуб — нет-нет, это не мое, он даже хуже читательского, слишком уж всё это архаично, а что, туда тоже ходят одни только женщины? я бы не смогла рассказывать о своих любовных историях, это похоже на терапевтическую группу для очень ранимых особ, на психотерапию, психодраму или исповедь… и слышать не хочу, нет, это не для меня…

… напротив, как раз для нее, к тому же никто там и не стремится рассказывать свои истории, вовсе нет, как она могла подумать такое? это было бы неимоверно скучно, да и нет никаких любовных историй, заметил доктор, любовная история всегда одна… вопрос лишь в том, как это одно превращается в такое множество? но это уже вопрос теории, бесконечно интересный, и никакого психоанализа, тем более — психодрам, вот и он, хоть и доктор и по необходимости должен быть в курсе всего, считает, что это шаблонно, банально, похоже на астрологию, подброшенную людям для примитивного объяснения совершенно невообразимых вещей, которые…

— я тоже не желаю знать никаких историй, мадам, хотя некоторые пытаются мне их навязать, но в данном случае всё иначе, просто развлечение и воображение, ничего более…

сказал доктор, но она уже перестала его слушать, уйдя глубоко в себя, заболела шея и голова, она почувствовала, что затекла правая нога, и снова погрузилась в созерцание картины на стене, в сущности, она какая-то пресная, безвкусная, а доктор между тем говорил о своде правил, необходимых для того, чтобы игра стала интересней, заполняя время утонченными разговорами… автор явно экспериментировал здесь с оттенками зеленого, прорисовано всё очень тщательно, подобный тон неимоверно трудно выдержать… просто развлечение, в котором растворится тот опасный час сумерек, исчезая и в других часах… зеленое… только это, и никаких откровений, лишь бы этот час прошел незаметно… без болезненных проявлений… игра, как и все прочие игры, только немного труднее, захватывает… в сознание проник шум прибоя… давно надо было уйти отсюда, она почти не слышит его голос, только море, но в последнее время у нее часто просто нет сил, приступ слабости, она уступает без сопротивления, и сюжет затягивает ее… а когда она посетит клуб, то непременно поймет…

ну уж нет, хотя человек никогда не должен сопротивляться, гораздо лучше уступить…

— я подумаю, доктор, звучит заманчиво, соблазнительно, возможно, и попробую, только сейчас я бы все-таки хотела пойти на пляж,

она слишком засиделась здесь, шею свело, голова болит, правая нога совсем онемела, где-то вдали плещутся волны, и разговор нужно бы закончить на том, чего она не пожелала понять, но доктор снова сел перед ней и снова изменился, словно вдруг пришел в себя,

— я вас окончательно уморил… сестра Евдокия вам всё покажет, идите пообедайте, отдохните, поспите… ближе к вечеру она зайдет за вами, впрочем, можно и завтра, мы тут никуда не спешим,

она вдруг почувствовала себя действительно уставшей, захотелось оказаться в своей комнате, наедине со своими мыслями… заныл палец… которого нет…

— эта повязка… когда вы ее снимете, доктор? В Софии говорили, что скоро…

в конце концов, это сейчас самое важное: если она действительно хочет чем-то заполнить время, рука ей понадобится, она мне нужна… но снова не дождалась ответа… ну что там, в Софии, понимают… потом он внимательно взглянул на нее сквозь толстые стекла-лупы, глаза за ними всегда кажутся большими, больше, чем на самом деле, и слегка выпуклыми, и она совсем непроизвольно уставилась на него, вообще мужчины такие разные — в очках и без очков, а когда кто-то носит их постоянно и потом снимает, то чувствует себя голым, совсем раздетым, снимите очки, доктор… и тогда он спросил, а что я собираюсь делать, чем займусь, ведь пустое время тянется так долго без этих прекрасно организованных вечеров, которые, он абсолютно уверен, я непременно постараюсь посетить…

— я думаю писать, — сказала я, — слова полезны для меня, они лечат, да и что делать пауку, если не ткать свою паутину, ведь, насколько я поняла, вы видите во мне Арахну, которая при любом своем движении выделяет особый секрет…

— писать? уже? и что же вы пишете?

… блажен тот, кто не соблазнится…

не скажу.

Я ему не скажу,

потому что знаю, что именно он подумает, все, кто слышал эту историю, думают одно и то же, а доктор — интеллигентный человек, ему не нужен читательский клуб, и наверняка он воскликнет: о, святая Тереза? та самая Тереза, с оргазмами? они все так думают и представляют себе ангела с нежно заостренным копьем… впрочем, вряд ли он это скажет…

— кое-что о Терезе, — не сдержалась я, — святой из Авилы, но я пока еще не решила, что именно… со словами так иногда бывает, они иногда такие неопределенные, ничего не обозначающие… но время действительно нужно чем-то заполнить, когда оно пусто… пусто…

глаза доктора за очками загорелись, умные глаза, и на этот раз он прервал ее, воскликнув

— о, святая Тереза? та самая, с оргазмами, вызванными Богом?

ну вот, я так и думала, ничего не скажешь, придется подтвердить…

— скорее Иисусом, хотя, в сущности, это одно и то же…

но доктор снова оживился, оказывается, он слышал об этом, занимался когда-то в молодости, только предпочитал Иоанна Креста…

только представьте себе, — продолжал доктор, — если бы Иоанн Креста оказался на месте св. Терезы, то у него были бы непроизвольные поллюции, но это недопустимо, мужчины боятся этого, считают признаком слабости, как будто кто-то другой распоряжается их телом… это крайне интересно, мадам, только вы не будете писать, вот увидите… это исключено…

она вдруг испытала раздражение и злость. Ведь Тереза — ее оправдание, идея будущего, и я хочу, чтобы все в это верили, а этот — не верит, и своим взглядом из-под очков демонстрирует это, говорит вслух, прямо, как будто знает, что она уже никогда не прикоснется к ней… она прикасалась к ней давно, через одного мужчину, которого не существует, а к ней никогда не прикасался ни один мужчина, по крайней мере, это общеизвестно. Церковь умеет доказывать такие вещи, особенно католическая, так что она, Анастасия, уже действительно не желает прикасаться к ней, хотя и сказала это прямо и подтвердит перед всеми, что ей нравится эта версия, но, кажется, не только ей, потому что она создает вполне убедительную перспективу, вперед, назад, в сторону, а почему бы и не вверх — если словами следовать за Терезой совсем вплотную, плоть до плоти, хотя к ней и нельзя прикасаться… но это знает только она и не позволит другим думать так,

— вы только снимите повязку поскорее, прошу вас, я действительно собираюсь писать, для меня это лучшее лекарство…

сказала она,

сказала я, и, наверное, в моих словах прозвучало отчаяние, но он по-прежнему улыбался своим мыслям и даже налил себе чаю, не предложив ей, как это бестактно, подумала я, он так недогадлив, увлечен своими мыслями, которые продолжает изрекать вслух, не обращая внимания на ее состояние,

— нет, вот увидите, вы не будете писать, даже когда я сниму вам повязку… но лучше не спешить… к тому же вы и не подозреваете, сколько всего интересного вам здесь предложат, милая Анастасия,

… сочинительство может и подождать, сказал он, не это сейчас главное, оно никогда и не было главным, подумала я, но замолчала, вспомнив о горизонте, в который, как бы я хотела этого, верили все, кроме меня, меня и нее, мы обе уже имеем право не верить… она почувствовала себя глубоко расстроенной, мысли путались.

Сделав над собой усилие, она поднялась со своего места, никто уже не пытался ее задерживать, доктор тоже встал, он пришел в себя и сейчас не показался ей таким уж длинным, хотя его голова возвышалась над ней.

— До свиданья, мадам, до свиданья, я так рад нашему знакомству, мы еще побеседуем с вами, поверьте… а сестра Евдокия всё вам объяснит о днях и часах, наполненных минутами, вы ведь знаете?.. вы только ни о чем не беспокойтесь, просто отдыхайте…

Выходя от него, она подумала, что так и не разобралась, что это было — кабинет врача или кабинет писателя, его шутку она не поняла и книг не видела… перед глазами стояли только каллы… когда она проходила мимо них, то остановилась на мгновение, заметив на столе рядом с вазой кисть, небрежно брошенную на белую скатерть в зеленоватой гамме, и ее кончик — маленькую зеленую запятую… этой кистью писалась картина, говорит картина, этой кистью нарисована кисть, но это не кисть… возможно, подумала она, это не так уж банально…

ей вспомнились чьи-то глаза, запятые…

я вспомню сейчас… сейчас вспомню…

на другие картины она и не взглянула, проходя через холл, вообще больше ничего не заметила, и расстояние разрослось до невидимых размеров, почувствовала только свою левую руку в его правой… и вышла в коридор.

… ну вот, та самая грязь…

… я видела только грязь, сказала я Анне по телефону, время тянется так медленно. Она мне звонит каждый вечер, а я в третий раз говорю ей одно и то же — я видела только грязь…

Похожа на обычную, только чуть более липкая, но я еще не мазалась ею, только потрогала и растерла между пальцами, она необыкновенная, сказала сестра Евдокия. Я согласилась, чтобы она меня проводила, но только сюда, потому что это место в пятнадцати минутах ходьбы от санатория и идти надо по утоптанной дорожке через лес, если пойдете сами, можете заблудиться, здесь есть и другие тропинки, они вас заведут не туда… объяснила она, когда я начала возражать, чтобы она провожала меня куда бы то ни было, благодарю вас, сестра Евдокия, большое спасибо, но я предпочитаю сама, сама всё найду, но она убедила меня, объяснив, что вообще-то сюда можно попасть и другим путем — через пляж, ну, там трудно заблудиться, но зато потом нужно карабкаться по крутым скалам, поэтому меня следует непременно проводить через эту рощу, возразить мне было нечем. Да и зачем возражать, сестра Евдокия так мила, просто ангел, ее единственный недостаток в том, что она ничего не слышала о «Волшебной горе», и когда мы отправились сюда, я улыбнулась, раньше подобный недостаток казался мне непростительным, а сейчас мне было все равно… я даже склонна простить это лично ей, в сущности, я всем прощаю лично, благодарю вас, сестра Евдокия, вы так милы, она покраснела от радости, как ребенок, и стала похожа на ангела со своим курносым носиком, когда зашла за мной в номер и начала извиняться за тот непростительный жест, ну, тогда, когда она отдернула руку, не надо было вообще протягивать мне ее, но раз уж протянула, недопустимо было ее отдергивать, вот и доктор рассердился, но она полностью осознала свою ошибку… простите меня, и мы отправились в путь. Эта дорога действительно приятна, за деревьями виднеется море, а в этот час солнце начинает клониться к закату и слышатся крики птиц, здесь поблизости озеро, и, оказывается, лечебная грязь частично состоит из озерного ила, вода выносит и тину, и грязь, всё это смешивается, наслаиваясь, как раз в том месте, где море и озеро подходят совсем близко друг к другу: смотришь на море, обернешься — а там, за деревьями вдали, виднеется озеро — одно пресное, другое соленое … и тина, и грязь…

мы шли ровно пятнадцать минут и вышли к заливу,

— ну вот она, грязь, — показала рукой сестра Евдокия.

Небольшой залив, с двух сторон окруженный скалами какого-то необычного цвета, песка нет, только грязь, она кажется почти черной, но когда разотрешь между пальцами, оставляет зеленоватый след, а потом кожа краснеет… море тоже более темное, это от грязи, люди, намазанные, стоят, как статуи, пока солнце ни высушит их совсем и грязь ни начнет осыпаться, вот тогда они идут в воду и смывают, смывают ее с себя, оставляя на воде темные разводы, а потом мажутся снова… снаружи люди кажутся одетыми в кожу, но когда выходят из воды, то их тела совсем гладкие и блестят…

… я наблюдала за некоторыми, сказала я Анне по телефону, и больше сказать мне было нечего, ну разве что… чувствую себя хорошо, так что не беспокойся обо мне.

Сегодня я сходила туда сама, но даже если бы и захотела натянуть на себя эту вторую кожу, я просто не могла себе это позволить. Заходить с повязкой в воду мне нельзя, она тут же станет грязно-кофейного цвета, а грязь попадет в рану… впрочем, есть там еще эта рана или нет, я не знаю, но сейчас я предпочла остаться под деревом на краю рощи и смотреть на тела. Они и голые, и в то же время как бы дважды одетые, кожа поверх кожи… и даже если бы не моя повязка, я все равно не решилась бы намазаться, я тут никого не знаю и некому намазать мне спину. Ну, почти никого, потому что вчера в столовой я смогла обменяться парой слов со своей соседкой, правда, совсем мимолетно и шепотом, но все же это уже похоже на знакомство, а на заливе ее не было, я бы ее разглядела, даже намазанную, уж очень она заметная. Вчера она сама подошла к моему столику и протянула мне руку, но я не могла ответить ей тем же и поэтому извинилась, в свою очередь извинилась и она, оказывается, она заметила меня со своего места и решила спросить, люблю ли я Шуберта. По ночам, когда она не может заснуть, она включает записи Шуберта, у нее хорошая стереосистема с множеством дисков, ей разрешили это делать из-за проблем со сном, но усыплял ее только Шуберт, это как таблетка снотворного, зимой-то всё нормально, но когда окна открыты, музыку просто невозможно удержать…

— я люблю Шуберта, — ответила я, — мне было приятно услышать его вчера вечером,

а она снова принялась извиняться за то, что совсем не выносит наушники,

— с наушниками я не могу уснуть, если лечь набок, то наушники мешают, мне в них больно, хотя, конечно, я понимаю, что следовало бы слушать в одиночку, через наушники… ведь кто-то может и не любить Шуберта…

— не беспокойтесь, — повторила я, — я люблю Шуберта.

Я рада, что мы познакомились, хоть она и не назвала своего имени. Потом вернулась за свой столик, к мужчине и женщине, с которыми сидела и в прошлый вечер, здесь вообще все люди сидят по своим местам, и у меня оно уже есть, только никто не садится рядом. Я узнаю ее имя и в следующий раз скажу, как зовут меня, это важно… я немного разволновалась, ну вот, поговорила с кем-то, в последнее время я не люблю произносить слова, да ведь, кроме Анны, врачей и сестер, мне и не приходится разговаривать… но о своем волнении я не сказала Анне, не стоит… после того как я трижды повторила ей, что видела только грязь, она могла бы растревожиться, подумать, что я замыкаюсь в себе, снова начинаю внутренне метаться, а это вовсе не полезно для моего здоровья, но мне трудно разговаривать по телефону, он не сдавливает уши, как наушники, а сдавливает слова… может быть, поэтому я ничего ей и не рассказала. Когда мы с сестрой Евдокией вернулись вечером после нашего путешествия к заливу с грязью, она вдруг почему-то захотела проводить меня до самого номера, странно, подумала я, и не согласилась, я бы хотела подняться с вами, настаивала она, о нет, благодарю, ответила я, и всё же… неужели она не понимает, это нетактично и подозрительно, но когда я стала возражать более решительно, сестра Евдокия улыбнулась, сказала до свиданья и до вечера и оставила меня, а я зашла в лифт и только там почувствовала, как горят мои щеки, значит, и вечернее солнце обжигает, моя кожа, наверное, покраснела, и нужно немедленно смазать ее кремом…

В номере я сначала ничего не заметила: мой взгляд инстинктивно обошел стену с зеркалом, лицо горело, и я сразу же прошла в ванную, с шумом пустила воду, я чувствовала себя потной и грязной, словно грязь проникла в мои поры… а вдруг она умеет проникать и через глаза? долго стояла под душем с рукой, отведенной в сторону, повязка совсем грязная, хоть бы кто-нибудь мне ее сменил, ни о чем другом не думала, а когда вышла из ванной — совсем голая, только с повязкой на руке, внезапно увидела: на месте зеркала на стене висит картина, та самая, банальная, или не так уж и банальная? о боже, неужели это доктор, милый доктор, а он милый? я спрошу его — вы что здесь, исполняете едва только возникшие и еще даже не высказанные вслух желания? лишь вчера я удивлялась, почему в номерах нет картин, и вот надо же… к правому углу рамы прикреплен конверт, одной рукой я открыла его и достала записку:

… надеюсь, что Вы приятно удивлены, я заметил, что она вам понравилась, зеркало вам совсем не нужно, а я могу временно обойтись и без картины. Если же Вы возражаете, только скажите сестре Евдокии, кто-нибудь из персонала вернет ее обратно. Без подписи.

Так вот почему она так хотела подняться со мной в номер, она знала, но поскольку это должно было стать сюрпризом, то смирилась, а я неправа, они здесь действительно заботятся о нас… и сейчас у меня есть картина, настоящая, немного банальная, каллы в зеленой гамме, и записка, голая, я стояла перед ней: нет, в самом деле, она мне что-то напоминает… я ничего не рассказала Анне, это было бы слишком длинно и долго, а долго я могу говорить только мысленно, когда она приедет, если приедет, а она не приедет, она увидит ее, и тогда я расскажу, каким образом это полотно оказалось здесь. К тому времени, может быть, я всё вспомню, а пока — не могу… Правда, на другой день я попросила какого-то рабочего перевесить ее ко мне в спальню, он приваривал что-то в ограде сварочным аппаратом, я подошла к нему и спросила, не сможет ли он пойти со мной, перевесить одну картину, потому что у меня нет ни гвоздей, ни молотка, а здесь, скорее всего, понадобится и дрель, он тут же согласился, пришел, сделал отверстие в стене напротив моей кровати, забил пробку, а потом повесил картину, так что теперь, проснувшись утром, я буду видеть прежде всего ее, это было бы естественным продолжением моего зеленого сна, а возможно, когда-нибудь картина полностью его поглотит, замкнет на себе и наконец-то освободит меня, но пока это всего лишь мое предположение. Рабочему я сказала лишь, что считаю это место подходящим, ведь правда чудесно, когда, открывая глаза, человек видит нечто, и он полностью согласился со мной, да, это было бы полезно, чтобы у человека после пробуждения перед его глазами возникал пейзаж…

почему пейзаж? вы так думаете?

спросила я, потому что вовсе не была в этом уверена, а он ответил: ну разумеется, стол на морском берегу, на столе ваза с каллами, правда, пейзаж уединенный… но ведь человек иногда нуждается в уединении… он так видит, подумала я, но что понимает в этом какой-то там рабочий из обслуги? Он был в комбинезоне, довольно грязном, но руки чистые, и я не переживала, когда он взял картину руками и стал спрашивать — левее? правее? картину повесили как надо… Перед уходом он предложил мне вернуть на место зеркало, потому что без него на стене осталось светлое пятно, а это некрасиво, но я сказала «нет», зеркал тут предостаточно, и он ушел, молодой, загорелый, красивый, по крайней мере, казался таким, и хотя комбинезон — широкая одежда и скрывает формы тела, я испытала ностальгию, откуда-то подкралась тоска… может быть, это всё картина и чувство одиночества… и усталость… и грязь… я легла в постель, хотя было еще совсем рано, около полудня… я созерцала каллы и зеленый кончик кисти, пока не уснула и — никаких мыслей, совсем никаких, и никаких воспоминаний.

… а сегодня, на четвертый день, я могу рассказать Анне и кое-что еще, совсем незначительное, но хотя бы мне уже не придется повторять: я видела только грязь… Ровно в четыре я впервые спустилась в бассейн, он глубоко внизу, под зданием, в подвале, довольно мрачный, несмотря на неоновое освещение, а может быть, именно из-за того, что оно искусственное… я хотела только посмотреть и вовсе не собиралась лезть в воду — опять-таки из-за моей повязки, но получилось не так, как я думала: мне предложили, и весьма настойчиво, искупаться — это обязательно и к тому же полезно, так сказал мне какой-то мужчина, он сидел на стуле и следил за купающимися, уж не знаю, кто это был — спасатель или же медбрат, скорее, все-таки он медбрат, потому что бассейн мелкий, утонуть здесь никак не получится, разве что нарочно, и спасатель совсем не нужен, но вода теплая, от нее идет пар, и в такой воде вполне можно получить сердечный удар, всё возможно… наверное, поэтому он здесь и сидит, подумала я, и, значит, все-таки спасатель… а я и не знала, что здесь, при бассейне, есть горячий источник, причем с легким запахом серы, никто мне не говорил, и в их брошюрах ничего об этом нет. Какое-то время я просто смотрела, но потом медбрат встал со своего стула, подошел ко мне и посоветовал, не откладывая на потом, присоединиться к купающимся и вместо того, чтобы наблюдать за паром, подышать им, это полезно… я кивнула на свою повязку, но он не принял моего отказа и сказал, что это почти как в ванне, даже проще душа, ведь я смогу опираться больной рукой на бортик бассейна, никто не требует от меня, чтобы я плавала, для плавания существует море, сказал он, и я сходила к себе в номер за купальником, а потом действительно зашла в воду. Было тепло, мое сердце ускорило свой ритм, сначала запах серы раздражал меня, но потом я привыкла, и влажный воздух проник мне прямо в грудь… в бассейне было человек восемь… молчаливо расслабленные, они лежали в воде, рассеянно глядя в потолок или на стены, от испарения сверху, с потолка, время от времени падали вниз мелкие капли — кап — несколько капель упали мне на лицо — кап-кап-кап — тихо, как дождь, и влагой наполнились черные облака… мне понравилось… мысленно я поблагодарила медбрата за настойчивость, я буду сюда приходить… из-за повязки… ведь плавать в море я все еще не могу, а хотелось бы, это моя мечта, но подожду день-два, а потом, я надеюсь, мне ее снимут… так мне обещала сестра Евдокия, когда я попросила сменить бинт, он такой грязный, но она отказалась, сославшись на доктора, без его разрешения нельзя, да и зачем я так настаиваю, если в ближайшие дни меня, вероятно, освободят от нее совсем — правда? вы обещаете? — нет, она не может ничего обещать, а почему бы вам самой не спросить об этом доктора? посоветовала она, но я не видела его ни разу с нашей первой встречи, и это удивительно, сказала я, надо бы…

о, нет, она прервала меня, доктор всегда к вашим услугам, нужно только записаться на прием, ну а если вы просто хотите его видеть, то по вечерам он посещает клубы… вы приходите…

нет уж, спасибо, я подожду,

мысли растворяются в воде и в тепле… я вспомнила, что не поблагодарила его за картину, надо бы послать ему записку, но я не могу писать левой рукой, и в этом опять-таки виновата повязка… и доктор… и я… за то, что забинтована… а запах и пар опьяняют…

… ночная влага, тепло, как ребенку в утробе… приятно вот так лежать, почти растворившись в воде… мысли текут медленно и превращаются в пар… испарения… наверное, это лучше, чем секрет, в утробе нет мыслей… капля сверху падает мне на лоб — кап — и на подбородок… нет, об этом невозможно рассказать Анне, слишком много всего, скажу просто: была в бассейне, в воде, там приятно, тепло, там есть пар и люди… не знаю, кто они, я видела их сквозь пелену пара, и поэтому они были похожи на тени…

Когда я вышла из воды, мое тело было мягким и теплым, как воск, если прикоснуться к нему, ладонь утонет в мягкой коже… я зашла в раздевалку, вытерлась полотенцем и опустилась на некое подобие оттоманки, готовая растаять совсем… из воды начали выходить и другие, я слышала звуки из соседних кабинок, значит, уже пять часов, одни уходят, придут другие, а ужин в восемь… время еще есть… Его хватает. Встала, оделась. Выходя из раздевалки, я почти столкнулась с тем самым мужчиной, что сидит в одиночестве за своим столиком и ни на кого не смотрит, но сейчас мы оказались друг перед другом и не смогли разминуться, он тоже не успел отвести свой взгляд, и я увидела его глаза…

простите, сказала я и отступила в сторону, но и он шагнул туда же, и мы снова оказались друг против друга… простите, сказал он… ничего страшного, коридор слишком узкий, успокоила его я и пошла дальше, а он вошел в мою кабинку… Справа от лестницы я заметила дверь с латунной круглой ручкой и латунную табличку, а на ней надпись… особым, готическим шрифтом… я чуть приостановилась и с некоторым усилием для глаз, непривычных к этим гордым завитушкам, прочитала…

Клуб анонимных влюбленных

значит, доктор это имел в виду, когда говорил: «мы собираемся в подвале», здесь их помещение. Повернувшись, я ушла.

