ADAR – Asociación de Aviación Republicana, Ассоциация республиканской авиации, общественная организация, объединявшая ветеранов ВВС Испанской Республики, а теперь – их потомков.

DDR – Deutsche Demokratische Republik, Германская Демократическая Республика.

DGS – Dirección General de Seguridad, служба безопасности франкистской Испании.

DÖW, DOEW – Dokumentationsarchiv des österreichischen Widerstandes, Архив документов австрийского Сопротивления.

MfS – Ministerium für Staatssicherheit, Министерство государственной безопасности ГДР, Штази.

RAF – Royal Air Force, британские Королевские военно-воздушные силы.

SOE – Special Operations Executive, британская спецслужба-партнёр НКВД/НКГБ в годы войны, главная в Соединённом Королевстве спецслужба по организации саботажа и диверсий.

TNA – The National Archives, Национальные архивы Соединённого Королевства.

UK – United Kingdom, Соединённое Королевство Великобритании и Северной Ирландии.

АССР – Автономная Советская Социалистическая Республика.

ВВС – Военно-воздушные силы.

ВГТРК – Всероссийская государственная телевизионная и радиовещательная компания.

ВКП(б) – Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков), название единственной партии в СССР до 1952 г.

ВМС – Военно-морские силы.

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации.

ГДР – Германская Демократическая Республика.

ГРУ – Главное разведывательное управление (Генерального штаба), советская и российская военная разведка.

ГТРК – Государственная телерадиокомпания, филиал ВГТРК (например, в Башкортостане или Челябинской области).

Ж.-д. – железная дорога.

ИККИ – Исполнительный комитет Коммунистического Интернационала (Коминтерна).

ИНОРС – Ленинградский институт научной организации строительства.

ИНОРС – иностранная рабочая сила.

КИМ – Коммунистический интернационал молодёжи.

Коминтерн – Коммунистический интернационал, или, иначе, III Интернационал. Основанная в 1919 г. всемирная коммунистическая организация, «национальными секциями» которой считались компартии отдельно взятых стран.

КПА – Коммунистическая партия Австрии.

КПБ – Коммунистическая партия Бельгии.

КПВБ – Коммунистическая партия Великобритании.

КПГ – Коммунистическая партия Германии.

КПИ – Коммунистическая партия Испании.

КПСС – Коммунистическая партия Советского Союза.

КПЧ – Коммунистическая партия Чехословакии.

МИ-5 – британская служба внутренней безопасности.

МИ-6 – британская разведка.

МЛШ – Международная Ленинская школа, ведущий вуз Коминтерна.

МОПР – Международная организация помощи борцам революции, коммунистическая благотворительная организация.

МЭИ – Московский энергетический институт.

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел, куда входила и внешняя разведка: советское суперведомство внутренней и внешней безопасности.

НКГБ – Народный комиссариат государственной безопасности, куда в 1941 и с 1943 г. перешла внешняя разведка.

НКИД – Народный комиссариат иностранных дел.

НРБ – Народная Республика Болгария.

НСДАП – Национал-социалистская немецкая рабочая партия, партия Гитлера.

ОГАЧО – Объединённый Государственный архив Челябинской области.

ОГПУ – Объединённое Главное политическое управление: одно из переходных названий главной советской спецслужбы.

ОМС – Отдел международных связей: курьерская и разведывательная служба Коминтерна.

ПНР – Польская Народная Республика.

РГАСПИ – Российский Государственный архив социально-политической истории.

РККА – Рабоче-крестьянская красная армия.

РСХА – имперская служба безопасности нацистской Германии.

РУ – Разведывательное управление.

СА – нацистские штурмовые отряды.

СВР – Служба внешней разведки России, организация-наследница архивов внешней разведки НКВД/НКГБ.

СЕПГ – Социалистическая единая партия Германии, правящая партия в ГДР.

С.-д. – социал-демократическая.

СОКК и КП – Союз обществ Красного Креста и Красного Полумесяца.

СС – Служба связи: курьерская и разведывательная служба Коминтерна.

СС (нем. SS, аббр. от нем. Schutzstaffeln – «отряды охраны») – военизированные формирования нацистской партии. В ведении СС находились, в том числе, концлагеря и лагеря смерти, в которых погибли миллионы людей.

УНКВД – Управление НКВД (например, в Архангельской области).

ФКП – Французская Коммунистическая партия.

ФРГ – Федеративная Республика Германия (по советской терминологии, Германии).

ФСБ – Федеральная служба безопасности России, организация – наследница архивов внутренних служб НКВД.

ЦИК – Центральный исполнительный комитет.

ЦК – Центральный комитет.

ЧТЗ – Челябинский тракторный завод.

…Даже минус 30° градусов по Цельсию здесь вполне переносимы, более того – чем-то приятны. И дело не только в том, что принимавшие нас в башкирском селе Кушнаренково не преминули шепнуть: мол, после подъёма по этой холодрыге на Девичью гору (а нам, как станет понятно позже, всенепременно надо было на неё забраться!) внизу каждого ожидает по стопке водки. По стопке водки с пирожком-треугольником, а потом – чай с душистым башкирским мёдом? Дивно! Русский соавтор не стал в данном случае рассказывать, что де городские классы в России перешли на бокал доброго красного. Английский соавтор подчинился. Эх, жаль, что в книгах нельзя ставить смайлик.

Здание бывшей дворянской усадьбы (в советское время – сельхозтехникума) в башкирском Кушнаренкове, где располагалась спецшкола Коминтерна

Что ещё приятного на таком-то морозе? Ну, в конце концов, если не по Цельсию, а по Фаренгейту, то температура не такая уж и низкая: ведь минус 30°С – это всего-то минус 22°F. Но, если честно, конвертируя Цельсий в Фаренгейт, мы уж точно придумываем себе успокоение: ведь даже после Брекзита Британия уже не вернётся к F-шкале.

Однако же при чём тут Британия и такие-то глубины Евразии?! Так ведь, как мы уже сказали, когда в Британии в ходу ещё был Фаренгейт, именно отсюда, из башкирского села Кушнаренково, начинали свой путь через Великобританию на Европейский континент несколько советских разведчиков-«нелегалов» из числа «ледорубов». И чтобы понять в деталях, как и что тогда происходило, нам предстоит вычислить, как они были связаны друг с другом ещё на советской земле, и выяснить, чему их учили перед отправкой в тыл к врагу.

Почему же в Башкирии так легко переносится даже самый лютый, жгучий мороз? Отчего снег в Кушнаренкове так бодряще хрустит, а лёгкие наполняются хрустально чистым воздухом? Да потому, что здесь удивительным образом сходятся географические градусы, складываясь в формулу «55/55»: в этой точке пересекаются 55° северной широты и 55° восточной долготы.

Это – истинные глубины континента. И, соответственно, – царство континентального климата. В этой местности сухо, и потому зимой дышится столь легко. Лето же, напротив, тут такое знойное, что в Кушнаренкове разбили один из самых северных на всей нашей планете виноградников (насколько мы знаем, севернее есть только в Норвегии[20]).

По этому-то чудному башкирскому винограднику мы и пошли, понимая, что повторяем путь сразу нескольких личностей, знаковых для мировой политики и разведки.

Как нам рассказали старожилы, в войну любил бродить между лозами (очевидно, вспоминая родные южные края) такой отнюдь не последний человек в истории, как Георгий Димитров. Тогда его имя знал каждый: будущий руководитель Народной Республики Болгарии был генеральным секретарём всемирной компартии – Коминтерна.

Георгий Димитров[21]

Вместе с Димитровым по этой, если официально, «опытной плодово-ягодной станции»[22] местного сельхозтехникума гуляли не менее знаковые личности – например, будущий соучредитель Второй Австрийской республики Иоганн Коплениг, будущий президент ГДР Вильгельм Пик, председатель её Государственного совета Вальтер Ульбрихт[23] и т. д.

Ульбрихт (слева) и Пик (справа)[24]

Юбилейная медаль с изображением Иоганна Копленига, выпущенная к 30-летию Второй Австрийской республики[25]

Как ни относись к их взглядам, фигуры – по-настоящему знаковые. Но что ещё, кроме моциона они совершали в этой дали?

В советские времена здесь, в тогдашней Башкирской АССР, вышла книга местного краеведа Ю. Узикова, который написал, что в Кушнаренкове эвакуированные коминтерновцы «работали, учились, писали книги, готовились к строительству новой жизни в своих странах»[26].

Из всего перечисленного выделим слово «учились» (тем более что советская цензура всё-таки позволила Ю. Узикову хотя бы мельком, но упомянуть, что курс обучения включал и военную подготовку[27]).

Обозначенные выше первые лица Коммунистического интернационала – это, как скажут сегодня, топовые лекторы расположившейся тогда на базе Кушнаренковского сельхозтехникума специальной военно-политической и разведывательно-диверсионной школы Коминтерна.

В отдельных секциях этой спецшколы (немецкой, польской, австрийской и т. п.[28]) преподавали люди непростые. Это и Пауль Вендель (после войны – министр народного образования ГДР), и Яков Берман (будущий заместитель председателя Совета министров Польской Народной Республики), и Рудольф Дёллинг (будущий посол ГДР в СССР), и Франц Хоннер (после войны – глава МВД Австрии)[29]. Назовем сразу и нескольких выпускников этой удивительной спецшколы. Палитра окажется очень пёстрой.

Прежде всего скажем о тех, кто отметился уже в последовавшую холодную войну: среди них, например, – будущий руководитель разведки ГДР Маркус Вольф[30] и представитель Штази на Кубе в 1971–1974 гг. Херберт Хентшке[31]. Есть в числе выпускников и такой, по идее, аполитичный человек, как двукратный обладатель кубка СССР по футболу Агустин Гомес[32]. Его-то как сюда занесло? О! О нем у нас будет отдельная глава! Ещё среди выпускников спецшколы в Кушнаренкове – героиня нашей первой книги Франсин Фромон, чьим именем неспроста названы колле́ж и улица во Франции. А также будущий депутат-коммунист Национального собрания Чехословакии Рудольф Ветишка[33] и яркий критик коммунизма Вольфганг Леонгард.

Последний, распрощавшись с соцблоком, перебрался в Западную Германию. И, не будучи скован цензурными ограничениями, оставил самые, пожалуй, обширные воспоминания об учёбе в Куншаренкове.

Первым начальником спецшколы был Вылко Червенков[34]; сменил его на этом посту ещё один болгарин – Рубен Аврамов Леви («Михайлов»). С Леонгардом у последнего состоялся такой разговор:

«– Как вы знаете, это школа Коминтерна. Мы подготовим кадры для разных стран. Готовы ли вы вести работу в Германии?

– В Германии? – Всё это было для меня как-то ново, и я не знал, что он под этим подразумевает. Подпольную работу? Работу среди немецких военнопленных? Политическую работу после поражения гитлеровской Германии?»[35]

Действительно, руководство школы заглядывало и в после-военное будущее. Но пока готовило курсантов к текущей работе. Например, ещё в советские времена было известно, что тот же чехословацкий депутат Р. Ветишка десантировался в свою страну зимой 1943 г. с советского самолёта[36]. А та же Ф. Фромон, как мы уже в деталях показали в нашей первой книге, – не просто первая женщина-парашютист французского Сопротивления. Ещё до войны она имела отношение к самым деликатным миссиям Коминтерна (например, к поставкам оружия в республиканскую Испанию), а во Вторую мировую была физически переброшена через Британию во Францию уже не Коминтерном, а силами НКВД и SOE (в рамках той самой схемы «Ледоруб»)[37].

Ниже мы процитируем документы, которые не вполне укладываются в привычные представления об архивных материалах. Между тем речь идет о бумагах, обладающих должной степенью исторического пожелтения. Прежде всего это книги, которые читали преподаватели и курсанты спецшколы, – те, что были оставлены в библиотеке кушнаренковского сельхозтехникума (их нам раскрыла хранительница музея нынешнего колледжа А.А. Волкова). И здесь сразу же упомянем об одном открытии.

Дело в том, что на этих книгах проставлен штамп: «Дом отдыха МОПР № 1».

МОПР – это коммунистическая благотворительная Международная организация помощи борцам революции, созданная Коминтерном в качестве эдакого аналога Красному Кресту. Но «Дом отдыха»?!

…Тот же В. Леонгард пишет, что курсанты не имели права рассказывать друг другу о своём прошлом и называть свои истинные имена; сам он учился там под фамилией «Линден», а М. Вольф – «Фёрстер»[38]. Но надо приехать в само Кушнаренково, чтобы узнать то, чего ни в каких бумагах не увидишь.

Штампы МОПР на книгах, оставленных слушателями военно-политической и разведывательно-диверсионной спецшколы Коминтерна в башкирском Кушнаренкове

Оказывается, дом, в котором тогда разместили коминтерновцев, до революции был усадьбой дворян Топорниных и дачей торговца чаем Грибушина[39]. Последний словно заглянул в будущее, когда нанял в гувернантки тётю Владимира Ленина[40]. Знала бы она, знали бы дворяне Топорнины и чайный король Грибушин, кто и с какой целью станет потом здесь «отдыхать»!

Здание спецшколы в Кушнаренкове сегодня

Построено здание было после Отечественной войны 1812 г. (так ее называют в России, а для английского соавтора мы сделали пояснение: было сделано «после Наполеоновских войн»). К сожалению, в 1990-е годы здесь приключился пожар (студентки сельхозтехникума не выключили утюг), и от былого величия остались только стены и обгорелые перекрытия.

Нахлобучив строительные каски на зимние шапки и ежесекундно посматривая вверх – не грохнется ли что-нибудь тяжёлое на наши головы, – мы всё-таки заглянули внутрь и разглядели лестницу, ведущую в подвал. Там, как объяснили старожилы Кушнаренкова, во времена пребывания спецшколы Коминтерна находился тир. И можно точно сказать, что выстрелов никто не слышал: основательная кирпичная кладка гасила любые звуки, обеспечивая секретность учебного процесса.

Глядя с вершины соседней Девичьей горы, убеждаешься в правдивости рассказов о том, что располагавшееся здесь учебное заведение было засекречено даже с визуальной точки зрения. М. Вольф вспоминает: «Летом 1942 г. мы встретились далеко от Москвы на бывшей усадьбе Кушнаренково, живописно расположенной […] на берегу реки Белая, примерно в шестидесяти километрах от столицы Башкирии Уфы. Попасть туда можно было только по реке»[41].

Но и с реки усадьбу не видно. Да и вряд ли взгляд путешественника мог сохранить цепкость после 10-часового (!) плавания из Уфы. В более подробных воспоминаниях В. Леонгарда читаем:

«– Мы поедем на этом пароходе, – сказал старший группы.

[…] Мы наверно были в пути уже часа два-три. Многие пассажиры сошли на берег. Я посмотрел вопросительно на сопровождающего, но он отрицательно покачал головой. Мы поехали дальше.

Часов через шесть пароход причалил снова.

– Кушнаренково, – объявили громко и внятно.

Наш сопровождающий поморщился. Ему, очевидно, не понравилось, что это место было названо. Ну, ничего не поделаешь. […] Молча взяли мы свои чемоданы»[42].

А прятать и шифровать было что. И, конечно, они знали, как.

Приведём уже здесь разгадку того шифра, что связан с библиотечными штампами МОПР. В данном случае всё довольно очевидно. В. Леонгард чётко указывает: прибыв в Уфу, куда были эвакуированы центральные структуры Коминтерна, он именно в МОПР получил направление в Кушнаренково[43]. Примечательно, что через Башкирский обком МОПР решался вопрос и о материальной помощи жене ещё одного установленного советского разведчика, участника англо-советской схемы «Ледоруб» (субоперация «Айгер»; см. отдельную главу) Германа Крамера[44]. То есть всё сходится: МОПР был передаточным звеном и «крышей».

Значит, Дом отдыха № 1 МОПР? Можно и так сказать. Хотя, например, В. Леонгард получил инструкцию писать свой адрес так: «Башкирская АССР. Кушнаренково. Сельскохозяйственный техникум № 101». Лишнюю сотню в номер добавили, наверное, для того чтобы письма, упаси Бог, не попали в техникум № 1, который в Кушнаренкове занимался обучением виноградарей.

Однако в деле Агустина Гомеса по линии Красного Креста, хранящемся в Государственном архиве Российской Федерации, указано, что тот в 1942–1943 гг. числился «учащимся с/х техникума № 1 гор. Уфы»[45]. В данном случае, как видим, номер учебного заведения остался прежним, но был заменён населённый пункт. Версий две: либо в Уфе имелся соответствующий зашифрованный почтовый ящик, либо кадровики задним числом шифровали Кушнаренково даже в секретном архиве и после расформирования Коминтерна!

Нам и самим уже не терпится перейти к рассказу о конкретных операциях из схемы «Ледоруб». И мы поймём нетерпеливого читателя, если тот решит сразу перескочить на следующую главу. Но всё-таки считаем необходимым немного коснуться того, как готовили агентов-коминтерновцев (по ряду сведений, подготовка также шла под Куйбышевом, в подмосковном Пионерском и, возможно, в Липецке, но мы сосредоточимся на Кушнаренкове).

Современные западные историки спецшколу в Кушнаренкове иной раз определяют не как вновь созданное учебное заведение, а как эвакуированную в Башкирию Международную ленинскую школу (МЛШ). Так, например, считают испанский исследователь Х. Руэда Лаффонд[46] и профессор Дублинского университета Х. Шиха[47]. Но как же тогда быть с общепринятой версией, согласно которой МЛШ существовала лишь в 1926–1938 гг.?!

Начнём с того, что до войны целая сеть учебных заведений занималась воспитанием руководящих кадров национальных секций Коминтерна в рамках их «большевизации». В нее входили и МЛШ, и Коммунистический университет трудящихся Востока, и Коммунистический университет национальных меньшинств Запада.

МЛШ как «вершина пирамиды» международного марксистско-ленинского образования была учреждена на V Конгрессе Коминтерна (июль-август 1924 г.). Учеба в ней представлялась многим своего рода «трамплином», ускоряющим продвижение по партийно-политическому пути[48] – хотя это и спорно[49]. В качестве преподавателей в школу были откомандированы ведущие партработники немецкой, английской, американской, чехословацкой, итальянской, французской и других секций[50].

Школа быстро разрасталась. Например, британские и ирландские слушатели поначалу учились с коллегами из Соединённых Штатов и Канады в секторе «D», но в 1933 г. был создан отдельный, так сказать, «имперский» сектор «E». Помимо студентов из Соединённого Королевства и Ирландии, в нем оказались посланцы заокеанских доминионов Британской империи – австралийцы и новозеландцы[51]. После 1931 г. в Москву прибыли около сотни латиноамериканцев[52]. И т. д., и т. п.

Первыми ректорами МЛШ стали такие видные деятели советской компартии и всего Коминтерна, как русский Николай Бухарин и венгр Бела Кун[53]. Этот же организационный принцип впоследствии был применён в Кушнаренкове: в числе преподавателей – поистине знаковые фигуры (хотя школа в Башкирской АССР и возникла уже на следующем «витке», после того, как Бухарин и Кун сгинули в репрессиях).

Отбор в МЛШ был жёстким. Слушателем мог стать активист с партстажем не менее года. Ему надлежало продемонстрировать интенсивную деятельность в деле организации забастовок и демонстраций или должным образом показать себя, скажем, в профсоюзной работе. Правда, у некоторых возникли проблемы с принадлежностью к марксистски каноническим пролетариям, к «рабочей косточке». Например, лишь чуть больше четверти слушателей-латиноамериканцев были из рабочей среды[54]. А за британскими слушателями отмечали «склонность к индивидуализму, рабочей аристократии и буржуазной культуре»[55]. Наверное, отсюда и возникло пожелание, чтобы студенты, не являвшиеся рабочими, проходили через «борьбу с оппортунизмом»[56]. Что же касается приехавших в СССР студентов с Британских островов, то их не отвечавшие канону воззрения и рефлексии, видимо, подлежали, говоря современным языком, «перезаписи на очищенный носитель».

Информация об учебной программе МЛШ довольно противоречива, однако она позволяет провести интересные параллели с тем, что потом происходило в Кушнаренково. По плану, в МЛШ изучали философию, политэкономию и историю[57], но по факту список тем был бесконечным. Когда позже вместо МЛШ начали создавать партшколы отдельно взятых компартий, то, «учитывая положительный и отрицательный опыт МЛШ, центральным комитетам компартий предлагалось положить в основу программы занятий: курс политэкономии; курс истории своего народа, рабочего движения своей страны, истории своей компартии, мирового рабочего движения и Коминтерна; курс ленинизма на основе работ тов. Сталина и опыта ВКП(б) с особенным учетом указаний Ленина и Сталина, прямо относящихся к рабочему движению данной страны»[58].

Между тем в числе документов с должной степенью исторического пожелтения нам в Кушнаренкове показали отпечатанные на машинке и хранившиеся в бывшем Кушнаренковском райкоме КПСС воспоминания анонимного чехословацкого коммуниста – слушателя спецшколы Коминтерна. О своей башкирской «альма матер» он рассказывал так: «После каждого доклада была живая дискуссия не только по данной теме, но и по другим вопросам. Наша “жертва” (т. е. лектор. – Авт.) должна была быть очень знающей, удовлетворить всех. Вопросы касались истории отдельных государств, международного рабочего движения, военной стратегии и тактики, современной военной техники, конспиративной работы, философии, психологии, истории, военного дела и т. д.».

Есть и другие совпадения в программах МЛШ и спецшколы в Кушнаренково. И там, и там были занятия спортом, объём которых, конечно, выходил за рамки обычной физкультуры. Уральский исследователь Ефим Ховив, подготовивший наиболее подробную биографию выпускника МЛШ радиста «Красной капеллы» Альберта Хёсслера, установил, что тот занимался и лёгкой атлетикой, и ручным мячом, и футболом, и волейболом, и беговыми лыжами[59]. В Кушнаренкове утром курсантов будил резкий звонок, после подъема были физзарядка, гимнастика, упражнения на турнике, бег и прыжки[60].

По некоторым данным, выпускница МЛШ Ф. Фромон именно там изучала радиодело[61]. Впрочем, на этот счет есть сомнения – возможно, писавшие её биографию французы всё-таки смешали довоенную МЛШ и радиокурсы, которые Фромон прошла уже в Башкирии. Достоверно известно, однако, то, что училась она и там, и там.

По сведениям В. и Л. Хейфецов, последний набор в МЛШ, например, от легальных компартий Латинской Америки состоялся в 1936 г.[62] В общем-то, после VII конгресса перемены наступили для всех. В указании Секретариата Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала (ИККИ) от 27 апреля 1936 г. Международной Ленинской школе рекомендовалось: «1) Отказаться от нового набора курсантов из легальных секций (за исключением чехословацкой). 2) Сектору подготовки кадров совместно с МЛШ подготовить организацию партийных школ этих секций. 3) Для обеспечения возможности организации школ в этих странах организовать при МЛШ ленинские курсы…»[63].

Ирландская профессор Шихан считает, что школа и после этого продолжила работать – но уже только с «нелегалами»[64].

Показательно, впрочем, что в начале войны в Кушнаренкове уже не было представителей Соединённых Штатов, а также считавшейся их «задним двором» Латинской Америки. Исчезли слушатели и из Британии и Британской империи. То есть в этот период Москва против союзников ничего не планировала (по крайней мере, в стенах этой школы).

С одной стороны, весьма уважаемые источники утверждают, что «уже летом 1936 г. началась ликвидация спецшкол, [а] к 1938 г. были закрыты все учебные заведения Коминтерна, в том числе готовившие специалистов для нелегальной работы»[65]. То есть, выходит, что с разрастанием репрессий Коминтерну «подрезали крылья» – ограничили его разведывательные возможности и амбиции. Но, с другой стороны, в последний день августа 1940 г. Димитров обратился в Секретариат ЦК ВКП(б) с идеей о слиянии в одно учебное заведение всё-таки сохранившихся курсов (для китайцев) и целой школы (№ 15, в которой продолжали учиться испанцы).

Получается, информация о тотальной ликвидации коминтерновской «педагогики» была, оказывается, сильно преувеличенной. Впрочем, в обращении Димитрова речь вроде бы шла не о нелегалах, а о начальстве: об «оказавшихся в СССР руководящих работниках братских компартий», вызванных сюда для «партийно-политической подготовки»[66]. Правда, в случае запрета компартий руководящие работники как раз первыми уходили в подполье, переходили на нелегальное положение.

И кого же мы обнаруживаем среди кандидатов на зачисление в новую школу образца 1940 г., которая, насколько можно понять, располагалась в подмосковном Пушкине?! «Неожиданно» в этом списке видим того самого чехословацкого парашютиста и будущего депутата Р. Ветишку[67], который потом «всплывёт» в Кушнаренкове. Там же присутствуют австрийцы: «Конрад» (будущий участник операции «Содовая» схемы «Ледоруб»; см. соответствующую главу в этой книге), Франц Лёшль (упомянутый ещё в нашей прошлой книге член группы «Виски» в той же разведывательно-диверсионной схеме SOE и НКВД/НКГБ) и Франц Хоннер (который преподавал в Кушнаренкове и, как нам кажется, «подарил» часть своей биографии ещё одному «ледорубу», речь о котором пойдёт ниже)…[68] Это представители тех самых стран, компартии которых как раз и ушли в подполье.

Конечно, все изменилось с нападением Гитлера на Советский Союз 22 июня 1941 г. Авторы официальной «Истории российской внешней разведки» пишут: «В дачных поселках под Москвой были созданы диверсионные школы, где проходили подготовку перед заброской в тыл врага группы коминтерновцев. В обычных, ничем не примечательных деревенских избах […] чехи, поляки, австрийцы, немцы имели возможность, разумеется, отдельно друг от друга в целях конспирации, разговаривать на родном языке, читать литературу»[69].

Из такого подмосковного лагеря писал жене будущий радист «Красной капеллы» Альберт Хёсслер: «Я очень страдаю от нападения фашистов на Советский Союз, потому что я, как немец, чувствую себя ответственным за каждое их преступление. […] Понятно, почему мы с таким нетерпением рвемся на фронт!» Ещё одно письмо за октябрь 1941 г.: «…Как мы страдали, когда покидали Москву! Мы стыдились себя, казались себе трусливыми беглецами. А то, что нам говорили люди за время долгого пути нашего эшелона, жгло нас как огонь. Это были не очень приятные и любезные вещи. Но мы должны были молчать, ни одного слова в свою защиту!.. Сейчас все это позади. Мы возвращаемся туда, где идет борьба. Только там сможем доказать, кто мы…»[70]

Именно в Подмосковье располагает спецшколу Коминтерна, которая потом оказалась в Кушнаренкове, и башкортостанский исследователь Виталий Полосин. Тем самым он явно допускает, что школа в Кушнаренкове не создавалась с нуля в октябре 1941 г., а была туда эвакуирована[71].

Утро в Кушнаренкове начиналось с того, что руководители групп рапортовали «коротко, почти по-военному, о наличном составе», а все стояли «как по команде “смирно”»[72]. Леонгард отмечал: «Для меня все это было ново […] От партийной школы я этого уж никак не ожидал. […] Мы должны были в кратчайший срок изучить […] обращение с ручными гранатами и миномётами и с предельной быстротой разбирать и собирать револьверы, винтовки, лёгкие и тяжёлые пулемёты. […] Для подготовки к будущей нелегальной работе нас обучали обращению с ручным огнестрельным оружием, со взрывчатыми веществами и ручными гранатами и преподавали “технику конспирации”, чтобы мы могли возможно дольше осуществлять свою подрывную деятельность в тылу врага и не быть раскрытыми»[73].

Ещё курсантов обучали радиоделу и радиопропаганде, организации партизанского движения и разведывательно-диверсионным навыкам[74], а из экзотики, как нам рассказали в музее Кушнаренкова, в программе было даже восточное единоборство джиу-джитсу[75]. Чехословацкий коммунист вспоминает: «Коллектив мужчин и женщин со всех оккупированных европейских земель нас принял и мы стали частью организованной партийной ткани. […] Так как мы поступили в школу с середины учебного года, мы должны были усвоить материал и за первую половину. […] Надо было учиться, бегать, упражняться, стрелять, боксировать а также танцевать. На танцах играл особый джазовый оркестр».

К танцам вернёмся чуть позже, а пока добавим еще несколько штрихов – об идеологии. Слепое следование ей не раз и не два подводило довоенный СССР (вспомним хотя бы отказ от коалиции коммунистов и социал-демократов, приведший к формально демократическому назначению Гитлера канцлером Германии, обернувшемуся его воцарением в диктаторах). Реалии войны многое изменили.

В Кушнаренкове был вольнодумный, по советским меркам, взгляд на догмы, которые ещё вчера казались незыблемыми и неприкасаемыми. М. Вольф вспоминал: «Мы узнали от компетентных лиц нам дотоле неизвестное из переменчивой истории рабочего движения и Коминтерна. Анализ, сделанный VII конгрессом Коминтерна, причин прихода к власти Гитлера и собственных ошибок коммунистов дали нам на будущее много поучительного и запоминающегося. Мы были убеждены, что по окончании господства нацистов на повестку дня встанет вопрос строительства антифашистско-демократического порядка на очень широкой политической основе и уж никак не строительства социализма. Действительно, шаги, предпринятые непосредственно после гибели гитлеровской империи: образование многих партий, стремление к объединению с социал-демократами, демократическая земельная реформа – первоначально соответствовали этим представлениям»[76].

То, как после войны советская зона оккупации Германии превратилась в ГДР (и в какую ГДР!) – предмет не этой книги. Наш разговор – о Кушнаренкове.

В своих воспоминаниях М. Вольф не раз заочно полемизирует с В. Леонгардом, журя последнего за то, что он представил учёбу в Кушнаренково как догматическую. Но справедливости ради скажем: Леонгард тоже признавал, что атмосфера в Кушнаренкове отличалась от обычных советских учебных заведений. Например, о начальнике школы он свидетельствовал: «Михайлов […] не производил впечатления крупного должностного лица или директора школы. Не было трафаретных вопросов и ответов»[77].

Друг Вольфа, Гельмут, добавлял: «У меня сложилось впечатление, что всей постановкой обучения, дискуссиями об отдельных проблемах, заданиями по самостоятельному изучению источников (Маркс, Энгельс, Ленин, Роза Люксембург, Карл Либкнехт, Август Бебель, Франц Меринг и другие) […] стимулировали обдумывание и собственные выводы для будущей работы и принятия решений в определенных ситуациях»[78]. В свою очередь, чехословацкий коммунист вспоминал: «Очень часто к нам приезжали заведующие, функционеры исполкома Коминтерна и докладывали о международном положении. Большое впечатление на меня произвело выступление Пальмиро Тольятти. […] Тольятти отвечал мгновенно, точно и коротко».

Насколько можно понять, в школе рассматривали и, скажем так, морально-психологические, этические проблемы. Например, как рассказывал Вольф, «на одном из семинаров был поставлен вопрос, как должен действовать нелегал, внедренный в вермахт, если его включат в расстрельную команду. Трудный вопрос совести»[79].

В целом же Вольф говорил о «смеси лекций, семинаров, военной и практической подготовки по конспиративной технике»[80].

Выезд двух эшелонов с коминтерновцами с Казанского вокзала Москвы в столицу Башкирской АССР пришелся на октябрь 1941 г.[81] И в годы войны именно из Уфы вели свои передачи радиостанции Коминтерна (аж на восемнадцати языках![82]) – в этой связи чаще всего и вспоминают о Башкирии в контексте III Интернационала. Мы уже упоминали колодец у входа в уфимский почтамт. Так вот, он открывал путь в коллектор, по которому из почтамта (где располагалась радиостудия) шёл кабель за город (где было оперативно обустроено грандиозное радиополе, демонтированное лишь в XXI веке).

Георгий Димитров прибыл в Уфу из Куйбышева лишь 20 декабря 1941 г.[83], а до тех пор аппаратом Исполкома Коминтерна в Уфе руководил Тольятти. 23 октября Димитров писал ему: «Примите меры еще в самом начале, чтобы наше учреждение внешне существовало в Уфе под флагом организации радиовещания, а не как ИККИ. Нецелесообразно разглашать перевод нашего учреждения из Москвы в Уфу»[84].

По идее, учитывая распоряжение Димитрова, переезд части сотрудников в Кушнаренково должны были провести в условиях максимальной секретности. Однако… Сначала было объявлено, что ликвидировался эвакуированный в Кушнаренково детский сад научно-исследовательского института «Каучук»[85]. Но, как говорят в России, «свято место пусто не бывает», и потому вскоре сразу 52 человека (сотрудники Коминтерна и члены их семей) разместились в самом Кушнаренкове, а ещё 178 сотрудников и их домочадцев подселили к колхозникам Измурзинского сельсовета всё того же Кушнаренковского района «для совместного проживания»[86].

Коминтерновцы прибыли в Кушнаренково ночью 26 октября 1941 г. на нескольких грузовиках. Встречал и размещал всех заместитель председателя исполкома райсовета Александр Емельянович Салий. Местным сотрудникам техникума невнятно объяснили, что прибыли слушатели техникума № 1 из Москвы[87] – хотя, как мы уже знаем, в селе и так был и есть техникум (теперь колледж) с таким номером.

Конечно же, скоро кушнаренковцы раскусили, кто такие их новые постояльцы. Читаем в воспоминаниях чехословацкого коммуниста: «Когда становилось теплее, чаще шла речь о том, когда начнется ледоход. Сначала это не привлекало мое внимание, что из того, что на какой-то реке ломается лед? […] Всё случилось однажды ночью. Сторож объявил аврал. Все выбежали бегом во двор и осторожно с восхищением смотрели. От реки шел большой шум ломающегося льда». Коминтерновцы тоже не остались у себя в расположении: «С лампами, крючками, топорами и динамитом пошли к бурной реке»[88]. Естественно, встретились с местными. А те, само собой, обратили внимание на акцент – если ещё раньше не поняли, в чём дело.

Доцент немецкой секции Пауль Вендель вспоминал, как коминтеровцы помогали со сбором урожая колхозу «Большевик»[89]. А житель села Е.А. Муромцев с гордостью рассказывал, как ему, 14-летнему подростку, дали ответственное задание: возить в бочке питьевую воду на ток, где работали иностранцы. Скоро и на виноградник пришли, помимо Димитрова, другие южане: слушатели-испанцы, итальянцы, французы[90]. И разговаривали они друг с другом явно не на башкирском!

Снова обратимся к воспоминаниям М. Вольфа: «Чтобы сохранить школу в рабочем состоянии в суровую зиму 1942/43 года, в то время, когда бушевала битва под Сталинградом, нам пришлось вырубить прекрасную аллею из старых дубов, шедшую через овраг к усадьбе. Колоть дубовые чурки топорами и клиньями было ужасно трудной работой. В деревне оставались только женщины, дети, старики и инвалиды войны. Во время уборки урожая обученные слесарному делу из нашей среды ремонтировали тракторы и комбайны, остальные помогали на уборке. Это было так же жизненно важно, как и разгрузка барж. Мешки весом в 50 килограммов нужно было переносить по узким деревянным ступеням на крутой берег. Естественно, более сильные были в лучшем положении, но пот лился ручьями со всех»[91]. То есть, опять же, – они встречались с местными жителями.

Более того, мы собственными глазами видели, что на Девичьей горе в Кушнаренкове (где нет аэропорта) стоит списанный самолёт. Для чего его там поставили, о чём он призван напоминать? Оказывается, в войну под Кушнаренковом был аэродром, на котором действовал филиал Уфимского парашютно-планерного клуба[92]. Будущие разведчики осваивали там десантирование с воздуха. На этот же аэродром прилетали мгновенно узнаваемые советскими людьми лидеры международного коммунистического движения: помимо упомянутых выше австрийцев, немцев, итальянцев и болгар, бывала там и Пассионария – лидер испанских коммунистов Долорес Ибаррури[93].

Среди тех испанок, которые ещё и родились тогда в Кушнаренкове, следует назвать переводчицу на кастильский язык «Мастера и Маргариты» Амайю Лакаса[94]. Из этого, кстати, следует, что, в отличие от довоенной МЛШ, куда студентам запрещалось привозить родственников[95], в Кушнаренково всё было устроено человечнее. Но, значит, и прозрачнее.

В общем, «конспирация» та еще… И тем не менее, даже для курсантов в Кушнаренкове была запретная зона. Дело в том, что помимо австрийской, болгарской, венгерской, испанской, итальянской, немецкой, польской, румынской и судетской секций[96] там имелась и занимавшаяся отдельно корейская[97] (которую скрывали даже от своих, так как Корея входила в состав Японии, а с Токио у Москвы до 1945 г. сохранялся нейтралитет).

Историю Кушнаренкова предстоит ещё писать и писать. Однако мы в дальнейшем сосредоточимся на тех выпускниках кушнаренковской и других спецшкол Коминтерна и советской разведки, которые добрались (или могли добраться) до Британии, – на реальных и потенциальных «ледорубах».

Знаменитый советский футболист-«совиспанец» Агустин Гомес[98]. Каким он был разведчиком?

В Кушнаренкове было действительно много испанцев, в том числе, как мы уже выяснили, детей. Например, известно о двухлетнем мальчике Хосе, за которым присматривала местная жительница А.А. Троицкая[103]. Она вспоминала, как однажды, пока его родители были на занятиях, они с Хосе смотрели на митинг, проходивший во дворе школы. На нём выступала Долорес Ибаррури. «Мне было-то 13 лет, что я понимала в политике, но до сих пор помню, как ярко и зажигательно она говорила»[104].

В Кушнаренково Ибаррури прилетала не только к однопартийцам, но и к родственникам. Вот что вспоминал безымянный слушатель спецшколы из Чехословакии: «В танцах первыми были молодые красивые испанки, среди которых была […] дочь Долорес Ибаррури. Тонкая, с черными волосами, синими глазами и белой, как снег, кожей. Ей было тогда 18 лет и среди остальных она была самой интеллигентной и темпераментной. Она иногда скучала. В те мгновения вспоминала своего брата, который недавно погиб как красноармеец-доброволец на фронте»[105]. Ну, а Вольфганг Леонгард писал так: «На третий день пребывания в школе Коминтерна я увидел испанскую девушку исключительной красоты, лицо которой мне показалось знакомым. Казалось, что и она меня знала. Это была Амайя Ибаррури, дочь Долорес Ибаррури. […] Её здесь звали Майя Руис»[106]. Опять же, конспирация не очень-то продуманная: Руис – фамилия мужа Ибаррури.

На момент публикации этой книги мы смогли вычислить и ещё кое-кого из испанцев – слушателей спецшколы в Кушнаренкове и их детей[107]. Большинству наших читателей эти имена ничего не скажут. За исключением, пожалуй, имени актёра и режиссёра Альгиса Арлаускаса, сыгравшего в кинофильме «Спортлото-82», – его в России знают все. Литовскую фамилию он получил от отца, а вот его мать – Кармен Пинедо – испанка – слушательница спецшколы в Кушнаренкове, позже окончившая Московский энергетический институт (к которому мы в этой главе ещё вернёмся).

Альгис Арлаускас – наверное, самый именитый потомок испанских слушателей Кушнаренкова. Кадр из фильма «Спортлото-82», реж. Л. Гайдай. Производство к/с «Мосфильм», 1982 г.

Примечательно, как описывал этих людей чехословацкий коммунист: «Когда испанские товарищи показывали корриду, они мне казались играющими детьми. Никто не видел в них капитанов, полковников и генералов из Гражданской войны, которые ещё недавно защищали Мадрид»[108].

Однако кто из них был участником операции «Оранж»?!

Мы решили начать с самого именитого.

В советские годы его имя гремело. Собственно, помимо хоккеиста Валерия Харламова, футболист Агустин Гомес – наиболее титулованный советский спортсмен-«совиспанец».

Гомес – звезда столичного «Торпедо», двукратный обладатель Кубка СССР (1949 г. и 1952 г.), бронзовый призёр всесоюзного первенства 1953 г. (когда он стал заслуженным мастером спорта СССР[109]). Был он зачислен и в олимпийскую сборную Советского Союза, собиравшуюся на Игры в Хельсинки.

В многочисленных публикациях российской и испанской периодической печати все чаще утверждается, что в своей «параллельной жизни» этот футболист являлся агентом-«нелегалом» не только родной для него компартии Испании (КПИ). Якобы он имел связи и с советской разведкой[110]: вернувшись из Москвы в Испанию, был там то ли «агентом КГБ»[111], то ли даже «левшой КГБ» (так Гомес назван даже в испанском правительственном издании![112]), а когда перебрался из Испании в Латинскую Америку, то работал «под защитой и для КГБ»[113], превратившись «из звезды советского футбола в призрак»[114].

Что ж, действительно, есть версия о том, что с НКВД/НКГБ Гомес был связан со времен войны[115]. Почему «версия»? Как мы уже сказали, ещё в советский период был рассекречен факт учёбы А. Гомеса в специфическом учебном заведении – таком же, как спецшкола в Кушнаренкове, поставлявшем не только будущих партработников, но и агентов для советских спецслужб.

Агустин Гомес прожил насыщенную, но, конечно, слишком короткую жизнь. Он родился 18 ноября в 1922 г.[116] в г. Рентерия, что в Стране Басков, в семье горнорабочего[117] (по одной версии) или служащего[118], владевшего лавкой (по другой)[119]. Ушёл из жизни он 16 ноября 1975 г. в Москве, два дня не дожив до 53-летия[120]. Удивительное совпадение: через четыре дня после кончины Гомеса этот мир покинул и Франко. А ведь это из-за него, из-за каудильо, судьба Гомеса совершила столько резких и неожиданных поворотов…

Как пишут журналисты, коллеги российского соавтора, «под конец жизни [Гомес] был слишком больным для своего возраста: пытки в испанской полиции даром не прошли. Особенно сказались удары по голове»[121]. Мы не собираемся вдаваться в такую деликатную и даже интимную сферу, как медицина, однако решимся предположить: ещё одним, психологическим ударом в тот период для Гомеса стало его исключение из ЦК родной КПИ. После этого целая интрига стала развиваться во всём международном коммунистическом и рабочем движении, которому он отдал столько сил и здоровья.

Перенесёмся в 26 ноября 1970 г., когда собкор ТАСС в Париже телеграфировал в Москву пересказ публикации газеты ФКП «Юманите». Газета французских коммунистов гневно обличала Гомеса и его фракционную группу, «клеветавшую на политику [Коммунистической] партии [Испании], оскорблявшую ее руководителей и активистов»[122]. «Юманите» подчёркивала, что для ФКП «не существует двух испанских коммунистических партий, а существует только одна, именно та, где председателем товарищ Долорес Ибаррури, а генеральным секретарем товарищ Сантьяго Каррильо»[123].

Для справки: генсек ЦК КПИ Сантьяго Каррильо был страстным футбольным фанатом, болел за «Спортинг» из Хихона, а, находясь в эмиграции, инкогнито посещал матчи, проходившие в третьих странах с участием испанских команд. Однако с футболистом-однопартийцем Гомесом у него, как мы только что прочли, случился какой-то поистине вселенский конфликт. Чем же Гомес так оскорбил руководство партии, что его из нее исключили?

Листаем его дело в РГАСПИ и обнаруживаем, что ещё годом ранее, в июле 1969 г., младший референт Международного отдела ЦК КПСС Е. Козлова писала: «Гомес был выведен из состава ЦК “в связи с тем, что он не согласен с позицией руководства КПИ по чехословацкому и китайскому вопросам”»[124]. Оказывается, на заседании ЦК КПИ в сентябре 1968 г. Гомес заявил: «Я поддерживаю меры, принятые Советским Союзом и четырьмя странами-союзницами по отправке войск в Чехословакию. Считаю, что в очередной раз СССР и КПСС доказали свою революционную дружбу, выполняя свой интернациональный долг в отношении трудящихся и коммунистов всего мира»[125].

От себя добавим: наверное, трудно было ожидать одобрения «доктрины Брежнева» от компартии такой страны, как Испания (которая в годы гражданской войны сама пережила иностранную интервенцию). Похоже, в своей партии Гомес действительно оказался своего рода «белой вороной». Он представлял «наиболее ортодоксальный сектор, верный СССР»[126], и даже стал тогда издавать свою версию газеты El Mundo Obrero («Рабочий мир») с красной «шапкой» вместо чёрной[127].

Впрочем, поддержка Гомесом «доктрины Брежнева» – не первое проявление его приверженности курсу Москвы. Например, в середине 1950-х, после смерти Сталина, многие «совиспанцы» только начали выходить из тюрем и лагерей, куда их поместили за то, что после войны они стали связываться в Москве с иностранными дипломатами в попытках вернуться на родину[128]. Гомес же в августе-сентябре 1954 г. спокойно выезжал за границу – пусть и в социалистическую Чехословакию, пусть и на V съезд КПИ[129]. Более того, 18 октября 1955 г. он написал Молотову: «Там на Родине (то есть в Испании. – Авт.) остались наши родители. Мы хотели, чтобы они приехали к нам и смогли жить счастливо среди своих сыновей и внуков»[130]. Выходит, пока его соотечественники пытались покинуть СССР, он свою семью хотел вывезти в Советский Союз!

В том же году, по рекомендации Д. Ибаррури его принимают на заочное отделение Высшей партийной школы при ЦК КПСС[131]. А на следующий год он становится одним из тех «совиспанцев», которым Москва не просто разрешит, а поручит выехать на историческую родину. Впрочем, не будем забегать вперёд.

Не кто-нибудь, а великий нападающий «Спартака», капитан национальной сборной СССР, «распечатавший» ворота само́й Англии, Никита Симонян, назвал Агустина Гомеса футболистом-джентльменом[132].

Гомес в игре

На втором круге чемпионата СССР 1951 г. произошел случай, который многое объясняет в характере нашего героя. Тогда клуб «Торпедо» был приписан к московскому автомобильному заводу имени Сталина (ЗИС; позже он получил имя Лихачёва и стал называться ЗиЛ). Матч проходил в Москве, «автозаводцы» проиграли со счетом 1:2 тбилисскому «Динамо». Однако болельщики посчитали, что рефери явно благоволил команде с родины «вождя народов». Один из голов показался трибунам особо подозрительным, и после окончания матча поклонники «Торпедо» бросились на поле разбираться с арбитром. Дело могло закончиться кровопролитием, если бы не капитан команды Гомес: ведомые им футболисты-торпедовцы образовали вокруг судей кольцо и спрятали судейскую бригаду в раздевалке под трибунами, где те забаррикадировались[133].

Играть в футбол Агустин начал ещё в Басконии и уже в 1934 г. выступал за команду школы «Витери»[134]. В 1937 г. он в числе сотен других «детей войны» был отправлен подальше от боевых действий, в Советский Союз. Гомес попал в знаменитый детский дом № 5[135], расположенный в нынешнем Обнинске (тогда – поселок Обнинское), где впоследствии будет открыт первый советский ядерный реактор. Футбольный же реактор, причем испанский, появился там уже в 1930-х годах. Как вспоминал ещё один советский футболист-«совиспанец» Руперто Сагасти[136], именно в Обнинском они впервые встретились с Гомесом. Сагасти приехал туда на футбольный турнир в составе испанской команды одесского детдома им. Кирова: «Весёлый грандиозный праздник запомнился надолго. Наших соперников вывел на поле не по годам серьезный 15-летний юноша. Это и был Агустин. […] Несмотря на принципиальный характер матча и присущую испанцам экспрессивность, Агустин Гомес уже тогда выделялся среди всех хладнокровием, спокойствием и, я бы даже сказал, степенностью»[137].

Руперто Сагасти – крайний слева

Итак, молодые баски разглядели друг друга. А в том же 1937 г. по СССР проехала взрослая сборная Басконии, игра которой показалась советским поклонникам футбола феноменальной, фантастической. Да и как иначе? Ведь она одержала победу в восьми из девяти матчей (рекордный счёт 6:1 в пользу испанцев был зафиксирован в поединке с несчастной сборной Минска)[138]. После этого понятия «Баскония» и «качественный футбол» слились в СССР в одно целое.

Молодые беженцы-баски (как их тогда называли – басконцы) посчитали, что обязаны подхватить эстафету – при этом, как и взрослые соотечественники, они придумали выходить на поле с заткнутыми за пояс шорт фирменными платочками (мол, чтобы вытирать пот[139]).

Матч между детской сборной Басконии и юными пионерами Советского Союза было решено провести не где-нибудь, а на главном тогда в СССР московском стадионе «Динамо». На поле команды вывели капитаны – Коля Кольцов и Агустин Гомес. Переполненный стадион слышал приветствие юного испанского футболиста: «Советским пионерам – наш пламенный пионерский привет! Мы счастливы, что находимся в советской стране. Вива Сталин!»[140]

Паренька заметили, и скоро он сам стал одним из московских футболистов: в 1939 г. вступил в ВЛКСМ[141], в марте 1941 г. принял советское гражданство[142] и, как это бывает в отрочестве-юности, быстро освоил новый язык. В личном листке по учету кадров (он хранится в архиве Коминтерна) Гомес с явной гордостью написал о языках, которые знает помимо родного испанского: «Русский. Владею хорошо»[143].

Вновь предоставим слово профессионалам. Никита Симонян: «Не обладая внушительными физическими данными, он с лихвой компенсировал их своим интеллектом и видением игры, точным предугадыванием возможных ходов соперника. Четкий выбор позиции, прекрасная страховка партнера, безукоризненная игра в воздухе, точнейший и своевременнейший первый пас – все это было в арсенале игры Агустина Гомеса». Юрий Золотов: «Об Агустине Гомесе шла молва, согласно которой он считался чуть ли не вторым вратарем в команде. Частенько страхуя партнеров в обороне и вратаря, Гомес как бы выполнял еще и функцию голкипера, оказываясь на последнем рубеже перед воротами. Сколько, таким образом, он вынес мячей из торпедовских ворот, трудно подсчитать. […] Обращая внимание на этот факт, замечу, что в нашем футболе в то время так не играл еще никто, подобной страховки вратаря тогда не было, и Агустина, конечно, нужно считать новатором в этом направлении». Соглашаясь с этим, Руперто Сагасти добавлял: «Он мог четко определить скорость полета мяча, его траекторию, момент своего прыжка – в результате он всегда выигрывал борьбу наверху». А Золотов объяснял: «При невысоком росте Гомес, как правило, почти всегда выигрывал воздушные дуэли […], своевременно оттолкнувшись от земли, как бы зависал воздухе, благодаря чему успешно соперничал с более рослыми футболистами в борьбе за верховые мячи».

А. Гомес и Н. Симонян в центре

Сагасти подытоживал: «Гомес не обладал высокой скоростью, но он так рассчитывал каждое свое движение, так выбирал позицию, что непременно оказывался в нужной точке ближе всех к мячу. Это качество я могу объяснить его незаурядными умственными способностями. Он, словно хороший шахматист, умел просчитывать игру на несколько ходов вперед». А Симонян, как мы помним, называл Гомеса джентльменом и говорил: «Это нынче редко звучат аплодисменты во время игры. Тогда они были громоподобны и очень часто предназначались Гомесу».

Ценны для нас и те воспоминания Юрия Золотова, которые относятся уже не только и не столько к футболу: «У него часто собирались испанцы – на партию в преферанс, отведать национальные блюда. Агустин был человек увлекающийся, разносторонний, эрудированный. Как-то пришел ко мне домой: “Поехали”. Я в недоумении. “Куда?” – “Увидишь”. Приехали к зданию ОСОАВИАХИМа, что на углу улицы Правды и Ленинградского шоссе. Здесь, во дворце “Крылья Советов”, как оказалось, был испанский клуб, а Агустин в нем пользовался большим авторитетом. Здесь же Гомес познакомил меня с […] Долорес Ибаррури»[144].

У неё, у Пассионарии, он был на особом счету. Ещё со времен войны.

Как указывают спортивные журналисты, «сезон 1954-го он фактически пропустил: вторая работа занимала практически все время. Гомеса раз за разом отправляют во франкистскую Испанию. Он приезжал на родину под чужим именем, выполняя шпионские задания»[145].

Стоит признать: никаких документов о пребывании его в тот период в Испании у нас нет. Разве что в материалах РГАСПИ мелькает его псевдоним – «Аугусто Мартинес»[146].

Зато, по сведениям дочери Гомеса, Лины, не позднее 9 мая 1956 г. в Исполком Союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца (СОКК и КП) СССР поступило заявление от находившихся в Советском Союзе, оказывается, сразу троих братьев Гомес – Хуана, Рамона и Агустина: «В Испании живут наши родители: мать Пагола Маргарита и отец Гомес Феликс. […] Отец уже четвёртый месяц лежит в постели в тяжёлом состоянии. […]. Ввиду их тяжёлого материального положения (просим) Вашего содействия и помощи в получении разрешения послать им почтовый перевод»[147]. Эта просьба о денежном переводе родителям (чья лавка, если и была, явно не приносила дохода) оборачивается тем, что на историческую родину отправляется сам Агустин: «Выбыл в Испанию 15/X-56»[148].

Братья Гомес воспользовались тем, что именно в 1956 г. Франко согласился принять первую группу испанцев, во время и после гражданской войны нашедших убежище в СССР. С парохода, прибывшего из Одессы, на испанский берег в порту Кастельон сошел 461 человек, включая 137 «детей войны»[149]. Случилось это 22 октября.

По свидетельству мадридской газеты «Эль Паис», «после возвращения фигура Гомеса была окружена полицейскими интригами»[150]. Считается, что при допросе сотрудниками испанской службы безопасности Dirección General de Seguridad (DGS) он не скрывал своего коммунистического «бэкграунда», но там записали: «он из тех, у кого есть работа»[151]. И она действительно его ждала.

Интересно, что тот же Руперто Сагасти не имел никаких шансов попасть на «смотрины» в испанские клубы: франкистский режим этого не допускал. Однако вернувшемуся в Испанию Гомесу, как казалось поначалу, повезло: уже 4 декабря 1956 г. он вышел на тренировку в составе мадридского клуба «Атлетико», а 8 декабря играл в его составе против дюссельдорфской «Фортуны»[152].

Но, к сожалению, игра у него не пошла, и с трибун понеслись оскорбления. В его адрес кричали «красный»[153] и даже «масон»…[154]

18 декабря его вновь допросила DGS, подозревавшая, что в Мадриде он собирался заняться политикой. Вследствие этого Гомес решил уехать из столицы на «малую родину», в Страну Басков, – тренировать местных футболистов. Сначала это была футбольная команда «Реаль Унион» в городе Толоса[155]. В следующем десятилетии в его личное дело (хранящееся теперь в РГАСПИ) подошьют сообщение: Гомес – «тренер клуба 3-й дивизии в пограничном городе Ирун»[156].

При этом, несмотря на усиленный полицейский надзор, А. Гомес стал секретарем организаций коммунистов сначала провинции Гипускоа, а затем и всей Басконии[157]. Правда, судя по всему, «ареал» его деятельности был шире. Никита Симонян вспоминал: «После того как Гомес уехал в Испанию, мы почти ничего не знали о нем. Но вот как-то в 1959 г. во время турне по Южной Америке[158] (курсив наш. – Авт.) ко мне подошел испанец и представился: «Я Хосе, двоюродный брат Гомеса. Вам от него письмо»[159]. Письмо, переданное в Южной Америке! Интересно, сам Гомес в этот момент тоже находился неподалёку?!

Но вернёмся в Испанию. Во время полицейского рейда в Сан-Себастьяне Агустина задерживает полиция. Его пытают и переводят в мадридскую тюрьму «Карабанчель».

В СССР начинается кампания солидарности. На московском автомобильном заводе имени Лихачёва проходит специальный митинг: «Свободу Агустину Гомесу!»[160]

Однако освобождают его не потому, что Франко решил прислушаться к советским рабочим или европейским правозащитникам.

В РГАСПИ мы нашли телеграмму ТАСС, которая гласит: «[Французская газета] “Монд” опубликовала следующее сообщение корреспондента агентства Франс Пресс из Мадрида, датированное 19 ноября: “[…] Агустин Гомес […] не явился вовремя по вызову трибунала”»[161]. К ещё одной справке из РГАСПИ другого периода есть рукописная приписка: «По сведениям мл. референта Международного отдела ЦК КПСС Д.А. Пастухова, […] Агустин Гомес – чл. ЦК КПИ, сбежавший с суда, который состоялся после ареста его франкистскими властями»[162].

Ясность вносит недавняя публикация баскского исследователя М. Эскиаги: «Когда его перевозили из тюрьмы в суд, Агустин смог бежать, благодаря устройству, которым его снабдили семья и компартия»[163]. Дальше, правда, версии опять разнятся. Эскиага считает, что Гомес бежал во Францию[164]. Другие источники полагают, что он скрылся в Южной Америке, в Венесуэле[165].

Но был ли он связан с советской разведкой?

Конечно же, в России футболист Гомес ассоциируется, прежде всего, с московской командой «Торпедо», за которую стал выступать в 1947 г. Но ещё в 1940–1941 гг. он играл в команде фабрики «Красная Роза», а после, в 1944–1946 гг., выступал за «Крылья Советов». А что же он делал между «Красной Розой» и «Крыльями Советов»? Где находился в войну?

Когда Д. Ибаррури хлопотала о его зачислении в Высшую партшколу при ЦК КПСС, туда ушла справка, в которой о военном периоде не было ни слова: «В 1937 г. прибыл в СССР вместе с испанскими детьми. С 1939 г. состоял членом ВЛКСМ. Член КПСС с 1948 г. Имеет высшее образование – в 1949 г. окончил Московский институт инженеров связи и был направлен на работу на автозавод им. Сталина. В настоящее время является футболистом команды мастеров “Торпедо”. Заслуженный мастер спорта. Партком завода характеризует т. Гомеса с положительной стороны»[166].

В записях Лины Гомес его биография выглядит вроде бы последовательнее (добавление о периоде войны выделим курсивом): «В СССР с 1937 года. 1937–43 – воспитанник детдома. 1943–49 – студент Московского энергетического института и института связи»[167]. То есть, согласно этой справке, из воспитанников детдома Гомес в середине войны прямиком переходит в студенты.

Но, оказывается, до этого он побывал в числе других студентов: в справке из РГАСПИ говорится, что Гомес в «1937–1942 гг. воспитывался в детских домах и учился в машиностроительном техникуме»[168].

Вернемся к данным Лины Гомес. У неё есть и несколько другая биография (совсем новое и здесь выделим курсивом): «1937–1940 – воспитанник детдома № 5, 1940–1941 – учащийся энергомашиностроительного техникума гор. Москвы, 1941–1942 – учащийся средней школы гор. Самарканда, 1942–1943 – учащийся с/х техникума № 1 гор. Уфы» и далее уже о послевоенном периоде[169]. Как видим, к машиностроительному техникуму добавились школа в Самарканде и сельхозтехникум в Башкирии…

Со школой в Самарканде (Узбекская ССР) всё ясно – эвакуация. А вот дальше…

Принципиально важный документ из личного дела Гомеса в РГАСПИ – пропуск № 1693 сроком до 4 мая 1942 г., выписанный в Узбекской ССР небрежной рукой милиционера. Пропуск на перемещение по тылу. Временное проживание разрешено в двух городах: Куйбышеве (резервной столице СССР, через которую шёл весь транзит) и Уфе. И главное: «Цель поездки – вызов Ин-та № 301»[170].

Согласно фундаментальному исследованию Г. Адибекова, Э. Шахназаровой и К. Ширини «Организационная структура Коминтерна», впервые учреждение с таким названием – «Институт № 301» – возникает в письме генсека III Интернационала Георгия Димитрова председателю Совнаркома СССР Вячеславу Молотову от 13 декабря 1938 г. В этом письме говорится, что в дальнейшем через такой институт будет вестись работа по снабжению и строительству… Службы связи Секретариата ИККИ[171]. А это, как мы помним, – переименованный ОМС (Отдел международной связи). То есть курьерская служба и разведка Коминтерна.

Разберёмся с другими имеющимися у нас материалами об этом Институте. Ещё в 1938 г. в его ведение передали дом отдыха Коминтерна в подмосковном Пушкино и дом отдыха НИИ национальных и колониальных проблем в подмосковном Нагорном[172]. Но в 1941 г. было не до них: Коминтерн и его «дочерние» структуры эвакуировались как раз в Башкирию. Где мы и нашли воспоминания анонимного, но, судя по контексту, чехословацкого коммуниста (орфография автора сохранена):

«Служба на вокзале [Уфы] нам показала направление. […] Мы должны идти до самого конца, где стоит большое здание, которое обозначено как институт № 307 (так в тексте, но, как будет видно, речь идёт о том же учреждении. – Авт.). Нам неясно, что это? На первый взгляд казалось, что это напоминает какой-то вуз. Пришел товарищ из отделения кадров с медалью “За отвагу”, что на меня произвело большое впечатление. […] Он спросил, есть ли у нас представление, где мы находимся. Мы ответили, что в какой-то партийной школе. Тогда он нас информировал, что мы находимся в комитете Коминтерна, который был эвакуирован из Москвы […] Из это ситуации на освободило то, что нас ожидает товарищ Готвальд. […] Потом […] мы долго разговаривали у товарища Вацлава Копецкого»[173].

Вернёмся к труду «Организационная структура Коминтерна». В 1942 г. в Службу связи Коминтерна входили:

«а) секретари ИККИ (Д. Ибаррури, К. Готвальд, П. Тольятти);

б) секретариат;

в) представители компартий (Италии – В. Бианко, Австрии – И. Коплениг, Чехословакии – В. Копецкий)»[174].

В этом списке мы видим и Готвальда с Копецким, упомянутых чехословацким коммунистом, явившимся именно в этот Институт (пусть он ошибся номером), и Ибаррури, к которой, получается, был вызван Гомес. Зачем?

Прежде всего поясним, что с началом войны Служба связи Коминтерна была реорганизована: вместо постоянных стали использовать разовых курьеров из числа лиц, отобранных для этой цели компартиями[175].

А также повторим: ставшие для нас одним из «ключей» воспоминания безымянного чехословацкого коммуниста обнаружены в Башкирии, но не в Уфе, а в архиве бывшего Кушнаренковского райкома КПСС. Это – ещё одно косвенное подтверждение того, что Гомес находился именно там. Есть и важные совпадения в архивных документах. Как мы помним, пропуск из Самарканда в Уфу был выписан Гомесу сроком до 4 мая 1942 г. А в заключении секретной справки кадровиков ИККИ от 23 апреля говорится: «Тов. Гомес проявил себя активным, способным, растущим членом ВЛКСМ. Представительство КП Испании рекомендует его на партучебу. Для учебы в партшколе подходит. Вилков, Бадалян»[176]. Что это за «партшкола», мы уже знаем.

Итак, Гомес – выпускник военно-политической и разведывательно-диверсионной спецшколы, откуда многие отправляются на задания в тыл врага по линии не только Коминтерна, но и разведуправлений НКВД/НКГБи Генштаба Красной армии.

А Гомес? На пике войны его биография совершила какой-то совершенно немыслимый поворот. Во-первых, в 1943 г., будучи советским гражданином призывного возраста и выпускником разведшколы Коминтерна (!), он стал студентом Московского энергетического института (МЭИ).

А во-вторых, – и это ещё более странно – он «в 1944 г. работал в качестве массовика в пионер-лагере Управления делами ЦК ВКП(б)»[177]. Более того, в его деле в РГАСПИ на этот счёт имеется даже Выписка из приказа № 57 от 30.VI.1944 г.: «тов. Гомес П.А. зачислить в штат пионер. лагеря на должность массовика с 1.VII.1944 с окладом 300 рублей в месяц»[178]. Правда, графа о том, когда он оттуда уволился, пуста…

В Московском энергетическом институте подтвердили: в отделе кадров есть дело студента Агустина Гомеса. И дали его посмотреть. Но и в нем мы снова увидели примечательные пробелы. Например, заполняя «Личный листок по учёту кадров» и анкету, в графе «Образование» Агустин написал, что окончил 10 классов и ушёл с 1-го курса Техникума машиностроения г. Самарканда[179]. Об учёбе в спецшколе Коминтерна – ни слова.

В графе «Отношение к военной службе» он указал: «военнообязанный»[180]. И при этом не отправился на фронт, а поступил в МЭИ 3 сентября 1943 г.[181] Там он числился до 22 октября 1945 г., когда, получив строгий выговор, по распоряжению декана перевелся в Московский институт инженеров связи[182].

Связан ли перевод с выговором или с чём-то другим – неизвестно. Но с этими сведениями контрастируют вроде бы мелкие, но всё же противоречия в воспоминаниях о нём друзей спортсменов.

Начнём с того же Никиты Симоняна. Он рассказывал: «В 1946 году, будучи очень молодым человеком, я приехал в Москву из Сухуми играть в команде “Крылья Советов”. Сразу же шефство надо мной взял Агустин Гомес: в столице он жил уже около десяти лет, прекрасно здесь ориентировался, имел много друзей»[183]. И вот – первое несоответствие: у Гомеса было много друзей в Москве, но он не жил в столице десять лет! На тот момент он около десяти лет прожил в Советском Союзе, в разных его частях – в Обнинске-Обнинском, в Самарканде, в Башкирии.

В первом выпуске инженеров-гидроэнергетиков МЭИ «совиспанцев» много, но Агустина Гомеса среди них не было

Конечно, проще всего сказать, что это – формальная претензия. Но, зная о «параллельных жизнях» Гомеса, можно допустить: во что-то он предпочитал не посвящать даже близких знакомых (если, конечно, не ошибся сам Симонян).

Обратимся и к воспоминаниям Юрия Золотова: «В межсезонье 1949–50 годов я был принят в столичное “Торпедо”. Автозаводцы как раз взяли Кубок страны, показывали очень содержательную игру. Одним из лидеров команды был защитник Агустин Гомес. Молодой специалист, закончивший энергетический институт, он пришел работать на завод по специальности»[184]. Опять странности… Как мы помним из записи в ГАРФ, Гомес – «инженер-связист автозавода им. Сталина»[185]. И стал он таковым, окончив не МЭИ, а Московский институт инженеров связи (в 1949 г.)[186].

Почему же его друг запомнил информацию о другом вузе – о МЭИ? Возможно, Гомес говорил, что окончил его? Но зачем?!

Что если и переход в студенты МЭИ в 1943 г., и работа массовиком-затейником в 1944 г. были лишь «бумажной фикцией», а на самом деле в это время Гомес занимался чем-то иным? Интересно, кстати, что в его личном деле в МЭИ есть его заявления о приеме на учебу и о переводе в другой вуз, его анкета и обходной лист, но нет никаких выписок об учебном процессе…

Противоречия на этом не кончаются. Альгис Арлаускас рассказал нам, что его мать Кармен Пинедо (которая училась в том же МЭИ и потом ездила на Днепрогэс) говорила о Гомесе как об однокурснике. Однако в ректорате МЭИ нам напомнили: в годы войны в учебном корпусе института располагались и курсы диверсантов, которые окончила, например, Зоя Космодемьянская!

Почему же в самый разгар войны Агустин Гомес перешел из выпускников спецшколы Коминтерна в студенты-энергетики и массовики-затейники? Этот факт одновременно и объясняет, и делает еще более странным справка, подготовленная о нём в августе 1943 г.: «У него большие возможности для военного дела, но он больше выделяется как политизированный молодой человек […] Он хороший спортсмен и у него очень хорошая физическая подготовка»[187].

Другие – такие же, как он, – действительно были востребованы. Например, футболист-«совиспанец» Руперто Сагасти рассказывал, что воевал в составе знаменитого интернационального отряда Отдельной мотострелковой бригады НКВД, которую в основном составляли спортсмены[188]. А 3 октября 1942 г. Русская секция SOE получила из Москвы сообщение о том, что НКВД отправляет через Британию группу из трёх испанцев. В Британию эта группа прибыла 17 июня 1943 г.[189]

Был ли в этой группе Гомес? Нетерпеливый читатель может сразу перелистать эту книгу и прочесть последнюю главу. Для остальных пока сохраним интригу.

За исключением загадочного агента «Кедрова», который в 1942 г. летел в Британию вместе с руководителем миссии связи SOE в СССР Джорджем А. Хиллом через Ближний Восток[190], все остальные известные «ледорубы» переправлялись из Советского Союза в Соединённое Королевство морем, возвратными рейсами Северных конвоев (в Англии говорят «Арктических»). Ранее мы называли такие рейсы «порожними», но в этой главе самих себя поправим: ведь помимо «ледорубов», из СССР к союзникам шли и так называемые «насыпные грузы». То были хром, марганец, золото, платина[191] и, конечно, лес.

«Ледорубам», прибывшим в Архангельск в августе-сентябре 1942 г., Дж. Хилл дал коллективное название… «кнуты». Цитата: «Я полагаю вполне вероятным, что [они] были использованы обеими сторонами, как своего рода кнуты»[192]. Что за странная формулировка? Кнуты, чтобы хлестать кого?

До сих в контексте операции «Ледоруб» об этом конфликте упоминалось лишь вскользь: мол, представитель Наркомата иностранных дел СССР в Архангельске Красильников что-то там такое не поделил с британским Королевским флотом, из-за чего под вопросом оказались выгрузка в СССР британского военно-медицинского персонала и отправка в Британию советских разведчиков[193]. Однако на самом деле то была целая сага, строфы в которую дописывали сочинители с обеих сторон!

В анналах SOE операции «Кнуты» нет. Но она – была.

…Находясь в августе 1942 г. в краткосрочной командировке в Лондоне, Хилл получил от своего начальства в SOE заверения в том, что отныне советским коллегам будет предоставлено «лучшее обслуживание»[194] – после всех проблем, которые сопровождали взаимодействие с НКВД на начальном этапе (о чём мы писали в предыдущей книге). Но не всё зависело от самих спецслужб. Свою роль в событиях 1942 г. сыграли военные и дипломаты.

Начнём с британских. При посещении Архангельска в конце 1942 г. Хилл, по его словам, имел непростую беседу со своим родственником капитаном Маундом, который пришёл туда на одном из кораблей Королевского флота:

«Ему не нравились русские, он ядовито ненавидел Архангельск и не желал сотрудничать с советским ВМФ.

– Не нужны нам в Англии эти коммунистические бастарды, – жёстко сказал он мне.

– Смотри, Маунд, – сказал я. – В этом вопросе я чувствую то же, что ты. Но ты, похоже, забыл, что Черчилль обещал помочь всем, кто против Гитлера. Ты против этого?

– Нет. Конечно, нет.

– Тогда займись отправкой этой и следующих групп»[195].

Самокритичный отрывок из бумаги, которую 23 августа 1942 г. подготовило Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП (б): «Большую партию моряков с потопленных кораблей в самом начале поместили в [советский] госпиталь. Отобрали у них одежду и обещали вернуть через 2 дня. Одежду им вернули через две недели вместо 2 дней. Моряки разгуливали по городу две недели в нижнем белье и халатах. В результате пошли сравнения с приемом советских моряков в Англии, где наших моряков поместили в отдельные комнаты и одели в хорошие костюмы»[196].

…Один из самых завиральных мифов о союзных поставках, который гулял на Русском Севере, – то, что под видом консервов с говядиной в СССР ввозилось… обезьянье мясо (пусть даже эти консервы «лихо воровались голодными грузчиками и прямо в трюмах поедались»[197]). Откуда взялась такая идея?

Судя по всему, это просто гипертрофированные слухи. Те, кто их распространял, очевидно, слышали (или подслушивали) приватные рассказы советских таможенников, осматривавших британские и американские суда, на которых иной раз действительно попадалось нечто крайне непривычное для жителей СССР. Работавшая в таможенной службе Юлия Петрова вспоминала: «[В трюмах] обычно корабельные обезьяны жили. Ну а что не боцман, то попугай с ним. Всю живность опечатывали, на берег им нельзя»[198].

Обратимся теперь к тем «кривым зеркалам», в которых отражались по-настоящему большие проблемы, сопровождавшие и Северные конвои вообще и конкретно отправку «ледорубов».

Освежим наши знания. 6 сентября 1941 г. в Кремле получили такую телеграмму от Черчилля: «Мы прекрасно сознаем тяжелые потери, понесенные русской промышленностью, и приложим все усилия к тому, чтобы Вам помочь. [Вместе с США] мы приложим все усилия к тому, чтобы начать Вам отправку снабжения немедленно»[199].

В действительности, историю западных поставок в СССР времён Второй мировой войны ещё писать и писать. Например, занимаясь в параллель с написанием этой книги ещё одним исследованием, российский соавтор с удивлением для себя выяснил: многократно поднимавшийся в переписке Сталина, Черчилля и Рузвельта вопрос о поставках в СССР алюминия[200] обернулся тем, что в итоге значительная часть этого алюминия вырабатывалась на основе бокситов из… Суринама[201] – пусть даже сами суринамцы и не догадывались о своём вкладе в победы на Восточном фронте.

Но ещё в августе первым союзным конвоем, добравшимся до Русского Севера, стал британский «Дервиш».

Шёл он с Запада, и потому куда ближе для него был Мурманск (с его незамерзающим портом на «излёте» Гольфстрима), но «Дервиш» тем не менее зашёл в другой порт – в Архангельск. Причина, по которой первые конвои разгружались не на Кольском полуострове, а в Архангельске (и ещё в Молотовске – так тогда назывался Северодвинск), заключалась в том, что Мурманская железная дорога была перерезана агрессором[202], а новую обходную железнодорожную ветку ещё не построили. То есть грузы, доставленные в Мурманск, так бы там и оставались, а из Архангельска их можно было перекинуть в другие районы и на все фронты.

Однако прибытие на Русский Север британских военнослужащих, пусть и дружественно настроенных, совпало с несколькими драматичными событиями.

24 августа 1941 г. Архангельск подвергся первому массированному авианалёту люфтваффе. К счастью, из сорока двух вражеских бомбардировщиков через заградительный огонь советских зениток прорвались лишь чуть более полутора десятков, но и они наделали много бед: были разрушены и сгорели сорок девять жилых домов, тридцать один склад, две фабрики[203]. Правда, корреспондент издававшейся в Москве газеты «Британский союзник» Годфри Уинн писал о состоянии дел в Архангельске довольно жизнеутверждающе: «Несмотря на то, что со всех концов тогда поступали плохие вести, мы за два месяца нашего пребывания […] не видели ни растерянных лиц, ни признаков отчаяния»[204]. Но этот отчёт он сделал «задним числом», а осенью 1941 г. обстановка была куда более напряжённая.

Кроме того, в том же месяце в городе были введены карточки на еду. Как отмечают документы УНКВД, у единственного в Архангельске магазина, торговавшего хлебом по коммерческим ценам, стали выстраиваться очереди до 10 тысяч человек[205].

Свои воспоминания о тогдашней обстановке на тех берегах оставил и вернувшийся в Россию как раз через Поморье глава миссии связи SOE Джордж А. Хилл. Если из Лондона в Шотландию он добирался в удобном спальном вагоне, а в Шотландии к кораблю, который потом вёз его в СССР, ехал на такси[206], то в России он столкнулся с совершенно другим бытом: «Магазины не открываются до 10 утра. [Но] все 24 часа у продовольственных магазинов и булочных стоят длинные терпеливые очереди. […] Трагический вид»[207].

Ещё в 1991 г. совместными усилиями Академии наук СССР, архангельских филиала Географического общества и областного отделения Российского фонда мира, а также Ассоциации северных капитанов был подготовлен сборник документов и воспоминаний, где, в частности, говорилось: «25 % тоннажа [союзных поставок] составляло высококалорийное продовольствие. По крайней мере оно было чрезвычайно важно для Архангельска, потерявшего в дни войны только от голода и болезней более 38 тысяч своих жителей; это продовольствие спасло не одну сотню жизней»[208]. Американцы свидетельствовали: «К декабрю 1942 г. продовольствие иногда превосходило поставки стали»[209].

Но это будет потом. А, например, 7 апреля 1942 г., когда на мурманский судоремонтный завод Главсевморпути зашёл на ремонт британский крейсер «Тринидад», на борту которого «залило мазутом некоторое количество спецодежды и мороженого мяса», увидевшие это рабочие стали растаскивать и такую еду…[210] А из 260 портовиков, умерших в 1942 г., 20 человек отравились техническим спиртом метанолом, который принимали за алкоголь…[211] Происходящее вокруг вызывало в людях желание забыться…

Уже в 1941 г. иностранцы в Мурманске познакомились с еще одной особенностью сталинской экономики, почему-то считавшейся «социалистической». Например, с 21 по 31 декабря 1941 г. на Кольском полуострове разгружался советский пароход «Декабрист» с грузами от союзников. Десять дней разгружался![212] А за навигацию 1942 г. в порту было повреждено и утоплено 207 мест груза: от алюминия и бронзы до подарков бойцам Красной армии[213].

Откуда такая нерасторопность и неэффективность? Побывавший в Мурманске будущий вице-адмирал ВМС США Олсен ужаснулся «использованием рабского труда»[214]. Американский адмирал одновременно и ошибался, и, к сожалению, не ошибался.

С одной стороны, всем прекрасно известно: весь СССР работал на фронт, на Победу – невзирая на должности и звания. Когда в июне 1942 г. Молотовск принял два судна каравана PQ-16, то тридцать семь железнодорожных вагонов с экспортным насыпным грузом разгрузили работники аппарата порта, включая командный и политсостав[215]. В марте 1943 г. к разгрузке подключались даже архангельские лоцманы во главе с командиром Мартыновым[216]. Такие порыв и мобилизация – одна из основ Победы в войне с мощнейшим врагом.

С другой стороны, всё-таки не весь труд был добровольным. Например, всё та же таможенница Юлия Петрова рассказывала, что от места ее проживания до порта путь лежал мимо зоны для заключённых. И портовики предупреждали девчат: услышав выстрел, им следует тут же ложиться на землю, так как выстрел означал «побег». Бывало и такое…[217]

Однако взорам союзников могли предстать тогда не только заключённые. После массовой мобилизации на фронт молодых портовиков (в одном лишь Молотовске за годы войны в армию было призвано 40 % довоенного населения города[218]) Наркомат обороны СССР провёл в северных и центральных областях России еще одну мобилизацию – в так называемые «рабочие колонны», куда набирали мужчин в возрасте 40–50 лет, не годных к строевой службе[219]. У этих мужиков был 12-часовой рабочий день, и держали их на казарменном положении и весьма скудном пайке[220]. Скорее всего, американский адмирал видел именно их – людей, изначально не имевших никакой квалификации для работы в портах: многие прибыли из глубинных районов страны и прежде и моря-то не видели. Что удивляться тому, что работа у них не очень спорилась?! Удивительно, что (со всеми изъятиями) такая работа вообще была налажена в столь короткие сроки!