… а столика нет,

моего столика нет.

Угол пуст, ее угол, из которого видно панорамное окно-витраж, обращенное к морю… ее взгляд, который по диагонали каждый вечер упирается в стойку бара с напитками, боком подобрался к столу в противоположном углу, чтобы установить: там сидит женщина, засыпающая только под музыку Шуберта, ее сон протекает параллельно со звуками или внутри них, потому что некому их остановить, когда она уснет, и Шуберт звучит до конца, до последней ноты, она его слышит: не может заснуть вместе с Шубертом и ждет, когда же он закончится, по крайней мере, конец ей известен, он предназначен ей… но не только это: если смотреть от стола, то есть оттуда, где он был, то у всех точек, на которых останавливался ее взгляд, был точно определенный порядок, привычный, ненавязчивый, но заметный: стол мужчины, не поднимающего глаз, разве что на миг — к морю и обратно; стол, за которым сидят сестры, одну из них она знает достаточно близко; еще один столик, точно в центре, всегда пустой, обтекаемый со всех сторон, как одинокий остров, течением многих взглядов, за него никто не садится; еще один, там сидят четыре женщины, а там — четверо мужчин, двух из них она знает в лицо, других узнает со спины, по лысинам на их головах, обращенным прямо к ней, словно слепые глаза… и еще много того, что можно видеть точно в определенном ракурсе… профили, глаза, руки… их подносят ко рту… сами рты, ритмично оживающие с каждым новым куском, жесты досады, безразличия, невротические жесты, господин с тиком, веки, которые опускаются, когда взгляды встречаются, но все же у них — лишь полуприкрытые, в отличие от ее век — опущенных… тела, входящие в столовую и запомнившиеся в ожидаемых формах, походках, вон тот мужчина прихрамывает и опирается на трость с золотым набалдашником, который он стискивает в ладони, а под тонкой рубашкой при каждом шаге мускулы приходят в движение, соответствующее тяжести тела, она помнит само это движение, не лицо, женщина в очень короткой юбке, неплохо смотрится, раньше она могла себе представить, какой та видит себя в данный момент, сейчас ей этого уже не дано… и точно определенная часть моря, которое точно в этот час гаснет и сливается с небом…

она даже не знает, куда ей сейчас идти,

ее столика нет,

нет моего столика…

нет, он там, но всё выглядит как-то иначе, кто-то что-то изменил. Столов стало меньше, наверное, некоторые пациенты уехали, часть столов вынесли, а все оставшиеся заняты… столы расставлены кругами, в непривычном порядке, на определенном расстоянии от стен и от углов и сходятся к центру, а в середине только один пустой стол — пустой стол — она бы никогда там не села, слишком уж на виду, немыслимо, но, похоже, почти везде всё занято, по крайней мере, на первый взгляд, который, обежав весь зал, установил:

моего столика нет,

а она неподвижно стояла в метре-другом от дверей, после того как сначала уверенно направилась к своему месту, а его-то и нет нигде, а теперь остановилась… и зачем нужно было всё так запутать? она не знает, почему выбрала именно это место, никто его ей не давал, просто сидела там, а сейчас кто-то его отнял у нее, и надо решать очень быстро, потому что она уже привлекает к себе взгляды — идти вперед и сесть где-нибудь — я могу сесть с вами? или повернуть назад, уйти, не ужинать, ужин ее не интересует, она вообще могла бы не есть, могла бы есть только фрукты, черешню, груши, яблоки… фрукты в изобилии разложены на столе возле бара, если пройти туда, можно было бы взять себе яблоко или грушу, мисочку черешни… нож и отнести всё это к себе в номер, в это время над морем уже появляется луна, будет красиво, шезлонг и аромат фруктов, смешанный с запахом тела… вот только бар слишком далеко, нужно пересечь всё пространство, и диагональ ее взгляда будет пройдена телом — туда, а потом обратно, но ужинать в комнатах запрещено и если бы она сделала это, ее жест был бы истолкован как вызов и даже кража, сестра Евдокия его тут же отметит, она и так уже наблюдает за ней,

наблюдает за мной…

не только сестра Евдокия наблюдает… она сама уже выдает себя, терпеть не могу выдавать себя, ведь решила же: никогда себя не выдавать…

ни смущением… ни гневом… ни любовью… ни стыдом… ничем.

Сестра Евдокия поднялась со своего места и направилась к ней, сегодня она не в униформе, интересно, почему, на ней симпатичное платье, стильное, но ее взгляд так же внимателен, она приближается, а поскольку приближается, все другие перестают смотреть, отводят глаза, им неудобно, а только что смотрели на нее и, уж конечно, видели, что она не в состоянии справиться сама: смущена… потому и смотрели…

— сегодня пятница,

сказала сестра Евдокия, подойдя к ней, и улыбнулась ободряюще, словно она ребенок, которого надо успокоить, пятница… вечер пятницы, ей это абсолютно безразлично, она никогда не хотела никакой пятницы, наоборот — всегда стремилась ее забыть или чтоб совсем ее не было, после пятницы идет суббота, а потом воскресенье,

я не люблю пятницу, люблю понедельник…

— я просто хочу сказать, что именно поэтому здесь всё переставили, и вашего места нет…

— я не понимаю…

— доктор забыл вас предупредить,

забыл ее предупредить, а следовало знать, что по пятницам он ужинает вместе со всеми, садится за стол в центре и ужинает там, заказывает вино, а потом чокается своим бокалом с каждым в отдельности, поэтому приходится делать некоторую перестановку, чтобы собрать вместе, перемешать сразу много людей, а иначе будет слишком сложно, растянуто, ведь расстояния между столами такие большие, к тому же, каждый хочет быть поближе к доктору, не так ли?

она-то, вообще говоря, не знает, хочется ли ей быть ближе, но, по крайней мере, поняла, почему исчез ее стол, во всем этом есть что-то успокаивающее, значит, всё это временно и подчинено определенному порядку, но ее-то не предупредили об этом порядке, нельзя так… простите, что доставили вам неудобство, но извинение ей не поможет, если бы она знала заранее, она бы подготовилась… в этот вечер все одеты как-то по-особому, даже сестра Евдокия с ее маленьким черным платьем, это платье вам идет, сказала она ей, все еще пребывая в смущении, да, ведь нужно хоть что-то сказать — спасибо, сестра Евдокия поблагодарила и предложила ей свою помощь — а куда вы хотели бы сесть? спросила она, но откуда ей знать, она ведь ни с кем здесь не знакома,

— но вы же здесь уже шесть дней,

— время летит так быстро…

все же хоть кого-нибудь ей следовало бы знать. Это недопустимо — никого не знать, доктор любит, чтобы люди общались между собой, у нас одиночество никак не приветствуется, для того и устраивают этот вечер, вечер пятницы…

— видно, придется мне самой вас усадить, — вздохнула сестра Евдокия,

да уж, придется: она приблизила свои губы к ее лицу, вот посмотрите, куда вы могли бы сесть, на нее пахнуло помадой, духами, она почувствовала ее дыхание на своем ухе и шепот:

— вот там есть место рядом с двумя дамами, прямо перед окном, влево от столика в центре, нет, не там,

а вон там, во втором круге… сестра Евдокия пальчиком деликатно указала куда-то в пространство — эти дамы… одна худая, француженка, так она представилась… уже давно здесь, иногда живет одна, сейчас с подругой, но та скоро уедет… они говорят обычно о болезнях или о борьбе с морщинами, я вам не советую… или вон тот господин за ними, он одинокий, жена ушла от него, всегда мрачный… нет, к нему лучше не надо… или это он ее бросил, не помню, сестра Лаура заботится о нем… вы его заметили, не правда ли?.. а за тем столиком мужчина и женщина, супруги… они не разговаривают друг с другом, но сидят вместе, она-то весьма разговорчива с другими, может и надоесть, а он играет в бридж и предпочел бы сидеть со своими партнерами, так что будет молчать… как хотите, конечно, но туда не стоит… те двое мужчин? вы к ним хотите?.. интересная пара… а за тем столом близнецы, хотя нет, будет трудно втиснуться между ними… я тоже не советую… а там, где есть место, это художники, вероятно, вас бы они заинтересовали, вы ведь любите живопись? я так думаю, ведь доктор послал вам картину… женщина очень хорошо рисует, ее зовут Ада, мне она нравится, насчет мужчин ничего не могу сказать, не знаю… а там, точно куда вы смотрите, ваша соседка… вы и ее не знаете? сегодня господин, который обычно сидел там, уехал… совсем… еще женщина, она больна… нет, не она, другая, которая обычно сидит там… но сейчас она одна, если хотите, я вас провожу туда? проводить?

— а как ее зовут?

— Ханна.

— Ханна.

Я подойду к ней сама,

— я подойду к ней сама, благодарю вас…

прошептала я ей почти в самые губы, сестра

Евдокия отпрянула и, улыбнувшись, удалилась, вся… она кивала, проходя мимо столов, и многие смотрели ей вслед…

Ханна…

сейчас и мне надо, наконец, сдвинуться с места, пройти мимо пустого стола в центре, обогнуть его и подойти к третьему кругу столов, это не близко, третий круг самый дальний, это хорошо, а взгляды сидящих тоже провожают меня… Ханна подняла глаза и смотрит на меня, уже чувствует, что я иду к ней, больше некуда,

— я могу сесть с вами? сегодня все занято, а я не знала… мест нет… и моего столика нет,

ее рука огибает пространство и указывает на стул слева от нее… затем опускает, протягивая ее ко мне,

— тут все садятся как придется и потом остаются там, куда сели, уж не знаю почему… пока стол не уберут…

я успокоилась.

— я Ханна,

сказала она, но я уже знала, назвала и свое имя, посетовала, что не могу дотронуться до нее,

— я не могу подать вам руку,

наверное, надо бы объяснить, почему, но это и так видно, она спросила, сильно ли я пострадала, да нет, немного, можно сказать даже — никак,

— повезло вам… в сущности, я не знаю, что с вами случилось…

Она и не может знать, я не люблю говорить об этом… да и стоит ли? я не уверена, больше ничего я ей не сказала, но она не прервала разговор, не обиделась на мое молчание, только спросила, действительно ли Шуберт мне не мешает, нет, он мне не мешает, я даже угадала, кто играет:

— Рубинштейн?

— да, Рубинштейн,

так что звуки совсем гармонично переливаются в ночь — я жду, когда они стихнут, не засыпаю до конца, сказала я ей, и она не восприняла это как упрек, даже обрадовалась, в ее глазах мелькнуло подобие улыбки, мне стало приятно, а глаза у нее совсем синие, но все же какие-то тревожные…

— у вас красивое имя, Ханна, — сказала я, вообще-то я хотела сказать про глаза… ее отец — немец, поэтому так и назвали.

А потом мы замолчали, потому что официанты стали разносить еду, поставили перед нами тарелки, бокалы, бутылку вина, шепот в зале стих ненадолго, а потом возобновился вновь,

— сегодня будет индейка, — сказала Ханна, — а вино — от доктора.

Я спросила, в котором часу он обычно приходит, она пожала плечами, каждый раз по-разному, иногда в девять, а иногда в десять, но никогда не раньше, чем стемнеет и море за террасой исчезнет, правда, в лунную ночь оно не исчезает… поэтому по пятницам ужин подают позже… странно, я этого не знала, а все узнавали это сразу по приезде, сам доктор им это сообщал…

— а иногда он вообще не приходит, — сказала Ханна,

— как это? ведь неудобно… его же ждут, вон и столы переставили…

Ханна снова пожала плечами,

— так уж сложилось…

Я посмотрела в окно, небо все еще мерцает, но море поглощает его немощный свет… или отражает его? это так трудно понять…

— луна,

— это не мешает, — уверила она меня,

— не люблю ждать, напрягает…

Ханна снова пожала плечами, развела руки, и пространство снова прогнулось, вероятно, так она хотела выразить свою беспомощность, никто меня не спрашивает, люблю ли я ждать, знаю, что никто меня не спрашивает, да никто этого не любит, наверное, и Ханна не любит, но не так, как я… я не буду ждать, я и не жду, просто ужинаю и разговариваю с Ханной, смотрю, как она отрезает кусочек мяса, как подносит его вилкой к губам, я так не могу — из-за руки, я надавливаю и раздираю его на куски, так бы и схватила пальцами — и прямо в рот… со стороны, наверное, это выглядит ужасно, но иначе никак, повязка мешает, да меня все это и не интересует… я вижу также, как она поглядывает на дверь в столовую, другие тоже смотрят туда, и ее взгляд на миг становится напряженным, потом успокаивается… нет, терпеть не могу ждать…

— вы давно здесь?

спросила я, чтобы убедить себя, что всё нормально, вот — просто сижу и разговариваю с Ханной, и всё естественно, как шум прибоя, доносящийся через открытые окна,

— месяца три или четыре… время здесь так спутано,

— я это сразу почувствовала… ориентироваться трудно…

— а возможно, я здесь и дольше, впрочем, точно не скажу,

— это неважно…

— да, совсем неважно… хотите, я помогу вам? Ведь одной рукой трудно справиться с мясом,

— спасибо, я уже приноровилась, ко всему можно привыкнуть…

— наверное, эта повязка так неприятна,

— да, мешает…

— а скоро снимут?

— доктор сказал — на днях,

— довольно неопределенно …

— вы так думаете?

— опыт…

— в сущности, он ничего мне и не обещал… сказал только…

— он не обещает…

— вы, наверное, хорошо его знаете, раз давно здесь…

— да…

— а…

Я хотела спросить о нем, но черты ее лица напряглись, и я остановилась, она сказала, что уже девять, и прислушалась, прислушалась и я, маятник часов в холле издали отсчитывал время, да, девять, похоже, и остальные слушали — гудение голосов вокруг на мгновение смолкло, шепот повис в воздухе, но этот миг тишины был совсем недолгим и закончился с последним ударом часов, Ханна отпила из бокала, я тоже, столовая наполнилась обычным шумом, и тогда она спросила меня, почему все-таки я здесь… я этого не ожидала, есть люди, которые задают вопросы просто так, не думая, и обычно это выглядит не слишком прилично, но в устах Ханны всё прозвучало естественно… а в самом деле, почему вы здесь? зачем точно? и точно поэтому я смешалась, почувствовала, что мои щеки запылали, я опустила глаза, мне показалось, что опять стало слишком тихо и все услышат то, что я скажу, если просто сказать я отдыхаю, она не поверит, если сказать не знаю, то опять-таки это странно — как это не знаю, и тогда вдруг меня осенило: ради святой Терезы, и сказала:

— ради святой Терезы.

Это прозвучало вполне убедительно, могло быть и правдой, ведь именно так я говорила и Анне, и доктору, правда, его убедить не удалось, у него были возражения. Однако Ханна приняла это спокойно, только задумалась на миг…

— я мало знаю о ней, — сказала она, — почти ничего,

но не попросила меня объяснить, даже не поинтересовалась, что означает это «я здесь из-за святой Терезы», не очень понятно, а я ведь собиралась объяснить, сказать ей: я пишу о ней, просто пишу и приехала сюда, а время здесь необозримо, чтобы закончить начатое… только ее, вероятно, не интересует ни святая Тереза, ни я, ни то, почему точно я здесь, хотя она и спрашивает… и от этого вдруг я почувствовала спазм в желудке… или это сжалось сердце, на миг представила себе, что бы я ей рассказала, а рассказала бы всё — как в возрасте семи лет Тереза хотела убежать к маврам, чтобы ее обезглавили, и тогда бы она сразу попала на небо; как в двадцать сбежала в монастырь, а сразу после этого — болезнь, как угасала три года в постели, почти полностью угасла только потому, что не могла осознать точно, чего желает; как за несколько часов до погребения сбежала от болезни, как начала передвигаться на четвереньках, и как это важно — научиться передвигаться на четвереньках… как влюбилась в Бога и отправилась в путь босая, а за ней и другие, много других,

как бичевала себя,

как любила Бога,

как создала монастырь, в котором все жили молча и волосы стригли так, чтобы не расчесывать их и не нуждаться в зеркалах,

а плетки всегда были под рукой… как влюбилась в Иоанна Креста, что было равносильно влюбленности в Бога, потому что скамья, на которую они садились, чтобы говорить о Нем, поднималась и парила в воздухе, и эта левитация двух тел вместе со скамьей была надежным свидетельством их любви, хотя причиной этого могло быть и что-то другое, не только любовь…

как она писала,

как писала,

как задушила в молитве ребенка своей сестры, а может быть, он задохнулся сам или его задушил Бог,

как любила Бога,

как Бог любил ее,

как она целовала его в губы,

как достигала экстаза и что точно происходило с ее телом в эти мгновенья,

как умерла от рака матки, несправедливо,

как расчленили ее тело…

Ничем из этого я не могу поделиться с Ханной, раз уж она не хочет, подумала я, и вдруг Ханна сказала, что, о да, вспомнила кое-что, но ведь Тереза жила очень давно и не может быть, чтобы я была здесь точно из-за нее, я улыбнулась, ну разумеется, я могу быть здесь из-за нее, буквально, потому что я пишу о ней, и, следовательно, это она привела меня сюда, где время необозримо, точно такое, какое достойно её, словно взяла меня за руку, сказала я, ведь человек пишет сердцем, как писала она, но ей Святой Дух спустил сверху перо, когда кружил над ее головой в образе голубя, и она поймала его рукой… нет, прямо телом своим… а мне мешает повязка, кроме того, обычно я пишу на компьютере, так что ничего не могу поймать… я сказала так и ждала, что она спросит, а о чем точно вы пишете?

— а о чем вы пишете? — спросила Ханна, но я, естественно, не могла рассказать ей всё, что написала бы, если бы не эта повязка, поэтому, подумав немного, ответила:

— о единственной счастливой любви, случившейся здесь, на Земле,

и она рассмеялась, я услышала ее смех — неожиданно сильный, звонкий, но его услышали и с соседних столов, какой-то господин повернулся к ней так, что ножки его стула проскрипели по паркету столовой, а одна дама, через несколько столов от нас, надела очки, до того лежавшие рядом с ее прибором, и, не скрываясь, стала бесцеремонно разглядывать Ханну,

— вы шутите? — произнесла Ханна, успокоившись,

— нет, конечно,

и все же мне удалось ее спровоцировать… вот только нельзя было просто так, между глотками вина и жеванием, объяснить ей, что именно я имела в виду, но она снова спросила меня, на это раз шепотом, потому что почувствовала, что после ее смеха в столовой стало тихо, я это тоже почувствовала,

— нет, вы шутите?

— ничуть, обязательно напишу,

сказала я откровенно, будто и в самом деле верю в это, даже призналась ей, что лишь жду, когда доктор мне снимет повязку, потому что левой рукой писать неудобно, буквы такие кривые, каракули-закорючки цепляются друг за друга, и мысль или теряется или запутывается сама собой, а здесь даже нет компьютера, не разрешают… пока я всё это говорила, я видела, что она наклоняется ко мне, наверное, хочет мне сказать что-то, чего никто другой не должен услышать:

— есть писатели, которые пользуются диктофоном, — прошептала Ханна, которая как будто попыталась вникнуть в проблему, не знаю только, почему она мне это прошептала, она меня удивила… мне бы и в голову не пришло — писать с голоса, за пределами букв…

— мне нужны мои пальцы, — сказала я ей шепотом, шепот заразителен… — мне нужно мое тело и знаки,

пояснила я, но она уже отвлеклась, все эти мои проблемы ее явно не интересовали или что-то другое отвлекло ее внимание, она просто выпала из разговора, сделала глоток вина, ее глаза снова стали тревожными, или мне это показалось, а ведь, в сущности, какое ей дело до моих тревог, а их у меня предостаточно, я сказала о том, как ужасно мешает мне эта повязка и как мне было бы легче без нее, и таким образом заразила ее своей тревогой, такое часто бывает, ведь все люди связаны… а лишь мгновение назад она так звонко смеялась… сейчас же ее глаза упорно вглядывались куда-то, обходя меня в миллиметре от моих висков, я проследила за линией ее взгляда — пустующий стол в центре, точно напротив, через два стола, отделяющих нас от него, мне показалось, что все вокруг тоже повернули свои головы туда же, но деликатно, незаметно, наверное, опять ждут доктора, подумала я, потому что часы в холле снова пробили раз-два-три, и удары один за другим выстрелили в пространство, раня его, неужели уже десять?.. другое, по-видимому, их не интересует… только я одна ничего не жду, не желаю ждать, этот порядок кажется мне абсолютно глупым, придет — не придет, в этом, в сущности, нет никакого порядка… если я захочу его увидеть, запишусь на прием и посещу его, не понимаю, почему до сих пор я этого не сделала, может быть, из-за того старика в холле, который сказал все непрестанно хотят с ним увидеться… мне вовсе не нужно непременно ужинать с ним, ничего не нужно, пусть только снимет мне повязку, эти ритуалы с ужинами излишни… подумаешь… выпивал глоток вина вместе с ними, какая разница, с кем ты поглощаешь еду, ведь глотать даже легче, когда ты один… и полный абсурд — вот так сидеть и ждать ради глотка вина, но Ханна ждет… в конце концов, я всего лишь пять дней назад пила с ним чай, смесь из самых разных ингредиентов, а тимьян и липа добавлялись лишь для вкуса… недопустимо, чтобы существовал порядок, при котором кто-то чувствует, что должен ждать, все чувствуют себя обязанными ждать, словно для того, чтобы испытать свое одиночество на прочность — а оно действительно вот такое — окончательное? в столовой постепенно становится все тише, да, поэтому Ханна разговаривала шепотом, люди за столами все меньше обращают внимание друг на друга, разговоры стихают, и накал звуков уже не такой плотный, море за окном совсем исчезло, лишь лунная дорожка сужается к горизонту… но луна ничего не значит, ею можно пренебречь, никто не обращает на нее внимание, может быть, потому, что доктор и всем другим говорил: море, в сущности, неважно, это он мне сказал… и сочинительство тоже, но это я знаю… для всех тут важен пустующий стол, а я просто хочу, чтобы он снял мне повязку; вот сейчас, когда он появится, я подойду к его столу и скажу: доктор, прошу вас, снимите эту повязку, она мне мешает, вы же обещали, хотя вообще-то он ничего мне не обещал, даже сказал, что в Софии доктора ничегошеньки не смыслят… или я подожду, когда он поднимет бокал для тоста, вот только не знаю, это он поднимает тост и все подходят к нему чокаться с ним или он сам подходит к каждому по отдельности, этого я не знаю… ладно, увидим, найду момент… а если скажет «нет», пожалуюсь, что повязка загрязнилась, пусть он прикажет…

Какой-то мужчина неожиданно поднялся со своего места в противоположной части столовой и пошел… медленно, рассеянно, наверное, к бару с напитками, но, подойдя к нему, прошел мимо и свернул в сторону, словно блуждая, направился куда-то между столами, все повернулись к нему, издали глядя на него, те, мимо которых он проходил, опускали глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом, а потом снова смотрели… но он ничуть не был смущен, просто казался ужасно рассеянным и время от времени спотыкался, путаясь в собственных ногах, как будто выпил много-много вина, но когда дошел до пустого стола, то огляделся, заметил взгляды и тишину, которая следовала за ним, изгибами сопровождая его передвижения по залу, после мгновенного колебания он сел за стол и, прикрыв глаза, оперся головой на руку и замер, уставившись в скатерть… по столовой прокатилась волна досады и недоумения, я почувствовала ее, она прошла и через меня, за окном отчетливо слышался шум прибоя, наверное, ветер усилился и волны вспомнили, что море все еще там, оно существует, и его рокот в этот момент тишины стал слышнее… но тут встала одна из сестер, не Евдокия, другая, мне показалось, что она нервничает, и быстро подошла к поднявшемуся мужчине, что-то прошептала ему, а что — только им одним известно… взяла его за руку нежно, но крепко, явно не собираясь ее выпускать, и повела обратно к его месту — так же медленно, как он пришел сюда… я услышала, как вздохнула Ханна, потом поднялась сестра Евдокия, подошла к бару, взяла одну из ваз с розами, там с двух сторон всегда стоят вазы с цветами, отнесла ее к столу и поставила в самом центре… я обернулась к Ханне, не очень понимая, что происходит, может быть, она понимает, но ее сосредоточенный взгляд был направлен куда-то мимо меня, и не было ни малейшего шанса поймать его… я не сдержалась и прикоснулась левой рукой к ее правой, лежавшей на скатерти у ножки бокала, мне хотелось привлечь ее внимание… и произнесла:

о Ханна,

ее рука слегка дрогнула, но взгляд был по-прежнему прикован к чему-то вдали, с моей стороны это был совсем инстинктивный жест, так, ничего особенного, да, собственно, уже и не нужно было, потому что тишина вдруг распалась, все опять заговорили, и Ханна повернулась ко мне,

— может быть, нам взять десерт? — спросила она, как будто от меня зависело, возьмет она десерт или нет,

— не знаю, я вообще-то не люблю сладкого,

— а я люблю крем-карамель, — сказала Ханна, и мне показалось, что голос у нее ужасно грустный,

— ну ладно, возьму и я, говорят, десерты полезны…

Ханна подала знак официанту, он, очевидно, знал ее вкусы, потому что, не спрашивая, быстро их принес, они лежали на фарфоровых блюдечках, слегка подрагивая — желе желтого цвета и карамель в тон желтизне желтков, она змейкой стекала в маленькое коричневое озерцо сладости внизу… вкус… сначала его ощущает нёбо, потом вверх — мозг, дальше вниз — горло, растворяется где-то внизу, в пищеводе и еще ниже — в животе… а неплохо… забытые ощущения… сладко…

— а теперь можно и уходить,

я услышала слова Ханны и почувствовала облегчение, да, уже можно уходить, и мы встали, платье Ханны шелковое, бледно-желтое, точно до колен, а в свете люстр и бра вдоль стен ее кожа кажется темнее, чем при дневном освещении. Я пошла за ней, и пока мы пробирались между столами, я почувствовала, что нас провожают взглядами, мы были первыми, кто покидал столовую, а когда проходили через холл, старик поклонился нам со словами уже закончили, дамы?

Да, мы закончили.

Мы не стали подниматься на лифте. Ханна пошла пешком, а я не возражала, в теле была какая-то слабость, тяжесть от вина или от десерта, наверное и от того, и от другого, проходя через второй этаж, я заметила, что дорожка у них в коридоре желтого цвета, а у нас, на третьем, красная.

Ханна остановилась у своих дверей,

— спокойной ночи, — сказала она, — на этот раз я, наверное, засну и без Шуберта, у меня от вина кружится голова.

— мне будет его не хватать, — ответила я,

— ничего… как-нибудь в другой раз…

и открыла дверь,

— доброй ночи,

я открыла свою.

Шелковая занавеска на окне вздулась и поднялась вверх, как крыло ангела в лунную ночь, затрепетала, а когда я закрыла дверь, сникла и опустилась вниз, такая медленная и белая. Наощупь я прошла в спальню и опустилась в кровать, полежу немного, подумала я, а потом встану, ведь надо раздеться…

вот только глаза мои закрываются сами собой…

… а Шуберта, и правда, не хватает…

подумала я, засыпая.

… ночью она почувствовала соленый ветер и влагу. Занавеска на окне хлопнула несколько раз, крыло ангела ударилось о стену, сложилось, изогнувшись, и отлетело, а белое отступило… На мгновение воздух опять стал зеленым, плотным, кто-то прошелся под окном, далеко внизу, по траве, взад и вперед, взад и вперед… исчез… потом снова — взад и вперед, какая-то душа, которая считает себя несчастной, кто-то, для кого тот сумеречный час наступил совсем неожиданно — ночью… шаги шуршат, земля их не принимает, потом шаги удаляются в сторону моря… вот сейчас он сядет за мой столик… но нет, это не стол, это камень почти у самых волн, и на нем растут цветы…

нет, он не сядет…

она открыла глаза, в темноте нет зеленого, только отблески лунных лучей желтовато стелются по стенам, каллы светятся в желтоватой гамме… радужка чьих-то глаз… желтовато-зеленых… ну конечно, как странно, я их вспомнила, это же глаза моей собаки… вот откуда… не представляю, почему…

… я вспомнила.

Ханна решила остаться здесь навсегда. Я не поверила, подумала, что это мимолетный срыв или просто оговорка, когда говорят не то, что хотели сказать, но потом почувствовала, что она не шутит, я поняла это по взгляду, в это мгновение обращенному к морю, она сказала это как-то совсем просто, без повода, еще тогда, в первый раз, когда мы с ней пили кофе на моей террасе, произнесла как бы между прочим,

— я останусь здесь навсегда,

сказала и замолчала, словно давая мне время осознать услышанное, но я принялась возражать,

— ну что вы, вы обязательно поправитесь, вы так молоды, так прекрасны, у вас не лицо, а просто картинка,

я попыталась вспомнить, кто именно смог бы нарисовать ее лицо — в этой матовой, пастельной гамме, но она махнула рукой, словно отгоняя назойливое жужжание,

— дело не в этом,

сказала, что уже все решила и ждет только заключения доктора, потому что это зависит от него, здесь не принято оставаться навсегда просто так, даже если человек очень этого хочет и может много заплатить,

— но я уверена, что ответ будет положительным, я чувствую это.

Оказывается, она уже говорила с ним и сумела обосновать принципиальную невозможность своего возвращения в мир, а это очень важно, ведь многие хотели остаться, но все они были не слишком уверены в своем решении и просились остаться просто так, а в таких случаях он не давал своего согласия, отказывал, что бы ему ни предлагали. Я попросила ее объяснить и мне свои мотивы, и она это сделала: все дело единственно в ритме, ничего драматичного, никакое событие не было поводом к ее решению, просто жизнь там, снаружи, опутывает ее, не дает дышать, она не в силах выдержать ее движения, ритма, правил, по которым часы разворачиваются и проходят сквозь нее, их скорость угнетает, а здесь, в отличие от жизни там, мир стоит на своем месте, время едино и совпадает с морем, скалами и молом и как будто не движется,

— ну вот, взгляните на море и лучи света, которые отражаются в нем, и так каждый день, но через неделю оно изменится совершенно определенным образом, станет более серым, более темным, а лучи света как бы поменяют свое направление и будут струиться уже изнутри наружу, вам будет казаться, что их свет идет из глубин, а не с неба… вы это сами увидите, вы ведь еще будете здесь, когда море станет совсем осенним… но всегда одним и тем же…

И, подумав немного, она рассказала, что когда была совсем маленькой, любила смотреть на воробьев, которые копошились в пыли перед дождем, а однажды она вот так смотрела на них, смотрела, да и проделала то же самое — извалялась в грязи, естественно, ее побили, а она так и не смогла слиться с обстоятельствами,

— никогда и нигде у меня этого не получалось, а здесь получилось… и уже не было выбора,

— есть люди, которые неизбежно выпадают из времени или впадают в него, не знаю, доктор знает, а значит — понимает, что если я уеду отсюда, то затеряюсь где-нибудь в этом мире, совершенно ясно, что со мною случится… и он оставит меня здесь,

добавила она, а я вдруг вспомнила: Бальтюс, ну конечно же! он нарисовал бы и это неподвижное лицо, обращенное к морю, и маленькое тельце в пыли… и хотя я не все поняла, Ханна показалась мне такой близкой, что я предложила ей перейти на «ты», она согласилась:

— вот увидишь, как здесь и в самом деле хорошо,

— посмотрим.

Мы с Ханной похожи друг на друга, обе любим касание, не касаясь. Я поняла это еще утром, когда вышла на террасу и почувствовала, что она тоже там, за толстым армированным стеклом, разделяющим нас тем идеальным образом, при котором людям с трудом удается превозмочь эту преграду между собой, но когда это получается, прикосновение оказывается пронзительным: я видела ее силуэт, слегка очерченный темно-желтой линией на желтизне стекла, видела ее тень, ползущую по парапету в мою сторону, ощущала ее присутствие, как в забытьи пробуждения, когда я говорю себе — здесь рядом со мной кто-то есть, я была убеждена, что и Ханна тоже чувствует мое присутствие, но ничего не сказала, не выдала себя, вошла обратно в комнату и оставила время течь, как обычно. Вернулась в номер и я, чтобы сварить себе кофе, я была уверена, что и она занялась тем же, тайком вдохнула аромат ее кофе, он проник через окно и смешался с моим, я знала, что и ее кофеварка издает те же клокочущие звуки, и наверняка слышала именно их, когда кофе стал медленно вытекать из отверстия машины и прозрачный кувшинчик наполнился пахучей жидкостью… я налила себе чашку, но на лоджию вышла не сразу — а стала ждать, когда услышу ее шаги, я не могла сесть в свой шезлонг, чтобы созерцать море и вдыхать вкусный воздух вместе с вкусом кофе… пока я ждала у окна, шелковая занавеска слегка колыхалась у меня перед глазами, напомнив мне прошлую ночь с ее зеленым сном, желтые блики на стене, стол с каллами и какую-то фигуру в полусне…

я вспомнила,

подумала я, начиная волноваться, но… и это воспоминание, подобно всем воспоминаниям из ночных снов, уже отлетело прочь, как крыло ангела,

и снова я не помню… двойное забвение…

но сейчас это не имеет значения. Я услышала ее шаги и с чашкой в руке тоже вышла на террасу, села в шезлонг и сделала глоток. Потом заметила, что ее силуэт наклоняется вперед через парапет, устремившись к морю, может быть, она так любит смотреть на него, словно летит к нему… Я поставила чашку на столик и тоже облокотилась на перила, наши головы пересекли границу невидимости, и я увидела ее распущенные волосы, которые перебирал легкий утренний бриз…

— доброе утро, — сказала я,

— доброе, как хорошо, солнышко, — ответила она, и я предложила пить кофе вместе,

— у меня?

— нет, у меня.

Ханна пришла ко мне, а немного позже и сказала, что останется здесь навсегда, а потом вспомнила историю про воробьев.

Ханна не любит говорить о себе, а когда я спрашиваю, отвечает, что ей вообще не нравятся воспоминания. Что терпеть не может складывать пазлы, еще с детства, какой-нибудь фрагмент непременно исчезал куда-то, ей не удавалось собрать всю картинку полностью, и это ее ужасно раздражало. Однажды ей подарили «Мону Лизу», она долго возилась с ней, а в самом конце потеряла именно тот кусочек, с уголком губ, и Мона Лиза осталась без своей знаменитой улыбки…

— глупо вышло,

а я подумала, какое это несчастье — вот так собирать жизнь по кусочкам, соединяя их, и как хорошо, что я отказалась от святой Терезы. Хотя продолжаю возить с собой ее книги и вспоминаю ее, когда нужно оправдаться … и только иногда картинки вроде той, с воробьями, выскакивают из времени, а потом испаряются, снова исчезают, потому что их не к чему приспособить, и отсутствует нить, связующая их в нечто целое… они приходят и уходят без следа, когда пожелают. Со мной — то же самое, подумала я, в этом мы с Ханной похожи, но все же у меня есть некие сомнения, коль скоро я все еще ищу оправдания, поэтому я попыталась возразить:

— есть люди, которым удается вставлять такие кусочки друг в друга, соединяя их… вот святая Тереза, например, описавшая свою жизнь, ее пазл монолитен, поверь мне, он как спаянный… я как-нибудь тебе расскажу,

но Ханна не согласилась,

— это она себе навыдумывала, — сказала она,

может быть, и так, какой-нибудь кусочек всегда теряется, причем, как правило, самый важный, но тогда время было большим и медленным, вполне возможно, что ей это удалось… только у меня вот никак не получается убедить Ханну, потому, наверное, что я и сама не слишком в этом уверена, да и она не читала святую Терезу, почти ничего не знает о ней… и все же…

— во всяком случае, со стороны кажется, что она выдержала счастливую любовь,

сказала я, ожидая, что Ханна снова засмеется, но она молчала, а потом протянула руку к горизонту, словно хотела показать мне последние лучи, которые в тот самый миг погрузились в море… и я замолчала.

Ханна хочет взять меня с собой на грязь, но не так, как я — пойти, чтобы смотреть на людей с темными пластами грязи на их телах, — а лечь в эту подозрительную жижу, а потом намазаться, взаимно, она — меня, а я — ее, положить на глаза шарики из грязи, все так делают, сказала она, да я и сама видела: закрывают глаза и кладут эти шарики сверху, и тогда внизу, под веками, становится темно и влажно, как в пещере. Не выйдет, ответила я ей еще в первый раз, когда она мне это предложила, и показала свою руку: повязка и так уже грязная, а если я намажусь, придется и в море окунуться, чтобы смыть с себя грязь, но море — это вам не бассейн, и, как оно ни тихо, волны все равно есть, повязка намокнет, пропитается солью и грязью… хотя в общем-то я совсем не против, рано или поздно я бы все равно попробовала это проделать и не видела здесь ничего страшного, я ведь была полностью согласна с доктором, когда он в нашу первую встречу объяснил мне, что бояться грязи глупо и что все мы, в сущности, вышли из нее, я, например, точно знаю, что я — из грязи, уверяла я Ханну, потому что мне показалось, что она смотрит на меня с некоторым подозрением,

— но с повязкой это совершенно невозможно…

И Ханне нечего было возразить, к тому же я пообещала всегда сопровождать ее. Мы были там вместе уже на другой день после нашего кофе на террасе: было тепло, солнце припекало, мы шли по пляжу, потом через скалы, а не по дорожке, которую показала мне сестра Евдокия, и Ханне часто приходилось подавать мне руку, потому что было скользко, она же шла легко, привыкла. Когда мы добрались, небо полыхало. Я села в тени дерева, а она разделась догола, здесь нагота не имеет значения, потому что полностью скрывается под пластами грязи и никто не обращает на нее внимания. Свою одежду она оставила рядом со мной, и, пока она шла от меня к грязевому пляжу, я видела ее тело, красивое, я заметила это в первый раз, еще под платьем, когда она появилась в коридоре… наверное, она многим должна нравиться, подумала я, но эта мысль мгновенно испарилась, ведь Ханна останется здесь навсегда и, как она сама сказала, это не имеет значения… верно, не имеет… издали я наблюдала, как она берет горстями скользкую плазму и мажется ею, словно кремом, как натирает одну руку, потом другую, грудь, шею, живот, ноги… один пласт, второй, и постепенно становится глиняной… какой-то мужчина подошел к ней, наверное, это она его позвала, и намазал ей спину. Пока он ее мазал, я сделала несколько шагов, чтобы подойти к грязи поближе и зачерпнуть ее левой рукой, растерла пальцами и понюхала, я уже знала, что кожа под нею как будто воспламеняется, а потом блестит, что ее запах — запах водорослей и сухой травы… или, может быть, листьев, которые опадают осенью еще влажные, почти живые, еще до того, как начнут отдавать гнилью… смесь тимьяна и липы… как воспоминание… надо спросить у Ханны, чем именно, на ее вкус, пахнет грязь, и я вернулась обратно, под зеленые листья дуба… а она скатала из грязи два шарика и, как только мужчина отошел, легла в мягкую грязь на берегу, положив их на глаза. И будто исчезла, совсем. Она лежала так долго, пока не начала обсыхать, грязь посветлела, солнце пекло все сильнее, даже в тени дерева на моем плече проступил след от тонкой бретельки моего платья… а интересно, грязь защищает от света, льющегося потоком сверху, она вообще предохраняет кожу от вредных лучей или нет? говорят, что там внутри, под слоем грязи приятно и прохладно, но как долго это длится… Потом я заметила, что грязь на теле Ханны подтянулась, потрескалась, пошла морщинами и сначала была похожа на уличную грязь, а потом на ее теле образовалась корка, которая стала медленно осыпаться пеплом… Наверное, кожу стянуло, и Ханна вошла в воду. Там я потеряла ее из виду, она смешалась с другими телами, и я различала только грязные пятна на поверхности воды.

Когда она вернулась, чистая и блестящая от воды, то сказала мне, одеваясь:

— приятно… облегчает… и чистит… скорее бы тебе сняли повязку,

— да уж,

ответила я, и мы отправились в обратный путь по скалам, через пляж…

… ночью, когда Ханна включила Шуберта, чтобы заснуть, и ноты, одна за другой, начали вытекать из ее открытого окна, я дождалась, когда они вытекут все и дадут мне уснуть, и написала одно предложение — так, ничего важного, просто еще одна попытка левой рукой нанизывать буквы, одну за другой, слова здесь не имеют значения… это было что-то о запахе водорослей, о том, может ли запах быть зеленым, но все это я перечеркнула, а потом написала лишь несколько отдельных слов

Ханна, Ханна-Анна…

снять повязку

нужно

сказала Ханна…

Когда мы с ней гуляем, мы разговариваем мало, так, отрывистые слова, вместо них я предпочитаю безмолвно следить за рукой Ханны, которая мне что-то показывает: суденышко с пробитым дном, покосившееся набок, выброшенный на берег пень, фляжка, принесенная морем, морская пена, бакланы, рассевшиеся на волнах, стайки мелких рыбешек у самого берега, крохотные горстки из скорлупок рапанов на песке с роем мух над ними, подвижный ручеек воды, с каждой волной устремляющийся от моря к берегу, а потом обратно… на краю залива обычно мы останавливаемся у скал и разглядываем гроты, которые выдолбила вода, в них гнездятся птицы, но издали их не разглядеть. После того утра, когда мы с Ханной вместе пили кофе, она принялась вытаскивать меня из дома, и эти экскурсии-показы доставляют ей истинное удовольствие, она ведь здесь очень давно, да и останется навсегда, так что знает каждую деталь пейзажа и хочет, чтобы и я это видела: ну посмотри — огромный якорь, зарывшийся в песок на мели, лодка, уткнувшаяся носом в фьорд, глубоко врезавшийся в берег, там ближе к вечеру собираются чайки…

Сегодня она всё мне показывает, а завтра я уже и сама увижу это… вечером мы идем по мокрой кромке вдоль моря, и наши ноги оставляют глубокие следы, потому что море каждую ночь выбрасывает на берег водоросли, а потом засыпает их сверху песком, и от этого кромка становится мягкой, неустойчивой… идем и проваливаемся, утопаем по щиколотки, следы за нами тут же заполняются водой… В это время здесь гуляют и другие обитатели санатория, кто-то в одиночку, другие — вдвоем, втроем… мы встречаемся, здороваемся… они тоже вязнут.