Современные северодвинские исследователи отмечают: «Помимо вынужденной необходимости такого режима портовых работ […] политорганы постоянно подчеркивали также важность политической стороны этого вопроса»[221]. Так, заместитель начальника политотдела Архморпорта Зыкин писал в июне 1942 г. секретарю Архангельского обкома партии Буданову: «Четкая работа порта, кроме того, будет показывать нашим союзникам мощь социалистической страны»[222]. Но реакцию союзников мы уже видели…

Соответственно, в Управлении НКВД по Архангельской области отмечали, что всё это привлекало внимание иностранных моряков с фотоаппаратами[223]. В их объективы как раз и попадал тот самый «трагический вид»: женщины, старики и дети, стоящие в очередях за хлебом, а также заключённые или измученные и не очень-то умелые мужики из «рабочих колонн»…

Таможня получила приказ: запретить иностранным морякам пользоваться на советской территории фотоаппаратами и даже биноклями[224].

Но с бортов-то всё равно фотографировали!

При этом в первом же обзоре архангелогородских чекистов от 12 ноября 1941 г. происходившее было интерпретировано как нечто большее, чем просто фотографирование. Управление НКВД обращало внимание обкома ВКП (б) на то, что наряду с «примерами искренней симпатии к СССР» «круг лиц из англичан, подозреваемых в разведдеятельности (курсив мой. – Авт.), несомненно, расширяется»[225].

Но действительно ли со стороны британцев был шпионаж?

После нападения Гитлера на СССР в Лондоне было принято решение о том, чтобы перестать пытаться вскрыть советские радиокоды: мол, теперь мы – союзники.

Однако выполнялось ли это решение? Выдающийся американский исследователь Второй мировой войны Брэдли Ф. Смит ещё до рассекречивания лондонских папок по сотрудничеству SOE и НКВД написал книгу «Делясь секретами со Сталиным». Основываясь на открытых данных, Смит заметил, что британцы не сообщили советским властям об установленной в Полярном аппаратуре слежения за немецким радиоэфиром[226]. Впрочем, в данном случае шпионили всё-таки за врагом. Но ещё на вполне конкретных примерах Смит рассказал, что офицеры британского Королевского флота занимались сбором информации не только о враге, но и о Советском Союзе. И такая работа велась повсюду – и в Заполярье, и на Чёрном море[227].

До холодной войны было ещё далеко. Что же тем не менее заставляло Лондон давать такие приказы своим офицерам? Дело было в том, что в 1941 г. в той же SOE сомневались в способностях Советов удержать фронт и выведывали закрытые сведения в том числе на предмет разработки плана по уничтожению советской инфраструктуры (например, нефтяных месторождений), чтобы этим не завладел Гитлер. Стоит, впрочем, заметить, что для Москвы такие британские приготовления не были секретом, а благодаря героическому сопротивлению Красной армии ничего подобного не потребовалось.

Но, конечно, значительная часть «разведдеятельности» представляла собой наблюдение с близкого расстояния печальных особенностей советского быта (помноженных на ужасы войны).

Но не только «западники» дивились на своих союзников. У советских людей тоже вызывали оторопь некоторые «их нравы».

В июле 1942 г. на борт советского парохода «Рошаль» были подняты пять человек с торпедированного американского судна, и единственный среди них белый отказывался столоваться с мулатами и чёрными. Советские товарищи сразу и не поняли, в чём дело, – а дело было в расовой сегрегации, немыслимой для тогдашнего Советского Союза, где гимном был «Интернационал».

Штурман советского парохода «Рошаль» Ю.Д. Жуков о том американском госте-расисте вспоминал: «Он настойчиво просил, чтобы ему разрешили столоваться с комсоставом судна, и нам стоило немалого труда втолковать ему, что для американцев готовят отдельно […] и совсем по другой норме, а поэтому пассажиры столуются после судового комсостава, сидевшего на “баланде”»[228]. Потом-то поняли, что причина – не в качестве еды…

…Во времена коллективизации в Москву из Мурманского окружного отдела ОГПУ ушёл доклад об услышанном в Тюва-Губе. Жители кричали: «Нас грабят, разоряют! Царя прогнали – власть хуже царской. Советская власть грабит крестьян!»[229]. Впрочем, коллективизация происходила на рубеже десятилетий, предшествовавших войне. А что было ближе к сороковым?

Почитаем доклады об умонастроениях советских граждан, которые из мурманского Управления НКВД уходили в Москву осенью 1939 г. – после «пакта» Молотова – Риббентропа и советско-германского «межевания» вчерашних земель Речи Посполитой (газета «Правда» называла ее «Польшей» – именно так, в кавычках[230]). Согласно одним, население Мурманска «с большим подъемом и удовлетворением встретило решение правительства СССР об оказании вооружённой помощи украинскому и белорусскому народу в Польше»[231]. Однако в других донесениях приводились и такие высказывания рядовых жителей советского Заполярья: «Напрасно войну затевают, снова голодный паёк, карточки и прочие прелести», «Советское правительство всё время кричит о мире, а само начало войну с Польшей», «Красная армия разобьет поляков, но нам придётся посидеть без хлеба», «Переходя границу Польши, СССР производит агрессивный акт», «Переход советских войск через границу Польши похож на захват чужой территории» и т. п.[232]

Схожие настроения – и в отношении выборов в местные советы в 1939–1940 гг. «Выберут без нас коммунисты, а наше дело положить бюллетень в ящик», «Выборы в совет пройдут по заранее приготовленному плану, без нас всё сделают» и т. п.[233]

Самый репрезентативный социологический опрос (говоря современным языком) – это, пожалуй, перлюстрация почты. Уже в войну, в августе 1942 г. (то есть как раз тогда, когда в Архангельск выдвинулись «ледорубы»), цензоры проверили 129 197 писем, в которых обнаружили следующее.

1. Непатриотические высказывания: контрреволюционные – 5; пораженческие – 1; упаднические – 63; в связи с мобилизацией – 2; о тяжести госналогов – 36; провокационные – 2; религиозные – 3 […]

2. Отрицательные высказывания: недоверие к союзникам – 5; панические – 38; о продовольственных затруднениях – 358; об эпидемиологических заболеваниях – 97; о спекуляции – 11.

3. Сведения, не подлежащие разглашению: об арестах – 10; о дезертирстве – 1; о налетах фашистской авиации – 1621 […]

4. Разглашение военной и государственной тайны: о частях армии – 10; о работе оборонных предприятий – 52; о работе Мурманского порта – 13; госучреждения в телеграммах и служебной переписке – 87[234].

Но это – собственные граждане-диссиденты (которых, кстати, как видно из статистики, было всё-таки немного). А вот заезжие критики…

Смешно сказать, но ещё в Средние века, когда интересующие нас земли «администрировались» не из Москвы или Санкт-Петербурга (последнего тогда и не было), а из Великого Новгорода, деятельный боярин Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, прознав от свейских (то есть шведских) торговцев, что в Лондоне свирепствует «моровое поветрие» (чума), запретил въезд английских купцов[235]. Вот как далеко заходит история подозрительного отношения к англичанам!

Века спустя, когда в 1918 г. на Кольском полуострове высадились войска Антанты, официальная нота Мурманского Совета депутатов призывала британского адмирала Кемпа «принять меры к недопущению фотографирования, зарисовки и т. п.» военных объектов[236]. И это в период, когда в Мурманском Совете доминировали вовсе не большевики!

Ради объективности надо отметить, что британские спецслужбы тогда выполняли на Русском Севере и полезные функции. Например, в апреле 1918 г. именно от офицеров британской военной разведки русские узнали о том, что «шесть китайцев, снабженных китайскими и японскими паспортами, были посланы немцами по Мурманской железной дороге. Их целью является убийство русских и союзнических официальных лиц»[237]. Заговор был раскрыт, однако… Однако вскоре уже и антикоммунистические власти в Мурманске стало раздражать, что с февраля 1919 г. британские спецслужбы монополизировали перлюстрацию почты и радиоперехват[238].

Когда большевики взяли в свои руки власть на Русском Севере, британцы начали фигурировать и в докладах погранслужбы ОГПУ. Причём именно в шпионском разрезе. Например, несмотря на соглашения с британскими концессионерами (в которых оговаривалось обязательство не подходить к советским берегам ближе, чем на три мили), тральщик «Дайн» регулярно спускал по ночам шлюпки на берег, где шли торговля и расспросы[239]. Борьба с коммунизмом? Похоже, да. Но, конечно, и нарушение национального суверенитета!

К этому, естественно, надо добавить и взаимную шпиономанию – достаточно вспомнить приснопамятное «Письмо Зиновьева»…

Спустя пару десятилетий, осенью 1941 г., британцы вновь появились на траверсе Архангельска, Молотовска и Мурманска – уже как союзники. И?

И опять стали наблюдать, как посчитали в России, не за тем, за чем следовало. Впрочем, и сами были «хороши». Обратимся ещё раз к воспоминаниям штурмана советского парохода «Рошаль» Ю. Жукова: «Иностранные моряки первых караванов заходили в полупустые магазины, тут же из горлышка пили плодоягодное [вино] или зеленоватую, отдающую керосином водку»[240].

Таким образом, перед советскими властями встала непростая задача: британцев надлежало принять и одновременно поместить в своего рода «кокон». Потому УНКВД и «поддержало инициативу создания комнат для организации культурного времяпрепровождения иноморяков»[241]. Эта своего рода «параллельная реальность» получила название «интерклубы».

База для развёртывания такой сети имелась. Очевидец, первый библиотекарь Молотовска (позже – почётный гражданин Северодвинска) Лидия Ивановна Черняева, вспоминала: «На втором этаже Клуба строителей располагалась контора интерклуба. Еще в 1938 г. туда завезли старинную мебель, зеркала и бархатные портьеры для приема важных персон. Вот и сгодилось ныне»[242]. Стены холлов обшили сатином. Раздобыли бильярд. Организовали гастроли Северного русского народного хора им. Колотиловой из Архангельска[243].

Ещё до блокады Ленинграда из Северной столицы в Заполярье выдвинулась группа сотрудников гостиницы «Астория» (флагманской во все времена). Вновь созданный с их помощью «Интурист» расположился в Мурманске в стенах отеля «Арктика»[244]. Там сохранили буфеты, на которые не распространялись ни сухой закон, ни другие рестрикции: там предлагались водка и шампанское, икра и папиросы (марки «Герцеговина флор»[245]; в Советском Союзе считалось, что эти папиросы жаловал сам «вождь народов» – их табаком он набивал свою знаменитую трубку). Не факт, правда, что «иноморяки» осознавали, какое же им оказывалось уважение.

Что касается репертуара концертов, то самое забавное описание сохранилось о тех, что ставились даже не в Архангельске, Молотовске или Мурманске, а на базе Северного флота в Полярном. Там центром общественной жизни был Дом Красного флота, куда захаживал британский военный переводчик Р. Киндерсли. Краткое содержание песен ему запомнилось так: «Был отважный капитан, которому стоило только помахать синим платочком, чтобы у него, даже когда метелица мела, расцветали яблони и груши»[246].

Как в этой «параллельной реалии», в этом, говоря сегодняшним языком, «облаке» из поп-музыки, водки и икры вели себя союзники? По-разному, естественно. Один из ветеранов конвоев позже вспоминал: «В клубе нам разрешалось выпить всего две стопки водки. Но иногда мы могли получить ещё порцию, если давали официантке шоколадку». Персонал интерклубов в Архангельске свидетельствовал, что «в основном молодые люди приходили интеллигентные, с Евангелием в руках»[247].

Из относительного негатива: «На первом этаже в зале показывали фильмы. Союзники курили прямо там. У нас так было не принято, и мы удивлялись. Но никто не хамил», – рассказывала одна из советских женщин[248].

Из анекдотичного: в перечень контрабандных товаров, по версии советской таможни, входили питьевая сода, черный перец, кремни для зажигалок, швейные иглы. Самым же распространенным предметом контрабанды являлась американская жевательная резинка, которую таможня не пропускала из-за отсутствия сертификата соответствия[249]. Да и откуда было взяться соответствию, если жевательная резинка в СССР не производилась?!

Из действительно серьёзного: «иноморяков» часто ловили на попытке вывоза икон и антиквариата[250]. Это и сегодня в любой стране является предметом жёсткого таможенного регулирования: с такими покупками каждый добропорядочный турист должен сам идти через «красный коридор».

И из совсем негативного (рассказанного суровым языком докладных записок, читать которые предстояло уже судьям): «16 мая 1943 г. в 23 часа в Интернациональный клуб явился в нетрезвом состоянии солдат 126-го базового соединения английских войск Спенсер Ричард и избил находившуюся там гражданку Красину В. И.»[251]. Ещё: «17 мая 1943 г. ночью матрос английского парохода “Эмпайер Форчун” Грумбридж Реймонд, 19 лет, в пьяном виде зашел в квартиру работницы лесозавода Сафоновой М.И., 55 лет, и изнасиловал её»[252]. Соответственно, далее справка гласила: «После доклада материалов представителя Отдела Внешних Сношений Наркомата Военно-морского флота т. Богдановскому и агенту Наркомата иностранных дел т. Красильникову, с санкции областного прокурора Грумбридж был заключен под стражу, в изнасиловании он сознался. Народным судом Грумбридж осужден к 1 году лишения свободы с заменой штрафом в сумме 1000 рублей»[253].

В штате мурманского интерклуба трудились завхоз, бухгалтер, библиотекарь, гардеробщица, двое мужчин-истопников и киномеханик[254]. То есть и там было кино.

Наверное, показывали и фильм «Цирк» с Любовью Орловой. Напомним и о том, что в основе сценария «Цирка» лежат идеи национального равенства – в фильме идет речь о защите мальчика смешанного расового происхождения. Интересно, как эту советскую киноленту воспринял американец, не желавший столоваться с мулатами и чернокожими? Видел ли? Принял ли?

А ещё в интерклубах устраивались танцы[255].

Прежде всего надо оговориться: многим женщинам на Русском Севере было вообще не до танцев. Корреспондент газеты «Британский союзник» свидетельствовал: «Вдоль всей набережной рабочие и работницы усердно укладывали лес в гигантские штабеля, а по реке бесконечной вереницей тянулись огромные плоты из сладко пахнущих сосен и берез. Лес и лес повсюду. Больше всего нас поразило то, что работа производилась круглые сутки, днем и ночью […] Особенно глубокое впечатление на нас произвела самоотверженная работа женщин»[256]. Думаем, те женщины в конце дня валились без задних ног. Какие им танцы?!

О Полярном военный переводчик Киндерсли вспоминал: «Танцы в клубе были не для нас. Женщины, конечно, все состояли на службе в советском ВМФ (в Полярном, в отличие от Мурманска и Архангельска, не было гражданского населения) и, соответственно, подчинялись требованиям воинской дисциплины. Сначала нас удивляло, почему они так часто отказывались танцевать с нами, пока мы не поняли, что, если бы соглашались, их бы потом спрашивали о том, что мы говорили. Понятно, они предпочитали избегать нас»[257].

Но, например, командированная в «гражданский» (по идее) Архангельск сотрудница таможни Юлия Петрова вспоминала о данном ей комсомольском поручении: вечером не в гостинице сидеть, а ходить на танцы в интерклуб[258]. Сохранились такие воспоминания: «После сеанса сдвигали стулья по стенкам и крутили пластинки (например, “Цветут фиалки, ароматные цветы”) до наступления комендантского часа. Вальс, фокстрот, танго». Но и здесь звучали схожие оговорки: «Мы жили бедно, голодно, одевались плохо, поэтому танцевать ходили неохотно»[259].

Однако на «орбите» этих танцплощадок, естественно, оказывались не только те женщины, кто, пусть и нехотя, но выполнял поручения комсомола.

В сообщениях УНКВД по Архангельской области наряду с многочисленными фактами о «проявлениях контрабанды»[260] приводились и другие – о «вовлечении женщин в занятие проституцией»[261]. Так, документ, изготовленный Управлением пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) в августе 1942 г., гласил: «Объективные условия жизни иностранных моряков в Архангельске способствуют процветанию спекуляции, вредной болтовни, дракам, пьянству, проституции»[262].

Проституции?! В пуританском Советском Союзе?! Наблюдавший за этим бывший штурман советского парохода «Рошаль» потом вспоминал: «В те времена нас настойчиво убеждали, что в стране Советов проституток нет и быть не может ввиду отсутствия социальных предпосылок. Однако, взамен этих, несуществующих, сразу появились фланирующие по набережной молодые и не очень “дивы”, обильно подкрашенные, с модной тогда черной мушкой на губе или щеке»[263].

Но всё было не так просто. Живые свидетельства мы видим в переписке архангелогородок. «Гуляю с моряками, меня всё это заставила нужда в хлебе, это теперь не считают позором, а Матюша не знает, и письма не пишет, а если узнает, то не знаю, что мне будет»[264]. Матюша – понятно, муж этой несчастной женщины, который явно находится на фронте.

В документе Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) читаем:

А в это время в Мурманске… Тема «иностранные мужчины и советские женщины» впервые, пока ещё вскользь, мелькает в информационных сообщениях Управления НКВД в обком ВКП (б) 22 июля 1942 г.: «Нами был выявлен ряд девушек-комсомолок, систематически общавшихся с иностранцами»[266]. Ниже шли установочные данные «4 девиц в возрасте от 20 до 23 лет», которых, впрочем, опять же никак не отнесёшь к профессиональным «жрицам любви»: две секретарши, одна повар и ещё одна, ответственная за железнодорожные накладные[267]. Насколько можно понять, и в данном случае от «иноморяков» девушки получали чулки и всё тот же шоколад[268]. А вскоре в адрес обкома комсомола уходит такая бумага: «Дать указание об усилении воспитательной работы среди девушек, о их национальной гордости, а не бросанию на каждую безделушку и заграничную гниль». Ох, уж этот язык советских документов! «Дайте указание» проявлять национальную гордость!

Обратим внимание на дату этой записки: 24 июля 1942 г. Уже начался «обратный отсчёт» до прибытия в Заполярье тех групп «ледорубов», которые будут названы Хиллом «кнутами».

Возникали, однако, и искренние чувства. Которые, правда, дорогого стоили. Штурман Жуков вспоминал: «Ожил и забурлил интерклуб на Поморской. Молоденькие активистки клуба пользовались успехом у союзников, некоторые даже повыходили замуж, что, однако, их впоследствии так и не спасло от сибирских лагерей»[269]. За связи с иностранцами действительно последовали аресты. По статье 58 проходили шесть или семь девчат из Молотовска. Из Архангельска – не меньше ста[270].

И в той же книге О. Голубцовой приводится такая цитата: «За мной ухаживает поляк. Он наполнил мой флакон не очень хорошим одеколоном, но и такой сейчас редкость. Принёс кусок мыла туалетного», – писала матери одна секретарша из Мурманска. Проституция? Скорее – практическое отношение к жизни…[271]

Как видим, картина получалась довольно пестрая. Между тем летом 1942 г. на берег Архангельска сошли моряки разгромленного конвоя PQ-17: того самого, в котором из 35 судов и кораблей до СССР дошло только 11[272]. Не приходится удивляться тому, что выжившие молодые парни теперь хотели получить от жизни всё.

Почитаем документ Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) от августа 1942 г.:

«Удалось выяснить некоторые настроения англичан и американцев, находящихся в Архангельске. Недоумение и даже озлобление, особенно среди американцев, вызывает существующее, как они говорят, неравенство в Советском Союзе. Основанием для самых оживленных разговоров на эту тему, буквально на каждом углу, является запрещение пользоваться рестораном в гостинице “Интурист” рядовому составу команд английских и американских пароходов.

Для понимания такой страстности обсуждения этого вопроса нужно иметь в виду тот факт, что на американских торговых судах профсоюз моряков добился полного равенства в питании рядового состава с командным. Но не меньшее озлобление вызывает этот факт и у англичан. Три английских моряка в коридоре гостиницы “Интурист” заявили: “В Англии нам рассказывали, что здесь все равны. Все врут – у них нет никакой демократии. Больше сюда не поедем, и никто больше не поедет. Мы рисковали жизнью, как же нас здесь встретили. В моей стране я привык есть хорошо” […]

Вызывают недоумение американцев и англичан цены. За 5 долларов 67 центов они получают официально 30 рублей. За 30 рублей они могут только прилично пообедать в ресторане, в то время как в Америке они за 60 центов получают хороший обед. Чтобы получить больше советских денег на водку, ресторан, кино и т. д., моряки ведут бойкую торговлю сигаретами, шоколадом и другими вещами. Главный покупатель – дети. На каждом углу центральных улиц города можно встретить иностранцев, окруженных подростками. […] Красноармейские звездочки, портреты Ленина и Сталина являются чуть ли не главным предметом спекуляции у архангельских ребят»[273].

Занятно, как о том же самом, но эзоповым языком, поведал корреспондент-англичанин газеты «Британский союзник»: «У нас здесь скоро завелось много друзей, особенно среди детей».

Одним из следствий всего этого стало ужесточение советскими властями, в числе прочего, визового режима (и отказ выпускать на берег тех, кто прибыл вообще без виз).

Удивительно, но от виз Москва и Лондон не отказались даже на пике войны. Это какой-то вечный бич российско-британских отношений. Готовя эту главу, мы с изумлением выяснили: даже до революции подданные Российской империи в нынешний «Шенген» ездили, в целом, свободно, но, собираясь посетить Туманный Альбион, они должны были сначала испросить разрешение консулов Их Британских Величеств. И, конечно, после революции всё это было помножено на новые «коэффициенты» взаимных подозрений.

Из воспоминаний Р. Киндерсли: «Советское правительство […] считало, что не было необходимости увеличивать количество британского личного состава на советской земле до числа большего, чем количество советского контингента в Британии. Когда было сделано заявление, что эти подразделения выполняли различные функции, оно не было с готовностью принято советской стороной; и только осенью 1943 года советское правительство согласилось оформить визы новой партии британских офицеров и солдат. Одним из них был я»[274].

Дошло до того, что вопрос о визах обсуждался на самом верху. 1 октября 1943 г. Черчилль писал Сталину: «Получил Вашу просьбу о возобновлении конвоев. […] Если мы возобновим конвои, нам придется увеличить наш персонал в Северной России, численность которого с марта этого года была сокращена. Нынешняя численность военно-морского персонала ниже той, которая необходима для наших настоящих требований вследствие того, что приходится отправлять на родину людей, не присылая им замены. […] Поэтому я должен просить Вас согласиться на немедленную выдачу виз дополнительному персоналу. […] Мы также хотели послать небольшой медицинский персонал в Архангельск, на что Ваши власти согласились. Но этому персоналу не были выданы необходимые визы. Прошу Вас помнить о том, что у нас может быть много несчастных случаев»[275]. На это 13 октября 1943 г. Сталин отвечал: «Я не вижу необходимости в увеличении количества британских военнослужащих на Севере СССР, так как подавляющая часть находящихся там британских военнослужащих не используется надлежащим образом и уже в течение многих месяцев обречена на праздность. […] Имеются также, к сожалению, факты недопустимого поведения отдельных британских военнослужащих, пытающихся в ряде случаев путем подкупа завербовать некоторых советских граждан в разведывательных целях. Подобные оскорбительные для советских граждан явления, естественно, порождают инциденты, приводящие к нежелательным осложнениям»[276].

До этого визовые ограничения коснулись не только моряков в Заполярье. Джордж Хилл ужесточение визового режима вообще называет «сладкой» привычкой советских властей[277], а, касаясь деятельности SOE, пишет о задержках с въездной визой майора Чарльза Милнс-Гаскелла и выездной визой для самого себя[278].

На первый взгляд, в основе ужесточения визового режима лежит «бытовуха» и та самая разведдеятельность, которую мы уже разделили на две части: и реальная, и связанная с наблюдением со слишком близкого расстояния за советскими «социалистическими» реалиями.

Однако, прежде всего, визовый режим для западных союзников ужесточался из-за политических кризисов в англо-советских отношениях. Приведем наиболее очевидные претензии: «Союзные моряки и их командиры действовали по своим обычаям (не рисковать!), наши [советские] поступали по-своему: драться за сохранность судна и груза до конца»[279]. Но самое главное – задержка не конвоев, а второго фронта. Тот же Хилл признаёт, что уже с 1941 г. это стало основной темой в общении даже с рядовыми советскими партизанами[280] – хотя и добавляет: «типично для Советов стонать по поводу второго фронта и не видеть то, что Запад делает в океанах, отправляя конвои в Мурманск и Архангельск, в воздухе и ведя войну на Дальнем Востоке»[281]. Был и такой взгляд.

Хорошо знакомый с материалами УНКВД по Мурманской области времён Великой Отечественной генерал-майор Гурылёв уточнил, что визовые кризисы случались и в декабре 1941 г., и в феврале – сентябре 1943 г. Но особо длительным оказался кризис, который то тлел, то вновь разгорался с мая по сентябрь 1942 г.[282] (в него-то и попали «ледорубы»).

В основе конфликта лежало всё-таки объявленное временное прекращение отправки из Британии конвоев, спровоцированное тем самым разгромом нацистами каравана PQ-17.

Еще одним следствием той трагедии стала попытка британцев открыть упомянутый в послании Черчилля Сталину мобильный госпиталь для основного базирования в Архангельске и частичного размещения в Ваенге Мурманской области. При этом одно наслаивалось на другое: в Мурманск госпиталь доставили в тот день, когда была составлена многократно процитированная выше бумага ЦК о «бытовухе»: 23 августа 1942 г.

Дополнительная проблема состояла в том, что британцы решили развернуть эти госпитали вообще без предварительного получения виз медперсоналом (что, кстати, признается в послании Черчилля Сталину).

Мурманский исследователь В. Фёдоров, на которого ссылаются ветераны УФСБ, отмечает: какой-то медицинский персонал смог остаться только «благодаря находчивости офицеров британской военно-морской миссии». Уловка их состояла в следующем: часть врачей оставили, «оформив их не как медперсонал, а как наземный обслуживающий персонал Королевских ВВС»[283].

Примечательно, что на тот же борт, на который вернулся «лишний» британский медперсонал, поднялись и «ледорубы» – главные герои этого исследования: один из участников операции «Кофе» (о ней мы рассказывали в первой книге), а также члены групп «Тоник» и «Содовая» (о которых пойдёт речь в следующей главе).

При этом участница групп «Содовая» и «Тоник» Эльза Ноффке, поднимаясь на борт, выдавала себя за сотрудницу советского торгпредства[284]. Более того, по данным историков ГРУ (к которому относилась Ноффке), на борт она взошла 11 сентября[285], а в море корабль вышел только 14 сентября 1942 г.[286] Значит, интриги продолжались, «кнуты» еще «щёлкали».

Но они всё-таки вышли в море.

…В этой книге мы уже обращались к воспоминаниям, к сожалению, безымянного, но реально существовавшего чехословацкого коммуниста – курсанта разведшколы Коминтерна в башкирском Кушнаренкове. Почитаем ещё его воспоминания (стилистика, принадлежащая явно иностранцу, сохранена):

«Я также был рад слушать немецкого товарища с подпольной фамилией Роттер […] [Его] послали нелегально с каким-то заданием в Берлин. Однажды он шёл по улице и увидел на витрине красивые яблоки. Талонов на фрукты у него не было. Он зашёл вовнутрь и купил два яблока. Но когда платил, спросил по-немецки, сколько рублей стоят. Заметив свою оплошность, он хотел перевести на шутку. Продавцу его объяснение не понравилось, и он вышел за ним на улицу. Но Роттеру повезло. Вдруг к ним подошёл полицейский. Роттер заговорил с ним как с хорошим знакомым. Но продавец не дал себя обмануть. Когда Роттер прошел несколько шагов, продавец сообщил полицейскому об ошибке. Полицейский стал оглядываться: куда же исчез Роттер. У него не было другого выхода, как быстро убежать.

Товарищ Роттер вынужден был срочно покинуть Берлин и Германию, т. к. нацисты издали приказ на его арест. Когда он рассказывал нам этот случай, то никогда не забывал добавлять, что он с тех пор не может видеть яблоки».

«Повезло» Роттеру весьма относительно: его миссию в рейхе пришлось свернуть. Но, по счастью, он остался в живых – пусть это и было, судя по всему, ещё до войны. В войну систему тотального доносительства (и работу контрразведки) в нацистской Германии отладили по-немецки идеально. И значит, шансы внедриться, «раствориться» в рейхе даже у антифашистов из числа природных немцев и австрийцев были крайне невелики.

Тем не менее в Москве продолжали надеяться на чудо. Сформированные в СССР из коминтерновцев-австрийцев и немцев и заброшенные через Британию в рейх советские разведгруппы «Тоник» и «Содовая» были в схеме «Ледоруб» последними, состоявшими и из мужчин, и из женщин.

Шероховатости, которыми, по сталинским меркам, отличались предвоенные биографии этих агентов (особенно дам), обстоятельства их, как мы уже знаем, довольно авантюрной посадки на борт британского судна в Архангельске, их безумное плавание из Поморья в Шотландию, подобранные им, мягко говоря, своеобразные псевдонимы для пребывания в Англии и, наконец, то, чем обернулось их парашютирование в рейхе, – всё это составляет одну из самых необычных глав в истории как спецслужб, так и международных отношений в целом.

Что они думали, когда взошли на борт британского судна «Оушн войс»? Верили ли они в свою удачу? Доверяли ли друг другу? И могли ли выговорить имена и географические названия из придуманных им запасных биографий?

Итак, в списках пассажиров числились по советским паспортам и с русскими именами: женщины – «Эмилия Новикова»[287] и «Елена Михайловна Никитина»[288] и мужчины – «Пётр Кольцов» и «Генрих Горелов»[289]. В принципе, произносимо. Хотя и нелегко для уроженцев бывших Германской и Австро-Венгерской империй, коими и являлись эти советские агенты.

Однако у каждого из них были и дополнительные вымышленные личные данные – почему-то… эстонцев. «Никитина» – 34-летняя «Керсти Поска», незамужняя стенографистка из Хаапсалу. «Новикова» – 34-летняя «Анна Ундер», незамужняя гувернантка из окрестностей озера Выртсъярв. «Кольцов» – 36-летний «Юри Круус», холостой инженер-радист из Таллина. «Горелов» – 37-летний «Отто Улноти», холостой торговец древесиной из Рафлы[290].

Детализация, такие подробности не только в отношении возраста, но и профессиональной принадлежности, – всё это вроде бы убедительно. Но, как известно, дьявол кроется именно в деталях…

Каков был в смысл в присвоении им эстонских имён – не вполне понятно. Возможно, в НКВД исходили из рекомендации внешнеполитического ведомства: лишний раз подчеркнуть для британцев, что вчерашняя «буржуазная» Эстония – теперь на вечные времена Эстонская Советская Социалистическая Республика, неотъемлемая часть СССР.

К слову, эти сведения доносились до британцев самыми разными советскими представителями, при самых разных обстоятельствах и самыми разными способами. Например, руководитель советской военной миссии в Лондоне адмирал Харламов вспоминал о такой своей пикировке с британским фельдмаршалом Монтгомери приблизительно в 1944 г.:

«– Господин адмирал, а как вы думаете поступить с прибалтийскими государствами?

– Как поступить? Дания останется Данией! Швеция, как нейтральная страна, останется Швецией! Кусочек Норвегии там близко к Прибалтике, там освобождают, там наши войска на севере.

– Нет! Я не про эти. Я вот: Эстония, Латвия, Литва.

– Об этом у нас и разговора не может быть! У нас каждый пионер знает, что это – наши республики Советского Союза! Мы будем освобождать. И никого не будем спрашивать»[291].

Занятно, кстати, что, когда руководитель миссии связи SOE в СССР Хилл попросил помочь ему обставить выделенную ему в Москве квартиру в Гранатном переулке[292], туда доставили эстонский стеклянный столик и латвийские столовые приборы[293]. И это для него специально подчеркнули. Интересно и другое: когда в феврале 1942 г. Хилл посещал советский партизанский отряд за линией фронта, ему объяснили, что среди бойцов есть и латыши с эстонцами[294].

Однако на тот момент Эстония была полностью оккупирована рейхом. И обнаружив в Британии довольно экзотическую группу советских эстонцев, имевшаяся там немецкая агентурная сеть могла передать их имена в Берлин, где их «пробили» бы и поняли, что никакие это не эстонцы.

Мы сделали вольное предположение о том, что в советской разведке решили присвоить своим агентам имена тех эстонцев из картотеки внутренних служб НКВД, до которых из-за границы было уже не «докопаться». Но эта догадка подтвердилась лишь частично.

Под этот критерий полностью подпал лишь один человек – «Анна Ундер». Из ответа эстонского «Мемориала» следует, что перед войной в Эстонии действительно проживала такая женщина 1907 года рождения[295] – фактически ровесница той, 34-летней «Анны Ундер», прибывшей из СССР в числе «ледорубов». При этом настоящая Анна Ундер скончалась в 1939 г. Принятое НКВД решение дать её имя своему агенту более или менее соотносится с принципами, по которым подбирали личности и другим известным разведчикам-«нелегалам» (обычно, впрочем, они пользуются именами тех, кто умер еще в младенчестве, и, напротив, кажутся теми, кто продолжает существовать). И, кстати, попробуйте (если вы не эстонец, конечно) выговорить название озера Выртсъярв!

Есть в приведённом списке и ещё одно совпадение с реально существовавшим человеком. Но в данном случае, на наш взгляд, агент рисковал еще больше – и не потому, что не умел произносить название упомянутого выше озера. Среди попавших под жернова сталинских репрессий на сайте эстонского «Мемориала» значится Юри Ганс Круус (осужденный, в частности, по статье уголовного кодекса 58-1а – за «шпионаж»). Правда, он родился в 1894 г., и к моменту путешествия из Архангельска ему должно было быть 47 или 48 лет. В Британию же прибыл, как уже замечено, 36-летний «Юри Круус». Двенадцать лет разницы – всё-таки многовато. К тому же, как мы выяснили, настоящий Юри Круус был осужден уже после войны, в 1948 г. (наказание отбывал в Дубравлаге, в 1955 г. реабилитирован[296]). Так что его нельзя отнести к числу «исчезнувших с радаров» во время войны.

Ко всему этому надо добавить, что базовым языком для членов групп «Тоник» и «Содовая» был немецкий. Немецкий акцент в русской речи если и напоминает какой-то из балтийских, то, скорее, латышский. Тягучий же эстонский «напев» весьма своеобразен в любом языке. Иными словами, камуфляж – поистине странный.

Между тем в ответе на дополнительный запрос английского соавтора администраторы интернет-портала эстонского «Мемориала» также сообщили: «Поска и Круус – распространённые эстонские имена, [а] “Улноти” – должно быть ошибка. В Эстонии нет такой фамилии или слова»[297]. Но зачем Москве понадобилось давать своему агенту столь вызывающее имя?

«Улноти»-«Горелов» – и без того самая загадочная фигура в этой компании.

Британцы знали его еще и как «Георга Титце»[298]. Проблема состояла в том, что человека с такими именами и/или псевдонимами – «Улноти», «Горелов», «Титце» – нет ни в базе данных РГАСПИ, ни у СВР. Для удобства пока и мы будем называть его «Гореловым» – хотя у русского автора, который в детстве зачитывался книгами из «Библиотеки приключений» и, в частности, романом «Тайна трёх океанов», эта фамилия и вызывает образ, прямо противоположный образу друга советских спецслужб (если кто забыл, то в романе военный инженер Горелов оказывается японским диверсантом на борту советской чудо-подлодки «Пионер»).

По британским данным, изначально его из СССР отправили в составе группы «Содовая» (то есть вместе с «Новиковой»-«Ундер»), но по прибытии в Лондон группы были «перетасованы» руководителем миссии связи НКВД в Британии Иваном Чичаевым[299]. В итоге «Улноти»-«Горелов»-«Титце» оказался в группе «Тоник».

Забегая вперёд, сразу же скажем, что его спутница в этой группе – «Никитина»-«Поска» – работала не на НКВД, а на ГРУ[300]. Значит, и «Горелов» был не из политической, а из военной разведки? Это, по идее, объясняет, почему его нет в базе данных агентуры СВР. Но и получивший доступ к материалам ГРУ российский исследователь Владимир Лота не нашёл на него ничего дополнительного. Он пишет: «Некто Горелов (имя неизвестно). […] Видимо, и фамилия “Горелов” тоже была вымышленной»[301].

Британцы, лично наблюдая за этим человеком, только и написали, что он «забавный старик» (при этом возраст определили в районе 45 лет). Еще в Лондоне отметили, что, «на первый взгляд, он находится в постоянной депрессии». В SOE продолжили: «Тем не менее, более длительное общение и алкоголь породили целую коллекцию очень даже занятных рассказов. Но вообще он экономил слова и не заговаривал, если к нему не обращались»[302].

Мы ещё вернёмся к этой фигуре, к «Горелову». А пока расскажем о путешествии всех «ледорубов» из Архангельска в Британию.

Вряд ли настоящие агенты – члены групп «Содовая» и «Тоник», представлявшие себе весь масштаб и все повороты англо-советской «визовой войны» и всю глубину взаимной реальной и мнимой «шпиономании», взошли на борт судна, на котором, как мы уже заметили, на родину возвращались те самые «лишние» сотрудники британского военного госпиталя. Кто бы, в теории, ни был прав в том диковинном споре, теперь всем им вместе предстояло тяжелейшее, ужасное испытание.

…Координаты – 71° 23’ северной широты, 11° 03’ западной долготы. Дата – 22 сентября 1942 г. В этом месте и в это время британское судно «Оушн войс», на борту которого находились советские разведчики, попало в объектив перископа немецкой подлодки U-435 под командованием 31-летнего капитан-лейтенанта Зигфрида Стрелова[303]. Последовала торпедная атака.

К счастью, никто не погиб: все 89 человек (включая 25 советских или называвшихся советскими граждан) спаслись, 28 сентября 1942 г. они сошли на британский берег[304], а 30 сентября прибыли в Лондон[305]. В московский Центр пришло сообщение об участниках перехода, командированных РУ РККА:

«Горелов потерял все документы, рацию, шифр, рекомендательное письмо, книгу для шифрования и все личные вещи. Никитина тоже потеряла все документы, рацию, книгу для шифрования, фотоаппарат и все личные вещи. У нее осталось 800 американских долларов и 90 английских фунтов»[306]. В последней строчке донесения сообщалось, что у «Горелова и Никитиной настроение хорошее»[307].

Вряд ли хорошим настроение было в Центре: всё это затягивало выполнение «ледорубами» возложенных на них задач…

Ну, а в качестве «мостика» к тому, о чём пойдёт речь дальше, добавим: в Шотландию пассажиры торпедированного немецкой подлодкой U-435 британского судна «Оушн войс» были доставлены подобравшими их кораблями Королевского флота «Замалек» (по другим сведениям, «Бульдог»)[308] и «Сигал»[309]. Название последнего переводится как «Чайка». И это символично.