Ханна знает всех, но не говорит о них и меня не знакомит, просто здороваемся и проходим мимо.

Когда мы возвращаемся, мы обычно садимся передохнуть на один камень наверху, в скалах, рядом с нашим зданием. Камень — большой, удобный куб, словно специально выделанный кем-то, хотя вообще-то он просто отвалился от скалы, Ханна любит это место, полюбила его и я, оттуда весь залив — как на ладони… перед нашими глазами — всё сразу: и море, и небо, и солнце…

— когда пойдет дождь, увидишь, здесь появляется огромная радуга, она обнимает весь залив, и человек, сидя здесь, оказывается в самом ее центре.

Я не очень поняла, как это человек может быть в центре радуги, но подозреваю, что это чудесно, хотя знать этого не могу, при мне дождя еще не было, но, вероятно, я его дождусь.

Мы с Ханной обедаем за одним столом, ее столом. После того, как в столовой всё опять привели в порядок, я, как обычно, направилась к своему месту, чтобы оказаться в привычной точке наблюдения, но Ханна сразу же подошла и предложила пересесть к ней,

— окончательно, — она так сказала,

мы ведь уже пили кофе на моей террасе, почему бы мне сейчас не пойти за ее стол, и я согласилась.

Я уже знала, что с того места всё выглядит иначе, это ближе к террасе, а значит, и к морю, дальше от входа, но зато точно напротив него, и всегда можно видеть, кто именно входит и выходит… другие диагонали, другие горизонтали, другие взгляды, другие лица. А почему бы и нет? если рядом со мной будет Ханна и наш разговор, такой рваный, все же продолжится. Я лишь спросила, а что скажет дама, которая сидела за этим столом, когда вернется, не покажусь ли я ей слишком нахальной, но Ханна уверила меня, что беспокоиться не о чем. Та женщина вряд ли будет возражать, когда вернется, да и случится это не скоро,

— у нее проблемы с сердцем, ее поместили в больницу, где это лечат, на другой стороне залива, — сказала Ханна, — а оттуда быстро не выходят, так зачем же нам сидеть порознь?

— да, смысла никакого,

и я пересела к ней. Точка обзора и в самом деле совсем другая, но я открывала знакомые лица, к которым уже привыкла, только ракурс стал другим, заметила и новые… В обычные дни столы расставляют прямыми рядами, и пустой стол не бросается в глаза, стоит себе и стоит, незаметно, люди одеты, как всегда, и никто не озирается по сторонам, ведь ждать нечего, но в вазах по обеим сторонам бара по-прежнему много роз… спокойно, уютно, обыкновенные, будничные разговоры, особенно за обедом, когда солнечные лучи разгоняют любые попытки приватных откровений на важные темы.

В один такой обеденный час, когда уже три дня мы сидели вместе, я рассказала Ханне о своей дочери, о ее сине-зеленых глазах и о том, как созвучны имена «Ханна-Анна», а еще сказала, что Анна звонит мне каждый вечер около десяти, и я всегда в это время должна быть у себя в комнате, чтобы рассказать ей, как прошел день, и чтобы понять, что жизнь там, снаружи, продолжается в том же виде, каким я его знаю, а я ведь вернусь… только в пятницу, когда мы ждали доктора, меня не было дома, но Анна уже знает об этом особом дне и не будет беспокоиться. Я пообещала познакомить их, когда она приедет… если приедет. Ханна, естественно, не возражала, даже будет рада, но ей, по ее словам, трудно себе представить это, посетителей здесь не бывает, ну, кроме особых случаев или когда привозят близких, а у нее самой никого нет… это прозвучало как-то слишком интимно в ярком свете, вливающемся через огромное окно-витраж, и я не посмела спросить сразу, что означает это ее «у меня никого нет», это действительно так? но оставила свой вопрос на вечернюю прогулку во время заката или на утро на моей террасе, когда день только-только просыпается, и в этом полубодрствовании вопросы возникают сами собой, непосредственно, а солнце не выделяет их так рельефно, как в полуденном свете.

В этот момент к нам подошла сестра Евдокия, поздороваться,

— как чудесно, — сказала она, — вы подружились? это очень, очень хорошо, доктор будет рад… а сегодня вечером вас будет трое за столом, выписывают мисс Веру, она неожиданно быстро поправилась,

и отошла поздороваться к другим, а я почувствовала, как что-то в моем желудке сжалось, мне стало неуютно, я не могла представить себе эту мисс Веру и то, что за нашим столом будет сидеть кто-то еще, я совсем забыла об этой даме, которая к тому же оказалась старой девой с больным сердцем… наверное, у меня был такой испуганный вид, что Ханна решила успокоить меня,

— ты не беспокойся,

мисс Вера весьма разговорчивая и доброжелательная особа, немножко не в себе, но ничего необычного,

— и если дашь себе слово не раздражаться, она тебе понравится, — сказала Ханна,

попробую… но до самого вечера ни о чем другом думать я не могла.

Руки мисс Веры унизаны кольцами и постоянно в движении, они следуют за ее словами или, точнее, слова идут за ними, а ее указательный палец вычерчивает воздушные линии, которые должны связать воедино людей, сидящих за разными столами. Она, как и Ханна, любит показывать, но преимущественно — на людей, и ее рука совсем не похожа на руку Ханны. Она утверждает, что пребывает здесь в приятельских отношениях со всеми, что знает каждого из сидящих в столовой, но это, вероятно, так лишь в ее воображении… народу здесь много, хотя к концу лета люди стали потихоньку разъезжаться, я каждый день вижу, как постепенно пустеет какой-то стол, а потом он и сам исчезает. Мисс Вера, однако, настаивает на своем и в подтверждение своих слов, не стесняясь, показывает на людей пальцем, называет имя, а потом пытается заполнить это имя историями… но меня это не интересует, ведь история — одна, и я ее знаю,

— вы не считали, сколько нас осталось, дорогая? я познакомлю вас с каждым из них, одно дело считать, а другое — знать их истории…

— нет, спасибо, — ответила я на это предложение, — я не подсчитывала, к тому же каждый день кто-то уезжает, и истории заканчиваются.

Да и сами истории мисс Веры, лишь начавшись, тут же заканчиваются, начало сливается с концом, а ее слова, как биллиардные шары, сталкиваются, меняя направление и очерчивая пустые места, остаются лишь имена — как поименник… я их слышу, но не могу себе представить, что скрывается за ними — ничего, наверное — и сразу забываю. В памяти осталось лишь имя Ада, еще сестра Евдокия ее вспоминала. У нее черные волосы до пояса, цвета воронова крыла, но единственное, что я узнала о ней от мисс Веры, мне уже известно: она была художницей, когда жила там, в миру. Под указательным пальцем мисс Веры появилась девушка с мячом и она наклонилась к моему уху, слова застучали по моим барабанным перепонкам — топ-топ-топ… еще ребенком ее… вот откуда ее болезнь, я почувствовала, что ее дыхание проникает в меня, и отодвинулась,

здесь у каждого своя тайна, произнесла мисс Вера громко, чтобы и Ханна услышала,

— о тайнах не сообщают во всеуслышание,

не сообщают, но мисс Вера продолжала сообщать. Тайна всегда одна, остальное — вопрос формы, подумала я и услышала обрывок разговора о том господине, который изредка обращает свой взгляд к горизонту, чтобы тут же его отвести… но я пропустила, не расслышала его имя, поняла только, что когда-то он был священником, а потом вернулся в мир по причинам, которые не подлежат обсуждению,

личные обстоятельства не подлежат обсуждению, сказала мисс Вера, я согласилась, решительно добавив:

— личные обстоятельства касаются единственно несчастной судьбы каждого человека в отдельности, и нет необходимости заявлять о них вслух,

я надеялась, что поток слов остановится, но мисс Вера продолжала, ей было не важно, хочу я это слушать или нет, и не было ни малейшей возможности вырваться из такого количества историй…

— дорогая моя, их так много, этих историй, так много, смотришь на людей и сплетаешь одни истории с другими… но такова жизнь, нужно лишь пустить эту жизнь в слова, пусть течет,

— а иначе жизнь остановится, вы не думали об этом?

спросила она, но я замолчала. Я так не думаю, ничего хорошего не вижу в словах, во всяком случае — в моих, хотя уже вряд ли у меня есть жизнь вне их, они поглотили меня полностью. Я посмотрела на Ханну — проверить ее реакцию, но она не слушала, я заметила рассеянный взгляд, витающий в пустых пространствах вокруг столов или блуждающий где-то в море, и решила помочь ей остаться там, приняв на себя этот шквал, пока в громыхании слов мисс Вера запутается окончательно, а ее речь потеряет всякий смысл. А вообще-то я не слишком верю, что все эти люди, о которых рассказывала мисс Вера, настоящие, они так далеки и сидят за разными столами, да и легкая улыбка Ханны, говорящая о том, что кое-что из наших разговоров дошло и до ее слуха, свидетельствовала о том, что и для нее они всего лишь тени, но может быть, мне это кажется и я просто хочу, чтобы Ханна принадлежала мне одной. С ней я могу и помолчать, а когда мы разговариваем, в наших словах нет ничего скрытого, они настоящие, даже не знаю, почему это так. Что касается всего остального, мне это неинтересно, я становлюсь рассеянной, и мисс Вера это тут же заметила,

— вы меня не слушаете?

она спросила это ревниво, пришлось извиняться, признаваться, что в именах ориентируюсь с трудом, страдаю плохой памятью на имена, я сказала это полушутя, но мисс Вера приняла за чистую монету: нет, правда? а я продолжала убеждать ее, что да, действительно, совсем не запоминаю имен, путаю их, а это значит, что или эти люди мне неинтересны, или их назвали совсем не так, как надо, ошиблись… но и это не убавило ее энтузиазма, времени достаточно, сказала она, хватит, чтобы всё запомнить. Сама-то она обычно вникает в каждую мелочь, хотя вот уже и старая, и грудь ее приобрела специфический вид жеваной бумаги, но это ее не смущает и она чувствует себя молодой, потому что ее сердце болит не из-за возраста, а по совсем другим причинам… Но это тайна. Потом она спросила меня, почему я здесь, на каком-таком основании, ведь люди оказываются здесь не просто так, и я без малейшего колебания сообщила ей о святой Терезе, которая привела меня сюда, чтобы я писала о ней, хотя в данный момент это невозможно из-за повязки на руке,

— но когда-нибудь я начну писать,

сказала я и обратилась к Ханне за подтверждением, но она по-прежнему пребывала где-то в иных местах, абсолютно незаинтересованная, но для мисс Веры мои слова оказались вполне достаточным и понятным объяснением, хотя она почти ничего не знает о святой Терезе, только то, что та была католичкой,

— а вы католичка?

— нет.

И ее интерес угас. Она лишь пожелала, чтобы ко мне как можно скорей проявили сочувствие и сняли эту тряпку, но и она, как и Ханна, выразила сомнение в этом, здесь жалость особая, еще неизвестно, что стоит за нею, возможно, потому и не снимают, а потом посоветовала непременно подружиться с Адой, потому что она художница и ее причины оказаться здесь схожи с моими: она хотела нарисовать руку ангела, которого видела в своих снах, но ей это никак не удается, она не прислушалась и к словам мисс Веры, которая сразу поняла, что ей на самом-то деле снится не ангел, а херувим, но у херувимов нет рук, и значит, ей нужно направить свои усилия на крылья…

— ведь крылья херувима — это его руки? как вы думаете?

— думаю, да,

ответила я, и мы с Ханной поднялись из-за стола, чтобы вернуться к себе, а мисс Вера осталась доедать десерт, в этот вечер подавали печеное яблоко со сливками, обильно политое карамелью, выглядело это так аппетитно, что если бы Ханна решила заказать себе такое яблоко, я бы тоже не отказалась.

Когда я открывала свою дверь, в комнате меня встретил мой ангел, он махнул крылом перед окном на террасу, потом резко взмыл вверх, а когда дверь закрылась, медленно опустился… а вдруг это действительно херувим, хотя нет, они не спускаются так низко сюда, на землю… Ада права, а мисс Вера ошибается… это ангел… ну вот, кое-что я все-таки запомнила, но всю историю Ады целиком не помню, наверное, речь шла о любви, о чем же еще, но мне не нужно ничего помнить, да и нечего помнить… доктор сказал: история только одна, та же самая… не нужно много историй, они лишние, переполнены людьми, но тайна — одна… и все же, когда Анна мне позвонит, я смогу ей сказать — у меня уже много знакомых… это ничего, что их мне только показали пальцем, незаметно и тайком, обман небольшой, а чтобы она не заподозрила, что я все же вру и опять не в себе, я расскажу ей про Аду, ведь ее имя я знаю,

я скажу так:

никто не появляется в этом месте просто так, вот и Ада здесь потому, что каждый раз, когда ее любовник уходил от нее, с ней случался припадок, она рвала на себе одежду и голая ложилась в постель, но вместо того, чтобы спать, вполне удовлетворенная после свидания, начинала терзать себя, что не так уж и странно, потому что она знала, что он ушел к другой женщине, почему бы и не к своей собственной жене? это вполне возможно, но не обязательно, и вообще не имеет значения, но эта мысль не мешала ей окунать кончик кисти в краски на своей палитре, она ведь художница, и, очевидно, именно так всё и происходило, но однажды после его ухода она не сорвалась, как обычно, а совершенно спокойно открыла дверь и ушла навсегда, вот и оказалась здесь, чтобы видеть во сне своего ангела и рисовать его, правда, пока это ей не удалось, хотя у нее нет повязки на руке, как у меня. Еще я могу наплести Анне кучу подробностей, конечно, она не поверит до конца, будет смеяться и скажет: истеричка… но зато убедится, что я знаю какую-то Аду и что снова начала фантазировать, это ее успокоит…

А потом повешу трубку и буду ждать момента, когда Ханна включит своего Шуберта, и тогда я испытаю блаженное спокойствие, потому что буду знать, что она слушает его и через несколько тактов уснет, а потом, уже когда только я буду слушать и ждать, пока Шуберт закончится, я снова попробую подобрать какие-нибудь слова для моей левой руки… а почему бы и нет?.. я могла бы просто писать имена:

Ада, Ханна, Вера, Евдокия… других я не запомнила, они мне далеки… а эти я не буду стирать, и так они останутся со мной навсегда.

… звонок… это Анна…

Мы вышли из-под колоннады центрального входа и, пока спускались по ступенькам в сад, Ханна вспомнила, что не взяла свою шляпу. Сегодня солнце не слишком жаркое, со стороны моря дует свежий ветер, и шляпа не нужна, сказала я, но она все же решила сходить за ней… уже повернувшись, Ханна случайно взглянула вверх и замерла на месте, я посмотрела туда же: на террасе крыши стоял и курил доктор, он всматривался куда-то за горизонт и, конечно же, не видел нас, но Ханна помахала ему рукой и стояла так до тех пор, пока он не докурил свою сигарету и не бросил ее совсем небрежно вниз, не подумав, что она может попасть кому-нибудь на голову…

— завтра пятница…

сказала Ханна задумчиво, а я предложила наконец-то сдвинуться с места… она, совсем позабыв о шляпе, пошла за мной, но на ходу еще несколько раз обернулась назад, хотя доктор исчез сразу же, как только его окурок полетел вниз и ветер отнес его в траву; мне очень хотелось спросить у нее, что значит это столь откровенно пристальное ожидание, ведь оно сродни бездонным мехам, которые заполняются и тут же освобождают место для новой порции пустоты, но, конечно, не спросила, а вместо этого попыталась заполнить эту пустоту своим собственным голосом и, как мисс Вера, начала говорить без остановки и без смысла — лишь бы говорить; я спрашивала ее, почему никто не пользуется пляжем, ну вот мы, идем по песку вдоль моря, море спокойное, вода полна солнца, но никто не купается, я не видела ни одного человека, который воспользовался бы этим светом, растворившемся без остатка в воде, только рыбы, раки, водоросли, ну неужели каждому доктор сказал, что море — не важно, а он явно из тех, кто любит довольно навязчиво повторяться, и они поверили в то, чего быть не может, зачем же тогда построили санаторий именно здесь, не ради ли морского берега? Я сама купалась бы, буквально не вылезая из воды, я жила бы здесь, как рыба в воде, как ни банально это звучит, и посмеялась бы над его словами, если бы не повязка, из-за которой даже на залив с грязью могу пойти только в качестве сопровождающего, а там удовольствие несравнимо с этим, по крайней мере, все так утверждают, хотя, как говорил доктор, многие пациенты отказываются от грязи, потому что не хотят признать, что сами они тоже из грязи… но в этом случае они-то и должны были бы сидеть на пляже, плавать в море, ну ладно — я, я не плаваю из-за повязки, а они-то почему? из-за этой дурацкой повязки я почти ничего не могу делать, она пресекает любое мое начинание, любое действие, мои слова… я и писать не могу, а Тереза ждет меня на кончиках моих пальцев даже под повязкой, и я чувствую себя так, будто вообще не живу… ты меня слушаешь, Ханна? если бы не повязка, я нырнула бы сейчас в воду, она так заманчиво плещется у нас под ногами… и она тепло-зеленая, ведь правда? — спросила я, но она не ответила. А я продолжала заливаться соловьем, пока мы шагали вдоль кромки берега, и даже здоровалась с людьми, которые встречались нам на пути, хотя, наверное, они здоровались с ней, а не со мной… мне показалось, что мимо нас прошла Ада, причем под руку с каким-то господином, ну вот, видишь, сказала я, все эти художницы, они такие, я знаю многих, их собственные проблемы для них важнее всего, они позволяют себе всё, мой муж когда-то тоже был художником, вероятно, им и остался, но Ханна не проявила ни малейшего любопытства, никаких комментариев по поводу моего признания, а какой-то фотограф позволил себе щелкнуть нас, не спрашивая разрешения, я уверена, что он нас снял, хотя был далеко, но с помощью зума любая деталь видна очень близко, и я обратила на это внимание Ханны, обычно она не соглашается быть частью пейзажа в чьем-то объективе, но сейчас и это не произвело ни малейшего эффекта, и тогда я замолчала. Выдохлась. Был четверг, время близилось к обеду, мы уже подошли к подножью скал, пора было возвращаться. И тогда Ханна повернулась ко мне, наверное, я и ее уморила своей болтовней, крепко взяла меня за больную руку, точно за повязку, так что я почувствовала одновременно и боль, и тепло, оно спустилось вниз, к ране, ее глаза стали зелеными-презелеными, море в них переливалось через край, и в этот миг мое дыхание остановилось. Я почувствовала, как во сне, что тону… ведь и в глазах можно утонуть, в сущности, они — та же вода… и Ханна заговорила:

— представления не имею, почему люди не купаются в море, — сказала она, — не загорают на солнце, не лежат на пляже, почему их загар — только от грязи, просто так сложилось… я не знаю, почему это так… ты, по крайней мере, про себя думаешь, что знаешь. А что касается повязки… раз уж она тебе так мешает — просто сними.

Весь обратный путь мы молчали и когда подошли к колоннаде у входа, Ханна посмотрела наверх, я тоже, но увидели только пустое небо и торчащие с двух сторон парапета гипсовые вазы — совершенно бесполезное украшение, если, конечно, доктор не надумает использовать их в качестве пепельниц.

С тех пор как мы познакомились с Ханной, этот день был первым, когда я испытала чувство тревоги. Я попыталась понять причину, ведь всё шло своим чередом, спокойно и размеренно — прогулки, грязь и бассейн, присутствие Ханны, мои ни к чему не обязывающие попытки писать левой рукой после ужина… пустое время, как и говорил доктор, но без ощущения пустоты… отдых, как мне и было предписано… ничего особенного, кроме разговоров, когда они рождаются из какого-то слова… жеста… молчаливой привязанности… но сегодня после прогулки, когда мы поднялись к себе, чтобы переодеться к обеду, я вдруг почувствовала в воздухе тревогу, какой-то затаенный трепет, как перед дождем, но на горизонте ни облачка, только ветер усиливается и уже отнес далеко в море дырявое суденышко, давно засевшее в песке на мелководье… но вряд ли от этого… На какой-то миг в зеркале ванной я увидела свое лицо — напряженное, чужое, и отвернулась, сменила юбку, она намокла от огромной волны, когда мы остановились у подножья скал и Ханна схватила меня за больную руку. Повязка даже до сих пор влажная сверху, и рука над кистью немного зудит… может быть, соль попала в рану… так что — это от нее в груди появился какой-то раздражающий внутренний зуд? и как только я его уловила, определила для себя, это чувство усилилось, словно освещенное лучом света, напоенное им, приближенное,

тревога.

Я прилегла на миг, чтобы успокоиться, но, скорее, чтобы яснее осознать это чувство тревоги. Наверное, это именно то, что доктор называл моей «чувственностью»: желание видеть, и это желание — болезнь, луч, направленный внутрь, он освещает и вызывает трепетание воздуха… я прислушалась к себе… знакомое чувство, от него нет лекарства, и если я усну, ко мне придет мой зеленый сон, а когда открою глаза, картина с каллами примет его в себя, перехватит… лучше всего сейчас никуда не ходить и раз я могу не есть вообще, то заказать фрукты в номер и заснуть… только не стоит этого делать из-за Ханны, если тревожно ей, тревожно и мне, отсюда и ощущение дрожания в воздухе…

Я поспешила в столовую, увидеть ее и сказать: сегодня я много говорила, а слова порождают тревогу, ты правильно делаешь, что молчишь, важны дела, а не слова, то, что ты показываешь мне рукой… прости меня, Ханна…

Но Ханны не было. Только мисс Вера сидела за столом, она встретила меня, направив свой указательный палец мне прямо в грудь, туда, где затаилась тревога… милая Анастасия, она так и сказала «милая Анастасия» и вилкой подцепила пюре, отправив его в рот, и между полосками ее губной помады, в уголках губ, собралась желтая кашица, я села и, сглотнув слюну, стала ждать, пока она прожует:

— Ханна на обед не придет, милочка, — сказала она, и ее глаза уставились куда-то мне в шею над грудью, я тут же спросила, откуда ей это известно, мне показалось это невероятным… оказывается, когда мисс Вера ждала лифт у себя на этаже, из него вышла горничная с коляской и подносом, полным фруктов, мисс Вера, естественно, полюбопытствовала, кто это сегодня лишает себя прелести общения за обеденной трапезой, и горничная сказала: Ханна…

— так что будем обедать сами, милое дитя…

Мисс Вере около шестидесяти, не старуха, но любит пококетничать, по возрасту, я не могу быть ей «дитя», и насчет своей груди она кокетничает, правда, с обратным знаком, показывая, как она обвисла со временем, стала неприятно бесформенной, но я не обращаю внимания, меня занимает другое и я вряд ли в состоянии следить за ее мыслью… мне очень хотелось сейчас вернуться, я постучала бы в дверь Ханны и разделила бы с ней фруктовую трапезу, мы бы вместе съели все ее фрукты, потом бы добавили и мои, но уже поздно… я не имею права беспокоить ее,

— вероятно, у нее появилась потребность побыть одной, с вами такое бывает? закончила эту тему мисс Вера, но сразу после этого добавила безжалостно: зато вот решила позвать к нам за стол Аду, только на сегодня, разумеется, чтобы нас познакомить, это будет полезно нам обеим из-за общих проблем, а рассчитывать на Ханну в этом нельзя, слишком уж она необщительна и никого со мной не знакомит… я совершенно запуталась… почему Ада? какая Ада? с какой стати? какие-такие у нас с ней общие проблемы? это та, что впадала в истерику, когда ее любовник уходил неизвестно куда… или это я сама придумала? какая-то неврастеничка… а потом вдруг надумала рисовать руку ангела… правда, он оказался херувимом. Только у меня нет времени на возражения, они бесполезны, потому что боковым зрением в этот момент я увидела, как открылась дверь и вошла Ада, она прямиком направилась к нашему столу, а мисс Вера подняла вверх свою вилку, чтобы помахать в знак приветствия, и жирная капля упала на скатерть. Ада спокойно приближалась.

… когда ей неуютно, в голове рождаются какие-то запутанные мысли, сама она почему-то оказывается где-то в стороне, а тело попадает точно в центр этого неуюта, но ее нет, а всё так любезно, но в этот момент она думает только об одном: почему Ханна не поделилась с ней… клубникой, черешней, хотя бы одним словом, а просто исчезла, вот так, нет ее, скрылась, а вместо нее приближается какая-то незнакомая женщина, которая к тому же садится как раз на ее место, но она улыбается ей с единственной целью — переиграть ее в любезности… однако Ада не реагирует, кусочек пазла с улыбкой у нее отсутствует, потерялся, и вся стратегия проваливается:

— я Ада, мисс Вера говорила о вас и сестра Евдокия тоже…

и в этот момент она поняла, почему сразу же запомнила ее имя и почему так настойчиво стала ее выдумывать: из-за длинных волос до пояса цвета воронова крыла, а кожа совсем белая, никакого загара — ни от солнца, ни от грязи… острое одиночество, подумала она, из-за отсутствия уголка губ с улыбкой… вместо этого ответила:

— мне тоже говорили о вас… я рада нашему знакомству… но ее слова повисли в воздухе, ведь она не может подать ей руку, ее рука дрожит, но Ада мгновенно среагировала, поймав эти слова буквально в воздухе,

— я знаю, что вы не можете подать мне руку, вы ведь здесь именно из-за нее,

она посчитала себя обязанной возразить:

— не совсем, я здесь из-за святой Терезы, а это, с рукой, просто несчастный случай, авария, в которую я попала, ерунда, в сущности,

но эта женщина и в самом деле не умеет улыбаться и, вероятно, не соблюдает никаких правил любезности, потому что самым нахальным образом наклонилась к ней и положила свою руку на ее повязку… сама она побрезговала бы прикоснуться к этой грязной обмотке, так похожей сейчас на кожу, и терпит ее лишь потому, что она — ее собственная, поэтому и не отдернула руку, все-таки никто до сих пор так не делал…

— нет, не мелочь, — сказала Ада, — раз мешает вам писать… вероятнее всего, вы здесь именно из-за этой невозможности, просто не хотите этого признать.

Когда кто-то вместо нее всё знает, она обычно соглашается, спорить бесполезно,

— может, и так, но это пройдет, вопрос времени… раны заживают, раз уж человек выжил,

— нет, вряд ли, если вы не предпримете что-то сами.

Сегодня Ханна сказала ей почти то же самое: если она тебе мешает — сними, и в ее груди снова набухла тревога, голос задрожал,

— Ханна посоветовала, чтобы я сама ее сняла, — призналась она, надеясь, что Ада скажет то же самое, но та убрала свою руку,

— не стоит заблуждаться, всё далеко не так просто,

она раздражает или, скорее, пугает ее, наверное, из-за пропавшего куда-то кусочка пазла с ее улыбкой или потому, что говорит именно то, что ей приходит в голову, а вот она постоянно блуждает в своих мыслях, вертится внутри круга… и сейчас центр этого круга — Ханна, ее мысли снова убегают к ней, к фруктам, которые она ест в эту минуту, но ни в коем случае нельзя себя выдавать, поэтому она возвращается к затронутой теме,

— разумеется, не просто, но если бы речь шла только о повязке, доктор давно бы ее снял, хотя он сам куда-то исчез… надеюсь, что завтра к ужину он явится и я ему скажу, может быть… но у вас нет подобных проблем, вероятно, нас связывает что-то другое, я, например, побывала в коме, и с той поры мне снится зеленый сон, а вам, как я поняла, снится ангел… может быть, наша общая проблема — сны?

В этот момент официант поставил на стол тарелки с отбивными… не спрашивая, Ада взяла в руки нож, вилку и стала резать мясо в ее тарелке, отделяя его от косточки, а она даже не успела остановить ее и сказать, что уже привыкла справляться с этим сама, всё это так сильно ее удивило, что мисс Вера рассмеялась, вот так и нужно, сказала она, а Ада, не обращая внимания на ее смех, продолжала резать мясо до последнего маленького кусочка, потом выбросила косточку в пепельницу и вернула ей вилку,

— если бы мне просто снился зеленый сон, я бы его нарисовала и освободилась от него… но мне снится ангел…

Художницы, они такие, сказала она Ханне на берегу, для них главное — чтобы всё было по их желанию, делают, что хотят, а потом такого ей наговорила впридачу, вот Ханны и нет сейчас… значит, наверняка лучше ничего ей не объяснять, но эта женщина вызывает у нее желание возражать,

— и с зеленым цветом все не так просто, раз доктор подарил мне картину, зеленую… я сама не рисую, значит, причина — в самом зеленом цвете… правда, мой муж был художником,

я хотела сказать, что повесила эту картину точно напротив кровати, чтобы она поглощала, принимая в себя, мой зеленый сон, но не успела, потому что Ада внезапно вздрогнула, подскочив на стуле, и опрокинула свой стакан с водой,

— доктор подарил вам картину?

и не обратила внимания на стакан, вода из которого выплеснулась на скатерть, отчего мисс Вера пришла в негодование, а люди вокруг разволновались,

— ну смотрите, что вы наделали, придется сейчас всё это убирать, а я пригласила вас как… — почти кричала мисс Вера,

— но это всего лишь вода, — сказала я и почувствовала себя ужасно неловко,

— ну да, только теперь будет лужа,

но Ада даже не слышала мисс Веру, она полностью была захвачена мыслью о картине, поэтому я поспешила уточнить сказанное, вопреки суматохе, которая росла,

— нет-нет, он не подарил ее мне, я не так выразилась, просто я засмотрелась на нее при нашей первой встрече, и позже он прислал ее в мою комнату… на время, пока я здесь, а вообще-то она — его…

— неважно… всё временно, и пока мы здесь… а вы поблагодарили его?

Мне стало стыдно, я даже опустила глаза, ничего не ответив, и воспользовалась моментом — к нам подошел официант с тряпками и салфетками, спросил, надо ли сменить скатерть,

— не беспокойтесь, это просто вода, — повторила я, но мисс Вера настаивала, чтобы скатерть тотчас сменили и вытерли пол… я надеялась, что пока всё уберут, вопрос Ады забудется, но она упорно продолжала игнорировать всё происходящее вокруг и, вздохнув, произнесла:

— значит, не поблагодарили…

— я и не могла бы этого сделать, потому что не видела его с тех пор, а писать левой рукой не могу, я правша, а то послала бы ему открытку…

— это всё оправдания,

ее глаза смотрят на меня, а я ненавижу, когда меня разглядывают так пристально. Поэтому решила побыстрее доесть свое мясо, извиниться и уйти, но она снова наклонилась ко мне, коснулась моей больной руки, словно погладив, и спросила:

— а можно мне посмотреть? увидеть картину?

— да ничего особенного… всё довольно банально… натюрморт с каллами, стол на берегу моря, ваза. Пейзаж…

— а точнее?

Я смутилась,

— ну, стол…

— но можно посмотреть? завтра?

— ну разумеется, можно, когда хотите…

— а сейчас?

Сейчас?.. нет, как это сейчас… точно на этом «сейчас» у нее закружилась голова — официант вывел ее из себя, мисс Вера, суматоха со стаканом воды… больше всего ей хотелось сейчас подняться наверх, пройти по мягкой дорожке, остановиться перед дверью Ханны, постучать, подождать, пока откроют, и разделить с ней трапезу… естественно, она этого не сделает, не сделала бы, но ведь она может взять свои фрукты и съесть их у себя. Этот день — такой тревожный, ей не нужна Ада, что может ей сказать Ада? что у нее любовник? рассказать, хотя ей это вовсе не интересно, как он приходил к ней в дом или на квартиру… она понятия не имеет, где именно та живет — в доме или на квартире… она этого не знает и знать не хочет, а вероятно, Ада рассказывает всем подобные вещи, раз мисс Вера без малейшего смущения сообщает об этом… или это она сама всё придумала?.. в сущности, она ведь ничего о ней не слышала, только то, что ей снится какой-то ангел… а она открывает ему дверь и в этот миг чувствует, как ее тело готовится принять его… едва заперев за ним дверь, она протягивает руки к его ремню, расстегивает, притягивает его к себе… если это зима, перед этим ей придется расстегнуть ему и пальто… так же она протянула руку и к ее повязке, прикоснулась к ней безо всякого предупреждения, а без предупреждения нельзя… нельзя…

— нет, прошу вас, только не сегодня, сегодня мне что-то не по себе, и я бы хотела побыть одна…

— так я и предполагала… — Ада вздохнула, наверное, обиделась, надо ей объяснить,

— вы знаете, сейчас я доем мясо… спасибо, что вы его мне нарезали, не помню, когда кто-либо делал что-то подобное для меня, сегодня особый день, бывают такие… может быть, мы поссорились с Ханной или я себе это вообразила, чем-то ее задела, как вот сейчас — вас, со мною такое бывает, а ведь мы с ней приятельницы, у нее никого нет… поэтому я должна остаться одна, но если хотите — приходите завтра… я просыпаюсь около девяти, потом просто лежу, в это время картина уже вобрала в себя мой сон, если он мне снился, разумеется, но этой ночью он наверняка мне приснится… а вы знаете заранее, когда к вам придет ваш сон? ангел?.. Ну, неважно… потом я встаю и пью кофе, возможно, утром ко мне зайдет и Ханна, если придете к одиннадцати, я непременно вас с ней познакомлю… впрочем, что это я? вы же знакомы, я совсем забыла, Ханна такая замкнутая, я все время забываю, что она всех тут знает… одно ведь не противоречит другому? не так ли?

Ада задумалась…

— не противоречит… к тому же она останется здесь навсегда, по крайней мере, хотела бы…

Ада знает что Ханна останется здесь навсегда, значит, они близки, а я-то думала, что об этом знаю только я,

— и вы это знаете?

— знаю.

Мне стало грустно, так, ничего особенного, просто тоска.

— и завтра будем вместе пить кофе?

спросила Ада, и в этот момент мясо застряло у меня в горле, я поперхнулась, и Ада протянула руку стукнуть меня по спине, но я прокашлялась, ничего страшного, сделала глоток воды, почему-то глотается с большим трудом, и зачем я продолжаю есть… я положила вилку и отодвинула тарелку…

— да,

— я завтра зайду, — сказала Ада, — а сейчас ступайте.

Словно отпустила меня, и я встала.

Все это время, с момента, когда Ада разлила воду, мисс Вера молча наблюдала за нами, значит, она может и молчать… и, возможно, молчала и раньше? Она только произнесла «до свиданья», но когда я, уже выходя, оглянулась назад, помахала мне точно так же, как Аде — вилкой, я не ответила, представив себе скатерть с жирной каплей на ней.

О!

воскликнула Анастасия…

Гроза разразилась точно в четыре утра, как предсказала сестра Евдокия и подтвердил молодой человек с челкой, и все сны разом оборвались: цветные, черно-белые, попавшие в сети сознания, где могли бы превратиться в смутное воспоминание, а также и те, которые никогда бы не всплыли — их образы растворились в воздухе, а ангелы улетели… воздушные занавески на окне взмыли в несвойственном им направлении и захлопали под вихревыми порывами ветра, пузырьки полопались в грохоте первого раската грома, обрушившегося на землю одновременно с молнией, озарившей море и небо, за нею разверзлась бездна… и хлынул дождь… Тишина разбилась в ушах тех, кто за миг до этого спокойно спал — острые режущие осколки стекла покрыли плитки чьей-то террасы, траву под чьим-то балконом, они попали в грязь недавно перекопанных аллей… определить точно место появления этих осколков сознание, с трудом приходящее в себя, вряд ли было способно, в отличие от времени происходящего — циферблаты часов светятся и ночью, и глаза фиксируют: сейчас четыре часа — тело напрягается; гроза — уши слышат: где-то бьется стекло — руки тянутся к кнопкам ночных ламп, чтобы успокоить глаза и уши реальной видимостью, но тока нет — струя света иссякла, свет взрывается хаотичными вспышками лишь в небесном мраке…

И сразу после этих мгновенных констатаций все окна захлопываются, гроза, изолированная, остается снаружи, а с мокрых занавесок капает вода… капля… еще одна — прямо к босым ногам Анастасии, Ханны, Ады, мисс Веры, господина, который на этот раз задержал свой взгляд на горизонте вздымающегося волнами моря — больше смотреть ему некуда, да и незачем, другого господина, в темноте он сумел нащупать свою трость с золотым набалдашником, поймавшим последнюю вспышку молнии и ставшим таким образом видимым, что позволило ему захлопнуть окно… он стоял босиком перед стеклом, вполне прочным стеклом… как и он сам, вполне прочно ступивший на все свои три ноги…

и босые ноги сестры Евдокии,

и босые ноги сестры Лары,

и все прочие босые ноги, которые ощутили каплю, упавшую с оконных занавесок… перед каждым окном — как изваяние — фигура, вглядывающаяся в темноту… Боже мой, какая гроза, — подумала Анастасия,

— Боже…

После той пятничной ночи, пролившейся дождем в субботу, еще долго шли дожди и погода буквально перевернула время. Дни растворились в водяных парах и стали неотличимы друг от друга, особенно в пространстве между стенами санатория и его оградой, где однообразие, без ежедневных прогулок и купания в грязевом заливе, завладело и часами, и минутами, и застольными разговорами, и душами. Иногда все же солнце показывалось из-за туч, чаще всего в обед, и тогда все одновременно выходили в сад, выбирали себе местечко на лестнице с фасада или на лестнице сзади, на плитах, на мощеной дорожке, где благодаря естественному наклону вода не задерживалась и легко стекала, и, поднимая лица к небу, пытались поймать невыразительные солнечные лучи. Некоторые занимали позиции рядом с решеткой ограды или на ступеньках за ней, чтобы оттуда смотреть на море, но там, на ветру, долго не высидишь, и люди начинали менять свое местоположение, обмениваться местами и парой слов при переходе с места на место — передние уходили назад, где потише, а задние хотя бы ненадолго отваживались выходить вперед, чтобы подставить свои лица свежему ветру и слабым лучам солнца, однако при полностью симметричной конструкции здания понятия «впереди» и «сзади» были весьма условны. Таким образом, отдыхающие хотя бы по разу обходили здание кругом. А потом дождь начинался снова, и все возвращались в дом через тот вход, вблизи которого он их заставал. Из-за неблагоприятных атмосферных условий изменилось и всё вокруг — из мощеных дорожек выбились отдельные камни, клумбы потеряли форму из-за постоянной грязи, цветы поникли, и даже фасад здания неожиданно быстро облез, словно со сменой освещения с поверхности воображаемой киноленты смыли слой краски, постоянно накладываемой солнечными лучами, струящимися с неба, просто стерли тряпкой. И только вечнозеленые деревья оставались прежними, возвращая глазам пребывающих там знакомую картину, и, конечно же, море, оно было на своем месте, лишь сменило цвет, а его поверхность неутомимо поднималась и опускалась. Когда Анастасия смотрела на него через окно, то спрашивала себя — а в глубине оно тоже движется, волнуется, так должно быть, но не обязательно, вероятно, где-то очень глубоко существует совсем неподвижный пласт, который приходит в движение только при землетрясении, но это очень далеко и очень глубоко. Потом она переводила взгляд на какую-нибудь менее подвижную точку, потому что долгое наблюдение за этой гонкой волн друг за другом и их неминуемым столкновением с берегом утомляло.

По законам природы, если принять ее за свидетельство времени, уже должна была наступить осень.

Но человеческие часы, неизбежно заполняющие это время, как и минуты, отсчитывающие часы, сколь водянистыми они бы ни были, в отличие от волн, получали свою опору в этом движении друг за другом, хотя бы даже благодаря гонгу на обед и гонгу на ужин, который по-прежнему оставался обязательным. Но не только это. В течение дней и в их бесспорном однообразии, которое некоторые находили чудесным, а другие — абсолютно бессмысленным, явно случалось и кое-что еще, достойное внимания — каждый вечер сестра Евдокия и сестра Лара собирали кипу листов, предназначенных для доктора, в которых, помимо однообразного начала, призывающего его поскорее вернуться, со временем перешедшего в изложение чьих-то обманутых надежд, в сущности, описывалось довольно много событий, которые, если бы кто-то надумал собрать их вместе, словно сетью накрыли бы все эти аморфные из-за своей сжиженности часы. В эти недели, за исключением двух дней, все листы были густо исписаны и походили даже не на сеть, а на плотную ткань, на которой всё это могло бы надолго осесть, и только дождевая вода капля по капле вытекала из этих листов в непрестанном желании их авторов поделиться сыростью, которую все ощущали собственными костями и видели своими глазами, когда вечерами делали свои записи о прошедшем дне. А дождь всё никак не кончается, доктор… и капли, падающие с каждого листа, образовывали общий поток, состоявший из предложений, соответствующих погоде снаружи и внутри.