Под таким оперативным псевдонимом – «Чайка» – в ответе СВР на запрос ВГТРК проходит агент НКВД Эмилия Степановна Шок-Нагель. Кстати, интересная деталь: в том же ответе из СВР написано, что «данных на Эмилию Борецки (о которой шла речь в запросе, основанном на материалах TNA и РГАСПИ. – Авт.) в архиве Службы не имеется».

Но, дочитав ответ СВР, мы ясно увидели, что речь идёт об одном и том же человеке, имевшем рекордное даже для «ледорубов» количество имён и фамилий, псевдонимов и позывных. Это та же женщина, которая в Британию прибыла по советскому паспорту на имя «Эмилии Новиковой», а при транзите через Британию в рейх значилась как 34-летняя эстонка «Анна Ундер».

Но и настоящих фамилий у неё было много. Она же – Шок. Она же – Нагель. Она же – Бартольска. И она же – Борецка.

Начнём с конца.

Борецка – последняя из фамилий этой, конечно же, очень несчастной женщины. Последний документ в её личном деле в РГАСПИ такой:

«Управлению делами ЦК КПСС

От Борецкой Эмилии Степановны

Г. Инта, Коми АССР

Просьба перечислить зарплату на умершего мужа по постановлению Совета министров СССР от 8 сентября 1955 г. № 1655»[310].

Речь – о постановлении в отношении тех, кого стали выпускать на свободу в «оттепель». Инта, откуда писала Эмилия, – это одна из региональных «столиц» ГУЛАГа. Кем же был её муж, явно сгинувший в сталинских репрессиях?

Родился Густав Шок-Борецки в 1897 г. в Братиславе[311] (как и Эмилия). В одной из справок Коминтерна и в паспорте гражданина СССР он назван венгром[312], но свою автобиографию написал на немецком[313]. Да и в другой справке кадровиков Коминтерна он значится как немец[314].

В период 1913–1918 гг. он числился в Венгерской социал-демократической партии[315]. Но на то же время приходятся такие этапы его жизни:

«1914 – призван в австро-венгерскую армию.

1915 в Перемышле плен.

1916 лагерь для военнопленных Березовка (Сибирь).

1916–1917 – кучер на заводе в Невьянске (Урал).

Там, по его словам, вступил в РККА, боролся с чехословацкими легионерами, заболел тифом, лежал в лазарете в Нижнем Тагиле и Перми.

В 1918 вернулся в Братиславу»[316].

Оказавшись в России во время революционных событий, Шок-Борецки радикализировался. Об этом свидетельствуют дальнейшие записи из его личного дела: «1919–1920 гг. – КП Венгрии. 1920–21 – чешская с.-д. Член КП Чехословакии с 1921 г. КПСС с 1928 г. (в порядке перевода)»[317]. Между прочим заметим, что использование в этом документе аббревиатуры «КПСС» (так правящая в СССР партия стала называться в 1952 г.) свидетельствует: и в Британии, и в Советском Союзе с операцией «Ледоруб» продолжали разбираться и спустя многие годы после войны. Но раз в 1928 г. Густав Борецки числился членом советской компартии, значит, тогда он вернулся в Россию. Куда? Для чего?

В материалах Коминтерна ещё говорилось: «III-й курс, немецкий сектор (очевидно, МЛШ. – Авт.). […] Дисциплинированный и хороший товарищ. Не вполне самостоятельно ориентируется в политических вопросах. Годится для […] организационной массовой работы под наблюдением руководящих товарищей»[318]. Руководящие товарищи его «гоняли» по теории и практике марксизма-ленинизма:

«8.1.30, вечер.

Председатель: Что такое продразвёрстка?

ШОК отвечает правильно.

ФРАЙ: Ошибки чехословацкой партии по национальному вопросу.

ШОК: Ошибка состоит в отсутствии национальной программы вообще»[319].

Как видим, он – венгр по национальности и немец по культуре – обязан был отвечать на вопросы и по чехословацкому «треку». Это – свидетельство того, что в Коминтерне к Центральной Европе продолжали относиться как к чему-то единому, оставшемуся от Австро-Венгерской империи. Впрочем, не будем забывать и о том, какие профессиональные характеристики той части света дают специалисты в области спецслужб: «Столица бывшей Австро-Венгерской империи […] предоставляла великолепные возможности для работы разведок всех стран мира из-за своего либерального полицейского режима и возможности относительно легко приобретать настоящие документы. В связи с распадом империи Габсбургов большинство архивов, в которых фиксировались акты о рождении, смерти и т. п., находились в хаотическом состоянии, чем пользовались разведслужбы различных стран»[320].

Но вернёмся к Шоку-Борецки. Оказавшись в СССР, постепенно он вживался и в советские реалии: скоро стал председателем шефской комиссии над 35-й черноморской батареей[321] в Севастополе[322].

Однако в его деле есть и такой документ: «Выписка из материалов по партчистке студентов. В первое время я чувствовал себя еще очень слабым, ввиду моей низкой теоретической подготовки»[323]. Более того, МЛШ он так и не окончил, ибо опять же: «Имел очень слабую теоретическо-политическую подготовку»[324]. Для полноты картины добавим: в заключение процитированной выше справки говорится, что Густав готовится к самостоятельной организационно-массовой работе, но слово «самостоятельной» там зачёркнуто[325].

Тем не менее исполнителем он, похоже, был толковым. Сразу в двух справках кадровиков ИККИ подтверждается, что Густава привлекли к работе в той структуре III Интернационала, где требовались совершенно особые способности и характер – к курьерской службе, к разведке: «ШОК работает в ОМС»[326], «Работал в ИККИ в аппарате СС»[327]. Всё это – до ареста 8 июля 1937 г.[328]

Итак, Густав Шок-Борецки был арестован в июле 1937 г. Но в сентябре того же года о его жене Эмилии, будущем агенте-«ледорубе», кадровики Коминтерна пишут: «Как оператор работать может хорошо. Технически подготовлена слабо […] 8.IX.37». На первый взгляд, это свидетельствует о каком-то даже либерализме сталинской системы: муж сидит, а жена может продолжать работать!

Так ли это было?

Для начала: что ещё известно о её прошлом? Записи на немецком в её деле позволяют разобраться в множественности её фамилий. Итак: «девичье имя – Эмилия Бартальски, кличка – Эмилия Нагель»[329]. А по мужу – Борецки. И ещё Шок. Из анкеты, которую она заполнила собственноручно уже на русском языке:

В той же анкете приводится номер её явно не советского паспорта: «199625 B.D. 3-годичный»[331]. Однако уже очень скоро она, согласно делу из архива Коминтерна, становится гражданкой СССР[332]. Рассмотрим её советский паспорт, который, как выяснилось, все эти годы хранился в архиве СВР.

Забежим немного вперёд: примечательно, что до 1 февраля 1942 г. паспорт был продлён отделением милиции не в Москве, а в городе Куйбышеве. Это – интересный штрих к тому, по каким маршрутам передвигались «ледорубы» при подготовке к заброске на Запад (кстати, получается, что Эмилия находилась на Волге одновременно с эвакуированной туда миссией SOE[333]; впрочем, в воспоминаниях Хилла нет ни намека на то, что в тот период он мог пересекаться там с потенциальными «ледорубами»).

Кроме того, крайне показательными являются штампы на страницах паспорта, предназначенных для «Особых отметок». Из них мы видим, что 13 апреля 1935 г. Эмилия была принята, а 15 июля 1937 г. уволена с «8-й базы физкультурников имени Спортинтерна»[334].

Между тем в одном из писем генсеку Коминтерна Г. Димитрову как раз и указывалось, что счёт в Госбанке под названием «8-я база физкультурников» был «вторым текущим» для ОМС/СС[335]. То есть, как и её муж, Эмилия являлась сотрудницей разведки Коминтерна.

Ответ СВР на запрос ВГТРК разъясняет, что в Коминтерне она была «радиооператором»[336]. Кстати, когда она прибыла в Британию, в SOE нашли, что у неё всё-таки «отличные технические знания»[337]. Возможно, она углубила их, пройдя дополнительную подготовку после начала войны, – хотя, в принципе, и до этого имела большой опыт (согласно вновь выявленным документам РГАСПИ, она работала радисткой в аппарате Коминтерна с 1930 г.[338]).

Несмотря на наличие положительного отзыва, датированного сентябрём 1937 г., из Коминтерна она всё-таки уволилась. Случилось это ещё 15 июля (то есть в том же месяце, когда был арестован её муж). Тогда же в её дело подшили следующую бумагу:

«Сов. секретно.

Подписка при уходе.

Не разглашать государственные и партийные тайны.

За невыполнение настоящего обязательства – строжайшая ответственность.

15 июля 1937»[339].

Следующий штамп в графе «Особые отметки» в её паспорте сообщает, что 19 июля её приняли на фабрику № 8 «Москвошвей»[340] на московском Варшавском шоссе[341].

Интересно, что уже на следующий день бдительная секретная часть фабрики попросила Коминтерн «срочно сообщить о положении и происхождении НАГЕЛЬ Эмилии Степановны»[342]. Первый ответ явно написал кто-то, пытавшийся помочь вчерашней коллеге, выдавая увольнение из Коминтерна за нечто невинно-рутинное: «Уволена из ИККИ по сокращению штата»[343]. Второй ответ составил другой человек (возможно, тот, на кого нажали):

«НАГЕЛЬ Эмилия, она же Борецкая, из рабочих, сама портниха, немка, член КП Чехословакии с 1926 г. /родственники проживают в Чехословакии/. Сама она является женой ШОКА, ныне арестованного органами НКВД»[344].

Конечно, связь с арестованным человеком, по идее, серьёзно ограничивала её «манёвренность». А ее последующее привлечение советской разведкой – лишняя иллюстрация того, что новый начальник разведуправления НКВД/НКГБ Фитин действительно немало сделал для оперативной реабилитации тех, кто ещё вчера считался ненадёжным, а то и «врагом народа». Из ответа СВР на запрос ВГТРК стало известно: Эмилия ещё «в марте 1939 г. была завербована 3 отделом ГУГБ НКВД СССР и использовалась в разработках политэмигрантов, подозреваемых в шпионской деятельности. Её работа с органами оценивалась положительно»[345]. Там же: «В декабре 1941 г. “Чайка” была привлечена к работе 1 управления (разведка) НКВД СССР». Война ускорила процесс.

15 июля 1942 г. она дала расписку в получении 500 рублей на дорожные расходы[346], а через два месяца отплыла из Архангельска на Запад. Согласно ответу СВР, Эмилия была подготовлена в качестве радистки для агента «Конрада»[347].

«Конрад» – это тот, кого мы до сих пор знали как ещё одного «эстонца». Это он – «Юри Круус» или вроде как русский гражданин Союза ССР «Пётр Кольцов».

Но и в ответе СВР на запрос ВГТРК, и в многочисленных материалах на него в фонде Коминтерна в РГАСПИ он назван «Конрадом»[348]. Совпадают и фотографии из всех трёх источников, включая TNA в Лондоне. То есть все эти персонажи – несомненно, одна и та же личность.

Настоящее его имя – Герман Кёлер-Шобер. Для порядка заметим, что в некоторых документах Коминтерна он предстаёт как «Келлер» – через два «л». Но это не соответствует написанию его фамилии на немецком: «Koehler». В советской документации к этому прибавляли ещё и отчество: «Карлович»[349].

В ответе СВР отмечается, что «1-м управлением (разведка) НКВД он был завербован в конце 1941 г.»[350], а в документах Коминтерна его называют «Конрадом» ещё задолго до начала войны[351]. Из чего выходит, что «Конрад» – его партийный псевдоним, лишь унаследованный советской разведкой. Другие его довоенные партийно-коминтерновские клички – «Гермес», «Грюн», «Виктор»[352]. Профессия – столяр[353].

Он тоже родился в бывшей Австро-Венгрии – в городе, расположенном в той части Моравии, где тогда в ходу были и чешский, и немецкий языки. Чешское название города – Одри. Немецкое – Одрау. Дата рождения – 23 апреля 1906 г.[354]

Кем был будущий «Конрад» по национальности? Чехом? Немцем? Судя по имени, конечно, он этнический немец. Но в 1924 г. он вступил в компартию не Чехословакии и не Германии, а Австрии[355]. И когда попал в Англию как «ледоруб», офицеры SOE отмечали, что он «очень типичный венец (курсив наш. – Авт.) примерно 38 лет»[356]. Очевидно, «Конрад» приобрёл характерный венский акцент (что не редкость для тех, кто приезжает в столицы из провинций).

В Англии также свидетельствовали, что «он никогда не говорил о политике»[357]. Обычно такая апатия к разговорам о политике с незнакомыми была свойственна тем, кто в Коминтерне работал не публичным агитатором и пропагандистом, а теневым сотрудником, выполнявшим деликатные миссии. Какие? Австрийский историк Шафранек уверенно относит Кёлера к сотрудникам коминтерновской разведки ОМС/СС[358]. Правда, указаний на это в его личном деле в РГАСПИ нет.

Британские офицеры, знающие его только по русскому и эстонскому псевдонимам, когда разговорили, сделали вывод о его ином происхождении и о том, что «его тенденции кажутся именно коммунистическими»[359]. «Представляется вероятным, что он относится к тем, кто бежал после путча 1935 года»[360]. Речь, понятно, о венских событиях 1935 г.: о неудачном вооруженном выступлении «Шуцбунда», боевой организации австрийских левых. Не все они были коммунистами, но, когда большинство участников того восстания после его провала бежали в Чехословакию, а оттуда в СССР, даже тех, кто прежде считался социал-демократом, записали в компартию – в КПА. Впрочем, «Конрад» уже до того являлся коммунистом.

В хранящихся в РГАСПИ материалах на «Конрада» по линии КПА он парадоксально назван одновременно и «старым», и «молодым». А именно: «КОНРАД (КЕЛЛЕР) – старый член КПА и принадлежит к молодым руководящим кадрам партии. До 1935 г. работал в комсомоле»[361]. Согласно справке СВР, в 1931–1932 гг. он «работал в аппарате КИМ в Москве»[362] (в КПА отмечали, что «ЦК партии считал тогда необходимым обновить состав руководства комсомола и в этой связи тов. Конрад был послан в КИМ в Москву в качестве представителя комсомола»[363]). Но то была явно краткая командировка, ибо (продолжаем читать справку из СВР) «с 1926 г. по 1940 г. работал по линии Коминтерна в Австрии». То есть, в отличие от большинства других «шуцбундовцев», он не покинул Австрию после событий 1935 г., а, значит, находился там на нелегальном положении.

Обратим внимание и на следующий пассаж из справки КПА: «Во время его работы в партии тов. Конрад проявил себя способным, опытным и надежным товарищем, который в период подполья несколько раз партией посылался (курсив наш. – Авт.) на партработу в страну»[364].

Так оставался он в Австрии или его туда постоянно, но с перерывами, засылали? В справке из российской разведки читаем, что до войны «Конрад» также «находился по партийной работе в Праге и Париже»[365]. Д. О’Салливан считает, что Кёлер оставался в Австрии вплоть до «аншлюса» 1938 г., после которого выехал в СССР через Францию[366]. По материалам РГАСПИ, к этой географии можно добавить Копенгаген (заодно выясняем, что там Кёлер находился с женой и жил под фамилией Сименсен)[367]. Ещё один скандинавский штрих: сам он, как Сименсен Эмиль, ездил по норвежскому паспорту[368]. В Праге «Конрад» жил под именем «ХИЛЛЬМАН Эдгар»[369]. Такой вот коминтерновский многоликий бог Янус!

Примечательно, кстати, что запрос на получение им советской визы в паспорт на это имя Коминтерн отправил 11 июля 1937 г. не кому-нибудь, а Ежову[370]. Да, обращение адресовано этой зловещей фигуре, из-за которой весь тогдашний период сталинских репрессий назван «ежовщиной», как к секретарю ЦК партии. Но ведь в тот период Ежов был и шефом такой государственной структуры, как НКВД, в которую входила и советская разведка! Пожалуй, этот момент из корреспонденции о Кёлере (вроде бы сугубо технический) весьма ярко иллюстрирует то, как советское государство, правящая в нем партия и Коминтерн действовали заодно (хотя советские дипломаты иной раз и пытались доказать, что СССР и Коминтерн – «две большие разницы»).

Во время транзита Кёлера через Британию уже в годы войны офицеры SOE замечали, что у него «оставалось неприкосновенным прирождённое чувство юмора»[371], и добавляли: «в одну из пауз он два часа подряд рассказывал очень увлекательные, но сомнительные истории»[372]. Вполне возможно, в быту так оно и было. Но не в политической работе. В глазах единомышленников в Коминтерне он выглядел несколько иным. В 1940 г. русские кадровики ИККИ Белов и Приворотская отмечали, что он «не любит самокритику и тяжело переносит критику»[373]. А его соотечественники-однопартийцы из Австрии свидетельствовали: в период подполья «у него проявилась тенденция к зазнайству, недооценка и отрицание самокритики, что привело к тому, что он несколько раз при самокритичной проверке партией и своей работы оказывал этой самокритике сопротивление и пытался ее ослабить»[374].

Вернёмся ещё раз к характеристикам на «Кольцова»-«Крууса», данным SOE. Британские офицеры также отметили, что «его ничто не расстраивало»[375]. Опять же, возможно, так и было в быту. А о том, что касается идеологии, читаем в материалах КПА: «После заключения советско-германского пакта, когда он выразил сомнение, совпадает ли эта политика СССР с интересами международного пролетариата. По поводу этого последнего колебания недавно в руководстве партии была дискуссия, где тов. Конрад в основном признал свою ошибку»[376].

Русские кадровики Коминтерна 5 января 1940 г. эту мысль развили (в одном месте явно перестраховавшись): «Товарищ Конрад способный и образованный товарищ, который за исключением некоторых колебаний всегда стоял на линии партии. В последние недели, после заключения пакта о ненападении между Германией и Советским Союзом, у него в этом вопросе некоторые колебания. Выяснение этого вопроса в связи с обстоятельствами до сих пор не было возможно. На основании его дальнейшего поведения можно сделать вывод, что он снова стоит на правильных партийных позициях»[377].

Кстати, как отмечается в справке СВР, именно в тот период «Конрад» всё-таки оказался в Москве: «В начале 1940 года прибыл вместе женой в СССР»[378]. Вопрос: с какой женой?

Ещё при работе над своей опубликованной в Британии первой книгой об операции «Ледоруб» английский соавтор отталкивался от записей в TNA, согласно которым этот человек – «Пётр Кольцов» – был изначально заявлен как прибывающий в Британию в паре с со своей «супругой», «Еленой Никитиной»[379].

Забегая вперёд, сообщим, что «Елена Никитина» погибла не позже 1945 г. Но почему же тогда в ответе СВР на запрос ВГТРК говорится: «проживавшая в Союзе жена “Конрада” вместе с 3-летним сыном в апреле 1947 г. выехала в Вену на постоянное место жительства»? Более того – допустим, что в апреле 1947 г. мальчик лишь формально считался трёхлетним, то есть был почти четырёхлеткой. Но даже в этом случае его должны были, уж извините за такие подробности, зачать не позднее сентября 1943 г. Между тем, как мы помним, отплытие групп «Тоник» и «Содовая» из СССР в Британию пришлось на осень предыдущего 1942 г. Таким образом, Кёлер никак не мог быть отцом этого ребёнка.

Да, мы, хотя и задним числом, вторгаемся в материи сугубо интимные. Но… Ещё до войны в Коминтерне о «Конраде» отмечали: «Непостоянен в личной жизни. Имел одновременно двух жен. Первая жена работает на ответственной партийной работе за границей, вторая в техническом аппарате партии в стране, где принимает участие в заседаниях секретариата»[380].

Как будет показано, тема личных отношений и с «Никитиной», и с «Новиковой» вовсе не факультативна…

Но кем же была явно не русская «Елена Никитина» (и точно не эстонка «Керсти Поска»), которую британцы сочли его женой?

Ещё в нашей самой первой пробной статье о «ледорубах», вышедшей в журнале «Международная жизнь»[381], насчет этой женщины мы отметили: всё это наше перекрёстное исследование документов TNA и РГАСПИ показалось нам перспективным именно после того, как с фотографий из архивов в Лондоне и Москве на нас взглянул один и тот же человек.

«Елена Никитина» из TNA и Эльза Ноффке из РГАСПИ

Действительно, не нужно быть экспертом-физиономистом, чтобы со стопроцентной уверенностью утверждать: советская гражданка «Елена Никитина» / эстонка «Керсти Поска» из TNA[382] – это Эльза Ноффке из фонда Коминтерна в Москве[383].

Однако теперь уже известные нам подробности её биографии удалось уточнить еще у двух источников.

Во-первых, до сих пор на Западе лишь предполагали о том, что Эльза Ноффке относилась к тем «ледорубам», для которых НКВД являлся, скорее, перевозчиком, а не работодателем. Эта версия основывалась на том, что перехваченное немцами сообщение советской разведки об отправке Ноффке было подписано «Директором», а такая подпись ставилась под сообщениями от начальника не политической разведки НКВД/НКГБ, а разведки военной: ГРУ Генерального штаба[384].

Стоит признать, что это предположение оказалось верным. В ответе СВР на запрос ВГТРК чётко говорится: а) «Данных о принадлежности данного лица к агентурному аппарату Службы не имеется» и б) «Эльза Ноффке являлась агентом-нелегалом ГРУ»[385]. Это официально подтверждает информацию о принадлежности Ноффке к РУ РККА, о чем прежде писал получивший доступ к материалам ГРУ российский писатель Владимир Лота[386].

Во-вторых, мы смогли вступить в переписку и лично встретиться с немецким документалистом Ингой Вольфрам – дочерью от второго брака мужа Эльзы Ноффке, немецкого коммуниста Эрнста Ноффке. К тому, что сохранилось в семейных преданиях и архиве, мы еще вернёмся.

А пока кратко обозначим основные вехи биографии «Никитиной»-Ноффке, представление о которых составили по материалам Коминтерна. Эльза Рудольфовна Ноффке (как её называли в Москве) родилась 29 июня 1905 г.[387] Место её рождения – всё та же Австро-Венгрия, всё те же Судеты. По-немецки её родной город называется Розенталь. По-чешски (это надо ещё умудриться выговорить даже славянину не из Чехии) – Рожмитал-над-Тршемшинем. Однако её имя – явно немецкое. А происхождение?

Сама она своё подданство / гражданство определяла как «германское»[388], а национальность – как «немецкую»[389]. Вот и руководитель «Красной капеллы» в Швейцарии Шандор Радо[390], упомянув Ноффке в своих мемуарах, отметил, что её родиной была Германия[391].

Правда, согласно материалам из архива Коминтерна, её отец – Рудольф Яндера, а это явно не немецкая фамилия. Не «арийской» являлась и девичья фамилия матери – Анна Черна[392]. Но, собственно, между окончанием Первой мировой войны, развалом Австро-Венгрии и «мюнхенским сговором» Судеты и относились к Чехословакии.

И, увлёкшись коммунистическими идеями, в 1922 г. Эльза вступила в комсомол не германский, а чехословацкий[393], а в январе – октябре 1926 г. числилась во «взрослой» чехословацкой компартии[394].

Но с октября 1926 г. по октябрь 1928 г. Ноффке – кандидат в члены ВКП(б), а значит, работает в СССР (ведь по нормам Коминтерна, коммунист числился в партии той страны, где находился). В то же время в Советском Союзе пребывал её будущий муж Эрнст. До сих пор согласно западным источникам выходило, что именно в СССР они и познакомились (правда, лишь в 1935 г.[395]). Но, по рассказам И. Вольфрам, знакомство её отца с его первой женой пришлось на 1929 г. Следовательно, они сошлись не в том году и не в СССР[396].

На первый взгляд, всё это не так существенно. Однако позволяет добавить один любопытный штрих к описанию характера Эльзы. Получается, что её последующий переезд в Германию[397] – следствие знакомства с немецким коммунистом Эрнстом Ноффке. В переводе с партийного языка на личный это означает: она была так в него влюблена, что решилась отправиться за ним, променяв надёжный для неё Советский Союз и родную Чехословакию на не самую комфортную Германию.

Её избранник – самый настоящий германец: этнический немец, родившийся в Гамбурге 11 декабря 1903 г. Сын работника швейной фабрики[398], в 1925–1929 гг. Эрнст Ноффке изучал экономику в Гамбургском университете, а в 1931–1932 гг. продолжил обучение в Берлине, где получил докторскую степень.

Его политические увлечения также претерпели определенный дрейф (точнее, радикализацию): если в 1921 г. он вступил в социал-демократы, то уже в 1923 г. перешёл в коммунисты. Благодаря его образованности, в КПГ ему доверили творческую деятельность. До апреля 1931 г. он руководил в своем родном городе издательством «Хамбургер Вольксцайтунг», позже переехал в столицу, где преподавал и директорствовал в партшколе в Берлине-Фихтенау, а в конце 1932 г. Политбюро назначило его главой общенационального отдела пропаганды[399].

Эльза в Берлине работала, в том числе, в Обществе дружбы с Советским Союзом[400] и в газете Rothe Fahne («Красное знамя»)[401]. Забегая вперёд, заметим: похоже, её знание столицы Германии станет важным обстоятельством, предопределившим ее привлечение в «ледорубы»…

Но пока события шли своим чередом.

После 1933 г. страна Шиллера и Гёте была объявлена Гитлером «тысячелетним рейхом». Коммунисты и социал-демократы давали последние арьергардные бои и, будучи разъединёнными, всё сдавали и сдавали позиции коричневорубашечникам. Эрнст Ноффке в марте-апреле 1933 г. работал партийным инструктором в Руре и на Среднем Рейне, но уже в середине мая 1933 г. последовал его арест (правда, краткий). Затем он нелегально проживал в Берлине. А после 15 июля 1933 г. эмигрировал: через Данциг, Нидерланды, Австрию и Чехословакию – в Советский Союз[402], куда, между прочим, так хотела вернуться Эльза[403].

Оба они, Эрнст и Эльза Ноффке, конечно, и предположить не могли, какие испытания ждут их в «первом государстве рабочих и крестьян», где диктатура пролетариата обернулась сначала диктатурой партии, а потом – личной диктатурой вождя, развернувшего репрессии. Но в их случае всё было усугублено их собственным поведением.

Обо всём по порядку.

В Советском Союзе супруги Ноффке оказались в начале 1934 г. Сначала – в Ленинграде. В бывшей имперской столице, а ныне – «колыбели трёх революций» они работали в местном отделении издательства иностранных рабочих. Их адрес в городе на Неве – Апраксин переулок, дом 2[404]. Для тех, кто плохо знаком с Петербургом, но читает классическую русскую литературу, уточним: это – в считаных шагах от той части города, где «селил» своих героев Достоевский.

В чем состояли преступление и наказание супругов Ноффке? Там, в Ленинграде, они встретили убийство Кирова, ставшее предвестником новой и ещё невиданной волны репрессий. В начале 1936 г. их перевели в Москву[405], где уже находилась сестра Эльзы.

Звали её Альбин, и, как следует из показаний Эльзы, она была замужем за коммунистом Креппсом. Согласно воспоминаниям И. Вольфрам, этот человек, с которым отец говорил на немецком, носил фамилию Кребс (Инга ещё по-детски запомнила, что фамилия – от слова «краб»)[406]. Судя по всему, это был уроженец Керчи, заведующий «Издательским товариществом иностранных рабочих в СССР» (где работали они все) Михаил (Ихиэль) Евсеевич Креппс[407].

Как бы то ни было, в Москве началось нечто ужасное.

Согласно заявлению Эльзы Ноффке, поданному в Отдел кадров ИККИ (кстати, эта бумага была написана аккуратным почерком на вполне сносном русском языке), она и её муж Эрнст нашли семью Креппсов политически неграмотной – Эльза пишет: «[мы против них] выступали на собраниях и в стенгазетах»[408].

В деле самого Креппса в РГАСПИ (где он действительно разок упомянут и как Кребс[409]) есть несколько моментов, которые позволяют убедиться: речь идёт именно об этом человеке – в частности, говорится о том, что в Первую мировую войну он попал в плен к австрийцам, где и мог овладеть немецким языком. О его идеологических метаниях сказано следующее: «Был несогласен с НЭПом», «Считал неправильным высылку Троцкого», «Допускал в подборе работников гнилой либерализм»[410]. В итоге Эльза добилась того, чтобы сестра и её муж были… арестованы.

Между тем «ежовщина» всё набирала обороты. Эльза из-за связи с «неблагонадёжными» (с которыми она сама боролась) была уволена из издательства. Может быть, поэтому во время пребывания в Англии она и «не раскрывала своих политических взглядов, вообще никогда не говорила о политике»?![411]

Через «чистки» прошёл и Эрнст Ноффке: в 1937 г. он был заключен в тюрьму, но, к счастью, быстро вышел[412]. По состоянию на 1942 г. Эрнст и Эльза Ноффке тем не менее считались «проверенными людьми»[413].

То, как и кем Эльза Ноффке в начале войны была привлечена к работе на разведуправление Красной армии, нам пока неведомо. Правда, В. Лота выяснил, что готовила её к заданию будущий полковник (тогда капитан) Мария Полякова – знаковая фигура в истории советской военной разведки[414].

Насколько можно понять, сначала Эльзу собирались забросить в Германию напрямую из Советского Союза (самолёты ВВС СССР долетали до Польши / Восточной Пруссии, откуда агентам предписывалось добираться до глубинных районов рейха). Но «после серии неудач […] заброску […] было решено проводить с помощью военной разведки Великобритании»[415], – отмечает тот, кто знакомился с её делом в ГРУ[416].

8 августа 1942 г. М. Полякова проводила Эльзу на Ярославский вокзал Москвы, откуда как в те дни, так и сегодня отправляются поезда в Поморье, до Архангельска. В. Лота приводит даже такую деталь: Мария помогла Эльзе донести до купе багаж, включавший радиостанцию[417], которой, как мы помним, предстояло затонуть при торпедировании британского судна, вышедшего из Архангельска в сторону Шотландии…

Когда вместе со своими товарищами по группам «Тоник» и «Содовая» Ноффке (в тот период – «Никитина»-«Поска») всё-таки доберётся до Англии, офицеры SOE примут ее за «руководителя группы». Приведем полную цитату: «Она явно обладала самым твёрдым характером, а по ходу постигших её проверок и несчастий сохраняла спокойствие. Она точно знала, чего хочет и почти всегда этого достигала»[418]. Как мы видели, это действительно так.

Ещё интересная деталь. По прибытии в Англию она повела себя как выдержанный идеологический боец и даже, как представляется, экзальтированный критик буржуазных порядков. В частности, «громко жаловалась на качество товаров в магазинах Лондона, противопоставляя их сверкающим торговым центрам Москвы»[419]. От себя заметим, что сохранившиеся и поныне предвоенные здания универмагов «Мосторга» (в Марьиной Роще, на Пресне) по объёмам не так уж и уступают, например, лондонскому «Уайтли’з». То есть к «сверкающим» их отнести вполне можно. Но, конечно, набором товаров предвоенные московские универмаги вряд ли так уж «сверкали». Впрочем, ещё в 1920-е гг. у Эльзы Ноффке имелся выбор, и она предпочла «загнивающему» Западу Советский Союз. В её глазах он, наверное, и сверкал (если, конечно, её комментарии не являлись тем, что психологи называют «защитной реакцией»). Как бы то ни было, за словом в карман она явно не лезла.

Правда, во время прохождения парашютных курсов в Англии наблюдавшие за Эльзой офицеры SOE признали ее «слишком нервной»[420]. По идее, эти две характеристики друг другу противоречат: упомянутый выше «сильный характер» versus «слишком нервная». Однако и И. Вольфрам со слов отца знала, что, когда дело дошло до курсов РУ РККА, он переживал: «Папа пытался вместо неё попасть в органы, говорил, что её нервы не выдержат».

Примечательна и ещё одна характеристика британцев: «Никитина» оказывала «невыразимое сексуальное воздействие на большинство мужчин»[421]. Не был ли под большим впечатлением от неё и её спутник «Кольцов»-Кёлер? Не потому ли британцы разглядели в нём мужа «Никитиной»?

В то же время у нас нет сведений о том, что на момент отъезда в Британию из Советского Союза у Эльзы состоялся разрыв с мужем Эрнстом. По рассказам И. Вольфрам, после войны отец возил её в бывший концлагерь Равенсбрюк почтить память своей первой жены; пока же Эльза училась на спецкурсах перед отправкой на Запад, он к ней ездил. Правда, всего один раз. Но, может быть, дело было в занятости Эрнста, который начал периодически выдвигаться на фронт (см. ниже)?

Интригующим выглядит и то, что у офицеров SOE в Англии сама Эльза «в числе прочего попросила, чтобы её снабдили обручальным кольцом и распятием»[422]. Распятием?! Коммунистка-атеистка?! И всё-таки обручальное кольцо?! Обручение – с кем?

В своей книге о «ледорубах», вышедшей в Британии, английский соавтор писал о руководителе миссии связи НКВД в Лондоне Чичаеве: «Можно только предполагать, что [ему] не понравилось, что, [являясь членами одной группы, “Никитина” и “Кольцов”] были женаты», и по этой причине по их прибытии в Англию он перетасовал изначальные составы групп «Тоник» и «Содовая»[423].

Напомним: на момент парашютирования пара «Тоник» – это «Никитина»-«Поска» (которую мы уже вычислили как Ноффке) и загадочный «Горелов»-«Улноти»-«Титце».

Группа «Содовая» – это «Новикова»-«Ундер» (в которой мы определили Эмилию Шок-Нагель-Борецки или, иначе, «Чайку») и «Кольцов»-«Круус» (точно известный нам как Кёлер-«Конрад»).

С одной стороны, это противоречит приведённому выше утверждению, содержащемуся в ответе СВР на запрос ВГТРК. Там ведь говорится, что «Чайка» и была подготовлена в качестве радистки для агента «Конрада». С другой стороны, в ответе СВР не уточняется, на каком этапе «Чайку» определили к «Конраду». По идее это могло случиться как до отправки из Советского Союза, так и по прибытии в Соединённое Королевство. Ниже мы обратим внимание на еще одну деталь, которая содержится в показаниях гестаповцев, разбиравших её дело в рейхе.

Пока же британцы разместили посланцев из Советского Союза в жилом комплексе Кроптон-Корт в лондонском районе Майда Вэйл. Это достаточно далеко от тогда советского, а ныне российского посольства на Кенсингтон-Пэлэс-Гарденз и квартиры руководителя миссии связи НКВД Чичаева на холме Кэмпден-Хилл. Возможно, поэтому, по настоянию Москвы, вместе с ними поселился сотрудник миссии НКВД Граур – несмотря на то, что, по мнению принимающей британской стороны, совместное проживание с ними этого плохо говорившего на английском советского офицера могло их выдать[424].

Миссия НКВД, в свою очередь, была крайне недовольна тем, что в SOE всех четырёх агентов сфотографировали, да ещё и на полицейский манер: в фас и в полупрофиль[425] (хотя нам это очень помогло при идентификации этих агентов в РГАСПИ).

5 октября 1942 г. четвёрку перевели на ферму Алдертон-холл в графстве Эссекс. Там они вызвали большое недовольство хозяев – мистера и миссис Чафф – тем, что самовольно разжигали камин и взяли груши из теплицы[426]. Слабое оправдание состоит в том, что подобным поведением отличались и многие другие «ледорубы»: очевидно, оказавшись в Англии, позавчерашние европейцы буквально дорывались до бытовых благ, которых многим из них, конечно, не хватало в советской России. Впрочем, сами же себя одёрнем – ещё неизвестно, какой характер был у миссис Чафф.

Из-за недовольства ли четы Чафф или по каким-то другим причинам, но британские власти стали без конца перемещать обе эти новые группы по всей Англии: из графства Эссекс их перебросили в графство Хемпшир, потом опять в Лондон, снова в Эссекс, обратно в Лондон и т. д. Так происходило с ноября 1942 г. по февраль 1943 г.

Объясняется столь длительный транзит в Англии тем, что произошло ещё по пути к Британским островам: при таком обилии русских и эстонских псевдонимов у членов групп «Тоник» и «Содовая» не было немецких имён (точнее, документов на немецкие имена) для заброски в рейх. Все документы, как мы помним, оказались на дне моря. Соответственно, приходилось ждать, когда Центр изготовит новые бумаги и перешлёт их в Британию.

За это время случилось несколько важных событий. Прежде всего, британцам удалось более или менее понять, в чём состоит цель советских групп (по соглашению между НКВД и SOE, обмена информацией на этот счёт не было).

Из материалов ГРУ, которые пересказал В. Лота, следует, что «Горелов» «тоже был радистом и направлялся в Англию для заброски в другой район Германии»[427]. По данным британцев, его «интересовали разные карты Штутгарта»[428].

Насчет «Никитиной» (Ноффке) офицеры SOE выяснили, что «города, о которых она хочет знать, – это Кёльн и Берлин»[429]. Но, судя по всему, Кёльн был лишь для отвлечения внимания.

В. Лота со всей определённостью пишет: задание Ноффке состояло в том, чтобы выйти на «Альту» – по-настоящему знакового берлинского агента советской военной разведки Ильзу Штёбе[430]. То есть группа «Тоник» – часть целой волны групп, постоянно засылаемых для восстановления связи с «Красной капеллой», среди которых были и «Альта», и «Старшина»[431], и «Корсиканец»[432].

Ноффке должна была добраться до Берлина (который, напомним, хорошо знала), найти «Альту» и помочь ей установить радиосвязь с Москвой. Задание вполне понятное – потребность московского Центра в дополнительной информации из рейха летом 1942 г. стала особенно острой: обстановка на советско-германском фронте вновь накалилась, немцы рвались на Кавказ и к Сталинграду. За ними открывались нефтяные поля не только Баку, но и Персидского залива. Кстати, последнее обстоятельство крайне тревожило и Британскую империю.

Летом 1942 г. Красную армию постигла катастрофа под Харьковом: сотни тысяч советских солдат и офицеров оказались в «котле», откуда их не выпустили агрессоры-немцы (а ещё итальянцы, румыны и хорваты-«усташи»). Между тем до этого оперативные планы советского командования основывались на информации, которую поставляла резидентура «Красной капеллы» в Швейцарии под руководством Шандора Радо.

Тот, в свою очередь, передавал в Центр материалы от источника «Люси»[433] – он прежде выдавал первоклассные сведения, но тут, получилось, прислал «дезу». Потом именно это станут инкриминировать Радо, чудом пережившему сталинские застенки. Понятно, что летом 1942 г. Центр искал новые источники информации, в том числе пытался восстановить контакт с «Красной капеллой» в Германии, с теми агентами, чьи данные сомнений не вызывали: в конце концов, именно «Альта», к которой шла Ноффке, первой сообщила в Москву о плане «Барбаросса» (пусть Сталин и отмел эти сообщения перед войной).

Кто бы знал 11 сентября 1942 г. – в день, когда Ноффке поднялась на борт британского судна в Архангельске, – что завтра, 12 сентября, «Альту» в Берлине арестует гестапо? Впрочем, в Москве об этом не узнают ещё долго (ибо, повторим, связь с «Альтой» была потеряна). 14 сентября пароход с Ноффке на борту отчалил, а её задание оставалось прежним. Кстати, из материалов ГРУ, которые видел В. Лота, выяснилось, что Эльза использовала не только уже известные нам имена и позывные («Елена Михайловна Никитина», «Поска»), – в картотеке советской военной разведки она проходила как «Ирма»[434]. «Ирма» шла к «Альте».

Для её группы SOE и миссия связи НКВД согласовали для парашютирования такую точку: «В 4 км на юг-юг-запад от Эндигена, в 5 с тремя четвертями км на юг-юг-запад от Райгеля и 15 км на северо-восток от Фрайбурга». Это район Штутгарта на юго-западе нынешней ФРГ, ближе к границе со Швейцарией. Возможно, для Центра было принципиально важно, чтобы агенты высадились в рейхе в том месте, где смогли бы, в случае чего, обратиться за помощью. Как мы увидим, помощь понадобилась.

Британцы считали, что «Кольцова» (Кёлера-«Конрада») интересовала возможность внедриться на венские заводы «Штайр-Даймлер-Пух»[435]. В любом случае, речь шла о Вене, об Австрии. Судя по дальнейшим событиям, опорой для него в Вене были структуры не советской разведки, а местной компартии (к которой он, впрочем, и принадлежал до войны, как мы помним, постоянно наведываясь в Австрию).

В отношении «Новиковой» (Шок-Нагель-Борецки-«Чайки») британцы оставили отзыв: у неё «слабая ясность ума и нерешительность»[436]. Иными словами, она показалась им лишь подручным-радистом, не имевшим самостоятельного задания по выведыванию чего-либо.

Район высадки дня них – «в 4 с половиной километрах на восток к востоку от Вимпассинга, 2 с половиной км к западу от Лоретты и 8 с половиной км на север-север-восток от Айзенштадта». Это на подходах к столице Австрии.

Обе группы должны были вылететь со всё того же аэродрома «Темпсфорд» на стыке английских графств Бедфордшир и Кембриджшир, откуда Королевские ВВС осуществляли основную массу рейсов в интересах SOE и откуда взлетали большинство других советских агентов-«ледорубов».

Новые документы (взамен утонувших) для групп «Тоник» и «Содовая» прибыли в Британию из Советского Союза ещё 27 ноября 1942 г. Но вылет на континент всё откладывался и откладывался. Британцы объясняли это плохой погодой. В качестве компенсации «ледорубов» доставили на ещё один конспиративный адрес в английской провинции, где с ними провели дополнительные занятия по радиоделу.

Наступил новый 1943 г., на который придутся триумфы советского оружия в Сталинграде и на Курской дуге. Но тогда до этого было ещё далеко, хотелось спешить-спешить-спешить. Однако и 17 января (на которое наконец-то назначили вылет из Англии в сторону континента) британцы отложили отправку, потому что не успели с подготовкой багажа[437].

Путаница с багажом произошла не впервые: все помнили о том, как незадолго до этого был перепутан багаж отца и сына – агента НКВД Вильяма Круйта (пастора-коммуниста, парашютированного в Бельгию) и Ника Круйта (коммуниста, парашютированного в Нидерланды). Никто ещё не знал тогда, к чему это привело (Круйт-старший был арестован гестапо и, как потом выяснилось, обезглавлен), но все явно пытались перестраховаться. Очередная путаница с багажом со стороны SOE лишь добавляла раздражения НКВД.

В начале января 1943 г. глава миссии связи НКВД Чичаев выразил энергичный протест майору Седдону из Русской секции SOE (обратив внимание на то, что ссылки на плохую погоду в случае с другими агентами-«ледорубами» длятся уже 18 месяцев)[438]. Через голову своих визави в SOE Чичаев обратился напрямую к генералу Джеймсу Маршалу-Корнуэллу (осенью 1942 г. сэр Джеймс как раз перешёл в SOE, где отвечал за взаимоотношения с разведкой МИ-6[439]). Но если это и сдвинуло процесс, то без немедленного результата.

В ночь с 24 на 25 января 1943 г., казалось, уже всё было готово к полёту группы «Тоник». Однако, несмотря на отличную погоду и наличие самолёта, вновь возникла проблема – теперь с экипажем: самолёт был из 138-й эскадрильи, а экипаж нашёлся только в 161-й[440], но один из его членов оказался болен…[441]

К этому несостоявшемуся полёту относится доклад анонимного офицера-шотландца, из которого, к сожалению, следует: будучи в 1941 г. инициатором налаживания сотрудничества с советской стороной, SOE даже к 1943 г. не добилась от всех своих сотрудников по-настоящему союзнического отношения к посланцам из Москвы. В частности, своих советских коллег из НКВД этот шотландец называет исключительно Ogpu (то есть пользуется давно отменённым к тому времени названием главной советской спецслужбы)[442]. При этом, когда советские коллеги спросили его, куда они едут, он, чтобы запутать, решил заменить слово «Темпсфорд» на «Темпсон», а по прибытии на место поступил так: «[Когда] Огпу проявили большой интерес к картам и оперативным материалам, я, как орёл крыльями, прикрыл Варшаву. При раздаче горячего кофе и рома, меня чуть не стошнило, когда мне досталась кружка после Огпу»[443].

В нарушение соглашения НКВД-SOE, этот офицер провёл личный досмотр готовившейся к полёту «Никитиной». Возможно, она действительно поступила немудро, надев на себя, слой за слоем, всю имевшуюся у неё одежду. Но тональность офицера очевидна: «Она выглядела, как искривлённая версия рекламы покрышки Мишелин»[444].

1 февраля 1943 г. «Никитину» и «Горелова» вернули в графство Эссекс к чете Чафф, которая всё-таки вновь их приняла, несмотря на былые проблемы с камином и теплицей. Оттуда 10 февраля опять перевели в Лондон, приказав дожидаться дальнейших инструкций[445]. 13 февраля снова привезли на «Темпсфорд», и на этот раз самолёт взлетел: в 20 часов 05 минут. Однако, достигнув воздушного пространства Германии, лётчик Раттледж прокружил три четверти часа над районом выброски, но так и не смог из-за плохой видимости определить точку, где «Тоникам» следовало парашютироваться. К тому же дул сильный боковой ветер со скоростью 30 миль в час. Для отвлечения внимания с самолёта были сброшены агитационные листовки (чтобы немцы подумали, будто цель полёта состояла именно в этом), и в 03 часа 32 минуты он вернулся на базу в Англии с обоими советскими агентами на борту[446].

Через три дня, в ночь с 16 на 17 февраля 1943 г. операцию «Тоник» попытался осуществить теперь уже пилот Уилкин. Он взлетел в 20:00, в 22:53 был над нужной точкой, но отсутствие видимости «10/10» опять помешало парашютированию[447]. Вновь были сброшены листовки (над Германией и Францией), и оба советских агента вернулись на аэродром «Темпсфорд», на этот раз проведя в воздухе 6 часов 10 минут[448].

В последний момент отменили и назначенный на 18/19 февраля полёт, который должен был осуществить лейтенант Королевских ВВС Додкин: «нехорошо себя почувствовал один из пассажиров»[449] (не уточняется, кто).

Не проще всё складывалось и для группы «Содовая». Она взлетела с «Темпсфорда» в 18:30 в пятницу 19 февраля 1943 г. на самолёте, которым управлял офицер Боксер. Он пересёк Ла-Манш и даже углубился в воздушное пространство над оккупированным континентом, но внезапно перегрелся один из двигателей, а потом забарахлил и ещё один мотор. Лётчик принял решение вернуться на аэродром базирования. Так и оставшись на борту, советские агенты в итоге провели в воздухе бесцельные 7 часов 45 минут[450], приземлившись на, наверное, всем порядком надоевшем «Темпсфорде».

Своего рода «утешительным призом» стали врученные группам подарки. Их содержание известно: два фунта немецкого табака, четыреста голландских сигарет и, главное, лампа 5U4G для радиопередатчика. Это отметим особо! Таковым был британский BMarkII весом в 30 фунтов и с дальностью действия в 2500 км, значительно превосходивший по характеристикам и возможностям советские передатчики[451]. Выдача британцами такого аппарата советским агентам может считаться проявлением лучших намерений – пусть кто-то из офицеров SOE и бурчал по поводу Ogpu, а кто-то в Королевском флоте и считал советских «бастардами».

Кажется, в начале 1943 г. о советско-британском взаимодействии, наконец-то, можно было рассуждать в категориях не недоразумений, а союзничества.

Наконец, наступила, как выяснилось, решающая ночь с 24 на 25 февраля 1943 г. (то есть почти через полгода после прибытия обеих групп в Великобританию).

«Рекордсмены» по числу неудачных полётов, члены группы «Тоник», поднялись в небо в 21:05. За штурвалом выделенного им бомбардировщика «Галифакс» находился сержант-поляк Твардарва. Штурман – его соотечественник, лейтенант Грилевич[452].

Оставив сбоку Нанси во Франции, лётчики вышли на курс Фрайбурга и Штутгарта. Прыжок группе «Тоник» пилоты предложили выполнить с высоты в 1900 футов. Советские агенты прыгнули. Лётчики отметили, что пассажирку («Никитину»-Ноффке) до этого «чуть укачало» и она всё-таки «нервничала», но они видели раскрывшимися все три парашюта: женщины, мужчины («Горелова») и их багажа.

Чуть раньше, в 18:50, с «Темпсфорда» взлетел «пассажирский» бомбардировщик «Галифакс» с группой «Содовая» под управлением польского лётчика Гебика. Пара советских агентов была сброшена им с высоты в 700 футов над Австрией[453]. Вернувшись в Англию, лётчик отметил, что «женщина слишком долго тянула с прыжком после мужчины, прыгнувшего первым», но, главное, он видел, как парашюты раскрылись и у «Новиковой» (которую мы с вами уже знаем, как Борецки-«Чайку»), и у «Кольцова» (Кёлера-«Конрада»)[454].

В тот же день, 25 февраля 1943 г., майор Сэддон из SOE официально уведомил полковника Чичаева из НКВД об успехе операций по парашютированию групп «Тоник» и «Содовая»[455]. Через три дня генерал Маршалл-Корнуэлл, которому до этого Чичаев через головы своих визави жаловался на задержки с отправкой «ледорубов», был гостем на приёме в Посольстве Советского Союза на Кенсингтон-Пэлэс-Гарденз[456].

Наверное, как это водилось тогда и водится сейчас, он повесил на вешалку у входа шинель и, пройдя мимо фортепьяно в Золотой зал, переместился оттуда в зимний сад, а, спустившись по лестнице, во внутреннем дворике подышал воздухом, от которого веяло духом находящейся через забор резиденции младших британских королевичей. Но даже если Маршалл-Корнуэлл не спускался в сад, даже если он ограничился просто приходом в посольство, это ли не свидетельство того, что всё наладилось? По всему выходит, что британские и советские представители вздохнули с облегчением: кризис во взаимоотношениях SOE и НКВД был, казалось, преодолён.

Но ни в Лондоне, ни в Москве не предполагали, что группам «Тоник» и «Содовая», к сожалению, не суждено действовать долго…

…И зачем только Герман Кёлер («Конрад»), вроде бы такой бывалый подпольщик, прыгая с парашютом, привязал к ноге бутылку коньяка?! Ведь понятно: когда прыгаешь с высоты всего-то в 700 футов, приземление наверняка будет жёстким. Естественно, бутылка лопнула, а коньяк залил все брюки. Именно по запаху коньяка и взяли след гестаповские овчарки.

Такую версию событий изложил, будучи допрошенным в июле 1945 г. британцами, гестаповец Йохан Занитцер, имевший отношение к поимке «Конрада» и «Чайки». Он же объяснил, что гитлеровцы знали о прибытии группы «Содовая» в Австрию, так как сообщение об их скором появлении от московского «Директора» пришло к советскому парашютисту-радисту, которого гитлеровцы поймали ещё 8 июля 1942 г. и перевербовали[457].

Велик шанс, что в данном случае мы имеем дело с тем самым «гестаповским фильтром» – хотя версия о коньяке, конечно, очень яркая, и английский соавтор этой книги ранее писал, что парашютированных в Австрию агентов из группы «Тоник» гитлеровцам удалось схватить «сразу после приземления»[458]. Такой же версии придерживается и британский исследователь Стивен Тайас[459]. И только Д. O’Салливан, повторив это утверждение, всё-таки сделал ссылку на, скажем так, «особое мнение» австрийского историка Шафранека, который отмечал, что Кёлер смог прятаться в течение двух недель[460].

И вот теперь русский соавтор смог обнаружить в архиве Коминтерна показания человека, который сидел вместе с «Конрадом» в застенках венского гестапо. Называется документ «Выписка из сообщения Майзель Иосифа – февраль 1946 г.» и подшит он к личному делу Кёлера-«Конрада» в РГАСПИ. Благодаря этому документу можно ещё больше раздвинуть сроки пребывания «Конрада» на свободе. Итак, со слов Майзеля, речь идет о шести неделях! Цитата: «Конрад был арестован в конце февраля 1943 г. в Вене после того, как он около 6 недель находился на т. н. свободе»! К тому же и СВР в своем ответе на запрос ВГТРК пишет, что «Конрад» и «Чайка» были арестованы «в марте 1943 г.» (курсив наш. – Авт.). То есть через несколько недель.

Косвенным подтверждением этого было и ещё одно сообщение, давно уже доступное в файлах SOE в TNA. Разбираясь в послевоенных показаниях гитлеровцев, в SOE как минимум однажды написали о группе «Содовая» так: «На самом деле группа была поймана из-за “проблем с квартирой”. Дело в том, что советским агентам нужен был переменный ток для управления их передатчиком, а так как в Вене квартир с таким током было очень мало, было относительно просто следить за такими жилищами и арестовывать любых подозрительных лиц»[461].

Так что же в действительности привело к провалу этих людей, а потом и самого «Конрада»? И почему пленённые гестаповцы пытались сделать так, чтобы британцы «заглотили» версию о том, что «Конрад» был арестован практически немедленно? Кому они пытались организовать алиби? Мы вернёмся к этому в заключение нашей книги. А пока разберёмся с тем, что произошло в застенках гестапо.

Согласно справке от СВР, «на допросах в гестапо “Конрад” вёл себя мужественно и отказывался давать какие-либо показания»[462]. В 1946 г. и Майзель скажет: «Совместную работу с гестапо он категорически отверг»[463]. Но тот же Майзель рассказал следующее (орфография сохранена): «Он очень долго при всех пытках держался стойко, но затем при множестве доказательств (радиоаппарат, химический кодекс и т. п.) и обвинение со стороны с ним вместе провалившихся товарищей, а еще до этого арестованными, прибывшими из СССР»[464]. Фраза явно оборвана, но именно так был составлен тот документ, а вывод понятен: Кёлер всё-таки заговорил.

В СВР сегодня вопрос ставят так: «[“Конрад”] был уличён “Чайкой”, которая выдала гестапо всё, что она знала о “Конраде”»[465]. Вот и согласно О’Салливану, именно Эмилия раскрыла секреты своего передатчика[466]. Но! У Майзеля ещё читаем: «Совместно с ним была арестована его секретарша (она из Братиславы, которая с ним прибыла в Вену) но насколько это происходило за счет Конрада или с ним арестованной, этого я не знаю»[467]. При этом мы понимаем: «секретарша из Братиславы» – это опять же «Чайка». И, как видим, непосредственно наблюдавший за ними Майзель её не обвиняет. Значит, возможно, дело было ещё в ком-то?

Ни на секунду не забывая о том, что О’Салливан пересказывает версию гестапо («цену» которой мы, кажется, уже здорово скинули), заметим: он пишет, что всё-таки оба члена группы «Содовая» рассказали о том, как проходили подготовку в СССР на базе Пионерская, и об обстоятельствах своего пребывания в Британии, включая прощальную выпивку на английском аэродроме[468]. В SOE пришли к выводу, что «группу (курсив наш. – Авт.) “убедили” сотрудничать с гестапо»[469].

Однако по версии О‘Салливана (точнее, по версии допрошенных британцами пленённых гестаповцев), информация, полученная именно от Кёлера, помогла гитлеровцам поймать Эльзу Ноффке[470]. Что можно сказать на этот счёт?

9 августа 1943 г. на адрес Чичаева в Лондоне была отправлена бумага, дочитав которую он, конечно же, содрогнулся. Начало документа изобиловало деталями, и через них в очередной раз надо «продраться». Но наберёмся терпения.

Итак, в SOE получили сообщение от польско-австрийского беженца, достигшего Швейцарии. Этот человек утверждал, что является выпускником Университета Дублина в Ирландии и профессором кельтской культуры в Университете Берлина. Он был вынужден бежать оттуда, так как узнал о приближающемся аресте из-за своих еврейских корней. Прячась на пути в Швейцарию в германском Фрайбурге, этот профессор услышал, что в июне местная полиция арестовала неких «английских парашютистов», которые в начале года были сброшены у гряды Кайзерштуль. В SOE проверили и поняли, что это район состоявшегося в начале года парашютирования «Никитиной» и «Горелова», группы «Тоник»…[471]

К этому из SOE добавили, что 6 июня 1943 г. по обвинению в сокрытии агентов, парашютированных британцами, немцы арестовали некоего Мюллера, проживавшего по швейцарским документам на Альбертштрассе во Фрайбурге. В дополнение сообщалось, что в целости найдены их передатчик и коды, которые, по информации источника SOE, теперь использовались в радиоигре с Москвой[472]. Ещё британцы сообщили, что уже не беженец-профессор, а некий их агент подслушал разговор солдат в поезде, шедшем из Фрайбурга в Мюнхен. По сведениям британского агента, солдаты говорили о том, что во Фрайбурге арестована женщина-парашютист, которую вычислили, когда она отправила сообщение на английском знакомому, работавшему на заводе в Маннхайме, но открыл это послание не адресат, а начальник цеха[473]. Насчет письма на английском – что-то очень странное. Но женщина-парашютист? Выходит, это «Никитина»-Ноффке…

На данном этапе построим рассказ так, как он до сих пор звучал в Британии.

«Никитина»-Ноффке связалась с контактом во Фрайбурге, и он, Мюллер, отправил открытку своей сестре в соседнюю Швейцарию: «Инге приехала, но потеряла свой чемодан»[474]. Такой невинный текст не вызвал подозрений у цензоров. Однако те, кто получил открытку, знали, как его правильно понять. Из Швейцарии соответствующее сообщение об «Инге»-Ноффке было радировано в московский Центр посредством «Красной капеллы». И вскоре «Директор» проинструктировал о необходимости передать группе «Тоник» новый передатчик[475].

Тем не менее из показаний лейтенанта Манеберга следует, что арест Эльзы Ноффке произошёл не только и не столько в результате радиоперехватов: «В тот же период русский агент в Вене раскрыл адрес пожилой пары во Фрайбурге»[476]. Кем был этот «русский агент в Вене»? Очевидно, кем-то из двух участников группы «Содовая», о которых мы говорили выше… «Чайка»? «Конрад»?

У гестаповцев на пожилую пару из Фрайбурга ничего не было[477], но теперь за их жилищем установили наблюдение. Тогда-то и выяснилось, что у этих «безобидных» старичков имелся друг – «бизнесмен из Фрайбурга»[478] (видимо, тот самый Мюллер).

Далее приведём ещё одну цитату из показаний лейтенанта Манеберга: «Однажды [он] попросил их об одолжении. Не могли бы они разместить у себя старую знакомую из Кёльна. Было решено, что знакомая представится как “тётя Эрна из Кёльна”. 6 июня к ним пришла женщина, которой и дали комнату […], давшая хозяевам задаток в тысячу рейхсмарок»[479]. Через час гестаповцы постучали в дверь. Её им открыла «молодая женщина», которая «немедленно положила что-то себе в рот»[480].

От себя добавим: если так, то Эльза Ноффке стала одной из двоих выявленных гестапо «ледорубов», попытавшихся при задержании покончить жизнь самоубийством (другим был голландский пастор-толстовец-коммунист Круйт[481]). Но Эльза лишь проглотила капсулу с цианидом, не раскусив её[482]. Гитлеровцы отвезли её в госпиталь, и ей там прочистили желудок[483]. Начались допросы.

Однако есть и нюансы.

Итак, об аресте Мюллера 6 июня 1943 г. Чичаеву из SOE сообщили 9 августа того же года. Но как в SOE уже тогда могли знать такие подробности, если показания гестаповцев об этом эпизоде относятся лишь к 1944–1947 гг.? Ответ на этот вопрос может быть скрыт в одной существенной детали: по мнению O’Салливана, информацию о том, что «Инге потеряла чемодан», из Швейцарии в Москву радировал Александр Фут[484] (и есть основания полагать, что именно так и было).

Фут, известный также как «Джим», являлся радистом подразделения «Красной капеллы» в Швейцарии, которой руководил тот самый Шандор Радо. Сравним мемуары радиста Фута и резидента Радо. Ведь они оба вспоминали об Эльзе Ноффке!

Шандор Радо писал: «Это было в последних числах февраля 1943 года. [В Германии] ночью приземлились два советских разведчика-парашютиста. […] Инге (Эльза Ноффке) должна была разыскать Ганса во Фрейбурге. […] Операция была тщательно продумана и подготовлена Центром. […] Адресаты Инге […] не вызывали сомнений. Ганс (Генрих Мюллер) доводился родным братом Анне Мюллер из Базеля, с которой держал связь Джим»[485].

«Джим»-Фут свои мемуары опубликовал практически сразу после войны, когда Анна Мюллер ещё была жива. Очевидно, по этой причине, чтобы не подставить Мюллеров, он назвал их Шмидтами. Но остальные детали совпадают. Если какие-то и расходятся, то по мелочам[486].

Фут рассказал, что во второй половине 1941 г. Центр поручил ему связаться «с одной такой Хеленой Шмидт (кличка “Анна”) в Базеле»,[487] которая работала на Москву уже двадцать лет[488]. Фут признавался: он не знал, на какую точно советскую разведывательную сеть «Анна» работала до войны, но подозревал, что на ту, которой руководил резидент-предшественник Радо[489]. Брата «Анны» Фут также помещает во Фрайбург (тоже называя его Гансом). По словам Фута, в конце 1942 г. «Директор» приказал ему проинструктировать «Анну»: той следовало сказать брату, что с ним свяжется советская агент «Инге», а ещё один агент передаст ему для «Инге» радиопередатчик[490].

А вот дальше – противоречия. Радо пишет, что Ноффке должна была связаться с Мюллерами, а потом – с некой «Микки в Мюнхене», которая «благодаря связям в родном городе, сможет устроить Инге на работу в какое-нибудь учреждение. Это давало возможность советской разведчице легализоваться, что было главным на первых порах»[491]. Кто такая Микки? Радо объясняет: «Под этим псевдонимом значилась Агнесса Циммерман, давняя приятельница Александра Фута, то есть Джима. Он познакомился с ней в 1938 году, когда приезжал в Мюнхен по заданию Центра. Перед войной Агнесса навещала несколько раз Фута в Швейцарии. […] Большую роль тут сыграла зародившаяся любовь»[492].

Но согласно мемуарам Фута, в войну ему было совсем не до личной жизни![493] И, уделив истории с «Инге» не один абзац, он, тем не менее, ни о какой Микки и ни о каком Мюнхене не упоминает! Прикрывал возлюбленную? Или им двигало что-то ещё?

Продолжим читать воспоминания Радо: «Все шло, как было задумано. Но в момент приземления Инге потеряла чемодан, в который была вмонтирована рация. Отыскать его ночью она не смогла, а ждать рассвета было рискованно. […] Так Инге осталась без связи с Центром»[494]. Далее Радо рассказывает то, что мы уже знаем: как от Мюллера из германского Фрайбурга ушла весточка к его сестре Анне в швейцарский Базель. Но Радо дополняет свое повествование деталями, которые почему-то выпали из поздних версий и, как мы уже сказали, отсутствуют у Фута: «Прожив несколько дней у Мюллеров, Инге отправилась в Мюнхен к Микки. В первом же письме Микки сообщила Джиму, что ее навестила Инге, но у нее «потерялся весь багаж и она ждет, чтобы ей выслали одежду и обувь»»[495]. Более того, Радо приводит следующую радиограмму из Центра:

«10.4.43. Джиму.

1) Дайте указание Анне сообщить Гансу, что к нему принесут чемодан “от Эдит”, который он должен спрятать и хранить до тех пор, пока его не возьмет Инге, которая назовется “подругой Эдит”. 2) Напишите Микки, для передачи Инге, что в конце месяца она сможет взять у Ганса на его квартире часть своего потерянного багажа.

Директор».

Радо говорит, что «в июне Джим получил от Микки встревоженное письмо: Инге уехала от нее в середине апреля, обещала вернуться в Мюнхен к середине мая, но ее до сих пор нет. Микки очень обеспокоена. Действительно, столь продолжительное отсутствие Инге было непонятным. Джим, сообщив об этом в Центр, получил разрешение съездить в Базель и узнать у Анны Мюллер, что слышно от Ганса. Возможно, Инге живет у него?»[496]

В мемуарах Фута о письме от Микки ничего нет, но есть рассказ о том, как он действительно ездил в Базель на поиски Анны. И он очень чётко и подробно проговаривает следующее: не найдя её, он разыскал юриста, который имел с ней дела, и тот рассказал, что ей пришла телеграмма от брата, вызывавшего её к себе из-за болезни жены[497]. У Радо это превращается в такую историю: «И тут Джим вспомнил: Анна зимой ездила к брату во Фрейбург. Она сама рассказывала. Тяжело заболела невестка, жена Генриха. Анна выхлопотала германскую визу и приехала. К тому времени [невестка], правда, уже выписалась из больницы, но со здоровьем было еще плохо, и Анна взяла на себя хлопоты по хозяйству. […] Может, невестка опять заболела, и Анна поехала помочь? Ночью Джим отправил […] радиограмму Директору, сообщив, что не застал Анны дома, и высказал свои предположения»[498].

И Радо, и Фут едины: вызов к приболевшей родственнице был ловушкой – это гестапо выманивало Анну в рейх[499]. Но почему же Фут не упомянул о Микки в Мюнхене?

И вот теперь вернёмся к вопросу, с которого начиналась эта главка. Об аресте Мюллера Чичаеву из SOE сообщили летом 1943 г. Но как в SOE уже тогда могли знать такие подробности, если показания гестаповцев об этом эпизоде относятся лишь к 1944–1947 гг., публикация мемуаров Фута – к 1949 г., а до публикации воспоминаний Радо вообще оставались десятилетия?

Всё это заставляет вспомнить о предположении, что Фут был не просто этническим англичанином, а двойным агентом: и советской, и британской разведки. И если так, то он, Александр Фут, мог сообщить в Лондон об аресте Мюллеров, и, соответственно, членов группы «Тоник»… Иными словами, отвечая на вопросы Чичаева, в SOE могли придумать версию о подслушанном разговоре солдат об аресте парашютистов, камуфлируя данные, полученные на самом деле от Фута. Кстати! Разговор якобы был подслушан в поезде Фрайбург – Мюнхен, а именно там жила Микки – подруга Фута! То есть в SOE невольно проговорились?

Впрочем, это всего лишь предположение. Хотя, по идее, оно многое объясняет.

Но вернёмся к Эльзе Ноффке.

То, что немцам попалась именно Эльза Ноффке, можно считать несомненным. Начнём с косвенной детали.

Когда в мае 1945 г. американцы освободили женщин-заключённых концлагеря Равенсбрюк, то одна из них, «Лиз» (англичанка Одэтт Сэнсом, агент секции F SOE[500]), рассказала, что сдружилась в лагере с женщиной по имени Хелен Поска, о которой думала, что и та – британский агент. Напомним, что именно этой эстонской фамилией – «Поска» – пользовалась Эльза Ноффке при транзите через Англию.

То, что об этой женщине рассказала «Лиз», вполне сообразуется с тем, что известно об Эльзе Ноффке: она была арестована немцами в феврале 1943 г., а при аресте попыталась принять летальную таблетку[501]. К этому «Лиз» добавляла, что нацисты откачали Поску, прочистив ей желудок и дав ей молока[502], но как бы потом они её ни обхаживали, она не согласилась на сотрудничество с гитлеровцами[503].

Ещё доказательства. Сама задержанная во Фрайбурге женщина рассказала гестаповцам, что является советским агентом, а «судно, на котором она плыла в Германию, утонуло, но она была спасена и доставлена в Англию»[504]. На самом деле история несколько отличалась (как мы помним, судно «Оушн войс» шло из Архангельска не в Германию, а в Британию). Но совпадения налицо. Наконец, задержанная сообщила, что её компаньона ей выдали в Британии[505], а это соответствует известной нам информации о том, как уже в Лондоне руководитель миссии связи НКВД Чичаев перетасовал изначальные составы групп «Тоник» и «Содовая».

Судя по косвенным признакам, гестаповцы в общих чертах ознакомили Эльзу Ноффке из группы «Тоник» с тем, что им стало известно от её товарищей из группы «Содовая». Всё та же «Лиз» после освобождения рассказала со слов Эльзы: по приземлении в Вене группа «Содовая» всё-таки успела провести сеанс радиосвязи[506].

Но есть и ещё один очень интересный момент. От Эльзы Ноффке немцы узнали, что её муж – «гамбургский коммунист»[507]. Так оно и было: как мы помним, Эрнст Ноффке родился именно в Гамбурге. Но помним мы и другое: по прибытии групп «Тоник» и «Содовая» британцам показалось, что муж «Никитиной» (Ноффке) – это «Кольцов» (то есть Кёлер-«Конрад»). Не забыли мы и те характеристики, которые «Конраду» давали в Коминтерне («непостоянен в личной жизни»[508] и т. п.).

Британский следователь, беседовавший с «Лиз», зафиксировал следующее: «У меня сложилось впечатление, что Никитина ревновала Новикову, и последняя с основаниями на то могла стать причиной утечки»[509]. Может, и правда? Может, в нацистском плену членами групп «Тоник» и «Содовая» действительно двигали не только политика и идеология?

Из справки СВР: «По приходу наших войск в Вену в апреле 1945 года “Чайка” была арестована органами военной контрразведки “СМЕРШ” и особым Совещанием 15 сентября 1945 года была осуждена на 8 лет ИТЛ, срок отбывания наказания исчисляется с 24 апреля 1945 г.»[510].

Насколько можно понять, инкриминировали ей участие в радиоигре.

Как мы помним, в «оттепель» она писала заявление о том, чтобы ей перечислили зарплату умершего мужа. А он, сотрудник разведки Коминтерна Густав Шок-Борецки, умер не своей смертью. Он был «расстрелян с конфискацией»[511]. 14 сентября 1937 г. Шок-Борецки осужден военной коллегией Верховного суда СССР по статье 58-1 «а» («Измена Родине»), 58–11 «б» («Контрреволюционные преступления») и 58-8 («Террористические акты»). 25 марта 1938 г. вышло такое определение Верховного суда СССР за номером 4н-012558/57: «Был признан виновным в том, что являлся участником антисоветской троцкистской организации и с 1935 г. проводил шпионскую деятельность в пользу германской разведки»[512].

Посмертная реабилитация состоялась в ту самую «оттепель»: 5 апреля 1958 г. Военная коллегия Верховного суда СССР отменила приговор «по вновь открывшимся обстоятельствам за отсутствием состава преступления»…[513] Обычно это означало, что либо в основе дела лежал донос, либо следователь «перестарался»…

В справке из СВР говорится, что «дальнейшая судьба “Чайки” в деле не отражена»[514]. Но, как мы видели, заявление о перечислении ей зарплаты мужа она писала из города Инта Коми АССР, где, очевидно, и осела.

В своём рассказе, который подшит к делу Кёлера-«Конрада» в РГАСПИ, сидевший с ним вместе в венской тюрьме Мейзель приводил такие детали: «Особенно тяжело страдал Конрад благодаря обвинений Цвифельгофера и, однажды, в тайной переписке он писал, что последний все снова доводит его до кровавого пота. Так как похоже для гестапо он был полностью бесполезным, совместную работу с гестапо он категорически отверг. В середине 1943 г. был переведен в концлагерь в Маухаузен, что в дальнейшем с Конрадом было – не знаю»[515].

И западные, и российские источники согласны, что «Конрад» был убит в том концлагере весной 1945 г.[516] Расходятся только детали. В материалах РГАСПИ указано, что это произошло в марте. В СВР считают, что жизнь «Конрада» оборвалась в апреле «за несколько часов до прихода американских войск»[517].

Процитируем автора, знакомого с документами ГРУ: «[Эльза Ноффке] пропала, как и другие разведчики, которых Центр забрасывал на территорию Германии в 1942 г.»[518].

По рассказам И. Вольфрам, её отцу ещё в октябре 1943 г. в Москве лаконично сообщили, что Эльза не вернётся.

Во времена ГДР в одной из бывших камер Равенсбрюка висел портрет Ноффке с информацией о том, что её убили в ночь на 7 ноября 1943 г. (то есть на годовщину Октябрьской революции; это похоже на одну из идеологических натяжек; в 1991 г. все фотографии бывших коммунисток из Равенсбрюка были удалены). Но с тех пор обнародована, рассекречена новая информация.

В личном деле Эльзы Ноффке в фонде Коминтерна в РГАСПИ есть запись: «В 1943 г. Ноффке Эльза была арестована гестапо. Сидела в полицейской тюрьме в Берлине… В начале 1944 г. казнена»[519].

Однако, как следует из переписки SOE с НКВД, в конце мая 1945 г. Москва заинтересовалась и той информацией о судьбе «Никитиной»-«Поски», которую выяснили в Лондоне[520]. Освобождённая из концлагеря Равенсбрюк «Лиз» рассказала своим соотечественникам, что в последний раз видела подругу, которую знала как «Поска», 10 февраля не сорок четвёртого, а сорок пятого года. Та искала возможность получить европейский паспорт и просила связаться с «её друзьями», чтобы те сообщили о случившемся с ней её мужу[521]. Собственно, это и произошло: ведь в Лондоне Эльзу Ноффке знали под фамилиями «Новикова» и «Поска». Сообщение пришло (по крайней мере, в Лондон).

А ещё в тот день, 10 февраля 1945 г., Эльза сказала своей знакомой «Лиз», что её везут в Берлин[522]. Тайас считает, что на самом деле в ночь с 10 на 11 февраля её расстреляли в концлагере, а тело сожгли в крематории[523].

Сестра Эльзы Ноффке Альбин и её муж сгинули в репрессиях[524]. В частности, М.Е. Креппс был осужден Военной коллегией Верховного суда СССР по обвинению в активном участии в антисоветской террористической организации и расстрелян 27 октября 1937 г. Посмертно реабилитирован 6 июня 1956 г. Место захоронения – Донское кладбище, могила № 1…[525]

Пожалуй, из всех, о ком шла речь в этой главе, своей смертью умер только Эрнст Ноффке: 16 ноября 1973 г. в Восточном Берлине[526]. До этого он успел многое сделать. Хотя, конечно, не всё так просто.

Как рассказывает И. Вольфрам, у отца были очень сложные отношения с руководством вновь образованной ГДР, и даже в Восточную Германию он смог вернуться из СССР лишь в январе 1952 г. Там он поступил на работу в Издательство литературы на иностранных языках. В 1960 г. его приняли в пресс-службу Совета министров ГДР, в 1965 г. он стал научным сотрудником в Университете экономики в Берлине-Карлсхорсте. А до этого в Советском Союзе…

Во время войны Ноффке был зачислен в так называемый 99-й Институт Коминтерна, который занимался обработкой немецких солдат на передовой, а потом – военнопленных[527]. Суть дела в своих мемуарах описывает выпускник Кушнаренкова В. Леонгард: «В первые месяцы войны, когда немецкие армии продвинулись до Ленинграда и Москвы и заняли большую часть Украины, Коминтерн в сильной степени утратил свое значение. В начале 1942 г. это положение изменилось. Немецкая армия была отбита от Москвы и застряла под Ленинградом. Это дало Советскому Союзу возможность передохнуть и использовать эту передышку не только для формирования новых воинских частей, но и для наступления в политическом плане. Большую роль играла политработа, проводившаяся в лагерях военнопленных. […] Политработой в лагерях военнопленных руководили большей частью работники Коминтерна. Таким образом Коминтерн отнюдь не был отставлен с начала войны, как нечто бесполезное, но, наоборот, с начала 1942 г. получил новые задания»[528].

По рассказам И. Вольфрам, отец и сам не раз выезжал на фронт, где через громкоговоритель призывал солдат вермахта сдаваться. Не исключено, что именно на призывы Эрнста Ноффке отозвались двое из четырёх «ледорубов», о которых речь пойдёт через главу. Но прежде расскажем о новых открытиях в отношении группы «Тоник», о загадочном «Горелове».

…В августе 2019 г., будучи в Берлине в гостях у Инги Вольфрам, русский соавтор был представлен ею сотрудникам Мемориала немецкого Сопротивления. К счастью, теперь споры закончились, и в Германии одинаково уважительно относятся к памяти всех, кто пал жертвой Гитлера: не только немецких военных, устроивших покушение на фюрера в июле 1944 г., но и социал-демократов, адвентистов седьмого дня и, конечно, коммунистов. Более того, сотрудник Мемориала Андреас Хербст собрал самую большую коллекцию фотографий активистов именно Коммунистической партии Германии.

Между тем в британских Национальных архивах в Лондоне, в файлах SOE, относящихся к операции «Ледоруб», есть несколько разрозненных фотографий немцев – агентов СССР, которых сфотографировали, но так и не идентифицировали. Мы решили попытать счастья и переправили эти фотографии в Берлин.

Результаты оказались ошеломляющими.

Согласитесь, люди, чьи черты зафиксированы на этих фотокарточках, очень похожи! Первый – безымянный советский агент. Второй… Рудольф Файтшманн, биография которого всё ставит с ног на голову.

Сын еврея-лесопромышленника, в университете в Берлине он изучал юриспруденцию и стал членом КПГ. В 1933 г., с приходом к власти в Германии нацистов Рудольф эмигрировал во Францию. Там он работал над так называемой «Коричневой книгой» (то была публикация КПГ об истинных виновниках поджога рейхстага). В начале Второй мировой он, еврей, но при этом всё-таки германский подданный, был интернирован во Франции. А дальше…

Если смотреть на его биографию в контексте схемы «Ледоруб», то, по идее, у Рудольфа Файтшманна – безупречное «алиби». В 1941 г. он от всех этих европейских перипетий оказался далеко-далеко: бежал за океан, в Мексику, где в 1942–1943 гг. работал редактором в эмигрантском журнале «Свободная Германия».

Так откуда же тогда его фотография в деле в Лондоне?!

Ответить на этот вопрос сложно не только сегодня, когда все участники, кураторы и свидетели операции «Ледоруб» давно покинули сей мир. Ответить на него было трудно уже тогда. Дело в том, что после войны Рудольф вернулся в Германию, вступил в Социалистическую единую партию, созданную в советской зоне оккупации коммунистами и социал-демократами, и стал работать во внешнеполитическом отделе её печатного органа «Нойес Дойчланд», но 7 июня 1950 г. был найден мёртвым в своей квартире.