Однако по своему содержанию эти две недели были очень разными, погода не может не меняться так долго, да и люди переменчивы, а с ними меняются и их слова, что делает одинаковые по сути своей часы хотя бы внешне другими. В первые дни преобладали рассказы и жалобы, которые даже не умещались на листах — ведь сестра Евдокия и сестра Лара по вполне объективным причинам выдавали на руки только по одному листу, — и последние фразы обычно оставались незаконченными, хотя и вполне достаточными для того, чтобы обрисовать картину дня. Там были целые истории, и доктор наверняка узнавал обо всём, если, конечно, эти листы действительно доходили до него и если у него хватало терпения читать все досадные повторения, выделяя среди них нечто особенное, например, историю первого дня Анастасии, которая не могла писать, но зато стала героиней рассказов тех, кто знал ее хорошо или не очень. А причина проста — большинство отдыхающих просто не умели описывать собственные чувства, как им было рекомендовано, не говоря уже о более тонких ощущениях и нюансах пережитого. Но зато их весьма занимали события, касающиеся кого-нибудь из соседей по комнате или по обеденному столу, и с их помощью они умудрялись сказать и кое-что о себе, например, такое: доктор, стоит вам исчезнуть на несколько часов, не говоря о днях, и вот, все сразу с ума посходили… писал кто-нибудь совершенно нейтрально, даже не упоминая имени Анастасии, но всеобщее сумасшествие тут же объяснялось кем-нибудь другим, кто совсем точно описывал то, чего никоим образом не мог видеть собственными глазами, но, несмотря на это, считал своим долгом поделиться впечатлениями, и делился: как Анастасия проснулась на рассвете в первый день после грозы и, увидав, что даже тока нет, при свете занимающейся зари, заменившей ей лампу, побросала в сумку свои вещи и, не предупредив никого, ушла, вы только представьте, доктор, до чего же мы избалованы, всего лишь одно утро нет электричества, и люди впадают в истерику, но тока, вообще-то, не было весь тот день, да и следующий, до самого вечера, и все это отметили, только Ханна не стала жаловаться, потому что не привыкла, она одной лишь фразой выразила свое гнетущее настроение — из-за дождя, смешавшегося с облаками, улегшимися прямо на море… фраза, словно сошедшая с музыкального момента ее Шуберта, мрак меняет всё, доктор, всё дело — в свете, и в этом маленьком предложении она поведала и о погоде, и о том, как та отзывается в ее душе. Правда, и она упомянула Анастасию, но совсем по другому поводу, разумеется, никаких излишних описаний, со вздохом, просто выражающим страдание, о доктор, как же мы все заблуждаемся и как же была напугана Анастасия, если вообразила, что может вот так просто взять и уйти… всего один вздох, который остался бы совсем непонятным для человека, читающего ее лист, если бы не подробное описание, которое представила мисс Вера. Она писала так, словно сама присутствовала при этом событии — ясно и категорично: доктор, сразу после вашего отъезда произошел инцидент. Анастасия из-за отключения тока, но не только, рано утром решила уйти из санатория, быстро собрала вещи, без книг, которые, она верила, ей потом вернут, и, не предупредив сестру Евдокию, ушла. А на улице не переставая лил дождь, он и сейчас идет, однако сестра Евдокия что-то почувствовала, встала с постели и увидела, что Анастасия идет по дорожке, а с ее волос, совсем мокрых, стекает вода. Она догнала ее почти у ограды, у самых ворот, которые, впрочем, и не могли бы открыться без электричества. Там такая система. Из-за Анастасии и сестра Евдокия совсем промокла, но это неважно, сестра Евдокия — настоящий ангел. Но Анастасия хотела уйти без разрешения, а это уже инцидент и прецедент, доктор. Поэтому я думаю, эти две недели, пока вас не будет… не слишком ли это долгий срок? Я своими ушами слышала в столовой, как Анастасия говорила «а почему бы мне и не уехать? Здесь некому даже снять мне повязку». А потом, обращаясь к Ханне, добавила и вовсе странное: «Господь надо мною, Господь подо мною и ангелов стаи». Я услышала и спросила, что это. А она говорит, мол, детский стишок, лично я его не знаю, но знаю другое: именно так люди сходят с ума, когда начинают читать вслух стихи… Здесь расстраивает даже отсутствие тока, его все еще не включили, и сейчас нужно идти в столовую и есть холодный обед при свечах. В нашем договоре не предусмотрено ничего подобного. Поэтому я, хотя причина — в природных стихиях, имею право выразить свой протест. Это то, что было сегодня. И еще — телефонная линия повреждена из-за грозы, значит, нет возможности и вызвать вас сюда, если вдруг понадобится. И вообще, я предлагаю вам не слишком задерживаться… В этом месте лист мисс Веры заканчивался, и она стала писать дальше на другом, собственном листе, но сестра Евдокия отказалась его принять, сказав, что в конце концов у всего в этой жизни есть ограничение. К тому же, доктор оставил особые листы, со своей монограммой, и поэтому никакие другие не подойдут. Поэтому мисс Вере пришлось взять обратно свои размышления, и они не попали к доктору. Но зато она сумела привести в порядок свои мысли письменно и позже складно излагала их, когда об этом заходил разговор, а кое-кто продолжал описывать, возвращаясь к той грозе и ее последствиям — весьма серьезным, с видимым ущербом: лампы, которые по ночам разливали неоновый свет по обе стороны от входа, разбились вдребезги, те, что освещали аллеи, ведущие к решетчатым воротам, тоже, свет в поселке для горничных и рабочих погас полностью, и в мгновение всё пространство утонуло во мраке, в одну сосну ударила молния, она вся почернела, иголки исчезли, а цветы на аллеях, втоптанные в грязь, казались побитыми градом. Правда, никакого града не было, доктор, из-за грозы полопались все лампы, а их осколки застряли между камнями мощеной дорожки, и, надо вам сказать, что целых три человека из числа ваших подопечных порезали себе ноги в кровь… а вас нет, и вообще, здесь воцаряется какой-то хаос… Это была самая тяжелая фраза, которую господин с золотым набалдашником написал вечером в воскресенье, слегка преувеличивая, конечно, потому что всего лишь один человек порезался, и самое удивительное — как раз тот, кто всегда смотрит вниз и чей взгляд никто не может поймать — он не заметил осколков на земле. Этот воскресный случай, однако, тоже заполнил время, отметил его течение, на несколько часов слился с историей Анастасии и был многократно повторен, а кто-то из недопонявших даже написал, что это была именно Анастасия, что это она поранила ногу, когда рано утром бежала по аллее — вот уж полная ложь, потому что в то мрачное утро она ушла в обуви, и никакой осколок не мог разрезать ее подметки; кроме того, она увидела эти осколки и даже отметила про себя как нечто опасное и неподобающее, что лишь укрепило ее в решении уйти отсюда. Но в этих первых листах было полно вранья и более серьезного — следствия прежде всего неопытности пишущих, которые не могли придумать, о чем бы им рассказать, и, произвольно фантазируя, порой доходили до небылиц, весьма напоминающих галлюцинации. Так появились и совсем скандальные описания, которые заставили бы покраснеть сестру Евдокию, если бы она посмела заглянуть в них, но, к счастью, было четко сказано, что читать листы будет только доктор, так что лишь он один мог бы узнать, как рано утром Анастасия идет по аллее в шуршащей непромокаемой куртке, а сестра Евдокия, явно застигнутая врасплох, бежит за ней совсем голая — так написал один господин — или не точно «совсем», потому что все же на ней была ночнушка, но она так плотно облепила ее тело под дождем, что ее можно было и не считать, и господин увидел ее голой. Из этого факта он сделал и вывод о том, что Анастасия поранила ногу, а у сестры Евдокии из-за спешки не было времени даже накинуть халат. В противном случае она бы никогда не позволила себе подобное, уточнял он, а в конце записки, на желтоватой бумаге, рядом с монограммой, был запечатлен и его вздох: о, как красива сестра Евдокия, она похожа на ангела, но слишком молода и поэтому сама не знает об этом… Всё это, однако, фантазии. Анастасия была в обуви, а что заставило того господина выйти в сад босиком и стать жертвой этого неприятного инцидента, никто не понял, но инцидент произошел уже на следующий день после побега Анастасии, утром. Сестра Евдокия перевязала его, и он долго потом не спускался в столовую, вынужденный из-за больной ноги лежать в своей собственной комнате, так что еще долго ему не перед кем было опускать глаза. Но этот случай, однако, вызвал сильное волнение, все-таки пролилась кровь — из-за явного недосмотра, и это заставило рабочих из обслуги работать так быстро, что очень скоро всё было приведено в порядок. Они собрали осколки, а потом, в воскресенье к вечеру дали ток, он вернулся в лампочки и осветил их матовые стеклянные чаши, черепицу на крыше переложили, потому что она протекала, вот только телефоны не заработали, и стало ясно, что авария серьезная, кто-то узнал, что линия повреждена по всей трассе, причем под землей, так что пришлось сестре Ларе во время обеда в понедельник предупредить об этом отдыхающих и посоветовать им не поднимать постоянно трубки — бессмысленно. Придется, сказала она, потерпеть несколько дней, в том же положении оказались и три поселка поблизости, а аварийная бригада всё не едет и вполне вероятно, что повреждение не устранят и до возвращения доктора. В столовой началась легкая паника, нечто вроде брожения, люди не могли принять этого насильственного отрыва от мира, пришлось вмешаться сестре Евдокии, которая подтвердила сказанное и совершенно искренне посоветовала: смирение, дамы и господа, смирение с обстоятельствами, которые не зависят от нас… и все опустили головы, а что тут возразишь? К тому же это был первый день, когда подавали теплую еду, что в некоторой степени компенсировало неудобства. Даже тревожный вопрос Анастасии — а как же Анна? — повис в воздухе, не получив ответа, и только Ханна прикоснулась к ее здоровой руке и что-то прошептала ей на ухо, чего никто не услышал, но сказанное явно оказало нужное воздействие, потому что Анастасия успокоилась. Она не повторила свой вопрос и тоже склонилась над омлетом с сыром и зеленью, весьма удобное для нее блюдо, для которого и нож не нужен. Время, ограниченное точным сроком, переносится легче, и она действительно смирилась, к тому же санаторий был не на другом конце света, и если бы кто-то сильно растревожился, мог бы сесть в машину и… но, наверное, не об этом шептала Ханна, ведь она уже давно предупредила Анастасию, что сюда никто… да и вряд ли…

После первых дней хаоса, когда происходили несообразности вроде тех, что были описаны в листах, отдыхающие стали возвращаться к своим привычкам, по крайней мере тем, которые можно было вернуть, потому что погода по-прежнему была заряжена электричеством и время от времени гремели грозы, далекие подобия той ночной грозы накануне субботы, но они, однако, постоянно напоминали о ней — как симптомы напряжения, затаившегося за сполохами молний в ночном небе, и не позволяли её следам окончательно исчезнуть… Но это и в самом деле были лишь ее отзвуки… а Анастасия и Ханна снова стали пить свой кофе по утрам. Иногда, когда дождь был не слишком сильным, они даже располагались на террасе — у Анастасии или у Ханны — и эта ненастная погода сближала их, они ставили свои стулья в угол, казавшийся им более защищенным от ветра, и тогда их ноги, а порой и руки касались друг друга непроизвольно, в поисках большей теплоты. Но, возможно, из близость объяснялась и другим — после стихийной попытки Анастасии покинуть санаторий, закончившейся неудачей из-за закрытых ворот и бдительности сестры Евдокии, Ханна почувствовала себя виноватой. Узнав о случившемся — а сестра Евдокия именно ее в первую очередь вызвала вниз, в столовую, где насухо вытерла мокрые волосы Анастасии, не думая о том, что и с ее собственных волос капает вода, — Ханна подошла к Анастасии и сказала ей прости, прости, прости, потом поцеловала в лоб и сама отвела наверх, уложила в постель, хорошенько закутав, потому что из невидимых щелей тянуло влажным воздухом, и даже пообещала, что ее не потревожат никакие сны — ни зеленые, ни какие-либо другие, потому что Анастасия так объяснила свое бегство: это всё кошмар, который постоянно снится ей и с помощью которого ее разум, вместо того чтобы помочь ей выбраться из него, осуществил свой собственный план. И мне показалось совсем разумным уйти, сказала Анастасия, а Ханна промолчала. Она опустила занавески, все еще мокрые от неизвестно откуда взявшегося ливня, и осталась с Анастасией, пока та не заснула, и еще несколько раз потом входила к ней на цыпочках, чтобы проверить, а вдруг этот кошмарный сон снова овладел ею, что наверняка отразилось бы на ее лице. Анастасия этого не знала, но прости Ханны ей было довольно, чтобы успокоиться, и сон не повторился, никакой, и уже на следующее утро, хотя кофейные чашки все еще были пустыми из-за долгого отсутствия тока, Ханна дополнила это прости еще несколькими словами, которые ее окончательно успокоили. И ничего, что они были столь же убедительными, сколь и неясными. Анастасия тоже попыталась выразить свое раскаяние, ссылаясь на состояние ума, который в то утро вроде бы был совсем ясным, но не смог предвидеть, что даже если бы ворота и были открыты, а сестра Евдокия спала глубоким сном, она не смогла бы из-за грязи и дождя пройти к соседнему поселку, довольно отдаленному и, конечно же, занятому собственными бедами. Об этих вещах я совсем и не думала, призналась она, но зато совсем ясно помнила, что, проходя мимо двери Ханны, остановилась. Я подумала о тебе, о Ханна, но твой образ утонул во мгле. Этим было сказано всё, и всё закончилось без следа, потому что Анастасия не могла это записать, а в листе Ханны было написано: Боже, как же я хочу навсегда остаться здесь и вообще не понимаю, доктор, неужели возможно, чтобы люди хотели чего-то другого… но всё гораздо сложнее и всё из-за того вечера, когда я исчезла, не подумав даже, что я причиню… А Анастасия тоскует, и когда сестра Евдокия и сестра Лара пошли между столами собирать листки, она, вместо того чтобы подать им свой, уставилась в тарелку, и мне кажется, что она начинает походить на господина с опущенными веками, который лечит свою ногу в полном одиночестве… Когда вы ей снимете повязку, доктор?

Но Анастасия не говорила об этом. Проблема с ее рукой по сравнению с общим настроением этих дней казалась ей всё менее важной. Даже сестра Евдокия не сочла ее значительной, потому что во второй вечер, ничего не объясняя, просто не оставила ей лист. Наверное, это было проявлением деликатности, невмешательством в ее личные обстоятельства и было продиктовано воспоминанием об ошибке, тогда, с рукой, протянутой для рукопожатия. Однако Анастасия почувствовала себя уязвленной, слезы выступили у нее на глазах, но никто этого не заметил или, по крайней мере, она так думала, раз даже Ханна не прореагировала, и мисс Вера, и Ада, которая как-то потихоньку перебралась к ним за стол в дни, пока не было тока. Анастасия верила, что заслуживает, по крайней мере, чтобы и ей выдавали эти желтоватые листы, заверенные монограммой доктора, который явно оставил их точно по счету на весь срок своего отсутствия. Она попыталась было объяснить сестре Евдокии, что имеет на них право — и даже положила на свой письменный стол самый первый листок, пустой, — что, конечно же, ей его выдали не по ошибке, и хотя до сих пор ее листы не заполнены, они, тем не менее, могли бы служить ей свидетельством ее будущих возможностей, но сестра Евдокия прошла мимо и слова застряли в горле у Анастасии. Уже на следующий день, однако, она убедилась, что, возможно, эта ее проблема не так уж незначительна. Когда они пили кофе с Ханной, сестра Евдокия постучала в дверь и вошла, взяла себе стул и вышла к ним на террасу, воспользовавшись просветом между двумя облаками, довольно большим, чтобы воздух успел наполниться солнечными лучами, а ветер стих, породив иллюзию окончания дождя, поглощенного золотистыми красками осени… Она отказалась от кофе, сказав, что не испытывает ни малейшей потребности в подобных стимуляторах пробуждения или бодрствования, что не за этим постучала к ним в дверь, а лишь хотела предложить Анастасии прийти на следующий день в обед в лабораторию, это рядом с квартирой доктора — поменять ей повязку, хотя бы сверху, чтобы она больше не чувствовала себя грязной, и это могло бы послужить стимулом, сказала она — но чего?

Глаза Анастасии заблестели, отразив лучи неясного света, пробившегося ненадолго с неба. Вы ангел, сестра Евдокия, сказала она, погасив этими словами свою первую мрачную реакцию и от радости забыв даже воспользоваться этим коротким разговором, чтобы попросить для себя листки с монограммой доктора, предназначенные ей, которые она считала в каком-то смысле своими. Сестра Евдокия посидела с ними с минуту и встала — у ангелов слишком много обязанностей, особенно сейчас, в отсутствие доктора, сказала она, не позволив Анастасии проводить ее до дверей, жаль упускать столь редкие в этот сезон минуты благодатного тепла. Но уже в следующий миг небо снова закрылось, ветер разметал волосы Ханны, и они ушли с террасы.

На следующий день, это была среда, Анастасия постучала в дверь лаборатории, сестра Евдокия, открыв, предложила ей сесть перед стеклянным столиком и острым маленьким скальпелем сняла три верхних слоя повязки, совсем затвердевших. Если бы не точность ее движений, она могла бы задеть кожу. Потом положила слой марли, а сверху — эластичный бинт, его, сказала она, будет легче снимать.

— вот видите, что я делаю для вас, а доктор вообще не давал мне никаких распоряжений на ваш счет, и не знаю, что он скажет, когда узнает,

— не узнает, сестра Евдокия, я ему ничего не пишу.

Сестра Евдокия удивленно взглянула на нее, а Анастасия поблагодарила: вы ангел, сестра Евдокия, а потом подумала, что, наверное, у ангелов действительно много работы, потому что ее всегда элегантный костюм был помят, а волосы, обычно уложенные продуманной волной, просто лежали на плечах, небрежно прихваченные заколкой. Но лицо оставалось всё таким же милым и молодым, словно заботы никак не могли сказаться на нем, и все же Анастасия спросила:

— вы, наверное, очень устали?

— да нет, я бы не сказала, — отозвалась сестра Евдокия, — просто в эти дни люди чаще болеют, это, наверное, из-за дождей… осень… кто-то жалуется на ревматизм, другие — на скуку… так что времени совсем не хватает.

Уже в коридоре Анастасия остановилась у двери доктора. Прислушалась, ей показалось даже, что она слышит какие-то звуки, что, естественно, было иллюзией, и все же, оглянувшись и поняв, что никого вокруг нет, даже господина Дени за стойкой в холле, приложила ухо к двери… и правда, какой-то шум, она застыла, а потом сообразила… ну точно как тогда, с Ханной… снова слышу себя… но сейчас не было Ады, некому смотреть на нее, вспугнул ее, однако, гонг, созывающий всех на обед, и через мгновение в холле было полно людей. Анастасия присоединилась к ним, кивнула тем, кого уже знала, хотя не была уверена, ответили они ей или нет, после ее попытки сбежать все как будто сторонились ее… а может быть, ей так казалось. Но всё это ее сейчас не интересовало, она села на свое место и стала ждать мисс Веру, Ханну и Аду, должны же они разделить ее радость, и когда они появились, Анастасия издали помахала им своей новой повязкой, а потом сказала — смотрите, я словно в новом платье… и они ее поняли.

Вечером, заполняя свои листы для доктора, Ада и мисс Вера описали это событие, скорее всего — за неимением чего-либо другого, что могло бы лично для них как-то выделить этот день, так что доктор обо всем узнал и без помощи Анастасии… Обеих более всего поразила радость Анастасии… ее-то они и описывали, но мисс Вера при этом отметила, что эта радость очень скоро несколько подувяла, потому, наверное, что Анастасия уже давно не испытывала радости, а с радостью надо быть очень осторожными, Ада же просто сообщала: Радость Анастасии. Чистая повязка, но зато сопроводила эти слова рисунком: нечто, напоминающее трубу, из которой чуть заметно выглядывают кончики трех пальцев — рисунок, подчеркнуто далекий от представлений о том, как выглядит рука ангела, даже перевязанная. И только Ханна ничего не написала о повязке Анастасии, даже не вспомнила. Был вечер четверга непосредственно перед пятницей, от которой ждать было совершенно нечего, ужин неминуемо будет совсем обыкновенным, и Ханна пребывала в подавленном состоянии. Она вдруг почувствовала, что время течет ужасно быстро и как-то противоестественно, просто вытекает куда-то, и всё, что случается, не встраивается, не вплетается в него, только накапливается, оно — в стороне, вне времени… доктор… дни сейчас стекают как дождевые капли по стеклу, всё вниз, вниз, потом земля впитывает их в себя и они погибают, всё остается где-то в другом месте, вовне… завтра пятница, а это значит, что прошла еще одна неделя, но я в этом совсем не уверена, потому что, в сущности, времени нет и дни существуют только в календаре. Раньше, когда вы были здесь, время тянулось медленно, ничего особенного не происходило, но оно было заполнено и стояло на месте. А с тех пор как вас нет, мы только и делаем, что считаем — суббота, воскресенье, понедельник, вторник, среда, четверг, а завтра всё сначала, может быть, не только в календаре, пятница, суббота, воскресенье, а в сущности, я не знаю — а вообще-то оно есть? Вот и Анастасия твердит то же самое… и объясняет, что именно из-за этого бессмысленного подсчета и захотела уйти, что всё яснее начинает его понимать, а раньше говорила только о том, что оно большое… ваше отсутствие его уничтожило, и сейчас оно лишь проходит мимо. Так стоит ли радоваться этому движению? Она упомянула дальше «необозримое время» Анастасии, вспомнила о нем, вовсе забыв о повязке, потому, наверное, что ее замена была событием совсем незначительным — и впрямь, что-то вроде нового платья…

Так что на следующий день случаться было нечему, совсем обычная пятница, раз уж ожидание отпадало. Шел дождь. На обед солнце так и не показалось, и выход на прогулку в сад не состоялся. Несколько человек попытались совершить прогулку под зонтами, но ветер вывернул их наизнанку, а один даже сломался — его просто вырвало из рук. Остальные наблюдали за смельчаками из окон и ничуть не жалели, что не поддались соблазну выйти погулять, а предпочли поскучать. А один фотограф попытался снять через стекло миг, когда ветер подхватил зонтик, но объектив запечатлел лишь пелену дождя. Ада вышла на большую террасу, на которой и доктор любил покурить, спряталась под навесом и достала сигареты, но ветер тут же погасил огонек зажигалки, так что и она столь же бесславно вернулась в дом. Ханна и Анастасия не виделись целый день и не пошли обедать. Большинство отдыхающих сделало то же, все сидели по своим комнатам, и горничные сбились с ног, разнося еду по номерам. Женщины раздумывали, стоит ли надевать к ужину что-то особенное, но никаких причин для этого, кроме ностальгии, не было. Те, кто понял это, передумали. Но некоторые, вроде мисс Веры, все же решили соблюсти ритуал и провели долгие минуты в размышлениях о вечернем туалете. Но вся эта суета была просто попыткой хоть чем-нибудь заполнить время, и они отказались от своих намерений. И только мисс Вера повязала лиловую ленточку на шею, решив таким образом отметить:

ее жест, однако, оказался совершенно неуместным, и даже она сама это почувствовала. Поэтому, войдя в столовую — обыкновенную, серую, — мисс Вера смущенно развязала ленту, тайком сунув ее в сумочку. Стола в середине зала, предназначенного для доктора, не было. Под центральной люстрой на его месте образовался пустой круг, словно приготовленный для танцев — так подумала Анастасия, войдя в зал, ведь у нее уже был опыт с пропавшими столами, но за этой абсурдной мыслью последовала еще одна — хорошо хоть, что мой стол на месте, хотя это был стол Ханны, её-то исчез давным-давно. Когда появились Ада и Ханна, почти одновременно, обе в довольно откровенных платьях, официант принес всем тарелки с абсолютно не праздничной едой: котлеты с картошкой, нарезанной тонкими и твердыми, как чипсы, ломтиками. А вино? поинтересовалась мисс Вера, но молодой человек с подносом молча развернулся и пошел к бару. Там, как всегда, правда, без особого энтузиазма, люди заказывали себе напитки за свой счет. В столовой воцарилась обычная сосредоточенная тишина жующих ртов, и казалось, что уже никогда ничего не может случиться.

В середине ужина, как всегда, сестра Евдокия и сестра Лара пошли между столами, собирая листы, дамы обычно вынимали их из своих сумочек, а мужчины, за неимением таковых, небрежно клали рядом со своими приборами, прикрывая ладонями, хотя никто не проявлял любопытства и не заглядывал в них… И тут-то, в это совсем будничное мгновение, и началось нечто неслыханное… бунт. Анастасия почувствовала его первой, наверное потому, что была вне событий, ведь ей даже не давали листов — она прочла его в глазах дамы, к которой склонилась, а потом отпрянула от нее сестра Евдокия, в поднятых бровях и разведенных руках мужчины за соседним столом, в извиняющейся улыбке одного фотографа, на которую сестра Евдокия отреагировала совсем уж необычно, просто отвернувшись от него. И когда она пошла к их столу, смущение охватило Анастасию, вопреки ее полной невиновности, краска залила ее лицо, и прежде чем сестра Евдокия приблизилась к ним, в поисках ответа Анастасия взглянула на Ханну, на Аду. И увидела, что они опустили глаза — о, и вы тоже?.. и они вынули из сумочек свои листы — совсем чистые, желтоватые, с монограммой. Вот, значит, как, подумала Анастасия и неизвестно почему испытала удовольствие, увидав слегка побледневшее лицо сестры Евдокии и ее побелевшие руки, принявшие от пациентов пустые листы.