Незадолго до этого власти выявили в его редакции «шпионское гнездо», и в мае 1950 г. Рудольфа допросили. Официальная версия смерти – «отравление мясом»[529]. Что же произошло на самом деле?! В Западной Германии журнал «Шпигель» написал о «странном отравлении мясом после того, как Ульбрихт и Компания обнаружили, что старая мать [Рудольфа] жила в Вашингтоне»[530]. При этом допрос касался поездки Рудольфа в Прагу и… Лондон. Значит, в его биографии всё-таки был британский эпизод?! А дальше – загадки уже о группе «Тоник», в которую входили «Никитина»-«Поска»-Ноффке и таинственный «Горелов».

Не так давно в книге британского исследователя Стивена Тайаса, который повторно изучил протоколы допросов гестаповцев, допрашивавших советских агентов-«ледорубов», мелькнуло ещё одно возможное имя «Горелова»: не «Улноти» и не «Титце», а «Ernst Beutge»[531]. Если произносить по правилам немецкого языка, то должно звучать как «Эрнст Бойтге» (это важно, так как база данных РГАСПИ составлена на кириллице). Но как бы русский соавтор ни вводил это имя в базу данных Коминтерна (и «Бойтге», и даже «Беутге», и т. п.), совпадений не обнаружилось. Эрнстов там предостаточно, но фамилии у всех другие. Хотя… Нашлась в списках коминтерновцев пара-тройка людей по имени Эрнст вообще без фамилий. Может быть, «наш»? Первый – некий «Эрнст из Гамбурга»[532]. Фигура явно непростая. Например, в его деле есть… дыры. В прямом смысле: маникюрными ножничками из машинописного текста аккуратно вырезано имя одного его контакта в Германии в 1933 г. Остались лишь кавычки перед ним, которые в машинописный текст вставлены карандашом[533]. Иными словами, в засекреченный текст был внесён псевдоним человека, который не полагалось знать даже проверенным-перепроверенным кадровикам ИККИ. Значит, этот Эрнст оказался вовлечён либо в весьма деликатную операцию, либо в идеологически мутную историю[534]. В то же время в самом начале своей автобиографии «Эрнст из Гамбурга» пишет: «С 10 до 15 лет (1929 г.) я был активным членом молодежной организации»[535]. Формулировка, согласимся, несколько путанная. Но даже если предположить, что в 1929 г. этому Эрнсту было уже пятнадцать лет, то и тогда ему никак не могло быть в районе сорока пяти в тот момент, когда «Горелова»-«Улноти» описывали как человека именно такого возраста офицеры SOE. Еще один бесфамильный Эрнст из фонда «Коминтерн» в РГАСПИ – возможно, ближе к искомому (хотя его личное дело состоит из одного листка)[536]. Дата не проставлена, но, судя по состоянию и содержанию бумаги, документ относится, скорее, к двадцатым годам XX века, когда ещё актуальными были навыки… кавалериста. Такому Эрнсту в середине войны как раз могло быть около сорока пяти лет. Речь явно идёт о выпускнике одной из военных школ для коммунистов. Процитируем полностью (перевод с немецкого): «Товарищ Эрнст.

Политически хорошо подготовлен, имеет опыт в политической жизни, заинтересован в образовании.

Хорошо усвоил военно-тактический курс несмотря на то, что вначале не имел никаких познаний. По всем остальным военным предметам всё в порядке. Сможет развиваться. Все домашние задания добросовестно выполнял и всегда активно участвовал в занятиях.

Партийно-дисциплинирован, спокоен, имеет влияние на остальных товарищей, хотя не стремится к тому, чтобы влиять на них.

Езда верхом с уздечками – удовлетворительно (зачёркнуто, вписано от руки “хорошо”. — Авт.).

Стрельба – также (зачёркнуто, вписано от руки “удовлетворительно”. — Авт.).

В общем: очень хороший товарищ с большим потенциалом развития. Очень конкретное мышление.

Обязателен»[537]. Он или не он?!

А может, мы вообще занимались сизифовым трудом? Ведь ещё Шандор Радо писал, что спутник Эльзы Ноффке – это Генрих Кёнен по кличке «Франц»[538]. Но этого не может быть! Дело в том, что группа «Тоник» прибыла в Германию в феврале 1943 г., а Генрих Кёнен (действительно под кличкой «Франц») – почти за год до этого, 23 октября 1942 г.[539] Вполне вероятно, что на момент публикации своих воспоминаний Радо мог «мутить воду», скрывая истинные планы советской разведки, подменяя имена и смешивая в одну разные операции. Так с какой миссией летел в Германию истинный «Горелов»?

Помимо обмена фотографиями наша переписка с Мемориалом немецкого Сопротивления в Берлине включала и проверку псевдонимов. Точнее, проверку тех самых альтернативных псевдонимов «ледорубов», которые так и не были соотнесены с реально существовавшими фигурами, в частности, немецкого Сопротивления.

Там никак не среагировали ни на «Горелова», ни на «Улноти», ни на «Титце». Но когда мы дошли до «Ernst Beutge», сотрудник Мемориала Андреас Хербст прямо-таки воскликнул в своём письме: «Это, наверное, Ernst Beuthke!» И сам дал нам номер папки в РГАСПИ.

Когда же мы открыли этот файл, сомнений не осталось никаких. Особенно поразило нас сходство между «полицейской» фотокарточкой в полупрофиль, снятой в SOE и сохраненной в TNA, и снимком, приклеенным к той части личного дела этого человека в Москве, которая касается его пребывания в Испании.

Beutge и Beuthke. Казалось бы, разница – всего-то в двух буквах! По идее, транскрибируя с латиницы на кириллицу даже первые три-четыре буквы из этой фамилии, мы могли найти его сами в базе данных Коминтерна… Почему же не нашли, да ещё и были вынуждены смотреть дела бесфамильных Эрнстов?!

Просто в архиве Коминтерна этот человек оказался «зарытым» под ещё одним псевдонимом. Там он – «Грапп» или / и «Граап».

…Кажется, мы ни разу не объясняли, каков порядок чтения дел в РГАСПИ (как, впрочем, и в большинстве других архивов). Открывая дело, идёшь в обратном порядке: листы подшиты от наиболее поздних записей к более ранним. Получается эдакая биография-«перевёртыш»: сначала узнаёшь не где и когда человек родился, а то, где и когда он умер (или, по крайней мере, завершил карьеру) или при каких обстоятельствах о нём опять вспоминали в партаппарате.

Последняя запись в деле этого участника операции «Ледоруб» касается его сына. В 1961 г. он, советский гражданин Скороход Валерий Яковлевич, обратился в Исполком Союза Обществ Красного Креста и Красного Полумесяца с тем, чтобы найти своего отца – «ГРААПА Пауля Рихардовича»[540]. Известно, что тот «по линии Министерства обороны был направлен на закордонную работу (предположительно в Германию)»[541]. «Министерство обороны» – это интересно. Значит, Бойтке действительно работал не на НКВД, а на ГРУ. Но как это может быть: отец Пауль-Эрнст, а сын по отчеству Яковлевич?

В данном случае всё объяснимо: «[Граап Пауль Рихардович] был женат на советской гражданке, матери Скорохода», а она «в 1945 г. вышла замуж за Скорохода Я[кова], который усыновил её сына и дал ему своё имя»[542]. Установив это, сравним материалы РГАСПИ с тем, что на Бойтке есть в Германии.

Будущий «Горелов»-«Граап», Эрнст Бойтке, родился в удивительный день 03.03.03 (то есть 3 марта 1903 г.)[543] в берлинской семье, которая и без того вошла в историю. Его отец Рихард Бойтке был, по разным данным, то ли слугой, то ли токарем, но, как считается, именно он в ноябре 1918 г. провозгласил революцию перед ратушей Рейникендорфа и запомнился яркими речами в берлинском Совете рабочих и солдат. Потом он торговал табаком, но оставался членом КПГ, куда привёл и троих своих сыновей[544]. Младший Фриц – сварщик. Средний Вальтер – механик. Старший Эрнст, как считалось до недавнего времени в Германии, был единственным, кто «не изучал профессии» и подрабатывал на складе компании «Сименс»[545]. Однако записи в архиве Коминтерна дают несколько иную картину. Образование его действительно ограничилось восемью классами народной школы[546]. Но в отношении профессиональной принадлежности имеются конкретика и даже противоречия: в документах на русском языке Эрнст обозначен водопроводчиком[547], а на немецком он назван Rohrleger. Как по-немецки педантично уточнила И. Вольфрам, это – «трубоукладчик», и в Германии это «совершенно разные профессии»[548]. Пусть будет так, в любом случае – квалификация. Но не это главное. Все трое сыновей жили в берлинском округе Рейникендорф Борсигвальде, а центром жизни семьи стал участок «Сад друзей», также известный как «Маленькая Москва». Из его примерно шестисот пайщиков 80 % являлись коммунистами. Товарищество было не просто «рекреативным», многие здесь и проживали: старшие Бойтке – в беседке № 44, в которой потом поселился средний сын Вальтер с семьёй. Младший Фриц жил в 31-й, а старший Эрнст – в 22-й[549], куда привёл молодую жену Эллу. С ней у них позже родилась дочка Дорис. Правда, в 1941 г. последовал развод – когда Элла узнала, что в СССР у Эрнста появился ребёнок от другой женщины[550]. Но это мы забежали вперёд.

Насыщенной была и его параллельная политическая жизнь. С 1927 г. он связан с Союзом красных фронтовиков[551], которые в последние годы Веймарской республики вели в Берлине ожесточенные уличные бои с коричневорубашечниками гитлеровской СА. В 1932[552] или 1933 г.[553] (данные разнятся) в одном из таких боёв Бойтке получил серьёзное огнестрельное ранение. Его отвезли в знаменитую больницу «Шарите» и спасли; затем оттуда его тайно вывезли товарищи по партии[554]. После выздоровления Эрнст «работал по обучению актива [КПГ] военному делу и одновременно ведал складом оружия»[555]. Не склад ли «Сименс» имеется в виду, о котором современные германские источники пишут как о месте всего-то для приработка?

Но на него донесли[556], и через Щецин[557] он бежал в Советский Союз. Согласно документам Коминтерна, он прибыл в Россию в 1934 г.[558] До этого немецкие исследователи высчитали, что из Германии он должен был бежать не позже конца 1933 г., чтобы успеть зачать дочь Дорис, родившуюся в августе 1934 г.[559]

Бойтке действительно быстро освоился в Советском Союзе, выучил язык[560], перешел в советское гражданство[561] и поселился на Симоновском валу, в доме 1, квартире 68[562]. В СССР он нашёл и новую жену – Евгению Фёдоровну Столбунову (в будущем – Скороход). Рожденная в Москве в 1911 г., русская, беспартийная, она зарабатывала конторским трудом[563]. Позже, родив ребёнка и ухаживая за больной матерью, не работала. Но получала от Коминтерна 350–400 рублей[564]. За что?!

Весной 1936 г. и без того опытного в военных делах Эрнста Бойтке отправили на так называемые «Рязанские пехотные курсы»[565]. Сегодня это – знаменитое Рязанское гвардейское высшее воздушно-десантное командное училище. Но уже тогда данное военное учебное заведение, созданное в 1918 г., было необычным. Во Вторую мировую войну, с 1943 г., в нем стали готовить иностранцев – на тот момент офицеров-поляков и румын[566]. Но начало такой международной деятельности этого военного вуза приходится, оказывается, на 1936 г., когда сюда поступили коминтерновцы, готовившиеся к отправке в Испанию (один из них позже стал «ледорубом»).

Приведем цитату из аттестации, которую Эрнсту Бойтке дали в Рязани 23 апреля 1936 г. руководитель по тактике капитан Добровольский и командир взвода старший лейтенант Адамович: «Энергичный, инициативный, выдержанный, настойчивый, обладает силой воли, очень дисциплинирован, с товарищами общителен, упорно работает над собою. Стреляет из всех видов оружия отлично»[567]. Вывод, подписанный начальством всех курсов: «Может быть командиром взвода»[568].

Дальше события развиваются стремительно. Последние записи из Рязани датированы 10 мая. В тот же день принято решение о его командировании «по гр. “А”»[569], то есть в воюющую Испанию. Согласно «Акту об отправке», Бойтке получает на руки австрийский паспорт, 250 долларов и 250 французских франков[570] и уже через десять дней, 20 мая, проехав через Амстердам и Стокгольм, оказывается в Париже[571].

Интересная деталь: его парижский адрес – Hotel des Acacias[572] на улице с таким же названием. И эту же улицу 9 сентября 1939 г., въезжая в США, укажет как свой предыдущий адрес убийца Троцкого Рамон Меркадер[573]. Много и многих повидала та часть Парижа!

Но почему, добравшись до Испании, он не стал командиром взвода (хотя это было рекомендовано)?

В Испании Бойтке (будущий «Граап»-«Горелов»-«Титце»-«Улноти») воевал под ещё двумя именами: «Юлиус Зигель» и «Эмиль Шлузе»[574]. Возможно, он обладал самым большим количеством имён среди всех «ледорубов», превзойдя даже «Чайку». Обычно это свидетельствует о том, что речь идёт о весьма ценном и перспективном кадре. Но в Испании Бойтке так и не стал начальником, а служил «в качестве механика походной мастерской танковой части»[575]. Почему же он не пошёл выше?

В той же справке читаем: «Член КПГ тов. Люцов Куно, знающий его по Испании, отмечает, что он является честным пролетарским элементом, который, однако, за последние годы не вырос: политически недостаточно развит. В Испании он имел ряд конфликтов с товарищами в вопросах дисциплины»[576]. Не будем забывать и о том, что о «Горелове» говорила агент SOE «Лиз», сидевшая в концлагере вместе с «Поской» (Ноффке). Она называла его «зловредным типом»[577].

Согласитесь, это в корне противоречит той характеристике, которую Эрнсту Бойтке дали перед отъездом в Испанию на Рязанских пехотных курсах. Может быть, с разными людьми он вёл себя по-разному? Также нельзя исключать, что конкретно у Люцова с Бойтке могли быть непростые личные отношения. Вполне вероятно, это и имели в виду кадровики-составители справки (Гуляев и Ферстерлинг), которые в следующем абзаце обратились к ещё одному источнику: «В то же время партком местной организации Испанской Компартии отзывается о нём (то есть о Бойтке. – Авт.) положительно»[578].

Но тут же кадровики всё-таки «кивают» и на Люцова: «Тов. Люцов считает, что он не способен к самостоятельной работе, так как его политическая подготовка недостаточна, чтобы его можно было использовать в партии в трудных условиях сегодняшнего дня»[579].

Для понимания: Люцов – один из тех, кто в 1940 г. был назван кандидатом на зачисление в загадочную партшколу, действовавшую в период после расформирования МЛШ и до открытия спецшколы в башкирском Кушнаренкове[580]. То есть авторитетный товарищ. А «трудные условия сегодняшнего дня» – это кошмарная для СССР осень 1941 г. Справка о Бойтке датирована 12 ноября.

Кошмарной та осень была и для Бойтке: его – коммуниста, интербригадовца, но немца депортировали в Караганду.

И всё же «в конце 1941 г. или начале 1942 г. [он] возвратился в Москву и по вольному найму стал работать в министерстве обороны»[581].

Напомним, что парашютированная под Штутгартом в ночь с 24 на 25 февраля 1943 г. Эльза Ноффке «не смогла найти ни своего спутника, ни два чемодана» и отправилась к Мюллеру[582]. Таким образом, с первых секунд пребывания на немецкой земле «Горелов»-Бойтке стал действовать самостоятельно. И поначалу ему удалось выполнить свой план: в отличие от Ноффке, он сумел добраться до Берлина.

У неё было задание пробиться к «Красной капелле». А у него? В августе 1946 г. один из гестаповцев, который допрашивал его в рейхе, скажет, что цель этого советского агента – изучить противовоздушную оборону Берлина[583]. Может, и так…

В Берлине Эрнста Бойтке приняла у себя активист движения Сопротивления Элла Требе[584]. Но он повёл себя, конечно, очень неразумно, объявившись у родственников в товариществе «Сад друзей»[585]. Очевидно, он хотел повидать дочь Дорис… Много лет спустя она рассказала, что в 1943 г. «к ней подошёл и поцеловал странный мужчина». Затем ей объяснили, что это её отец[586].

Донос не заставил себя ждать… Всего взяли тридцать шесть человек[587]. Эрнста задержали не позже 18 мая, когда арестовали уже и его родителей Анну и Рихарда[588]. Среди других арестованных – прятавшая его Элла Требе, его братья Вальтер и Фриц, жена Фрица Шарлотта, её родители Анна и Эрих Беккер, друзья семьи Хенрих и Линна Мюллер и Фритц и Валли Радох (их обвинили в «содействии»)[589]. Арестовали даже разведённую с Эрнстом Бойтке первую жену, которая в застенках гестапо его не узнала: так он был изуродован пытками[590]. Её и беременную Шарлотту отпустили, а всех остальных казнили в концлагере Заксенхаузен 10–11 августа 1943 г. по прямому указанию рейхсфюрера СС Гиммлера. Личные вещи убитых, включая обручальные кольца, были конфискованы[591].

Казалось бы, всё крайне печально и очевидно. Но при перекрёстном анализе раздобытых нами теперь дополнительных сведений обнаружилось и несколько интригующих деталей.

Во-первых, изначально при завершении службы в Испании следующим адресом Бойтке в документах Коминтерна значился никакой не Советский Союз, а… Мексика (где мы уже нашли ещё одного человека из файлов SOE: упомянутого в начале этой главы Рудольфа Файтшманна)[592]. Допустим, что ответом на это является документ из того же личного дела в РГАСПИ, где Бойтке просит о возможности вернуться всё-таки в СССР[593]. Как мы знаем, в Советском Союзе он точно оказался, по крайней мере, к началу Великой Отечественной войны (когда был депортирован из Москвы в Караганду).

Но, во-вторых, «в 1946 или 1948 г. через своего представителя министерство [обороны СССР] запрашивало мать Скорохода, не хочет ли она выехать в Германию». Она отказалась, «так как официальным сообщением от 25 февраля 1943 г. она была поставлена в известность, что её муж пропал без вести»[594]. Согласимся, это крайне необычный поворот. Из Советского Союза и так не очень-то отпускали за границу, а тут переезд в Германию предлагают той, чей муж считается пропавшим без вести… К тому же 25 февраля 1943 г. – это дата парашютирования Бойтке, которое в SOE и НКВД сочли успешным. В тот день он никак не мог быть признан пропавшим без вести: как мы помним, первые сообщения о проблемах группы «Тоник» в миссии связи НКВД получили от британских коллег только летом 1943 г.

Наконец, в-третьих. Целиком обращение сына Бойтке, Скорохода, в Союз Обществ Красного Креста и Красного Полумесяца СССР звучало так: «Осенью 1961 г. сестра жены Граапа случайно увидела его в [московском] метро, но поговорить с ним не смогла»[595]. Померещилось? Или нет?

10 ноября 1942 г. Именно тогда на горизонте британской службы саботажа и диверсий SOE впервые появились агенты-«ледорубы», о которых пойдёт речь в этой главе. После Победы тому, что постарше (Йозефу Цеттлеру), предстояло стать полковником-орденоносцем «Казарменной народной полиции» Восточной Германии. А тот, что помладше (Альберт Хуттари), изберётся в бургомистры своего родного городка Брунн-ам-Гебирге в Нижней Австрии.

В схеме «Ледоруб» было, как мы уже знаем, несколько австро-немецких групп, но эта – единственная, участники которой выжили и продолжили карьеры, не попав в ГУЛАГ.

Впрочем, британцам их реальные имена стали известны только после войны. А осенью 1942 г. Русская секция SOE получила от коллег из НКВД информацию о том, что из СССР в Британию отправляются «33-летний Александр Якубов» и «41-летний Николай Харламов». 19 января 1943 г. они сошли на британский берег в шотландском порту Тёрсо.

Когда на время пребывания в Соединённом Королевстве им потребовалось выдать карточки на продукты и купоны на одежду, произошла новая трансформация: транзитные британские документы получили «швейцарцы». Старший – «Николас Кеслер». Младший – «Альбрехт Клейн».

Вместе – группа «Эверест»[596].

Сразу отметим занятную деталь: в Англии младший член группы использовал ту же фамилию («Клейн»), которая для старшего группы была основным довоенным псевдонимом. Почти у всех эпизодов этой истории есть своего рода «двойное дно».

Старший участник группы «Эверест» обнаружился во всех трёх базах данных: и в TNA в Лондоне, и в РГАСПИ, и у СВР в Москве.

Согласно паспорту гражданина СССР, личность его была взята из «запасников» III Интернационала. Имеющийся в картотеке Коминтерна Николай Сергеевич Харламов – шофёр[597], уволенный из Коминтерна в 1937 г. после выговора за ненадлежащий уход за своим автомобилем[598]. На практике это означало, что если даже после всех «чисток» конца 1930-х гг. в Коминтерне и в войну продолжал работать настоящий британский шпион– «крот», то до истинной личности «Харламова», сошедшего на шотландский берег, ему было не добраться. Может, этот «крот» рыл бы и рыл, но все равно уткнулся бы в тупик.

Британцы, разговорив прибывшего к ним «Харламова», пришли к следующим выводам:

«Советский гражданин баварского происхождения. 41 год. Женат. Атеист. […] В раннем детстве остался сиротой. В возрасте восьми лет начал трудиться на ферме, работая много и бесплатно. Потом был отправлен на шахту, где работал до 18–19 лет за очень низкую зарплату. Его здоровье ухудшилось настолько, что врачи сказали, что жить ему максимум до 28 лет.

Примерно в это время он приехал в Россию. Там ему назначили лечение, оказавшееся очень успешным. Конечно же, он очень благодарен и чувствует себя в большом долгу. Он вступил в Красную Армию, служил в пехоте и в танковых частях. Спустя некоторое время он стал заниматься нынешней работой […]

Общие характеристики:

[…] Похож на человека, который слепо выполнит то, что прикажут, и всегда так поступал.

Любимая тема для разговоров – Россия и как там замечательно […]

Навыки:

Обученный радиооператор. Много ездил (для партии) по Франции, Северной и Южной Америке, Испании, Италии, Польше и Балканам […].

Он служил политкомиссаром в интербригаде на испанской Гражданской войне […].

Он получает письма и телеграммы от семьи через посольство, что крайне необычно»[599].

Ещё интересная деталь. Согласно имеющемуся в архиве Коминтерна личному делу Цеттлера, английским языком он владел «слабо»[600]. Между тем в самой Англии посчитали иначе. Та же характеристика SOE гласит, что он «говорит хорошо на немецком, хорошо на австрийском диалекте, […] fair на английском»[601]. То есть приемлемо говорил. Более того, был в состоянии вести даже комплексные разговоры – в той же бумаге говорилось: «оказавшись в Англии и впервые столкнувшись с независимыми суждениями, [он] обращается к статистике, на которую можно положиться» (хотя автор бумаги и отмечал, что, на его вкус, «собственные взгляды [“Кеслера”] часто ребяческие»).[602]

Возможно, Цеттлер и засыпал англичан статистикой, но кое-что британская сторона поняла о нём верно. Настолько верно, что соотечественники Цеттлера в Германии сверяться могут и сегодня.

Коснемся его «работы на ферме», о которой услышали британцы. Откроем современный портал Германии (где, похоже, уже смутно помнят о реалиях начала XX в.), который называется «Кто был кем в ГДР?». Этот портал пишет о нашем герое нейтрально: в 1910–1919 гг. в биографии у Цеттлера – «начальная школа и работа в сельском хозяйстве»[603]. А ведь, если задуматься, «работа в сельском хозяйстве» в тот период для человека 1904 г. рождения означала, что гнуть спину он начал даже не в восемь лет (как он расскажет британцам), а всего-то в шесть. Видимо, натруженные и огрубевшие с детства руки стали причиной его чудовищного почерка: чтобы разобрать каракули Цеттлера, нам приходилось просить о помощи знакомых. Но и они оказались бессильны, и мы не цитируем некоторые отрывки из документов, потому что и коллективными усилиями не смогли понять, что же там написано.

В другой современной германской биографической справке на Цеттлера находим запись о том, что он был конюхом[604]. Занятная деталь: по-немецки это слово пишется Stallknecht. Второй его слог – Knecht – означает «батрак». Как мы сейчас увидим, созвучие символичное, но современным немцам в их реалиях, куда более благополучных, чем действительность первой половины XX в., оно даже не приходит в голову. Между тем именно «батраком у помещика в Баварии» Цеттлер значится по состоянию на 1917 г. (то есть в тринадцать лет) в анкете из архива Коминтерна[605]. Естественно, такие обездоленные люди были падки на популистские идеи. И Цеттлер пошёл в коммунисты.

Скажем ещё несколько слов о его происхождении. По данным картотеки СВР, «Цеттлер Йозеф родился 21 сентября 1904 года в г. Вольфердинг, Нижняя Бавария»[606]. Немцы, которые в иных вопросах всё-таки куда дотошнее, уточняют: место рождения – Вильсбибурге недалеко от Вольфердинга[607].

Но какое это было происхождение? По внешнему виду, наверное, можно сказать, что Цеттлер – типичный немец. Его фотографии чёрно-белые, но коминтерновская анкета гласит: «Блондин, глаза серые»[608]. Роста он был среднего: 172 см[609]. Мать – крестьянка[610]. Биологический отец, в честь которого и назвали нашего героя, Йозеф Феделмейер, в год рождения сына «с концами» эмигрировал в Соединённые Штаты[611]. Отчим – каменщик. И, как несколько высокопарно пишут в сегодняшней ФРГ, «отверженный семьёй, [Цеттлер] вырос в католическом детском доме»[612]. Чем это обернулось, мы уже знаем: с детства батрачил – пусть современные немцы и понимают это не сами, а из переписки британских спецслужбистов в Лондоне и документов Коминтерна в Москве.

Та часть справки из СВР, которая касается его ранней юности, довольно лаконична: «Член Компартии Германии с 1919 г. До 1931 года работал слесарем и шахтёром на различных предприятиях и шахтах Германии, одновременно участвовал в комсомольской и партийной работе»[613]. Немецкие источники подробнее: уже в 1918 г. Цеттлер – член группы «Спартак»[614]. Это – та самая коммунистическая группа, которая вскоре выступит одним из соорганизаторов Коминтерна. Если провести сравнительные подсчёты (наложить его возраст на канву исторических событий), то получается, что в 14 лет Цеттлер стал свидетелем Ноябрьской революции в Баварии и, очевидно, вдохновился новой формой государственного правления – демократией советов. Однако советской Баварии был отведен срок всего до 2 мая 1919 г. Как бы то ни было, с начала того года Цеттлер уже являлся членом КПГ[615].

О дальнейшей профессиональной карьере он сам писал в своей автобиографии: в 1919 г. стал учеником токаря на фабрике сельхозмашин в Линдау (Бавария), в 1921 г. числился рабочим, а в 1924–1931 гг. – шахтёром в, как тогда писали, Хаузгаме (Бавария) и Ахене (Рур)[616].

Стоит сказать, что, кроме процитированного выше отчёта о «Харламове»-«Кеслере», подготовленного офицером из SOE, ни в одном другом источнике о проблемах со здоровьем шахтёра Цеттлера не говорится. Тем не менее и без всяких справочников понятно, что даже в европейских шахтах условия труда до войны были крайне нелёгкими, и здоровья такая работа как минимум не прибавляла. К тому же не будем забывать о словах Цеттлера, пересказанных британским офицером, – о том, что врачи на родине ему отпустили лишь двадцать восемь лет жизни. Примечательно также, что в 1931 г. (то есть в критическом для него возрасте двадцати семи лет) он действительно оказался в СССР, где его, по его словам, и вылечили. Правда, в учреждение он попал не лечебное, а учебное.

Авторы справочника «Кто был кем в ГДР?» категоричны. Для полноты ощущений процитируем по-немецки: «1931 Absolventder “M-Schule” der KI in Moskau (nachrichtendienstl. Spezialschule) (Deckn. “Josef Klein”)».[617] То есть в 1931 г. Цеттлер оказывается в Москве в «М-школе» Коминтерна (которая названа разведывательной), и уже тогда ему присваивают псевдоним «Йозеф Клейн».

В доступных российских источниках нет никаких подтверждений тому, что этот псевдоним был присвоен ему именно в том году.

Что же касается характера учёбы, то сам Цеттлер в своей автобиографии писал лишь так: «1931 – слушатель спецшколы при ИККИ в Москве»[618]. Всего на два слова больше об этом в справке СВР: «В 1931 г. несколько месяцев был в Москве слушателем спецшколы при ИККИ»[619]. Что в данном случае означает «спец»? Может, как раз «разведывательная»?

На первый взгляд, словосочетание «М-школа» может быть отголоском русской аббревиатуры МЛШ, означающей Международную ленинскую школу, в которой в начале нашей книги мы увидели если не «мать», то, скажем так, «тётю» разведывательно-диверсионной спецшколы Коминтерна, действовавшей в годы Великой Отечественной войны в башкирском Кушнаренкове.

Однако в личной беседе с русским соавтором ведущий германский исследователь коммунистического прошлого, родившийся в смешанной немецко-русской семье, Владислав Хеделер уточнил, что до войны под «М-школами» имелись в виду не разведывательные, а военно-политические учебные заведения Коминтерна и отдельно взятой КПГ. «М» – от немецкого «militaerschule». Вот и исследователь истории ГРУ Александр Колпакиди оконченное тогда Цеттлером в СССР учебное заведение называет «военной (курсив наш. – Авт.) школой Коминтерна»[620]. И хотя, согласно данным книги «Организационная структура Коминтерна», учреждённая в 1920 г. централизованная военная школа Коминтерна вскоре была распущена[621], версия В. Хеделера и А. Колпакиди, судя по всему, ближе всего к истине. Во-первых, не школа, но военные курсы у Коминтерна оставались. Во-вторых, в Германию вчерашний батрак-конюх-шахтёр Цеттлер вернулся именно «в качестве преподавателя военной политики КПГ»[622].

Однако после 1933 г. и в автобиографии самого Цеттлера, и в справке о нём из СВР появляется слово «нелегальный», что обычно ассоциируется с разведкой. Но нет! Ещё нет: пока это была «нелегальная партработа в Голландии и Бельгии»[623].

Правда, ни на доминирующий тогда в официальной Бельгии французский язык, ни на считавшийся там не совсем «породистым» фламандский Цеттлеру в Бельгии переходить не пришлось: работу он вёл в немецкоязычном районе Бельгии (кстати, мало кто знает, но для части бельгийцев родным является именно немецкий язык; перед тем, как перейти на евро, бельгийцы даже добавили немецкий к французскому и фламандскому на свои франки; странно такое говорить, но не Коминтерн ли был одним из первопроходцев в деле отношения к Бельгии как к трехъязычной стране?). Ещё одна тогдашняя «целевая аудитория» Цеттлера – немецкие эмигранты в соседних Нидерландах[624].

В 1934 г. его и там, и там дважды арестовывают[625]: сперва задержали в Амстердаме и выслали в Бельгию, а затем, в марте, снова повязали и выслали обратно Нидерланды[626]. Он перешёл на нелегальное положение. А дальше – Испания.

В собственноручно написанных автобиографиях и собственноручно заполненных анкетах по поводу своего житья-бытья на Пиренейском полуострове Цеттлер допускает поистине интригующие противоречия. И дело не в плохом почерке – здесь всё читается как раз весьма чётко. То он так заполняет графу анкеты о пребывании за границей: «1934–1936 гг. – Испания»[627]. То в автобиографии указывает: «1937 – доброволец Интербригад в Испании» (то есть не включает в период пребывания в Испании даже 1936 г.). То всё-таки пишет: «1936–1937 гг. […] Сначала был лейтенантом, потом политическим комиссаром батальона»[628].

По одной из его же версий, он попал в Испанию задолго до начала гражданской войны (получается, покинув Бельгию / Голландию после того, как стал подвергаться там арестам)! Что он делал в Испании? Как этот блондин с серыми глазами смог раствориться в главным образом темноволосой и кареглазой южной среде? Интригующие вопросы, на которые пока нет ответа.

Согласно современным немецким данным, Цеттлер оказался в Испании всё же в 1936 г.: либо летом[629], либо в середине октября[630] (хотя и здесь мы видим загадочный люфт в несколько месяцев). Уже хорошо нам «знакомый» по характеристикам других «ледорубов»-ветеранов гражданской войны на Пиренейском полуострове «Густав» (ответственный за немцев в Комиссии по иностранным кадрам ЦК Компартии Испании) дал ему следующую оценку: «В военном смысле: очень вдумчивый, мужественный и ясный, но несколько медлительный. Личные качества: спокойный характер, хороший дух и высокий культурный уровень»[631].

Медлительный или нет, но повоевал Цеттлер, например, под Гвадалахарой[632], был политкомиссаром не какого-то тылового, а весьма боевого немецкого батальона им. Эдгара Андре[633], получил два ранения[634].

А дальше – ключевой момент, который позволит австрийскому историку Шафранеку написать: «в отличие от многих других агентов-парашютистов […], Цеттлер получил многолетнюю военно-политическую и разведывательную подготовку». За этой фразой – не только обучение в «М-школе» в Москве в начале 1930-х гг. За этой фразой – тот факт, что в Испании немецкого коммуниста Йозефа Цеттлера вербует Разведуправление Генштаба Рабоче-крестьянской Красной армии, то есть ГРУ.

Приведём официальный ответ СВР (лишний раз подчеркнём, что именно она унаследовала архив разведуправлений НКВД/НКГБ, выступавших «официальным перевозчиком» агентов-«ледорубов» в годы Второй мировой, чьими бы эти агенты ни были). Итак: «В 1936–1937 гг. находился в Испании в составе интербригад, где был завербован резидентурой ГРУ и направлен в Москву для использования на нелегальной работе по линии ГРУ. Окончил спецшколу ГРУ, получил подготовку по фото-, радиоделу, подрывному делу»[635]. Вот где речь идёт об истинно разведывательном учебном заведении! Ну, и, кстати: до сих пор об этом писали только полуофициально, но автор многочисленных книг об истории ГРУ А. Колпакиди назвал Цеттлера именно «сотрудником ГРУ»[636] (при весьма важной для российских спецслужб разнице между штатными сотрудниками и завербованными агентами).

В Испании своему вновь обретенному сотруднику Йозефу Цеттлеру резидентура советской военной разведки присваивает, честно говоря, не очень замысловатый оперативный псевдоним «José», «Хосе» (по сути, испанский эквивалент его немецкого имени «Josef», «Йозеф»). Кстати, мы не знаем, когда ему присвоили фамилию-псевдоним «Клейн» (может быть, в 1931 г. в «М-школе»), но с 1937 г. эта фамилия-псевдоним соединяется с новым псевдонимом-именем. Он сам пишет о себе в анкете: «Цетлер Йозеф / Клейн Хозе (по паспорту, по которому прибыл в СССР в 1937 г.)»[637].

В своего рода скобках разберём ещё одну занятную штуку. Почему из «Хосе» он стал «Хозе»?! Думается, будучи немцем, Цеттлер явно читал и произносил это испанское имя (José) по правилам сразу и испанского, и немецкого языка. Первый слог выговаривал на испанский манер – как «Хо», а во втором скатывался на то, как такое сочетание букв произносится в немецком имени «Йозеф» или, если коротко, «Зепп». Получалось «Хо-зе».

И даже став «José», работать он продолжил, прежде всего, по Северной Европе.

Из доклада «Густава»: «В апреле 1937 г. он был отобран партией для специального обучения»[638]. Из автобиографии: «С 1937–1940 гг. я был в школе Красной Армии (для работы)»[639]. А дальше… Согласно сразу двум источникам, в 1939 г. он вернулся в Нидерланды[640]. И, значит, оказался в той части Европы, где именно тогда закладывалась основа «Красной капеллы».

Не отсюда ли возникла версия о том, что, по прибытии в Соединённое Королевство, он намеревался оказаться на севере Франции?[641]

За время, остававшееся до войны, Цеттлер действительно много поездил.

Начнём с того, что «окучить» он успел не только Европу: сразу из нескольких документов следует, что в 1940 г. Цеттлер побывал со спецзаданием в США[642]. Интересно, встречался ли он в Соединённых Штатах со своим биологическим отцом Йозефом, который, как мы помним, туда эмигрировал? При прочих равных, скорее всего, именно из США Йозеф-младший ездил и на юг Нового Света (о чём упоминал в разговоре с британцами).

По другой версии, на тот же период 1940–1941 гг. приходятся его командировки по линии военной разведки в Румынию, Италию, Болгарию и Югославию[643] (хотя не будем забывать о странном «пробеле» 1934–1936 гг.; может быть, в каких-то из перечисленных стран он побывал ещё как «нелегал»-партиец?). К этой версии надо добавить и ещё одно загадочное противоречие из его автобиографии: «С 1940 по 1942 гг. был в Москве в школе Красной Армии»[644]. Наездами? Но, согласно А. Колпакиди, в 1939–1942 гг. он так и оставался на нелегальной работе в… Голландии[645]. Опять загадки…

Впрочем, на кое-какие вопросы можно ответить уже и сейчас, продолжив перекрёстный анализ доступных документов из TNA и РГАСПИ. Итак, британцы со слов «Харламова» записали, что он «связан с вдовой, у которой был ребёнок от первого мужа, а теперь появился и от него»[646]. По материалам РГАСПИ, в тот период женой Цеттлера стала Шарлотте Феллер: 1904 г. рождения, тоже член КПГ, но домохозяйка.[647] Дети Цеттлера, указанные в его анкете, – сын Хорст Феллер, родившийся в 1930 г. (получается, от первого брака жены) и сын Генрих Феллер 1942 г. рождения[648]. Последняя запись подтверждает, что со своей новой женой Цеттлер в формальном браке не состоял (иначе почему у ребенка фамилия матери, а не отца?). Но при этом где-то в 1941–1942 гг. Цеттлер всё-таки должен был вернуться с нелегальной работы из Голландии (или откуда-то ещё) в Советский Союз. Иначе совместный ребёнок не появился бы на свет.

Как следует из его сохранившегося пропуска, с началом войны Цеттлер оказывается в Куйбышеве (туда, кстати, была эвакуирована миссия связи SOE, и там мы уже «видели» некоторых других «ледорубов»). Сам Цеттлер писал: «в 1942 г. принят на работу в 1 Главное управление НКГБ, переведен из РУ Генерального штаба РККА»[649]. Как уточнили в сегодняшней СВР, «в 1942 г. «Хозе» был передан на связь I Управлению НКВД СССР»[650]. Ох и любят в спецслужбах свою терминологию: «передан на связь». Как бы то ни было, пропуск чётко гласит: «Цель поездки – в распоряж. НКВД СССР».

Но не меньшие занятности встречаем и в материалах британских спецслужб.

Листая эту книгу, читатель должен постоянно помнить, что британское общество образца 1940-х гг. значительно отличалось от нынешнего. Собственно, и сегодня, например, в рассказах о британской армии можно услышать, что там «офицеры с Юга, солдаты – с Севера». То есть офицерами становятся люди побогаче, а в солдаты идут из регионов, что победнее. Но в 1940-е это было ещё и подчёркнуто классовое общество. И классово сегрегированное. Например, пабы, разбросанные вокруг аэродрома «Темпсфорд» (с него, напомним, в сторону континента взлетали большинство «ледорубов»), делились на те, куда ходили офицеры, и на те, куда только и мог ходить техперсонал.