Никто — ни слова — этого дня просто не было. Обе сестры отошли к своему столу, первому у дверей на кухню, и все увидели, как напряженно они говорят, о чем — можно было лишь догадываться, но после первоначальной растерянности и тишины в столовой все начали переглядываться, перешептываться, как заговорщики, и всеобщее смущение перешло в нечто вроде всеобщего веселья, поскольку выяснилось, что все были едины, приняв участие в акции всеобщего безмолвия и отказа от слов, а значит, отказавшись от возможности обмениваться впечатлениями даже о самых простых вещах. Верно, что это ненадолго… всего лишь день… сказала Анастасия вслух, потому что за миг до этого заговорила Ханна, тревожно прошептав нельзя же так, словно только она одна была растревожена, хотя в тот день и сама явно стояла над пропастью, из которой не смогла извлечь ни слова. Анастасии стало неловко и стыдно за свое удовольствие, которое она все еще испытывала из-за своей отстраненности от общих дел и которую она воспринимала как несправедливость и наказание. Но Ада безапелляционно возразила… разумеется, можно… не поясняя при этом, что именно она имеет в виду и почему считает слова бесполезными, а тревогу Ханны — ненужной, может быть, потому, что сама она до сегодняшнего дня использовала свои листы главным образом для иллюстрации немногих фраз, которые вымучивала из себя, раз уж это требовалось, вроде перевязанной руки Анастасии, которая на ее рисунке была похожа на трубу с тремя пальцами. В сущности, если взглянуть на всё это с другой стороны, после целой недели, прошедшей в жалобах и всевозможной суете, именно в этот вечер благодаря пустым листам, которые непостижимым образом объединили всех в какую-то новую общность, хорошее настроение вернулось в столовую. После минутной неловкости люди снова заговорили друг с другом по-доброму, без смущения, стали улыбаться, даже друг другу подмигивать, и в обычную многоликую сосредоточенную тишину вернулся смех, ясные звуки, а когда официанты внесли десерт, дело дошло почти до аплодисментов. Правда, они были несколько ироничными, потому что официанты начали разносить по столам тарелки, в которых лежало по одной груше, а при изобилии фруктов, к которому все давно привыкли, подобный десерт, в отсутствие даже возможности выбора, можно было принять за издевательство, ведь рядом с баром всегда стоял стол с фруктами… но все же аплодисменты можно было воспринимать и как выражение солидарности и общего протеста — против того, что целых два дня не было электричества, что отсутствует телефонная связь и неизвестно, когда ее восстановят, что не переставая идет дождь и нет солнца, что невозможно принимать грязевые ванны и лечить ими свои нервы, что так долго нет доктора, а это порождало чувство брошенности и навевало отчаяние от возможности преднамеренного хаоса. Короче, груши наверняка были лишь поводом, потому что вряд ли кого-то интересовал именно вид десерта. Но когда каждый получил свою тарелку и увидел, что на ней лежит, послышались совершенно искренние возгласы одобрения и восклицания «браво», потому что груши были удивительные — крупные, насыщенного желтого цвета и явно полные волшебного сока, а их запах мгновенно заполнил всю столовую и неожиданно перебил запах плесени и дождевых испарений, сменив его ароматом настоящей осени, такой возможной… в которой солнце проливало бы на землю свои матовые лучи, воздух был бы теплым точно в той степени, которую тело желало бы принять, а море — синим до сумасшествия… почему вдруг сумасшествие, подумали те, в чьих головах возникло это слово, и нашли выражение своего почти болезненного состояния в рукоплесканиях, которые сначала выражали одно, а в конце — другое, согласно вложенному в руки чувству… но все тут же потянулись к ножам и вилочкам, чтобы разрезать это желтое чудо, глотнуть его сок, а некоторые даже устремили мечтательный взгляд к морю за плотно закрытыми витражами террасы, словно аромат груш обещал и волшебное изменение пейзажа за окнами — но море оставалось черным и, в сущности, невидимым, потому что уже рано темнело, оно яростно шумело где-то вдали, и только белые языки пены кое-где проступали во мраке, а в стекла стучал дождь, стекая вниз нескончаемыми ручьями… Зато сок от груш ласково обволок нёбо, рты наполнились студенистой массой… и столовая смолкла…

И тогда сестра Евдокия поднялась с места. Разговор, напоминающий консультацию между двумя сестрами, явно закончился, нужно было что-то сказать, и она направилась между столами к центру зала. Она выйдет на танцевальный круг, подумала Анастасия, и действительно, сестра Евдокия остановилась именно там, под большой люстрой, но не выказывала ни малейшего намерения танцевать, разве что в воображении Анастасии, которая наклонилась к своим приятельницам и прошептала — сейчас, если еще будут хлопать, она станцует фокстрот — ее охватило нездоровое веселье, хотя сама эта история с пустыми листами конкретно ее вовсе и не касалась, и она предварительно была и оправдана, и прощена, но сестра Евдокия не собиралась танцевать фокстрот, ее лицо было даже слишком серьезно, ангельские черты как-то удлинились, а симпатичный носик приобрел почти римскую строгую форму — видите ли, уважаемые… и остановилась, явно не уверенная в том, как именно следует обратиться к людям за столами — господа отдыхающие, пациенты, но здесь она явно ошиблась, конечно, все думали о себе именно так, но не стоило произносить это вслух, здесь нет пациентов, кто-то слегка присвистнул или, возможно, слишком сильно вдохнул носом, и сестра Евдокия на мгновение смешалась, потом махнула рукой, как бы освобождаясь от какой-то навязчивой пелены вокруг себя, и, уже не отвлекаясь, устремилась к цели, по крайней мере, так показалось, но продолжение было совсем неожиданным — видите ли, друзья, эти груши от доктора. Он специально их прислал, специальный заказ, для вас. Он знает, что вы тяжело переживаете его отсутствие, он понял это, очевидно, из ваших листов, и вот — прислал вам подарок, чтобы компенсировать… хотя бы в какой-то степени… а вы… разве так можно?

Сестра Евдокия снова остановилась на мгновение, задумалась, наверное, о том, как точнее сформулировать то, что все-таки можно, а что — нельзя. По столовой прокатился гул недоумения, все явно думали, что услышат нечто существенное, и никак не ожидали разговора про груши, сколь бы сладкими и ароматными они ни были, но сестра Евдокия собралась с духом и заговорила снова,

— пожалуйста, соберитесь, придите в себя, нельзя так, вы только вспомните, что осталась всего неделя, просто семь дней… их можно считать, а за эти семь дней всё может измениться к лучшему… да и дождь, не будет же он идти вечно, не унывайте,

ей, очевидно, хотелось на этом сразу же и закончить свою речь, да и что тут говорить, но все продолжали сидеть за своими столами, глядя на нее, и ждали, не шевелясь — а что, в конце концов, было сказано? Да ничего. Сестра Евдокия постояла еще некоторое время, чувствуя себя при этом как бы прикованной к месту и просто обязанной продолжать,

— я не умею красиво говорить, — начала она оправдываться, — но мне кажется, что это неправильно… да, вы страдаете от ревматизма из-за этих бесконечных дождей… и засиделись без движения, — она остановилась, почувствовав, что снова говорит что-то не то, и напряглась еще больше, но ведь всё было ясно, всё вылилось в пустоту листов, а ей нужно было заставить всех заполнить их, и, помолчав, она вдруг что-то вспомнила, даже глаза засветились. — Тут некоторые из вас жаловались на отсутствие подходящей одежды для этого необычно холодного сезона, они ведь не могли предусмотреть такое, но доктор это понял и предусмотрел, и сейчас я вам скажу, хотя это должно было быть сюрпризом, что завтра утром у своих дверей вы найдете еще один подарок от него, теплую одежду для каждого из вас, горничные разнесут их рано-рано утром, а сейчас, в данное время, их упаковывают… ну, этого достаточно? — она оглядела всех, чтобы понять, действительно ли этого достаточно, но не смогла толком сориентироваться и по инерции продолжила: — а вы… вы… не будьте неблагодарными. Знаете, как это трудно — доставлять сюда всё это? Дороги размыты. Не проехать, и соседние поселки в таком же бедственном положении… правда, этого мне не следовало говорить вам, чтобы не пугать… но вы стали подшучивать над грушами, а не подумали, как же было трудно их сюда привезти… И вообще, мы, конечно, знаем, что написано в ваших договорах, но кто же мог предполагать…

В столовой вдруг раздался крик, Анастасия не поняла, кто именно кричал, но прозвучавший вопрос был и нелепым, и в то же время вполне законным,

— а зачем тогда все мы здесь? или договор уже ничего не значит?

Сестра Евдокия совсем смутилась, может быть, даже ощутив свою личную вину, что никак не соответствовало ее скромным обязанностям служащей,

— но ведь, в сущности, у вас много чего есть, и всё благодаря нашим складам, нашему саду, — возразила она и вдруг решилась и вопреки своему ангельскому личику пошла в наступление: — а вы не думали о том, как отражаются все эти грозы и дожди на нас, нам-то каково? От вас же требуется всего лишь… самая малость… ничего особенного… почти ничего — просто пишите доктору, говорите с ним… ведь всё ваше останется с вами… я не очень разбираюсь в этом, только не надо так… пустые листы… это уж совсем неприлично, вы только представьте себе, а если доктор… я и думать об этом не хочу,

у сестры Евдокии больше не было сил держаться, ее лицо совсем побледнело, и Анастасия подумала, что она может просто рухнуть в центре этого круга, сползти вниз, словно и в самом деле только что исполнила слишком трудный танец и силы оставили ее или сердце прихватило… к тому же в зале стояла удивительная тишина, казалось, что вот сейчас всё вокруг разлетится вдребезги, дождь, барабанящий по стеклу, ворвется внутрь и зальет их… но вот со своего места встала Ханна и пошла к сестре Евдокии, явно и ее сердце не выдержало,

— сестра Евдокия, не расстраивайтесь, это только сегодня, простите нас, а завтра мы поблагодарим доктора за груши,

и у всех на глазах проводила сестру Евдокию к ее столу, где сидела сестра Лара, которой, в сущности, уже давно нужно было вмешаться, но она не делала этого, неизвестно почему, сидела с каменным лицом, безучастная к волнению той, что считалась её сестрой, да и была ею, хотя бы по названию…

по всем правилам на этом ужин должен был закончиться, а тяжелый бесконечный день завершиться, но этого не случилось, хотя стулья уже заскрипели, отодвигаясь, и отдыхающие стали подниматься. От стола у самой двери внезапно раздался ритмичный синкопический топот в сопровождении голоса, и все повернулись в ту сторону — это господин с тростью поднялся со своего места и, крепко ухватившись за золотой набалдашник, довольно проворно для себя стал продвигаться к центру на своих трех ногах — подождите, дамы и господа, подождите, и когда он встал на место сестры Евдокии, кто-то снова сел, другие подошли поближе, а он, не мешкая и не отвлекаясь на глупости вроде каких-то груш, сделал свое сообщение: по его мнению, всё, что произошло в этот день, можно было предвидеть, абсолютно всё, лично он предрекал нечто подобное уже не раз, хотя кто бы мог подумать, но вот… — люди, все мы не написали ни слова из-за ощущения, что брошены… мы не выполнили задания и вернули свои белые листы, хотя вообще-то они желтые, пустыми, но это ничего не меняет, причину всего этого сестра Евдокия так и не сумела понять,

— простите, сестра Евдокия, но всеобщее уныние — лишь следствие,

а причина, по его мнению, была в духе и душе, которые никто из нас не сумел соединить, вы только подумайте, что вы делаете, дамы и господа, вы застоялись, как в болоте, утверждал мужчина, это именно так, а ведь сколько книг написано на эту тему, и сестры в подобных заведениях должны бы знать это и уметь использовать при лечении больных, а вместо этого они просто сидят, перевязывают разные там ноги, а вот сейчас…

— предлагают груши? а ведь всё очень просто, доверьтесь мне, друзья, из-за душевной расслабленности и дождя вы все, все вместе совсем забросили нашу клубную жизнь, вот в чем причина, дамы и господа, и почему по вечерам вы сидите по своим комнатам? чем-то болеете? Раньше такого не было, ради Бога, одиночество вам не поможет, одиночество просто вредно. Посмотрите на себя, ну что из того, что его нет? если бы каждый вечер, даже вот и сейчас… ведь всего десять часов… и потом вам не придется сидеть и выдумывать, о чем бы написать, а если захотите, вообще не пишите, как бы радикально это ни звучало, ваше здоровье важнее… а еще лучше всего приходите ко мне. Если вы чувствуете себя так отчаянно плохо, хотя бы придите ко мне, расслабьтесь, бассейн в подвале работает, купайтесь, а потом приходите ко мне и говорите…

значит, вот он какой, господин, о котором так давно говорил ей доктор за чашкой липового чая с тимьяном и ломтиком лимона, с ностальгией вспомнила Анастасия, тот самый, с нервными проблемами, основатель клуба, и в какое-то мгновение ей захотелось подойти к нему и о чем-нибудь спросить или сказать… а что бы она могла сказать?.. как вас зовут? Я приду к вам, если вы мне скажете… но передумала, всё это, естественно, глупости, к тому же она увидела, что кое-кто из присутствующих стал потихоньку расходиться, другие же, наоборот, окружили его и стали о чем-то расспрашивать… пространство столовой как-то вдруг стало тесным. Француженка, которая вообще-то никакая не француженка, подойдя к мужчине совсем близко, извлекла монокль и бесцеремонно оглядела его с головы до ног, словно никогда раньше не видела, особое внимание она обратила на золотой набалдашник его трости, но, возможно, просто пыталась точнее уловить смысл его речи, которая, вообще говоря, была весьма невразумительной… и это было последнее, что увидели Анастасия, Ханна и Ада, довольно быстро они выбрались из толпы, а мисс Вера, естественно, осталась, не могла же она пропустить подобное развлечение, ведь высказывались всё менее понятные вещи, и люди буквально вслепую пытались нащупать собственные мысли.

— всего семь дней…

мечтательно протянула Ханна, когда они поднимались по лестнице, а потом, обменявшись коротеньким «доброй ночи», разошлись по своим комнатам. Минутой позже Анастасия услышала через стену едва доносившегося Шуберта, Боже мой, как мне его не хватает, подумала она, потому что через плотно закрытые окна Шуберту было невозможно проникнуть к ней, и он остался где-то снаружи, опутанный пеленой дождя, раскисший от влаги

и, в сущности, отнятый у меня,

с этой мыслью, изначально грустной, Анастасия и уснула, но в размеренном ходе времени ее тоска становилась как-то менее заметной, она не округлялась больше в вырванное из души и круглое, как камешек «О».

… тридцать три костюма песочно-желтого цвета, пустынный мираж, далекий запах верблюжьей шерсти, точно в восемь, когда их всех собрал гонг.

Никто не изменил подарку, тела, в объятиях теплой ткани, вписались в свои имена, вышитые на лацканах, никто не опоздал, никто не удивился этой мило подчеркнутой одинаковости, последовательно раскрываемой с появлением каждого… друг за другом, друг за другом… нельзя, ни в коем случае нельзя выказать пренебрежение к подарку в этот вечер возвращения, это ведь просто выражение самой обычной благодарности, признательности за заботу, и каждый почувствовал желание сказать благодарю.

Так это увидела и так подумала сестра Евдокия, все они словно нанизались на одну нить, друг за другом. В иной подобный вечер теплые костюмы были бы лишними. В подобный вечер голые спины и декольте у дам даже не вздрагивали бы от прохладного воздуха, особенно если учесть и фактор суетности. Но вечерние туалеты остались в шкафах, мужские костюмы и разноцветные рубашки — тоже, явно не это оказалось сейчас самым важным, хотя воздух всего за несколько часов вобрал в себя тепло лучей, песок почти высох, шум моря затих… Верно, что солнце в этот час уже зашло за горизонт, его лучи погасли и везде царит предвечерний сумрак со своей влажной прохладой, корона звезд набухла, как почки на ветке, поэтому

— тепло такой мягкой ткани все-таки не будет лишним, не так ли?

особенно когда двери на веранду открыты настежь и граница между залом и садом едва различима, невидима, чтобы легкие свободно дышали воздухом с запахом водорослей, в изобилии появившихся на берегу в последние дни непогоды,

— воздух снаружи все еще прохладен.

Это тоже могло бы послужить объяснением всеобщего однообразия в одежде, когда все входящие в столовую были похожи на школьников в форме или, а почему бы и нет? на солдат… вот только солдаты не носят юбок… Нет, если бы кто-нибудь посмотрел так, это было бы единственным оправданием смущения от утраченной индивидуальности, хотя бы внешней, от отсутствия собственного запаха, отказа от характерного цвета… Но об этом никто не подумал в этот вечер, значит, никто и не смотрит так — решила про себя сестра Евдокия: нет, уже вовсе не холодно, нет и пробирающей до костей сырости, и все же, вопреки этому, вместо вечерних туалетов — тридцать три шерстяных костюма песочного цвета… причина этой одинаковости в другом, она скрывается в слове, которое каждый сказал про себя,

благодарю,

— благодарю вас, говорила сестра Евдокия каждому, встречая у дверей.

Только мисс Вера отличалась от других, но ее отличительный знак был объяснимо необходим — ее голова была увенчана цветным тюрбаном, слишком высоко, по ее желанию, накрученным в три ряда, просто надо же было чем-то прикрыть сожженные волосы, прекрасный тюрбан, мисс Вера, прекрасный тюрбан, ну вот, видите, выход всегда найдется, и кому нужны были эти слезы, тюрбан соорудила Ханна. Она умеет скручивать шелковую ткань ровными лентами, вплетая их одну в другую, как в косу, перекидывая и завязывая их потом сзади, и тюрбан может величаво возвышаться на чьей-нибудь голове, на этот раз — на голове мисс Веры, а когда-то раньше, больше месяца назад по календарному времени, когда Анастасия впервые увидела ее в коридоре, тюрбан был на ее голове, естественно другой, не тот же самый, а более деликатный… когда я впервые увидела тебя и мы стали соседками, стена к стене, ты была с тюрбаном на голове, таким цветным, и с серьгами, помнишь, Ханна? Почему бы тебе не сделать такой же для мисс Веры, она так оплакивает свои волосы и утверждает, что даже не спустится на ужин в столовую…

Эти слова произнесла Анастасия, это была ее идея, высказанная в полдень, и вот — проблема полностью решена, мисс Вера выглядит величественно, она справилась со своими слезами, а когда увидела себя в зеркале, даже улыбнулась и забыла все свои угрозы и прочие житейские соблазны,

— благодарю, — сказала она,

и на ужине гордо подошла к столу, где уже были выставлены различные закуски, при входе в зал все могли почувствовать ароматные запахи еды и приправ, боже, какая закуска, нам предстоит пиршество, раздались восклицания, когда отдыхающие увидали столы, а на них — артишоки с грибами, гусиный паштет, раки на листьях салата, заливной язык, маринованные кружочки сельдерея, а отдельно для каждого на тарелочке — соте из устриц и, разумеется, вино, в этот вечер не забыли ни о вине, ни о хрустальных бокалах, об этом специально распорядилась сестра Евдокия… и столы, изысканно сервированные серебряными приборами, завернутыми в салфетки…

— в этот вечер еда выглядит как украшение, не правда ли? — сказал кто-то, и сестра Евдокия покраснела от удовольствия, ведь от попыток украсить зал осталась лишь одна гирлянда, которую француженка подвесила к люстре, прежде чем потерять равновесие и успеть схватиться за солнечный луч, во что она сама не поверила по причине невероятности этого факта. Гирлянда, эти неаккуратно склеенные друг с другом цветные бумажки и цепочка из фольги, нелепо висит над столом, за который сядет доктор, при входе в столовую взгляд каждого упирается в нее, потом поднимается и, покачавшись, опускается от люстры вниз, обратно к столу… и я смотрю так же, подумала сестра Евдокия, и зачем только ее оставили, ведь всё убрали — и бумажки, и грязные следы… нет, всё в порядке, всё в порядке, вот только гирлянда…

Но может быть, она понравилась уборщицам, решила Анастасия, когда и она, войдя в зал, увидела костюмы, тюрбан, гирлянду… и неожиданно вспомнила, как когда-то, в уже ушедшее из ее жизни время, она сама вклеивала подобные цветные кружочки один в другой, делая гирлянды и всякую бумажную чепуху,

когда-то…

ей захотелось рассказать об этом невинном воспоминании, и поскольку первой, кто здесь всех встречал, была сестра Евдокия, она сказала ей,

— знаете, когда я была маленькой…

но сестра Евдокия не дослушала, именно в этот момент ее из холла знаками позвала сестра Лара, и она с совсем ей не свойственной скоростью кинулась туда. Так что Анастасия ничего не успела рассказать и направилась прямо к столу, где Ада уже что-то рисовала на листе бумаги, мисс Вера алчно разглядывала содержимое тарелок, а Ханна… Ханна дышала. Ничего больше сестра Евдокия в этот вечер не увидела, ведь ее куда-то позвали.

Для всех прочих вечер, естественно, продолжался, по крайней мере, еще некоторое время. Анастасия, сев на место, сказала,

— вы знаете, когда я была маленькой… только эти гирлянды делают на Рождество, а Рождество будет еще не скоро или уже давно прошло,

и она в замешательстве остановилась, снова так и не сумев закончить фразу. Никто не захотел ее выслушать, никого не заинтересовал ее рассказ, он был только ее, личный, так что воспоминание осталось неразделенным… ее взгляд остановился на рисунке Ады, где тоже вилась гирлянда, забытая под люстрой, кружок в кружке, бесцветно округленные линией карандаша,

— а я не любила их клеить, после них не могла отмыть руки от клея, но нарисовать хотя бы одну могу,

оправдалась Ада, хотя и так ясно, что и она когда-то делала эти гирлянды, очень давно, точно такие же, как эта, которую подвесила француженка, потому что и та, в свою очередь, делала такие гирлянды… когда-то… и Анастасия испытала удовлетворение от сходства тех ушедших дней, даже вопреки нежеланию выслушать ее рассказ,

— эти самые обыкновенные вещи у всех свои, но одинаковые и безвременно одновременные,

наверное, ее не поняли, а может быть, никто и не услышал, каждый был занят своим — дыханием, созерцанием тарелок или своего карандаша, но она сказала это, скорее, самой себе, потому что тридцать три души в своих одинаковых костюмах оказались вплетены в своеобразную гирлянду вокруг круглых столов в зале… и все они клеили гирлянды… когда-то… но сейчас есть лишь одна, случайно сохранившаяся.