Вот и британская организация-партнёр советских НКВД/НКГБ, Special Operations Executive… Во внутриведомственной переписке в Москве её называли «сектой». Конечно, у этого есть основная причина: в Москве долго не могли понять, что такое SOE. Но ведь, назвав SOE «сектой» (пусть и невольно), в НКВД взглянули на суть многих вещей в тогдашнем британском обществе.

Дело в том, что и в SOE руководство было набрано из среды так называемых old boys: выпускников частных школ, отпрысков аристократических фамилий или семей с большими капиталами, которые общались друг с другом в закрытых лондонских клубах для джентльменов. И великая загадка состоит в том, почему такие, по идее, образованные люди не знали очевидных вещей и не сложили простой пазл.

Об очевидных вещах. Британцы «поместили» жену Цеттлера в сибирский город Омск[651]. Но, как следует из многочисленных российских документов, на самом деле семья Цеттлера проживала в Томске. Названия, конечно, и для русского уха похожие: Омск и Томск. Но расстояние между городами – 900 км, что равняется не менее впечатляющим 559 милям. О наличии этой пары сибирских городов известно любому, кто хоть что-то знает о России. И знающий всегда уточнит: Омск или Томск, Новгород Великий или Нижний, Ростов Великий или на Дону? Однако в SOE в Лондоне просто записали: «Омск». То есть, услышав, не переспросили. Значит, не знали, не разбирались[652].

Теперь про «пазл». Сами британские спецслужбисты указали со слов Цеттлера, что он «вступил в Красную Армию, [а] спустя некоторое время он стал заниматься нынешней работой»[653], то есть особыми миссиями за рубежами Советского Союза. И?

В SOE ведь поняли, что он баварец? Поняли! И этот баварец им рассказал, что у него есть отношения с Ворошиловым?[654] Рассказал! А Ворошилов – это же первый советский маршал, довоенный нарком обороны? Конечно! Так что ещё требовалось, чтобы сложить одно с другим и понять: перед ними – человек, приехавший по линии НКВД, но как минимум начинавший в военной разведке и, соответственно, обладающий квалификацией, нацеленной на решение заданий военного характера?! Он же, по сути, сам всё поведал.

Но нет! Британцы, отправляя его в 1944 г. в Австрию, продолжили записывать его в «политкомиссары»[655], из чего делались соответствующие выводы…

Вернёмся в 1942 г., когда для участия в схеме «Ледоруб» у Цеттлера появляется напарник.

Процитируем доклад приставленного к группе «Эверест» британского сержанта Кратцоффа, который наблюдал за «Александром Якубовым»-«Клейном», прибывшим из СССР вместе с Цеттлером-«Харламовым»-«Кеслером»:

«Австриец, 34 года, женат, истый католик.

Личные характеристики:

Лёгкого нрава, доброго естества, социален, умён, большой патриот Австрии, разговорчив. Расположен к Англии и англичанам. Презирает Кеслера, а тайно и всех русских, так что не собирается возвращаться в Россию после войны. […] Мечтатель и идеалист […]

Политическая деятельность:

Был членом социал-демократической партии до германской оккупации […] Бежал через чешскую границу […] по украденным документам. Провёл некоторое время на Балканах, постоянно двигаясь в сторону России. Сожалеет, что выбрал такой путь, говоря, что лучше бы отправился в сторону Англии. Собирается прекратить любую политическую деятельность после того, как Австрия будет освобождена […]

Младший брат был в […] 43-й дивизии австрийской армии унтер-офицером. Сейчас, наверное, уже офицер. Его дивизия была одной из тех, которые попали в Сталинград […]

По роду занятий занимался всем понемногу. Был учителем игры на цитре[656]».[657]

Ранее ещё и капрал Уайлд заметил, что «Якубов»-«Клейн» «считает себя австрийским националистом». И привёл слова своего собеседника, который утверждал: «если бы в начале войны он был не в России, а в Англии, то добровольно вступил в британскую армию»[658].

С чего начать опровергать практически всё, изложенное в этих докладных записках?!

Разберём, например, фамилию «Якубов», вписанную в советский загранпаспорт этого человека… Русский сразу скажет: фамилия с русским окончанием на «-ов», но с мусульманским корнем. Именем самого знаменитого Якубова в российской истории названа улица в Казани – это большевик Якубов Камиль Лотфирахманович, один из организаторов и активных участников I Всероссийского съезда коммунистов-мусульман, убитый в июне 1919 г. во время переговоров с солдатами восставшего Татарского запасного батальона[659].

Стоит, впрочем, признать, что такая фамилия распространена и в славянских районах на стыке Украины, Белоруссии и российской Смоленщины[660]. Более того, в рассекреченной ныне базе данных Министерства обороны Российской Федерации об участниках Великой Отечественной войны, награждённых правительственными орденами и медалями, мы находим Александра Якубова – уроженца Украины, получившего медаль «За отвагу»[661]. Очень смелое предположение, но всё-таки поделимся им: быть может, младший участник группы «Эверест» получил имя именно этого солдата, потому что тот его пленил?

Да! В реальной жизни «Якубов»-«Клейн» был не беглым, а пленённым австрийцем. Точнее, сдавшимся в плен. Настоящее его имя – Альберт Хуттари. Родился 30 декабря 1908 г. Возможно, он и играл на цитре, но через чешскую границу из Австрии не бежал, а оставался на родине после всех драматичных событий 1930-х гг. и работал на стекольной фабрике в Брунне-ам-Гебирге. Оттуда, из Австрии, его и призвали в вермахт. Но, попав на Восточный фронт, он сдался на милость Красной армии.

Приведем ответ СВР на запрос ВГТРК: «По одному из архивных дел проходит «Ян»-Альберт Хуттари, 1908 г.р., […] гражданин Австрии, который в апреле 1942 г. добровольно сдался в плен. Завербован НКВД СССР и в августе 1942 г. передан в Первое управление»[662].

Конечно, можно предположить, что (по выражению выпускника спецшколы Коминтерна в Кушнаренкове В. Леонгарда) ставший советским агентом «Яном» солдат Хуттари – один из тех военнопленных, которые «из оппортунистических соображений готовы были подписать воззвания и декларации, направленные против Гитлера»[663]. С австрийцами так действительно бывало[664]. Впрочем, сдавшегося в плен Красной армии Альберта Хуттари ни в чём убеждать не требовалось. Реальный сталинский Советский Союз ему, может, и не приглянулся, но у себя в Австрии Альберт являлся членом Коммунистической партии Австрии с более чем солидным стажем – с 1929 г.[665]! Вместе с отцом он входил в ячейку Сопротивления на своей стекольной фабрике[666]. Согласно записанным после войны собственным свидетельствам Альберта, он получил от компартии «обязательное задание (курсив наш. – Авт.) по попаданию в Советский Союз, так как со дня на день ожидался мой арест»[667].

То, что он сдался в плен в апреле 1942 г., – лишнее подтверждение того, насколько он верил в «первое государство рабочих и крестьян». Конечно, к весне того года Красной армии удалось отбросить немцев от Москвы и сорвать немецкий план «блицкрига», «молниеносной войны». Но никакого перелома ещё не произошло, и стратегическая инициатива оставалась за немцами: в 1942 г. они перешли в новое наступление, пытаясь пробиться к Волге (Сталинград) и в Закавказье. Конечно, рядовой солдат об этом ничего не знал. Да и в победители СССР было записывать ой как рано. Сдавшись Красной армии, Хуттари совершил тогда очень смелый, идеологически выверенный поступок.

Рассказанная нами его реальная предвоенная биография объясняет, почему его дело мы не нашли в архиве Коминтерна. Его Коммунистическая партия Австрии, конечно, входила в III Интернационал. Но сам он оставался в Австрии и в Москве никаких анкет заполнять не мог[668]. Впрочем, и без подтверждения из РГАСПИ у нас нет сомнений: в картотеке SOE и у СВР хранятся материалы явно на одного и того же человека.

Итак, группа «Эверест» оказалась в Британии, и теперь уже с ней начали обсуждать место для парашютирования. Точка была определена такая: в 19 1/2 км к северо-востоку от Винер Нойштадт и в 8 км к юго-западу от Берндорфа в Австрии[669], то есть там, где изначально собирались выбросить несчастную группу «Кофе», глава о которой в нашей первой книге не случайно называлась «Между молотом и наковальней»[670]. Однако вмешавшийся офицер связи, представлявший Королевские ВВС, указал, что означенная точка находится слишком высоко в холмах, и лучше бы прыгнуть ближе к Дунаю или к озеру Констанц. Это район, где высаживалась группа «Содовая».

18 февраля 1943 г. комендант дома в Хэнстедс, куда поместили группу «Эверест», майор Саундерс писал в штаб-квартиру SOE о том, что руководитель миссии связи НКВД полковник Чичаев спросил у него, можно ли обеспечить группу пистолетами и наушниками, чтобы они поупражнялись в стрельбе, а также совершили ночной марш, который включал бы зарывание парашюта. Майор Саундерс (один из тех, кому показалось, будто члены группы друг другу не доверяли) считал, что это «вызовет большое любопытство местных»[671]. Тем не менее такая корреспонденция доказывает, что стороны собирались перебросить группу «Эверест» в ближайшем будущем. Кто знал тогда, что всё растянется до 1944 г.!

11 марта 1943 г. группу «Эверест» отвезли в лондонский Кроптон-Корт, настроив на скорый полёт на континент с аэродрома «Темпсфорд». Но, как и в случае с предыдущими «ледорубами», их полёт был отменён: из-за неподходящих погодных условий во время мартовских и апрельских полнолуний.

Паузу решили заполнить занятиями – о том, как избежать задержания по приземлении. Особое внимание уделялось способам, позволяющим обмануть нюх собак: в частности, рекомендовалось использовать деревянную обувь[672].

Тем временем пришла новость о том, что полёты до Вены невозможны до осени. Расстроились не только советские представители – недовольны были и эмигранты-поляки, которым сказали, что недоступен и их меридиан восточной долготы. Майор Седдон обратился к руководителю всей SOE Хамбро:

«Это поставило нас в очень неудобное положение перед нашими советскими коллегами, так как мы уже проинформировали их, что они могут располагать апрельским периодом, а задержка до октября была бы весьма пагубной для наших отношений и для духа агентов, о которых идёт речь.

В прошлом у нас уже была такая нехорошая ситуация, и было бы крайне нежелательным, чтобы дополнительные агенты были бы отозваны Советами в Россию на основании того, что мы неспособны выполнить наши обещания…

Операция “Ледоруб”, хотя и является основанием испытывать стыд, является весьма важной для поддержания доброй воли НКВД в Москве, так как вышестоящие инстанции считают, что наша миссия в Москве составляет важный пункт политики, и было безусловно нежелательным давать НКВД повод прекратить её работу на основании того, что мы проявили вялость в осуществлении схемы “Ледоруб”»[673].

Но, может быть, офицеры SOE были заложниками большой политики?

…Ни соавтор-англичанин, ни соавтор-русский не относятся к тем, кто рассматривает отношения Лондона и Москвы как череду сплошных заговоров и контрзаговоров. Напротив, мы взялись за написание совместных книг и статей, за съёмки соответствующих специальных репортажей, веря (возможно, наивно) в то, что наши народы могут и умеют работать вместе. Но и от любителей теорий заговоров никуда не деться. Попробуем взглянуть на то, о чём мы пишем, их глазами. Что, если все эти бесконечные переносы вылетов групп советских агентов в сторону Австрии (до этого – и группы «Содовая») – часть закулисного плана, инспирированного на самых верхних этажах власти в Лондоне?

…Переводивший Сталину на конференции в Тегеране Валентин Бережков в своих мемуарах не пытается выставить себя всезнайкой и доказать, что видел и слышал прямо-таки всё. Более того, он признаётся, что сопровождавший Сталина «первый маршал» Клим Ворошилов на той конференции даже посоветовал ему, Бережкову, быть «понапористей»[674]. Но, будучи большим педантом, В. М. Бережков нашёл, на его взгляд, самый точный источник информации, касаемой вопроса об Австрии. Речь идет о вышедшей по свежим следам, в 1946 г., наделавшей много шума и вызвавшей большие споры книге также присутствовавшего на конференции в Тегеране сына президента США Эллиотта Рузвельта. Тот привёл в ней следующий диалог с отцом после окончания одной из сессий:

«– Всякий раз, когда премьер-министр [Уинстон Черчилль] настаивал на вторжении через Балканы, всем присутствовавшим было совершенно ясно, чего он на самом деле хочет. Он прежде всего хочет врезаться клином в Центральную Европу, чтобы не пустить Красную Армию в Австрию и Румынию и даже, если возможно, в Венгрию. Это понимал Сталин, понимал я, да и все остальные…

– Но он этого не сказал?

– Конечно, нет. А когда дядя Джо говорил о преимуществах вторжения на западе с военной точки зрения и о нецелесообразности распыления наших сил, он тоже все время имел в виду и политические последствия. […] На беду премьер-министр слишком много думает о том, что будет после войны и в каком положении окажется тогда Англия. Он смертельно боится чрезмерного усиления русских»[675].

Нервозность по поводу усиления Советского Союза и знаменитая салфетка на приёме в Кремле, на которой Черчилль расписал для Сталина проценты послевоенного влияния Москвы и Лондона в том числе на Балканах, – всё это, конечно, правда. Тем не менее Черчилль после войны категорически опровергал воспоминания Рузвельта-младшего о планах вторжения в Европу не через Нормандию, а через Балканы (и, соответственно, лишения Советского Союза возможностей манёвра, среди прочего, в Австрии). Сэр Уинстон писал так:

«В Америке стало легендой, что я стремился предотвратить операцию через Ла-Манш под названием “Оверлорд” и что я тщетно пытался заманить союзников в какое-то массовое вторжение на Балканах или в широкую кампанию в восточной части Средиземного моря, которая самым эффективным образом сорвала бы операцию “Оверлорд” [в Нормандии]»[676]. Эту «легенду» Черчилль развенчивал, уверяя в том, что пересказ неточный.

Для кого-то всё это – типичный заговор, который попросту вскрылся. Мы со своей стороны скажем следующее. Конференция в Тегеране прошла в конце 1943 г. Но весной 1943 г. в Лондоне, как мы видели, действительно переживали из-за того, что не могут вовремя переправить в ту самую Австрию советскую группу «Эверест». Конечно, и на это можно возразить: мол, переживания были на низовом уровне, и переживавший об отсрочках вылетов «ледорубов» майор SOE не знал, какие приказания его начальство получало с Даунинг-стрит. Но не начальство ли этого майора дало добро на то, чтобы объяснить советской стороне, в чём состояла загвоздка?

Целое оправдательное письмо в итоге ушло в миссию связи НКВД в Лондоне из штаб-квартиры SOE на Бейкер-стрит. В письме говорилось, что с 1942 г. Королевские ВВС прекратили полёты в сторону Австрии после апрельского полнолуния, так как на такой долгий полёт не хватало тёмного времени суток. К тому же после налётов союзников немцы усилили свою противовоздушную оборону в районе Мюнхена, и перелёты до Австрии стали ещё длиннее, потому что лётчикам приходилось обходить новый район усиленной ПВО[677].

Начали обсуждать альтернативы: парашютирование в районе германского Аугсбурга, докуда самолёт успевал долетать с разворотом за тёмное время суток (от этого отказались сами «ледорубы», ибо оттуда им пришлось бы преодолеть по земле 300 км[678]); полёт не на бомбардировщике, а на лёгком разведывательном самолёте (от этого отказались Королевские ВВС)[679].

Других вариантов не было. Пришлось запасаться терпением и ждать наступления осени с её более длинными ночами. А группу «Эверест», как и её предшественников из групп «Тоник» и «Содовая», стали, убивая время, возить по стране.

С 27 августа по 12 сентября – отель «Бэйлиз» в лондонском районе Саут-Кенсингтон[680], потом – опять Хэнстедз. В тот же период Чичаев попросил снабдить группу британским радиопередатчиком, который доставал бы из Вены до Москвы. Таковой им выдали, но он показался «Кеслеру» неисправным, из-за чего вылет был перенесён и с 10 октября. 22 октября (тогда закончилось полнолуние) – вновь отмена. 26 октября группу перевели в Алдертон-Холл в графстве Эссекс.

Впрочем, до этого произошёл не вполне понятный случай: «Клейн» выпил пива и пошёл общаться с местными «леди»[681], после чего майор Крассовски из SOE заявил агентам, что, «возможно, их отправят в СССР». Уайлд, который видел их сразу после этого разговора, отметил, что оба «были бледными и тяжело дышали»[682]. Вероятно, они знали о произошедшем с группой «Кофе», которая действительно была отозвана в Советский Союз (а потом поголовно попала в ГУЛАГ)?

Конфликт разрешился, однако вылет 7 ноября также отменили. И дело было не в годовщине Октябрьской революции. Просто Королевские ВВС стали предлагать осуществить рейс в Австрию уже не из Англии, а из Италии, где союзники заняли новые территории, которые оказались к Вене ближе, чем аэродром «Темпсфорд»[683]. Более того, в британской переписке есть телеграммы, где оговаривается возможность вылета с «Темпсфорда» и приземления в итальянском Бриндизи (с вариантом, в случае необходимости, сбросить агентов на обратном пути[684]).

Однако и вылет 19 ноября был отменён – из-за тумана, который накрыл всю Европу…[685] Справедливости ради надо сказать, что в СССР Джордж Хилл, в свою очередь, жаловался на то, как без конца срывались вылеты и советской военно-транспортной авиации[686], и «Аэрофлота»[687] – даже в тылу. Мы действительно говорим уже не о беспомощном младенчестве, но о всё ещё неуверенном отрочестве авиации.

В итоге группа «Эверест» встретила в Англии новый 1944 г., а окончательный вылет состоялся 6 января. Вроде бы последними словами «Харламова»-«Кеслера»-Цеттлера перед тем, как захлопнулся люк, были: «Спасибо большое за всё, что вы сделали. Вы большие молодцы».

Кое-что пошло по новому плану: пролетев над Австрией и сбросив советских агентов, самолёт ушёл в сторону Средиземноморья (правда, не в Бриндизи, а на Мальту[688], но какая разница?). А что-то нарушило все планы: достигнув согласованной точки, пилот обнаружил под собой лагерь для военнопленных. Начав маневрирование, он сбросил агентов с разницей в 3 минуты. Это означало, что на земле они оказались то ли в 8 километрах, то ли в 8 милях друг от друга…[689]

И вновь о категоричности. На этот раз, пожалуй, со стороны СВР. Цитата: «Как следует из материалов дела, после прибытия в Вену [ «Ян»-Хуттари] проявил трусость, спрятался у своих родителей и никаких действий по легализации своего напарника «Хозе» не предпринял»[690].

Впрочем, не будем забывать о том, что дело, на которое ссылаются в сегодняшней СВР, относится к тем временам, когда советская разведка числилась в сталинских НКВД/НКГБ. Там формулировки подбирали зубодробительные – да ещё и с запасом зубодробительности.

К тому же надо иметь в виду, что нынешним европейцам свойственно уже такое подчёркнутое человеколюбие, которое не коррелируется не только со сталинскими порядками, но и с реалиями самих стран Западной и Центральной Европы времён Второй мировой войны. Учтем это, сравнивая версию НКВД с современной австрийской версией.

Соответствующую очень подробную статью подготовила и опубликовала под эгидой Документального архива австрийского Сопротивления (DÖW) исследователь Бригитт Халбмайр[691]. Важная оговорка с её стороны: она предлагает с осторожностью относиться к, как она считает, идеологически ангажированным материалам, опубликованным в ГДР. Сама же Халбмайр проделала колоссальную работу по сведению всей информации о группе «Эверест»: во-первых, той, что ранее была изложена австрийским историком Хансом Шафранеком (он, в частности, проанализировал показания гестаповца Занитцера, который «вёл» группу «Эверест», а после войны предстал перед австрийским судом)[692], во-вторых, также выложенными в открытый доступ интервью, взятыми у родственников Альберта Хуттари[693], и, в-третьих, его собственными показаниями, которые мы уже начинали цитировать выше[694], но на которых теперь остановимся подробнее.

Итак, приведем выдержки из интервью, записанного с Идой Хуттари, о её девере Альберте: «У моего мужа был брат, который по политическим соображениям перебежал к врагу. Мы долго о нем ничего слышали. [Но] в один прекрасный день, 9 января 1944 г., в 9 часов вечера раздался стук – я была с сыном и свекром дома, мой муж был на службе. И вдруг – стук, и кто же стоит на входе? Мой деверь. Вот это был сюрприз, мы все остолбенели. Моя свекровь и тетя как раз были в кино, не дома. И тут свёкор говорит: “Боже мой, как же я жене скажу, что наш парень тут?” И вот, они возвращаются из кино, а Альберт в моей комнате. Я свекровь и тётю спрашиваю, как им кино, а они отвечают, что грустное и так далее. И свекровь отвечает, что ей сегодня кое-что приснилось – чистая правда – приснилось, что Альберт стоит у двери. Свекровь ответила: я бы так ему обрадовалась! После этих слов Альберт вышел из комнаты»[695].

Почему же он оказался у родственников? Действительно струсил? Согласно современному австрийскому исследованию, после того как агенты были сброшены с британского самолёта на расстоянии то ли в 8 км, то ли в 8 миль друг от друга, события развивались следующим образом.

Несмотря на то что их засекли, и Хуттари, и Цеттлер смогли скрыться. Хуттари сутки просидел в какой-то «трубе канала», потом спрятал рацию и отправился на явочную квартиру. Так как на явке отсутствовал контакт, он пошёл к своим родителям в Брунн-ам-Гебирге. Как мы уже знаем, они его приняли. Но каждый второй вечер у Хуттари проходили карточные игры с соседями – Вильдами, Мюлльнерами и Ирмлерами, и это вызывало особое внутреннее напряжение, так как в соседней с играющими комнате скрывался Альберт. Только вечером, после 22.00, он выходил во двор, чтобы выкурить сигарету и подышать свежим воздухом.[696] Дополнительный риск состоял в том, что и Ида Хуттари, и ее муж работали на вермахт: Адольф Хуттари служил инструктором в казарме, а Ида отвечала за выдачу обмундирования военнослужащим на военном производстве в Брунне-ам-Гебирге[697].

Ида и Адольф Хуттари[698]

Цеттлер при приземлении сильно поранил ладони. Тем не менее он форсировал реку Лейту и спрятался в стоге сена. Там его на следующий день обнаружили и поддержали некие сельскохозяйственные рабочие (похоже, из числа угнанных на работу в рейх иностранцев). Судя по всему, и Цеттлер на явочной квартире никого не нашёл, а потому обратился за помощью ко всё той же семье Хуттари. И это несмотря на то, что в Англии считали, будто он и Альберт не доверяли друг другу. Маскировались? Или действительно не доверяли, но деваться им друг без друга было некуда? Нельзя забывать и то, что для германца Цеттлера Австрия – всё-таки чужая страна, а для Хуттари – родина.

В течение двенадцати недель, прошедших с момента его приземления до ареста, Цеттлер находился сначала у тех самых соседей Хуттари по фамилии Мюлльнер, а затем его приютили семьи Хольцеров, Ойгена и Валери Татар, Хохмайстеры и Вундсамы.

Среди помогавших Цеттлеру была и Хильде Циммерманн. Она рассказывала: «И [вот встал вопрос] как ему выходить на связь? Тогда мы искали повсюду место и нашли ателье в Пратере. У меня был ключ от этого ателье, да. Я там еще студенткой была. И однажды ночью мы пошли [туда]»[699]. Для передвижений Цеттлера по городу Хильде придумала такую легенду: «Значит, мама с ним познакомилась в кино или еще где-то, и потом ведь – она одинока, а тут кто-то есть». Но предложенное ателье Цеттлер забраковал: судя по всему, в розетках был не тот ток, который был нужен для работы радиопередатчика[700].

Семья Хуттари жила в стеснённых условиях – в двухкомнатной квартире[701] обитали пять человек: родители, старший сын Адольф с женой Идой и их ребенок Фреди. Поэтому, когда на пороге появился Альберт, они попросили семью Вильд приютить его[702]. Те согласились.

В половине шестого утра 30 марта 1944 г. в дверь постучали. На пороге были переодетые в газовщиков гестаповцы…

По версии гестаповцев, прозвучавшей на послевоенном судебном процессе, они сразу навалились на Альберта. По другой версии, рассказанной Идой Хуттари, «газовщики» ворвались в квартиру и потребовали выдать Альберта и его пистолет. При этом они так грубо оскорбляли его мать, что Альберт вышел с пистолетом из укрытия. Тогда мать встала перед сыном, чтобы его не застрелили. Так, по мнению Иды Хуттари, мать Альберта дважды подарила ему жизнь[703].

Альберт, выступивший в качестве свидетеля на послевоенном процессе против венского гестаповца Занитцера, так описал дальнейшие действия «газовщиков»: «Меня заковали в наручники за спиной, сняли штаны и били меня, [в том числе] резиновой дубинкой. […] Меня били со спины вниз до крестца и ниже – до нижней половины голени»[704]. В течение восьми недель после этого Альберт не мог ни сидеть, ни лежать на спине[705].

Всех, кто был в квартире, арестовали и отвезли в гестапо. Их ждали концлагеря Дахау и Равенсбрюк…

Цеттлера взяли, когда он находился в доме семьи Вундсам. Взяли в кровати, били железными цепями[706].

И здесь тоже были арестованы все присутствующие: скрывавшие советского агента Анна Вундсам, её дочь Хильда, а также сын Оттмар, который, будучи солдатом вермахта, приехал в отпуск.

В конце марта и начале апреля арестовали и всех остальных, кто в предшествовавшие недели укрывал Цеттлера: Мюлльнеров, Хольцеров, Татаров… Их тоже били[707].

За семьёй Хуттари уже следили – ведь их сын сдался на фронте русским. К его брату Адольфу даже обратился агент-провокатор – сотрудник гестапо Брёдль. Он представился членом организации сопротивления и сообщил ему новости от младшего брата, перешедшего на сторону русских. Брёдль якобы планировал подготовить для Альберта укрытие, в связи с чем просил Адольфа Хуттари делиться любыми новостями от него[708].

Отправной же точкой этой истории являются события, в которых мы вновь упомянем SOE: в мае 1942 г. её агенты-чехи убили «пражского мясника» Рейнхарда Гейдриха. Это привело к операциям возмездия против мирного населения, а также подстегнуло гестапо во всей Центральной Европе к расширению оперативной работы. Поиск парашютистов стал приоритетом, и скоро, как показал гестаповец Занитцер, он заимел целую «картотеку агентов, обученных противником»[709].

Как у Занитцера оказалась такая картотека? В СВР считают, что «в марте 1944 г. “Хозе” и “Ян” были арестованы гестапо из-за предательства одного австрийского коммуниста, с которым «Хозе» был связан в Вене»[710].

Участник австрийского сопротивления Йозеф Хольцер (укрывавший Цеттлера) свидетельствовал: «Все товарищи, кто давали убежище парашютистам, на 100 % были надежными. Было безопасно до тех пор, пока не вмешался начальник общегородской ячейки КПА по Вене […] Роберта, что впоследствии привело к нашему аресту 30/31 марта 1944 года»[711].

Полное имя этого человека – Роберт Вейдингер. Вот кого имели в виду в СВР!

Приведем ещё показания, прозвучавшие в австрийском суде 11 сентября 1948 г.: «Когда Хольцер отказался сообщить данные об агентах-парашютистах, Занитцер отдал распоряжение о том, чтобы его положили на стол и выпороли хлыстом. В промежутках между этим он задавал Хольцеру другие вопросы. Такой “допрос” продолжался всю ночь»[712]. В итоге, насколько можно понять, Хольцер признался, где искать Цеттлера. Зная остальные связи в среде участников Сопротивления, гестапо быстро обнаружило и Хуттари.

Вновь процитируем справку из СВР. О Хуттари-«Яне»: «На допросах [он] дал признательные показания, согласился на сотрудничество и участие в радиоигре»[713]. О Цеттлере: «Уличенный показаниями “Яна”, “Хозе” сознался, что он являлся агентом-радистом НКГБ СССР, дал согласие установить с нашими органами радиосвязь и работать под диктовку немцев»[714].

Хуттари в застенках гестапо[715]

Впрочем, комментируя эти формулировки сталинских времён, в сегодняшней СВР оговорились: речь идёт о ситуации, когда к людям применяли пытки. Доказательство – показания Хуттари в суде над гестаповцем Занитцером: «Затем Занитцер потребовал, чтобы я связался с моим куратором. […] Он угрожал мне истреблением всего моего рода, если я откажусь. […] Я вынужденно выходил на связь и передал мой сигнал тревоги. Я получил телеграмму со следующими словами – “Мы тебя очень хорошо расслышали”»[716].

Важная деталь: в справке СВР говорится, что «Хозе»-Цеттлер «дал немцам заведомо неправильные условия связи, в результате чего связь с нами не была установлена»[717]. Но из показаний Хуттари следует, что это он предупредил московский Центр о провале: «Я ответил – “Добрался в целости, большие трудности, Зепп у хороших друзей”. Вместо имени Зепп я передал его имя на испанском, так как мы заранее условились, что если все будет плохо, то имя Зепп не будет упоминаться»[718].

Однако версию СВР о том, что истинным «крепким орешком» для гестапо был всё-таки Цеттлер, подтверждают материалы… гестапо. Из показаний Занитцера: «Допрос Цеттлера был очень коротким, так как я предъявил ему информацию из моей картотеки о том, что его сообщником был Хуттари. Цеттлер подтвердил это. Он мне не сообщил, где находится Хуттари»[719]. Из материалов, которые были обнаружены в архивах гестапо: «Хуттари утверждал, что он не коммунист, что он прошел подготовку и стал диверсантом только для того, чтобы покинуть СССР (не это ли он репетировал на британцах? – Авт.). В этих обстоятельствах не требовалось никакого давления, чтобы он вступил в радиоигру. […] Цеттлер сначала отказался от любого сотрудничества с гестапо, так как он опасался, что Советы могли взять в заложники его семью […] в Сибири. В конце концов он прогнулся и согласился сотрудничать»[720].

В другом случае СВР, напротив, подтверждает слова Хуттари. Тот говорил: «Каждые 4 недели я должен был выходить на связь. Когда эта игра в “дезу” закончилась, [Занитцер] больше не проявлял ко мне интереса. […] Меня направили в концлагерь»[721]. Действительно, справка из СВР гласит: «Не получив интересных данных, гестапо радиоигру прекратило, а “Ян” был направлен в концлагерь»[722].

Альберт Хуттари ещё рассказывал: «До ноября 1944 г. я был в плену у гестапо, затем […] я попал в концлагерь. Сначала меня должны были послать в Флоссенбюрг, но наш транспорт разбомбили американцы, в Линце нас перегрузили и на следующий день направили в Прагу. В Праге меня перевели в Панкрац, а потом я попал в Терезиенштадт»[723].

Там он тяжело заболел тифом, но выздоровел. Осенью 1945 г. Альберт Хуттари вернулся в Австрию, где «незамедлительно продолжил свою работу в освобожденной Австрии в качестве члена КПА»[724]. А как же рассказы в Англии о том, что после войны он не будет заниматься политикой?!

Вот как этот период его жизни отражен в справке СВР: «После освобождения уехал в Вену, где в октябре 1945 г. был установлен резидентурой. В тот период агент работал в аппарате австрийской компартии, руководство которой было осведомлено о поведении “Яна” в гестапо. В мае 1947 г. “Ян” из агентурного аппарата 1 Главного управления МГБ СССР был исключен, как не представляющий ценности»[725].

Несмотря на его участие в радиоигре с Москвой под контролем гестапо, Хуттари не арестовал СМЕРШ, его не вывезли в Советский Союз и не отправили в ГУЛАГ (как это случилось с его соотечественницами – членом группы «Содовая» Эмилией Шок-Нагель-Борецки и женой члена группы «Виски» Хильдой Мрац). Почему же его не тронули?

Хуттари спасло то, что он был ценен – политически и электорально. С одной стороны, позиции КПА казались солидными и без таких, как Хуттари: коммунист – лектор спецшколы Коминтерна в Кушнаренкове Иоганн Коплениг был одним из отцов-основателей Второй Австрийской республики, а ещё один коммунист-«кушнаренковец», Франц Хоннер, возглавил МВД. То есть позиции КПА казались солидными и без таких, как Хуттари. Но, с другой стороны, если в ноябре 1945 г. на первых послевоенных выборах городского совета Вены компартия Австрии смогла получить только 6 мандатов из 100[726], то Хуттари одержал убедительную победу и, взяв большинство голосов, стал бургомистром своей малой родины Брунн-ам-Гебирге[727]. Правда, надо заметить, что Вена была поделена на четыре оккупационные зоны державами-победительницами, а родной город Хуттари находится в Нижней Австрии, которая относилась к советской зоне оккупации[728]. Тем не менее бургомистр – это большой успех.

Альберт Хуттари (он же «Ян», он же «Александр Якубов», он же «Клейн») скончался 25 мая 1978 г. на 69 году жизни.

Всего по делу об укрывательстве группы «Эверест» было арестовано 17 человек из числа тех, кого австрийский профессор Вольфганг Нойгебауэр назвал «движимыми идеалами и решившими подвергнуть себя огромному риску людьми, [которых] следует считать не “предателями” или “шпионами”, а самостоятельной частью антигитлеровской коалиции[729].

Все упомянутые выше женщины 22 августа 1944 г. оказались в концлагере Равенсбрюк. Старших женщин, 67-летнюю Каролину Хуттари и 53-летнюю Хермину Мюлльнер, направили на вязальные работы.

26-летнюю Иду Хуттари, очевидно, сочли более крепкой и записали в колонну для дорожных работ. 28 апреля 1945 г. она была направлена в рядах так называемого «эвакуационного марша» перевозить тачки с имуществом приближенных к СС. В ночи они бросили тачки и убежали в лес. Утром они дошли до деревни, где им оказали помощь и разместили. О возвращении в Вену Ида Хуттари вспоминала: на кондуктора трамвая не произвел впечатления её рассказ о том, что у нее, как у бывшего узника концлагеря, нет денег. Билет ей купила какая-то пассажирка[730]. После войны Ида осталась на левых позициях, но в 1968 г. отошла от КПА, очевидно не согласившись с подавлением войсками соцблока «пражской весны». И только спустя много десятилетий она была награждена Золотым знаком за заслуги перед городом Веной и медалью за заслуги в деле освобождения Австрии[731].

Её мужа Адольфа Хуттари (брата Альберта) тоже арестовали. Он был унтер-офицером и потому предстал перед военным судом в Торгау. Его приговорили не к концлагерю, а к 9 месяцам фронтового испытания. В Ахене он попал в британский плен и вернулся домой на Пасху 1946 г.

Судьба других близких Иды, Адольфа и Альберта Хуттари чаще печальна. Ида рассказывала: «Моя свекровь умерла 30 марта 1945 г., а тётя – 13 апреля»[732]. Её свёкра, Адольфа Хуттари-старшего, отправили в Дахау; там он дожил до Победы и был освобождён союзниками, но скончался 16 июня 1945 г.

Мать и дочь Вундсам, мать и дочь Хохмайстер, а также Хильде Циммерманн и Валери Татар, к счастью, выжили в лагере Равенсбрюк и вернулись в Вену летом 1945 г.

Оттмара Вундсама тоже ждали концлагеря: Бухенвальд, Миттельбау-Дора, Маутхаузен, Штейр-Мюниххольц. Но он выжил.

В августе 1944 г. Йозеф Хольцер был направлен в Бухенвальд, однако незадолго до его прибытия лагерь подвергся сильным бомбардировкам; 28 сентября 1944 г. он оказался в Флоссенбюрге. Он выжил и позже также выступил свидетелем на процессе по делу гестаповца Занитцера.

Вместе с Валери Татар в конце марта 1944 г. арестовали и ее мужа Ойгена Татара. Он умер 27 марта 1945 г. в Флоссенбюрге.

Брунхильда Хольцер умерла в Равенсбрюке от тифа уже в ноябре в 1944 г. Ей было 33 года.

Фердинанд Мюлльнер выжил в Дахау.

При этом никто из тех, кто прятал Йозефа Цеттлера и Альберта Хуттари и выжил, ничего не знал о последующей карьере Цеттлера. Ходили слухи, что его то ли сослали, то ли расстреляли.

А что было на самом деле?

В 1945 г. «Хозе»-«Харламов»-«Кеслер»-Цеттлер был заключен немцами в концлагерь в Чехословакии, откуда позже его освободили войска Красной армии и направили в Москву[733].

За время его пребывания за границами СССР Коминтерн успели распустить. Но его дело в архиве Коминтерна в Москве всё равно пополнили – попросили его составить новую автобиографию. Он в ней опустил всё, что с ним случилось после 1937 г. (когда его привлекли к работе на ГРУ), и перескочил сразу на период после Победы: «С 1945 года я опять в Москве»[734]. Его, конечно, допросили, но арестовывать не стали и вскоре отпустили к семье: «С 1946 – в распоряжении IV Управления МГБ, 1947 – не работал, проживал в г. Томске»[735]. Там, как мы помним, проживала его семья.

Справка, подколотая в его дело в РГАСПИ, красноречива: «Произведенным расследованием установлено, что он был арестован гестапо в результате предательства одного из австрийских коммунистов, с которым он был связан в Вене. Находясь под арестом в гестапо, никаких преступлений против Советского Союза и компартии не совершил»[736]. Это – лишнее подтверждение информации о сексоте гестапо в КПА и версии о том, что именно Цеттлер сорвал радиоигру.

По сути, вторит этому документу и справка из СВР:

«После соответствующего разбирательства было принято решение о прекращении с ним связи и был поставлен вопрос о передаче его для использования по линии компартии Германии, на что было получено принципиальное согласие.

Решением комиссии ЦК ВКП(б) по выездам за границу от 2 июля 1947 г. ему был разрешен выезд в Германию[737].

Сведений о дальнейшей судьбе Цеттлера Й. в дело не поступало»[738].

Что ж, тем сильнее соблазн дополнить материалы самой СВР!

В Германии (в Восточной, естественно) Цеттлер теперь уже точно делал карьеру политкомиссара. В частности, он был политруком полицейского училища Дессау-Кохтедт. Почему он, до войны преподававший военное дело в КПГ и служивший в военной разведке СССР, оказался в полиции? Всё просто. По решению союзников, поверженная Германия подверглась денацификации и демилитаризации, то есть стала страной без армии. Но вскоре заработала другая логика: из западных оккупационных зон была создана ФРГ, из советской – ГДР. ФРГ вошла в НАТО, ГДР – в Организацию Варшавского договора. И там, и там стали создавать новые вооружённые силы. Но поначалу они не могли называться армиями. Поэтому в Восточной Германии и учредили – не то чтобы армию, но «Казарменную народную полицию». Полковник Цеттлер в октябре 1952 г. возглавил политотдел при штабе этой полиции, а с 1956 г. руководил таким же отделом уже при Министерстве национальной обороны. Его считают одним из создателей Национальной народной армии ГДР. В 1960 г. по состоянию здоровья он покинул свой пост.