— Ну вот, все здесь,

громко сказал какой-то господин с соседнего стола, как бы дав команду каждому заняться своей тарелкой, отпить глоток из бокала, но приглашение прозвучало как-то нелепо, неприлично,

— не все, — возразила Анастасия, — нет сестры Евдокии и сестры Лары.

Да, сестра Евдокия вышла на улицу, Анастасия сама видела, как сестра Лара, которая даже и не заходила в столовую, подавала ей какие-то знаки… а это, может, что-нибудь да значит, ведь так? — может быть, машина остановилась у ворот, и ее фары осветили мощеные дорожки, с которых смыли грязные следы и смели листья… может быть, в любой момент… и никто даже не подумал взять в руки вилку и нож. Послышалось лишь едва уловимое бульканье наливаемого вина, потому что вино, уж оно-то никак не может остаться нетронутым, слишком уж он откровенный, этот звон хрустальных бокалов… А потом один удар маятника в холле отметил час, разделенный пополам, динь или, может быть, дон прозвенели часы, но это лишь знак — делить всё пополам и новый порыв времени — бежать вперед, большая стрелка на миг остановилась, иллюзия отмеченного мгновения, а потом сдвинулась с места и вновь побежала дальше, завершая полный круг. Ничтожное время прошло, как ничтожно любое прошлое… какие-то полчаса, но мисс Вера не выдержала,

— умираю, хочу есть,

и съела одну маслинку.

Погода, окончательно освободившаяся от ожидания, может совсем запутаться. Она может для вида замереть в зените своего сезона, ведь еще не один день будет длиться осень, а потом, гонимая ветром, — неожиданно броситься в круговой вихрь, будто это не погода, а пыль на дороге; а может, как мрак, затаившийся по углам, заглядывать в комнаты и коридоры или вдруг замереть удлиненными тенями от кустов и деревьев, скованных скорбью по тлению еще совсем недавно сочных зеленых листьев, которые гниют сейчас в земле у своих корней. Погода может совсем запутаться и, лишенная конечной точки, оправдывающей ее движение вперед, совпасть с произволом времени или с ритмом заката в море, глотающем солнце, или восхода, выплевывающего его из моря, с навязчивым порядком, при котором хаос предрешен, обретая приют в часах времени, чтобы перенестись поуютнее в часы в холле, в равномерно отсчитываемых секундах которых даже не слышно гонга, созывающего всех в столовую. Гонг не звучит в коридорах, он не проникает через стены комнат и не будит спящих, сонных, забывчивых, запутавшихся, сытых и голодных, поглощенных разговором, скучающих, читающих книги, отчаявшихся, заколдованных, притихших в созерцании моря или звезд, вдыхающих, выдыхающих, темнота «снаружи» наступает, но гонг не звучит, слух напрягается в часы привычного звука, и его отсутствие вдруг оказывается во всем не безразличным, напротив — превращается в верный признак времен, орошающих землю, как метеоритный дождь, распадом своих мгновений. И когда погода остается единственной тканью времени, недоумение начинает разъедать ткань души.

Души растревожены, картина уже другая. Поменялся тон, тональность, о, как бы я описала ее, думает про себя Анастасия, которая уже ничего не может описать или еще ничего не может описать, но произносит про себя и «о» и «бы», словно ей еще предстоит уйти от серо-белесого разочарования, которое проползло в ее душу — невидимое, потому что невидимы сами души. Однако разочарование, даже невидимое, имеет и цвет, и форму, и образ, оно может явиться в виде тени, продолжает думать Анастасия, и ее мысли отражаются в панораме скалистой линии берега, нарисованной изгибами моря — а вот и лодка во фьорде, она хорошо видна на фоне пейзажа, освещенная с самой верхушки неба, а Ада в темноте даже видела ее тень, склонившуюся в сторону залива, тень отбросила свою лодку, крепко вбив ее в скалу, чтобы дать образ разочарованию,

продолжает размышлять Анастасия и в своих мыслях описывать вид, пока идет вдоль ромбовидной ограды с заостренными шипами, сквозь которую картина, расстилающаяся перед ее взглядом, кажется огромной, протянувшейся в своей собственной бесконечности до горизонта и в то же время — рассеченной на ромбы, как и ее мысли — хаотичные, разорванные, частичные, раздробленные на отдельные слова и имена, в одном ромбе — частица спокойного моря, в другом — пена, в третьем — Аглая, Ада, Арсения, в четвертом — лодка, в пятом — опущенные вниз глаза сестры Евдокии, в шестом — тень, желтые листы, разбросанные ветром, Ханна… они перестают звучать, разлетаются, и только образ разочарования, угнездившийся в потоке мыслей, привлекает отдельные детали, разбирает их, нанизывая на свой луч, как солнце, объединяющее раздробленные детали панорамы…

но почему разочарование, какое разочарование,

она идет, поглощенная словом, вбитым в сознание назойливо, как риф, о который разбивается каждая волна,

почему разочарование, как раз наоборот,

наоборот, напротив, раз в ее здоровой руке — документ об освобождении, а он даже бегство превращает в излишество. Время от времени она останавливается, вновь и вновь перелистывает его, придерживая больной рукой, на первой страничке — ее имя, Анастасия, здесь пользуются только именами, на следующей — эпикриз: тяжелое сотрясение мозга, легкая кома, серьезных повреждений нет, сломанные ребра, но рука цела, только потерян мизинец — и куда же он потерялся? — может быть, в вязи непонятных латинских наименований, стилизовавших события до неузнаваемости, а в самом конце — еще один лист, последний, где доктор собственноручно написал одно-единственное слово, непоправимое.

Почему оно непоправимое, причем двойное?

Сказано только то, что сказано, до обидного мало, фатально мало… как-то безразлично… и ничего больше. Подпись. Печать в форме ромба. Это — печать на ее жизнь, на ее мысли. Они останавливаются, бьются о риф, и остается лишь картина: пожелтевшие листья деревьев, увядающая трава, помятые цветы на аллеях, а за оградой — натянутая, ровная поверхность моря, а наверху — солнце. Ровно полдень. Теней нет. Миг, когда всё предоставлено себе, всё — такое, как оно есть. У меня нет тени. Глаза блуждают по рельефу скал — вот фьорд, лодка, пристроившаяся между двух камней. Совершенно голая реальность. Стоп-кадр. Она остановилась у калитки, по-прежнему открытой настежь, поэтому и ромбы, расчерчивающие панораму, здесь исчезли, они стилизованы, все до единого, на листе бумаги, но бумага — вещь непрочная, ее можно порвать, смять, сжевать, проглотить, бросить в море…

Анастасия осмотрела заброшенную тропинку, за ней — желтую полоску сухой травы, а за травой — красноватые скалы, по которым, если идти очень осторожными шагами, можно спуститься на пляж. Но почему калитка опять открыта? Почему со вчерашнего дня никто ее не закрыл? Что, уже везде открыто? Эти шаги, даже самые осторожные, опасны, по кручам ходить нельзя, но эта калитка — ее выход, и сейчас она снова прошла через нее, оставив позади ограду, и пошла по дорожке к скалам, повторив вчерашний путь к своему камню и в тишине услышав повторение своих шагов. Дежавю, нужно принимать решение, может быть, оно еще со вчерашнего вечера висит в воздухе, но я это знала, вот только это «дежавю»… что общего у него с необходимостью принять решение? Ночью шаги ведут к морю, а потом возвращаются обратно… это она помнит, помнит дважды, через свои собственные шаги, которые сначала хрустели по щебенке, а потом оставили пыльные следы в засохшей грязи.

— но этой ночью я не слышала, чтобы они возвращались, этой ночью я видела во сне доктора,

ответила кому-то Анастасия вслух, совсем отчетливо, и вздрогнула, испуганная этим выходом из себя в панораму, неосознанным озвучанием, ей показалось, что она стоит где-то в стороне, а горизонт перед ней раскачивается… закружилась голова, и она присела на камень у края скалы, глубоко вдохнула, как Ханна вчера, на том вечере, который словно не хочет заканчиваться, а всё длится и длится, дыхание вернуло ее в настоящее время, в ее кожу, на это место… Внизу, на пляже, она увидела людей, но они прошли туда не через калитку, а обошли здание и спустились по извилистой безопасной дороге, это успокаивает — она не одна, хоть они и далеко, гуляют себе, думают, разговаривают, голоса естественные, это не пугает, потому что они ходят парами или по трое, подходят друг к другу, им тоже предстоит принимать решение. Но решение — нечто окончательное, твердое, оно разбивается на кусочки о разочарование, превращаясь в калейдоскоп невозможных решений…

Но почему разочарование?

Никакого ответа, на этот раз вопрос совсем внутренний, а снаружи, на высоком камне, на который она снова села, свет слепит зрачки, слепит и ее панораму…

Она поднимает руку, чтобы прикрыть глаза, и в этот миг солнце отрывается от зенита, а ее тень сдвигается от нее на еле заметные несколько миллиметров — и этого достаточно, чтобы соединить пространство с временем, «снаружи» и «внутри», и ее мысли вдруг забежали вперед, к раньше-сейчас-и-будет, что является верным признаком освобождения от хаоса.

Ну, а сейчас спокойно и по порядку…

… дух тимьяна, нет, липы,

запах ударил в ноздри уже в холле

и чего-то еще?

она вдохнула

и ломтики лимона.

Она открыла дверь в столовую

О, а стол всего один!

… с большой террасы на крыше в час заката мы смотрим на море. Этот час — самый подходящий, неотменяемый, потому что уже холодно, хотя зима еще не пришла, и воздух собирает последние остатки тепла, прежде чем разбросать их окончательно, когда светило опустится за горизонт. Наши взгляды прикованы к туманной дали, они обходят береговую линию, скользят по скалам, останавливаясь там, где гнездятся бакланы, и если птица вылетит из гнезда, следят за ней в ее низком полете, прежде чем она нырнет в воду, чтобы поймать ороговевшим клювом-когтем свою добычу. Мы ждем, когда она появится снова, подстерегаем ее точно в том месте, откуда она вынырнет, а это иногда бывает очень далеко, и тогда тот, кто ее заметит, показывает рукой и говорит — смотрите, вон она, Большая дьяволица, Phalacrocorax carbo, подтверждает другой имя все той же птицы, и каждый может выбрать, как ему ее называть. Потом мы делаем глоток вина из бокалов, которые держим в своих озябших пальцах, и жидкость тоненькой струйкой втекает в пищевод, разливается в желудке, согревая нас изнутри, равно как верблюжья шерсть цвета песка, обнимающая наши тела, согревает нас снаружи, пока оба эти тепла не сольются в нашей плоти. Теплая одежда, ценное приобретение, новой нет и не будет, каждый из нас кутается в нее, когда мы выходим на большую террасу, чтобы созерцать море и ждать заката.

Пока мы смотрим на море, мы не только ждем заката и не только наблюдаем за большими дьяволицами с кривым ороговевшим клювом, взгляд каждого скользит по пейзажу, находя там и другие виды, проверяет, по-прежнему ли лодка во фьорде неподвижно стоит, удерживаемая своей тенью, затем поднимается по скалам до каменистой дороги, входит в сад через закрытую на замок калитку, идет по аллеям, пока не остановится в одной точке правой части сада, где кованая решетка незримо собирает все свои зубцы за стволом большого дуба, сливаясь с его голыми ветвями, проросшими в поднимающейся вверх кроне. Под ним, даже с этого расстояния мы видим крест, а под крестом — Клавдию.

Мы каждый день вместе смотрим в эту точку, которая есть Клавдия, и Клавдия делает нас нами. Может быть, это похоже на молитву, наверное, это и есть молитва, облеченная в слова, которые кто-то бросает к горизонту чего-то неизвестного, другой поднимает их, и снова, снова, пока круг между всеми нами не замкнется, может быть, это даже похоже на песню, которую мы не можем спеть из-за отсутствия талантов. Иногда мы говорим о ней, хотя никто не может окончательно и с уверенностью собрать воедино образ Клавдии, но общими усилиями что-то всё же вырисовывается, ведь у каждого есть своя деталь — вроде лиловой помады и кос у Анастасии, а это я — совсем без алиби, или лакированного ногтя на мизинце, о котором вспомнила Ада, но она опять-таки может быть и мною, ведь у нее нет алиби, или изгиба ее губ, без потерявшегося фрагмента, который добавляет Ханна, или родинки на левом плече, ее увидел в своем объективе Бони в какой-то солнечный день, о Бони, зачем ты стер Клавдию, но, в сущности, мы его и не спрашиваем, ведь каждый снимок рано или поздно сотрут, да это и не важно, раз мы верим деталям, представленным каждым из нас, и общими усилиями образ достоверно соединяется в одно целое. Кто она, Клавдия? Недоумение объединяет нас, и в звуках наших голосов становится светлее, мы видим, как наши глаза вместе становятся более зрячими и находят Клавдию, мы видим, потому что — это мы в той мере, в какой каждый из нас с каждым днем всё сильнее отрывается от себя. Иногда мне кажется, что когда я ненадолго выхожу из нашего «мы», если выхожу, и остаюсь одна в своей собственной комнате, то могу описать Клавдию, полностью собранную в свой образ, но подобный выход труден, да и, в общем-то, не нужен, «собственная комната» осталась в каком-то другом измерении, и только вместе мы можем связать едва различимые следы своих воспоминаний. Мы не хотим этого от меня, потому что это бесполезно. Когда желание оказывается достаточно сильным, я всё же пытаюсь частично ее описать, я рисую ее буквы, Ада — ее лоб, косы, родинку, но все мы знаем, что у Клавдии нет алиби и она спокойно обойдется без него. Мы не помним, кто она, Клавдия,

… во времена вроде сегодняшних уже ни у кого нет алиби, нет смысла и обсуждать его, мы все это поняли. Уже известное уничтожает наши слова, и они стекают в туман неизвестного, где силуэты неясных очертаний мечтают встретить их, им слова нужны. Но мы не говорим об известных вещах, это так скучно, мы просто смотрим, и наши слова любят бакланов, любят золотые нити… последние лучи солнца вышивают ими свой рисунок на клубящемся облаке у нас над головами, превращая его в золотой город, а когда он растает, тают и слова… Но мы не знаем, почему мы остались, потому что вышли из света на этих скалах, как маленькие бакланы, вылупившиеся в своих гнездах. Это — источник наших слов, мы не знаем, и разговор имеет смысл лишь в границах колебания. Слова неустойчивы, и мы ищем их в своем молчании. Так мы узнаем свои собственные воспоминания, оставшиеся в зрачках других, в цветных отблесках радужных оболочек, в пальцах рук, в изгибе губ, в шагах, накладывающихся друг на друга и, еще глубже, в клетках тел, где воспоминания определяют горизонт наших действий. Мы чувствуем их. Там — картина нашей памяти, которая уже стала общей, там — следы иллюзий о временах, которые нас оставили…

… мы тоже могли уехать, вместо того чтобы так неожиданно для самих себя снять с себя ткань нашей жизни и всматриваться в полет дьяволиц, в море, в закат, одетые в мягкую верблюжью ткань, подаренную доктором. И мы могли спуститься по ступенькам и оказаться среди исчезнувших за углом, потерявшихся из вида — двадцати, двадцати одного, двадцати двух… тридцати — кто сосчитает их в тот ранний час, когда окно запотевает от собственного дыхания, а все чувства притупляются. Они потянулись друг за другом, вереницей, уехали, исчезли где-то, растаяли, некому было даже их пересчитать. Они оставили нас в ожидании, и после их отъезда оно вернулось, вывернулось, изогнулось, округлилось, вцепившись в собственный хвост… и уже никто не говорит об этом. Наше молчание так насыщенно, так вопросительно, потому что мы, в сущности, вообще не знаем, где оно, хотя слышали свист шин и шорох разлетевшихся камешков под ними. Значит, они действительно уехали, транспорт был им обеспечен, и они просто не захотели смотреть на закат и бакланов, на отблески света каждой волны, на молнии на горизонте, все чаще с приближением осени вспарывающие облака, и это так невероятно, что мы отказываемся в это верить… поэтому и молчим…

… мы молчим о них, потому что то, что было, лишь прорезь в сумраке прошлого… молчим и о себе, ведь мы и сами не знаем — почему мы остались? И может ли быть единственной причиной для этого солнечный луч, на который кто-то обопрется однажды? И хватит ли этого одного-единственного луча человеку, чтобы он решил остаться?

— хватит, раз мы ждем…

— а чего мы ждем?

… мы ждем первого снега… мы видим, как он приближается, притаившись в каждом облаке, как нависает над горизонтом и ползет к нам… но облако остается на небе, выворачиваясь над морем, оно давит его, давит нас, а потом раскрывается, наполняя воздух всего лишь холодной влагой — следами наших надежд… Снега нет. Наше ожидание — ошибка, мы, как дети, хотим порадоваться снежинке, севшей на кончик носа и потом превратившейся в каплю… но дети не ждут, они не видели снега, снег ждет их…

… нет, мы не ждем снега, мы ждем цветения яблонь. Оно наступит, когда стает снег. Мы будем ждать этого, когда облако, вместо того чтобы давить нам на головы и потом уйти, оставляя лишь влагу, лопнет в бессчетных снежинках, а воздух над морем побелеет, станет рыхлым, словно напудренный белым порошком, тогда и наше ожидание станет рыхлым и растает, соприкоснувшись с водой, нырнет на дно — туда, куда уходит свет, и мы скажем: нет, мы не ждем этого снега, мы ошиблись, мы ждем другого, мы ждем белизну яблочного цвета…

… нет, мы не ждем цветения яблонь. Это время уже прошло, оно было, мы помним его, и нам незачем ждать того, что мы и так помним. Цветы осыпались вниз и земля стала белой, шелковая шаль накрыла ее в пять утра, когда иней от нежной леденящей влаги превратился в капли и набух, а цветы опустили свои лепестки на тычинки, осыпаясь… я помню точно всё, что случилось… потом подул ветер и разметал всё в разные стороны, шаль прорвалась, и к вечеру лепестки исчезли… нет, мы не ждем цветения яблонь. Его уже нет, оно было, мы не ждем прошлого, прошлое — грех. Мы ждем горлицу… чтобы прилетела и проворковала наши имена, когда она назовет наши имена, мы их не узнаем…

… мы не ждем горлицу, мы ждем Клавдию. Не молчите о ней, она осталась, мы ее оставили…

… мы молчим, потому что наше молчание наполнено. Мы всматриваемся вдаль, в виды вокруг и иногда не знаем, где наши глаза, они в нас или там, вдали. Эти виды невинны. Они не превращаются в прошлое, не рассказывают о себе, потому-то мы и приходим сюда каждый день в точно определенное время. Мы смотрим на фьорд, волны разбиваются о его скалы, и их пена заливает лодку, которую держит на якоре ее тень, трещины в скалах блестят перламутром, белый туман источается из них и тает. Конец. Это — сейчас. А прошлое — лишь слова, воспоминания — слова, прошлое — грех…

… прошлое — грех, но посмотрите, как вид очищает его и через наше молчание заполняет словами… Сначала мы рассказываем о них про себя, слова в словах, ведь мы не перестаем ждать. И снега, и цветения яблонь, и горлицу… мы не можем остановиться, пока в своих словах не превратимся в Клавдию, пока не превратим Клавдию в слова, чтобы напомнить о ней. Молчание — уравнение тишины и отсутствия, ответ задачи, которую мы постоянно и безо всяких причин выговариваем, ностальгия, которую мы скрываем от себя, потому что ностальгия — чувство, самое сильное на свете, в который мы не хотим возвращаться…

… ностальгия исполнена нашими видами, словами отсутствия, и всё оголено из-за поздней осени, которая поглотила свои листья. Эта нагота противоречива…

— а может быть, это и есть melencolia? волнение от невинности видов? но тогда, если можно точно в этот миг поймать свет, найти его слова и перенести его в них, то слова тоже станут невинными, волна не стечет с листа, рыба, выброшенная волной на камни, не перестанет биться, лодка никогда не сможет отделиться от своей тени… и где-то там мы встретим Клавдию…

— нет она не melencolia… ведь melencolia,

отразившаяся в панораме и удвоившаяся в ней, уже — радость, а в радости слова могут быть и произнесены вслух…

— о, да… в радости и лучи заката — слова, и облако, нарисовавшееся на небе над нами, и баклан с ороговевшим клювом-когтем, и горлица, которая воркует наши имена, чтобы поделиться с нами…

а радость вечна, пока она длится…

… и вот сейчас наши взгляды ловят вдали что-то, где-то там, за фьордом, наши друзья, они идут к нам. Скоро они будут здесь и, наверное, уже видят нас, а мы им помашем, могли бы помахать шарфами, если бы они у нас были… что может быть радостнее этого?

… Виола со своими каштановыми косами, которые ветер не может расплести,

… мисс Вера, она придерживает шляпу рукой,

… юбка Доминик закручивается вокруг ее ног, она такая худенькая, бедняжка…

… Бони и Мэтью вместе тащат сумку, в ней мука, из которой мы замесим наш хлеб…

… Михаэль хромает за ними, и его трость, на которую он опирается, тонет в песке, но он не упадет, Линда поддерживает его рукой.

… их путь был долгим,

… но они возвращаются к нам вовремя, потому что погода…

… они обгоняют дождь,

… они поднимутся наверх, чтобы увидеть за облаками последний луч, и мы вместе проводим его в море.

… вот они,

… наши друзья, с которыми мы сидим за одним столом,

… вот и они.