Йозеф Цеттлер награжден советским орденом Отечественной войны I степени и орденом Карла Маркса ГДР.

Он умер 14 сентября 1974 г. в Заалове, не дожив неделю до 70 лет[739]. О его встречах с Хуттари после войны ничего не известно. Но ведь они и оказались по разные стороны «железного занавеса»: один – в Восточной Германии, другой – в Австрии. Как им было встречаться? Да и зачем?

История шла дальше, к концу XX в. Германия вновь стала единой, а бывшую ГДР подвергли теперь уже декоммунизации.

В своей книге «Остальгия» Томас Абэ поведал интересную историю о том, как с карт городов бывшей ГДР в центрах стирали коммунистические названия, одновременно пытаясь соединить две традиции на окраинах.

Так, в 1986 г. в Лейпциге одну из новых улиц назвали в честь Йоргена Шмидтхена, унтер-офицера пограничных войск, застреленного в 1962 г. на межгерманской границе двумя дезертирами из Национальной народной армии. Итог? «В 1999 году было решено, что эта улица сохранит свое название при условии, что “улица, расположенная рядом, будет поименована в честь одной из жертв побега”. С этой целью улица Йозефа Цеттлера […] была переименована […] в память о Вольфганге Цилле, застреленном при попытке пересечения границы в 1969 году. Так что теперь улицу Шмидтхена пересекает улица Цилля»[740].

История – странная штука.

…Ни в анналах SOE, ни в картотеке СВР такой операции – «ИНОРС» – нет. Но она была – пусть и в параллельной жизни. Собственно, если бы не она, то не только маршруты, но и судьбы иных советских агентов (и не одних лишь «ледорубов») могли сложиться иначе. Впрочем, довольно тумана.

Итак, как минимум в двух глубинных российских городах, в Уфе и Челябинске, есть кварталы, которые и на картах, и в обыденной речи именуются, согласитесь, диковинно – ИНОРС.

Версии возникновения этого термина – одна занятнее другой. И это замечательный повод для того, чтобы покопаться в хронике не только XX века. Заглянем и в совсем древние акты.

…В Уфе, столице нынешней Республики Башкортостан, нас интересуют те времена, когда на Руси ещё и летоисчисление вели на византийский манер – от сотворения мира.

На дворе стоял 7112 год от того самого сотворения мира (=1591 г. от Рождества Христова). В «Отводной книге» воеводы Михаила Нагого было помечено: отмерить в осьмнадцати верстах от Уфы землицы для новой слободы «государевым дворцовым крестьянам Ивану Кадомцу со товарищи». В год воцарения династии Романовых, в 1613 г., эта слобода проходила в записях как Кадомцева деревня[741]. Деревня росла, стала селом и получила название Богородское. В названии этом мы видим нечто большее, чем воцерковлённость. Решимся утверждать, что, переименовав село, его жители не только лишний раз доказали свою духовность, но и подчеркнули соблюдение, говоря современным языком… миграционного законодательства.

Дело в том, что «Кадомец со товарищи» были так называемыми «новокрещенцами». Согласно историко-лингвистическому словарю, это, как правило, – «представители аборигенного племени, принявшие православие»[742]. Но в XVIII веке население Башкирии пополнилось и «иноверцами»-иммигрантами. То были, в числе прочих, афганцы, каракалпаки, персы и даже… арабы, бежавшие под крыло российского орла из плена кочевников соседней Великой степи[743].

Благо книга у нас российско-британская, проведу сравнение с Англией. В общем-то, башкирский опыт не так уж сильно отличается от того, как в туманном Альбионе принимали беженцев из числа, например, французских гугенотов (занятные материальные свидетельства их пребывания в Англии до сих пор можно видеть на лондонской улице Брик-стрит; впрочем, здание былого христианского храма гугенотов, успев побыть синагогой, теперь является мечетью, куда ходят приезжие из Бангладеш). Однако есть и существенное отличие: англичане, принимая беженцев, позволяли им следовать своим верованиям, а тогдашняя Россия… В тогдашней России ты был либо коренным христианином или «магометанином», либо, как перечисленные выше иноземцы, получал подданство при условии перехода в государственное православие. Державным православием со времён Петра I верховодил не священник-Патриарх, а Синод, над которым высился император-самодержец. То есть в делах вроде бы и духовных речь шла о последовательной государственной политике.

Таким образом, если выражаться современным языком, основанием для выдачи паспорта был не только (и не столько) ценз оседлости или уплата налогов, сколько верность идеологическим постулатам. Напоминает то, как в советское гражданство входили иностранные коммунисты-коминтерновцы[744].

Но вернёмся к истории Кадомцевой деревни, ставшей со временем селом Богородским. Когда в начале XX в. во вчерашней Российской империи победил исторический материализм, местную церковь, естественно, закрыли (в 1923 г.[745]). Однако по состоянию на 1931 г. закрытый храм в Богородском всё ещё окружали 160 дворов и 815 душ[746]. Оставим их привыкать к новому социалистическому быту, а сами заглянем в другую деревню, расположенную неподалёку.

Название у нее какое-то «космическое» – Бонье! Французское название!

Жан Бонье – офицер вторгшейся в Россию в 1812 г. «великой армии» Наполеона. Тот, как известно, достиг Москвы, но там всё стало развиваться вопреки плану. Версии историков и народной молвы в отношении того, кто тогда поджёг древнюю столицу России, разнятся: одни считают, что огонь запылал из-за мародёров-французов, а другие твердят, что первопрестольную подожгли русские патриоты, дабы Москва-матушка не досталась захватчику Бонапарту.

Как бы то ни было, из пылающей Москвы месье Бонье был командирован в окрестности – на поиск провианта и фуража. По ходу этой своей командировки он взял да и попал в русский плен. И так ему понравилось его новое окружение (во всех смыслах этого слова), что после войны сей достопочтимый галл отказался вернуться на историческую родину, предпочтя оной полюбившуюся Русь. В итоге он поселился в Башкирии (и, кстати, возможно, был свидетелем того, как в честь победы над Наполеоном дворяне Топорнины заложили новую усадьбу в Кушнаренкове, где в годы следующей Отечественной войны открыли школу Коминтерна).

Среди потомков французского иммигранта Бонье – губернский казначей, статский советник и гласный городской думы Сергей Иванович Боньев, а также губернский секретарь, помощник Уфимско-Златоустовского предводителя дворянства Николай Сергеевич Боньев. Их судьба после революции неизвестна, но, по состоянию на тот же 1931 г., в приглянувшейся их предку деревне Бонье (уже Башкирской АССР) было 11 дворов и 39 жителей[747].

Почему я из раза в раз упоминаю 1931 г.? Наверное, понятно: это – пик первой «пятилетки», когда многим вчерашним сельским уголкам предстояла индустриализация. Причём тут ИНОРС? Ещё минуточку терпения!

В июле 1931 г. теперь уже не воеводы или предводители дворянства, а Башкирский центральный исполнительный комитет (БашЦИК) принял поистине революционное решение, перевернувшее судьбу этих земель и живших на них людей. Согласованное с высокими инстанциями в Москве постановление гласило, что отныне в этих пределах разместится Уфимский моторный завод, а рядом с ним – ещё и котлотурбинный завод[748]. Кроме того, во вновь учреждённой промышленной зоне предстояло с нуля воздвигнуть бумажно-целлюлозную фабрику, родственные ей лесопильный и фанерный заводы, а также спичечную фабрику и завод с суровым, но говорящим названием «Дубитель»[749]. И всё же предприятием-«первенцем» стал именно моторный завод. И в один момент когда-то тихое Богородское переименовали в громкое Моторное.

Обустройством же всей этой промзоны занялся ленинградский Институт научной организации строительства. Составляем из этих слов аббревиатуру и получаем тот самый ИНОРС![750]

Но имеется и иная версия.

Действительно, существует другая интерпретация аббревиатуры ИНОРС. К слову, она могла бы, наверное, позабавить и месье Бонье, и попавших в сии пределы беженцев-арабов, афганцев, каракалпаков и персов. И нам пригодится именно эта версия.

Итак, ещё ИНОРС – это «ИНОстранные Рабочие и Специалисты» или «ИНОстранная Рабочая Сила».

Факт есть факт: в 1930-х годах новую социалистическую индустрию СССР создавали и «буржуи». Классика жанра: иностранцы закрывали глаза на подноготную, с удовольствием работая на стройках первых пятилеток за золото, вырученное от продажи большевиками на внешний рынок «излишков» колхозного зерна, пары-тройки Тицианов из Эрмитажа, а также реквизированных ценностей из разорённых церквей. Всем известный пример – американцы, построившие автомобильный завод в Нижнем Новгороде, будущий ГАЗ.

В своего рода скобках замечу, что в случае с уфимским ИНОРСом («иностранными рабочими и специалистами») есть некоторая натяжка. Насколько можно понять, на заре индустриализации приезжая рабочая сила в Башкирской АССР была представлена не иностранцами, а кочевниками-казахами (они прибывали сюда с семьями на арбах, со своими верблюдами, расставляли юрты![751]). Шли годы, и в 1944 г. к добровольно прикочевавшим сюда степнякам добавились насильственно депортированные в Башкирию «спецпереселенцы»: крымские татары, греки, армяне[752]. Но всё-таки и они – свои, советские, просто лишённые прав.

Отдельная история – настоящие иностранцы, которые обслуживали знаменитый ЧТЗ, Челябинский тракторный завод. За основу было взято производство американских «Катерпиллеров». Но этот завод развивался по своему сценарию. И дело не только в том, что, побывав в американском Денвере, советские специалисты решили вместо двух десятков цехов возвести три корпуса, сделав производство более рациональным[753].

Квартал ИНОРС в Челябинске располагался в нынешнем Тракторозаводском районе. Мои коллеги из ГТРК «Южный Урал», мои новые друзья из музея ЧТЗ и хранители ОГАЧО (Объединённого Государственного архива Челябинской области) – все в один голос объяснили: сначала в Челябинске имелся в виду тот ИНОРС, который Институт научной организации строительства. Но потом у местного народа слово «инорсовский» обрело трактовку, связанную с местом жительства «иностранных специалистов».

…Уже в первую пятилетку одновременно с цехами ЧТЗ в этом городе – флагмане новой социалистической индустрии решили обустроить не просто жилой район, а, как писал пролетарский поэт-трибун и футурист Владимир Маяковский, «город-сад». Концепция состояла в том, чтобы окружить новый завод так называемым «соцгородом». В нем – и жилые дома, и банно-прачечный комплекс, и школа, и больница, и фабрика-кухня (в Челябинске она была рассчитана на изготовление 100 тысяч блюд в сутки, плюс магазин-кулинария по продаже полуфабрикатов), и даже первый в городе звуковой кинотеатр[754].

Взглянем на всё перечисленное глазами людей той эпохи. Наверное, для многих это действительно был какой-то совершенно новый быт, от которого недалеко и до «нового человека».

Как объясняют знатоки поэзии, побывав в тогдашнем Челябинске, французский поэт-коммунист Луи Арагон навсегда покончил с сюрреализмом. Находясь под впечатлением от советского Урала, в 1932 г. он писал уже каким-то другим слогом, соединившим былые рефлексии и рубленый стиль рваных строчек:

Кстати, бетон для зданий цехов и жилых кварталов готовили ночью, чтобы днём успеть возвести как можно больше. А чтобы не заснуть, люди работали под живую музыку. На стройплощадке играл духовой оркестр![755]

Задуманные строения возводили в стиле конструктивизма, ставшего, как ни крути, визитной карточкой того времени – удивительной эпохи, поразительным образом вобравшей в себя неповторимый энтузиазм нового рабочего класса, помноженный на желание устроиться в городах тех крестьян, которые в процессе «раскулачивания» не были высланы в Сибирь и бежали из деревень от ужасов коллективизации и последовавшего голода. Оставшиеся на свободе так или иначе стремились к лучшему, наращивая поражающие воображение темпы промышленного развития невиданного доселе государства.

Что сегодня трудно объяснить молодым россиянам? И что одновременно является бесспорным для старшего поколения бывших советских людей? Следствием всего этого удивительного исторического замеса стала возможность для Советского Союза оперативно эвакуировать за Урал заводы и фабрики из европейской части страны, которым угрожал захват гитлеровцами. На языке нынешних инвестиционных банкиров это, наверное, называется «мобилизационной экономикой». Тогда же это оказалось залогом победы в войне за национальное выживание – той войне, в начале которой вдруг странно смиренный Сталин обратился к народу как к «братьям и сестрам».

В предвоенном Челябинске «звездой» социалистического, как принято говорить сейчас, «урбанизма» считалось здание Дома культуры ЧТЗ работы советского архитектора-конструктивиста Бурова. ДК и театр ЧТЗ окружили общим сквером – с дорожками, цветниками, ажурными фонарями и гипсовыми статуями. Уже в 1933 г. из центра города к проходной ЧТЗ пустили трамвай (который никак не могли пустить до революции, несмотря на соответствующие предложения купцов аж первой гильдии[756]), а вскоре по проспекту начали ходить троллейбусы, присланные из самой Москвы.

Именно «инорсовские» пятиэтажки – из числа первых жилых домов Тракторозаводского района – и сегодня стоят на перекрестке проспекта Ленина (тогда – Спартака) и улицы Горького. Как и завод, они были возведены в чистом, болотистом поле. Среди них есть самый первый, желтый дом, который прозвали «испанским» – в сентябре 1939 г. в него заселили тех, кто прошёл испанскую гражданскую войну.

Прежде всего, самих испанцев.

«Они приходили веселой гурьбой, в невиданных головных уборах – беретах, жестикулируя и громко разговаривая», – писал о жильцах местный литератор и краевед Ефим Ховив[757]. В «Расчётной ведомости по начислению и удержанию заработной платы», например, дизельно-моторного цеха ЧТЗ видим такие испанские фамилии, как Кесадо, Нуньес, Гарсия, Родригес[758].

Были среди работников ЧТЗ и те, кто родился в Венгрии и Чехословакии, Польше и Югославии[759]. Я, кстати, специально попросил отвезти меня в тот цех. Конечно, сейчас он уже доживает свой век, но при мне запустили фрезерный станок 1935 г., на котором трудились эти люди. Работает! И, конечно, чудно́ представлять, как на рубеже тридцатых и сороковых годов через этот шум в цехах пробивались не только русские слова (и, наверное, неизбежные на производстве матюги), но и венгерская, чешская, польская, сербская речь. А ещё – немецкая.

Да! На ЧТЗ было много немцев. Например, Альберт Хёсслер[760] со своей русской женой, врачом Клавдией Рубцовой[761]. Он за ней долго ухаживал, но решающим для них стало посещение концерта Руслановой[762]. Хёсслер – будущий радист «Красной капеллы»[763].

Работал на ЧТЗ и разведчик, которому было суждено стать участником последней операции из англо-советской схемы «Ледоруб». Эту операцию НКВД/НКГБ и SOE в Лондоне назвали «Айгер» – по горной вершине в бернских Альпах.

В челябинском ИНОРСе находился российский домашний адрес будущего старшего в группе «Айгер» Германа Крамера, его жены Гертруды и их дочери.

Интербригадовцы под Москвой. 1939 год. Семья Крамеров сидит справа. Среди стоящих первый слева – будущий радист «Красной капеллы» Альберт Хёсслер[764]

Домовая книга дома ИНОРС с именем Германа Крамера[765]

Эта иностранная рабочая сила точно не являлась «буржуйской». Достаточно обратить внимание на их не то горькое, не то горделивое признание, хранящееся в архиве Коминтерна, о том, что в родной Германии они не имели своей недвижимости[766]. На новом советском социалистическом Урале им с готовностью выделили для проживания квартиру № 23[767] по адресу: Челябинск, 7 участок, д. 15 ИНОРС[768]. Соответствующие записи находим и в домовой книге, до сих пор хранящейся в музее Челябинского тракторного завода[769].

Дверь в квартиру 23 в доме ИНОРС, где жили Крамеры

Жили Крамеры, похоже, весьма скромно. Как разузнал уже упомянутый нами выше челябинский краевед Ефим Ховив, из обстановки в квартире были «две кровати – взрослая и детская, стол и несколько стульев, этажерка с книгами. На стене – чёрная тарелка репродуктора»[770]. Со своей стороны русский соавтор, побывавший по этому адресу, заметил: у квартиры № 23 у единственной в подъезде сохранилась дверь той эпохи. Есть в этом что-то мистическое.

О Гертруде Крамер известно немного. «Высокая, стройная женщина с открытым лбом и седой прядью в темных волосах, довольно сносно, хоть и с акцентом, говорившая по-русски», – записал воспоминания соседей Е. Ховив[771]. «Член компартии Германии с 1929 г.», – отметили в Коминтерне. Профессия – шлифовальщица[772] или заточница[773]. Дочь – Лорхен. Девочка освоилась в Челябинске быстрее всех и ещё советовала гостям родителей из числа других переехавших на Урал немцев: «Дядя Карл, ты приходи к нам в детский сад, и быстро научишься говорить по-русски»[774]. О работе на ЧТЗ Германа Крамера известно больше. В той самой «Расчётной ведомости по удержанию и начислению заработной платы» по дизельно-моторному цеху впервые он появляется в сентябре 1939 г., когда пришёл на завод учеником[775]. Уже в октябре того же года – слесарь[776], а с февраля 1941 г. – шлифовальщик[777].

По примеру поэтов Маяковского и Арагона перейдём на рубленые строчки:

Место работы – дизельный цех[778].

   «Высококвалифицированный шлифовальщик […]

      Аккуратно и добросовестно относится

      к работе […]

         Брака не имеет»[779].

Более того, начальник цеха Мамонтов и секретарь партбюро Пирогов называли его «стахановцем»[780]. В частности, за лето 1940 г. цифры приводятся такие:

Июнь – 225 % нормы,

   Июль – все 227,

       Да и в августе – 190[781].

Из прочих характеристик – уже не производственного, а общественно-психологического порядка:

«Ведет систематическое индивидуальное обучение

рабочих шлифовальному делу».

   «Пользуется авторитетом руководителей

   и рабочих цеха».

      «В работе не замыкается».

«В общественной жизни принимает

      активное участие»[782]. Наконец,

         «самостоятельно изучает

         “Краткий курс истории ВКП /б/”»[783].

И о том же периоде – из ответа Службы внешней разведки на запрос ВГТРК: «В качестве агента областного управления НКВД (курсив наш. – Авт.) дал ряд ценных материалов по разработке немецких политэмигрантов, работавших на ЧТЗ»[784]. Чудные всё-таки времена социалистического строительства, конструктивизма и рубленого стиха! Ну а если серьёзно, то отнюдь не впервые тогда будущий старший в группе «Айгер» сотрудничал со спецслужбами СССР.

Продолжим перекрёстный анализ справок, подготовленных на Крамера кадровиками ИККИ, и ответа, полученного из СВР.

Итак, согласно его личному делу в архиве Коминтерна, Крамер Герман Иосифович родился в 1907 г. в Штутгарте. Из рабочих[785]. Отец: Крамер Иосиф 1870 г.р., слесарь-инструментальщик. Сестра Элиза – «работница б/м» (как расшифровать это сокращение из справки Коминтерна, непонятно), проживала в Германии. Мать и сестра Элиза умерли[786]. В 1913–1920 гг. учился в народной школе[787] № 3[788], а затем – три года в ремесленном училище. После учебы, по 1926 г., работал на заводе шлифовальных станков в Штутгарте (почему, кстати, на ЧТЗ его сначала определили в ученики?), а в 1927–1933 гг. – на заводе по производству тахометров[789].

Одновременно с этим увлекался политикой и политической борьбой: с 1923 г. – член немецкого комсомола, с 1928 г. – «взрослая» КПГ[790]. На пожелтевших от времени страничках биографии Крамера в архиве Коминтерна лаконично говорится, что с приходом к власти нацистов он бежал в Швейцарию[791]. Составленная в сегодняшней СВР справка отпечатана, естественно, на принтере, вложена в современную пластиковую папку, но даёт возможность узнать куда больше деталей о том периоде жизни Крамера: «В 1933 г. был арестован за коммунистическую деятельность и просидел в концлагере 4 месяца. В 1936 г. был снова арестован по обвинению в государственной измене. Бежал из тюрьмы в том же году и эмигрировал в Швейцарию, откуда в конце сентября 1936 г. поехал в Испанию, где участвовал в боях в составе батальона им. Тельмана»[792]. Кстати, прибывшим в Испанию именно из Швейцарии Крамер числится и в исследовательской базе данных на бойцов интернациональных бригад, собранной Университетом Барселоны[793]. Немецкоязычная интербригада имени лидера компартии Германии Эрнста Тельмана приняла участие в большинстве ключевых сражений гражданской войны. О Крамере, вступившем в нее 7 октября 1936 г., отмечалось, что он явил себя «храбрым и дисциплинированным солдатом», воевал под Мадридом, в Арагоне и Валенсии, уже в декабре 1936 г. был произведён в лейтенанты, а по состоянию на декабрь 1937 г. – дважды ранен[794].

Крамер в Испании в 1936 г.[795]

Примечательно, что данные о пребывании Крамера в Испании в фонде «Коминтерн» в РГАСПИ хранятся в разных папках. Согласно тому делу, которое мы цитировали до сих пор (в нём в основном собраны материалы на русском языке), он – батальонный вестовой[796]. В другом деле он значится как «teniente armería»[797] – то есть «лейтенант арсенала». Судя по всему, наличие двух разных папок на одного и того же человека – свидетельство возникновения у него двух параллельных жизней. И, забегая вперёд, подтвердим: они действительно возникли. Но сначала прочтём характеристику, которую ему дал «Густав», за чьей подписью, как мы помним, в РГАСПИ хранятся «объективки» на многих интербригадовцев-немцев и австрийцев. В справке «Густава» Крамер значится уже как «Teniente Instructor»[798] (то есть «лейтенант-инструктор»). И также там говорится (перевод с испанского): «В военном смысле: был очень хорошим начальником, с прекрасными способностями к развитию. Но по причине своих тяжелых ранений он более не может находиться на передовой. […] Лично: обладает хорошей моралью, ему нравится юмор, и он легко отнёсся к жизни, несмотря на свою болезнь и тяжелые ранения»[799]. Итак, Крамер не может воевать на передовой из-за полученных ранений. Поэтому и переведён в арсенал[800]. Но в какой арсенал? На самом деле, коминтерновцы его тогда, по сути, временно потеряли (отсюда, похоже, и вторая папка, заведённая как бы «с нуля»).

Ключевая для нас запись: «В марте 1937 г. [Крамер] был направлен в распоряжение советских работников на спецслужбу. О его развитии в спецслужбе нам ничего неизвестно»[801]. Офицером разведки (пока еще батальона) Крамер стал уже на передовой[802].

Пропуск-«вездеход», позволявший Крамеру «свободно передвигаться по всем фронтам» испанской гражданской войны

А дальше, говоря языком современных компьютерных игр, он «перешёл на следующий уровень». Впрочем, то была не игра. Читаем в справке СВР: «В 1937 г. был завербован нашей резидентурой в Барселоне. Использовался по линии “Д”. Два раза ходил в тыл Франко. […] В январе 1938 г. резидентурой был направлен на нелегальную работу во Францию в группу “Овода” (Тахчианов П.И.). Принимал участие в наружном наблюдении за […] и Кривицким В.Г.»[803]. Для понимания: линия «Д» – это диверсии, а Вальтер Кривицкий (настоящее имя – Самуил Гершевич Гинзберг, 1899–1941) – высокопоставленный сотрудник разведки НКВД, который, небезосновательно опасаясь попасть под каток репрессий, стал в 1937 г. «невозвращенцем». Оставшись на Западе, он опубликовал разоблачительную, сенсационную тогда книгу «Я был агентом Сталина». И за ним началась охота.

В 1941 г. Кривицкий был найден мёртвым в гостинице «Беллвью» в Вашингтоне. В числе версий – самоубийство, но также и ликвидация советской разведкой[804]. Из приложенных к ответу СВР факсимиле узнаём: пока НКВД охотился за Кривицким в Европе, «наш» Крамер был снабжён целой пачкой разнообразных документов для запутывания властей тех стран, в которых тогда находился. Например, его французское удостоверение личности обладало всеми нужными штампами и даже уже вклеенной фотографией самого Крамера, но остальные графы оставались пустыми. То есть это – документ для оперативного (во всех смыслах этого слова) перевоплощения.

Французское удостоверение личности с фотографией Крамера, но с пустыми графами для имени и фамилии

Ещё у Крамера имелся паспорт гражданина Австрии на имя Алоиза Лехнера.

Австрийский паспорт Крамера

Советский вид на жительство Г. Крамера

Тем не менее несмотря на то, что он «характеризовался как смелый, исполнительный работник»[805], «в июле 1939 г. было принято решение о направлении Крамера с семьей (жена и дочь) в Союз»[806]. Согласно записям кадровиков Коминтерна, в том же месяце он прибыл в СССР[807], в Ленинград, а вскоре перебрался в Челябинск, где и получил свой вид на жительство в Союзе ССР. Но почему же Крамера тогда убрали из разведки и отправили в глубины СССР? Может быть, дело в том, что Кривицкий, за которым он следил, сумел оторваться от наблюдения в Европе и перебрался за океан, в Соединённые Штаты Америки? Но ведь слежкой за Кривицким занимался не только Крамер!

Возможно, косвенное разъяснение логики советской разведки содержится в справке всё того же Коминтерна. «Густав» о Крамере написал еще и так: «Товарищ, верный партии, [но] политически слабый, несколько примитивный (курсив наш. – Авт.)»[808]. К этому, правда, он добавил, что Крамер, по его мнению, «способный к обучению и развитию»[809]. Ну, так мы и помним, что вскоре он на ЧТЗ начал штудировать «Краткий курс». Обучался и развивался?

Впрочем, скоро Крамер понадобился вновь: 28 января 1940 г. он выписывается из дома ИНОРС в Челябинске и, согласно домовой книге, зачем-то едет в Москву[810]. Была ли эта поездка на Лубянку – к новому начальнику советской политической разведки Фитину, при котором разведуправление НКВД вновь «задышало»? Тогда в него стали возвращать иных «провинившихся», которых ещё не успели расстрелять в ходе репрессий. Или Крамер направлялся в Коминтерн? Как бы то ни было, никаких дополнительных документальных свидетельств об этом нет – за исключением факта временной выписки из квартиры в Челябинске из-за отправления в столицу…

Утверждать можно лишь одно: в преддверии грядущей войны «примитивный» Крамер ещё как понадобился[811].

Важная бумага:

«Секретарю Челябинского горкома ВКП /б/

Отдел кадров ИККИ просит направить в наше распоряжение КРАМЕРА.

Просьба сохранить за ним рабочее место до окончательного решения о его использовании по нашей линии.

Перед отправкой в Москву просьба вызвать его и выяснить состояние его здоровья. В случае если он недостаточно физически вынослив, просьба воздержаться временно от отправки и сообщить об этом нам.

Зав. отделом кадров ИККИ Гуляев»[812].

Дата на приведённом выше документе не проставлена. Но временной отрезок, в который возникло это письмо, вполне можно высчитать.

На машинописной справке Исполкома Коминтерна в отношении судьбы Крамера обнаруживаем приписку от руки, явно сделанную человеком, которому было поручено разобраться, и быстренько:

«15 октября 1941 г. находится в нашем распоряжении (зачеркнуто) учится в партшколе ИККИ и в начале 1942 г. был передан в распоряжение советских организаций»[813]. При этом «начало 1942 г.» – это до 15 марта, которым датирована справка. По данным СВР, ещё только через год с лишним, «в мае 1943 г. (курсив наш. – Авт.) Крамер был вызван в Москву в распоряжение 1 управления НКГБ (разведка) с целью подготовки его для нелегальной работы в Германии»[814]. К этому теперь можно добавить и то, что, судя по домовой книге дома ИНОРС, 21 мая 1943 г. Крамер заехал в Челябинск[815], чтобы проститься с семьёй. Но где же он был в период с марта 1942 г. по май 1943 г.? Ответ на этот вопрос содержится в документе, посвящённом жене Крамера Гертруде:

Адресатом письма чётко значится Башкирское отделение МОПР. А значит, там, в Башкирии, в это время и находился Герман Крамер!

Заглянем снова в Уфу, теперь середины XX столетия. До сих пор мы не сказали, что в 1941 г. спецшколы в Башкирии работали не только в Кушнаренкове. В столице тоже разместились несколько подразделений РУ РККА и Школа особого назначения НКВД[817]. И, конечно, именно в Уфу эвакуировали штаб-квартиры Коминтерна и его «дочерних» организаций вроде МОПРа. Характерно, что именно через башкирский МОПР в Уфе начинал свой путь в Кушнаренково будущий диссидент В. Леонгард. Вот что он писал:

«К внутреннему карману моего пиджака была приколота английской булавкой, чтобы не потерять, маленькая бумажка, от которой теперь все зависело. На этом клочке бумаги стоял адрес Центрального комитета МОПР – инстанции, в которую я должен был обратиться.

Приблизительно через полчаса я нашел здание с вывеской: “Центральный комитет МОПР”.

Секретарша смерила меня недоверчивым взглядом […].

– Пожалуйста, немножко подождите, товарищ.

Через полчаса я был принят председателем Центрального комитета МОПР.

– […] Вы были вызваны сюда Коминтерном. Здесь лишь бюро пропусков»[818]. Всё сходится. Крамер – ещё один «ледоруб», мобилизованный Коминтерном и переданный разведке.

…1 октября 1943 г. сотрудник миссии связи советской разведки в Лондоне полковник Граур сообщил коллегам в SOE, что в ближайшее время в Британию прибудет новая группа «ледорубов» – «35-летний Иван Йоханн Герберт» (36-летний Крамер) и «42-летний Георг Шмидт» (к истинной личности которого мы вернёмся чуть позже).

11 ноября 1943 г. они ступили на британскую землю в порту Скапа-Флоу на Оркнейских островах[819]. Правда, когда через два дня они прибыли из Шотландии на лондонский вокзал Юстон, случился казус.

…Локомотив пыхнул, ещё раз пыхнул, и, наконец, состав остановился. Из вагонов стали резво выскакивать молодые и степенно высаживаться люди посолиднее.

Многие встречавшие держали в руках телеграммы и, сверяясь с ними, отсчитывали вагоны от локомотива: из первого, четвертого, седьмого вагонов (или что там ещё указано в телеграммах?) должны были появиться друзья, знакомые, родственники. Раздались радостные приветствия, состоялись первые деловые рукопожатия и бесшумные прихватывания друг друга за локти, робко обозначились тогда ещё весьма стеснительные прилюдные поцелуи.

В толпе встречающих были и те, кто старался раствориться в массе шинелей, погон и фуражек. Спроси у стоявших рядом с ними: что это за люди? Ответят: какие-то военные.

Однако даже не слыша, о чём они переговаривались, можно было отметить: некоторые из них при этом не шевелили верхней губой. В Британии такую артикуляцию прививали (и прививают) в хороших школах, где ставят привилегированный акцент-«пароль». И, наоборот: в других членах этой группы даже немой мог бы распознать не просто иностранцев, а тех, что при произнесении звуков напрягают не губы и не мышцы щёк, а связки. В Европе это – верный признак тех, для кого родным является какой-нибудь славянский язык. Не потому ли славяне смеются, пожалуй, громче англичан, а улыбаются больше глазами. Не потому ли у славянских женщин высокие скулы, но всё равно обворожительные пухлые щёки?

Впрочем, тогда на вокзале Юстон в той группе, среди ожидающих поезда из Шотландии, были лишь мужчины. Жёнам в те времена полагалось вышивать, готовить, взращивать потомство, а из более или менее содержательного – собирать посылки от Красного Креста. Мужчинам же…

На лицах встречающих англичан появились те самые улыбки, неподвластные славянам. Среди прибывших они увидели тех, кого ждали.

– Мистер Герберт! Мистер Шмидт! – не столько ринулись, сколько наклонились они к вновь прибывшим, показавшимся им искомыми.

Те лишь приподняли шляпы. Правда, как-то нелепо, явно для себя непривычно.

– Мистер Герберт, мистер Шмидт, добро пожаловать в Лондон. О, мы не ожидали, что у вас будет такой багаж, – заметил английский офицер, взглянувший на холщовые мешки, горловины которых были почему-то скреплены печатями.

– Простите. Мы не Герберт и не Шмидт! – не меняя выражения лица, один из прибывших тем не менее чётко произнёс фразу на английском, впрочем, произнося звук «р» так, как это делают шотландцы (и славяне). – Sovietskiy diplomaticheskiy kourier!

…Когда совместными усилиями встречающие всё-таки вычислили тех, кто был им нужен, то под рукой не оказалось служебного автомобиля, и советских агентов повезли на такси. В соответствующей папке в TNA осталась запись о том, чтобы «в дальнейшем оказывать лучший приём»[820]. Правда, «в дальнейшем» не случилось. Кое о чём англичане, наверное, уже догадывались. Как следует из официальной истории СВР, незадолго до описываемых событий, 21 октября 1943 г., с руководителем миссии связи SOE в Москве бригадиром Хиллом «была проведена беседа, в ходе которой были изложены претензии по поводу отношения “Секты” к сотрудничеству. Сообщая об этой беседе докладной запиской наркому госбезопасности СССР Меркулову, руководители разведки […] подчеркнули, что Хилл “не дал ни обещаний, ни предложений, которые могли быть расценены как желание англичан улучшить наше сотрудничество… Их отношение к вопросу сотрудничества с нами как в принципе, так и в поведении к нашей агентуре надо рассматривать как грубую английскую тактику, преследующую свои цели”. В заключение авторы докладной записки предложили заявить англичанам о решении отозвать своих агентов из Англии. На докладной стояла резолюция начальника разведки Фитина: “Доложено Берии. Согласен”»[821]. Последними агентами стали «Герберт»-Крамер и его напарник, который на самом деле являлся не «42-летним Георгом Шмидтом», как его представили британской стороне, а 40-летним Ойгеном Неспером.

Британцам показалось, что этот человек «прусского типа, с хорошим манерами и аурой уверенности»[822]. Изучившие соответствующие документы SOE английский соавтор этой книги и Донал О’Салливан ещё ранее написали, что он был обучен на радиста в вермахте, сдался в плен Красной армии, а НКВД предложил свои услуги, чтобы выйти из лагеря для военнопленных. Его кандидатуру одобрили переговорившие с ним немецкие коммунисты, находившиеся в СССР[823]. По версии СВР, всё было несколько иначе: «Ойген Неспер (агент “Пауль Функер”), уроженец Германии. Находясь на Восточном фронте, в августе 1942 г. добровольно сдался в плен и в ноябре того же года завербован для использования в тылу противника. В феврале 1943 г. передан 1-му Управлению НКВД СССР»[824]. В СВР подтверждают, что именно он был в этой группе подготовлен «в качестве радиста»[825].

Ойген Неспер в 1944 г.[826]

По немецким данным[827], до перевода в Москву Неспер сидел в лагере для военнопленных на Урале[828]. Возможно, сначала он был в одном из лагерей в глубинке Свердловской области, где главными являлись торфоразработки. Но, оказавшись в поле зрения НКВД, он не мог не попасть в центр по подготовке спецагентуры, который с октября 1942 по 24 февраля 1943 г. располагался в Свердловске, на улице Чапаева[829].

Но это – детали любопытные, однако второстепенные. Главное заключалось в другом: в том, чего не знали в SOE и, похоже, не поняли тогда о Неспере в СССР.

Итак, он родился 2 августа 1913 г. в Ауфхаузене (Бавария) и, будучи учеником механика, в возрасте шестнадцати лет присоединился к германскому комсомолу. С 1931 г. входил в уже тогда запрещенный «Союз красных фронтовиков». Весной 1932 г., ещё в той Германии, которая являлась не рейхом, а Веймарской республикой, он получил два месяца тюрьмы (распространял листовки с призывом бороться с фашизмом). В январе 1933 г. был вовлечен в перестрелку с нацистами и получил полгода тюрьмы[830]. То есть в глазах советских товарищей Неспер – правильный немец-коммунист, желанный военнопленный. Проблема, о которой не знали ни в Москве, ни в Лондоне, заключалась в том, что с середины 1930-х гг. Неспер был… информатором гестапо.

Летом 1935 г. Неспер жил в Штутгарте у братьев Шлоттербек (запомним эту фамилию!). Тогда-то его и вызвали в печально знаменитый отель «Зильбер», где располагалась штаб-квартира гестапо.

Там его ждал главный штутгартский «охотник за коммунистами» (как его называли) Фридрих Мусгай. Вступивший в СС и НСДАП в 1933 г.[831], во внешнем облике он явно подражал шефу СС Гиммлеру (пенсне), а Ойгену Несперу сказал, что того ждут годы концлагерей, если он не станет информатором тайной полиции[832].

Позже Неспер пытался доказать, что работал своего рода двойным агентом: мол, гестаповцам он сообщал «стереотипную» информацию, а своих товарищей по партии предупреждал об опасностях. Может, и так. Но его предвоенное общение с гестапо – факт.

В 1940 г. Неспер был призван в армию. Сначала его отправили в Западную Европу, а потом – на Восточный фронт, где он и сдался[833]. Вопрос: пытался он вернуться к своим, к коммунистам, или опять выполнял задание немецких спецслужб?

Фридрих Мусгай

Итак, оба члена группы «Айгер» были немцами (хотя, как мы видим, с очень разными судьбами). Точку для парашютирования на родине им определили такую: в 5 милях на восток от Хехингена и в 12 с половиной милях на юго-юго-запад от Ройтлингена[834]. Как и другие, группа «Айгер» не смогла покинуть Англию с одной попытки. Первый и, как выяснилось, лишь пробный вылет в сторону континента состоялся вечером 4 января 1944 г. Но на высоте 9000 футов пилот отметил сильное обледенение и принял решение вернуться на аэродром «Темпсфорд»[835]. Полёт, намеченный на 5/6 января, отменили из-за сильного тумана в Англии. Удачной оказалась третья попытка – 7 января.

…Он входил в этот амбар уже в третий раз. И каждый раз удивлялся. Вокруг – постройки с выбитыми стёклами (кто-то из сопровождавших британцев вчера объяснил, что это – для усыпления внимания немецких лазутчиков). Да и сам амбар снаружи неказист. Амбар как амбар. Деревянный. Называется, кажется, «Гибралтар». Но внутри…

Внутри – солидная кирпичная кладка, бетонные перекрытия и аккуратные бетонные же полки с ячейками, по которым разложены парашюты, десантные комбинезоны, крепкая обувь и багаж. Герман заметил, что почти все ячейки заполнены. Это сколько же народу отсюда забрасывают на континент!

А он… Он куда? На Родину? Да, конечно: Германия – это место, где он родился и вырос. Но ещё теперешняя Германия – это страна, бросившая его сначала в тюрьму, а потом в концлагерь. А родина всего пролетариата – Советский Союз. Так им говорили на партсобраниях в Штутгарте, так его учили в спецшколе в Советском Союзе. Ох, Советский Союз… Как там в Челябинске жена и дочь? Он представил их дом. Интересно, помогли им, как он просил, какими-то деньгами?

К нему подошёл какой-то англичанин – проверить, затянул ли он все ремни, плотно ли сидят шлем, наколенники и налокотники. Кажется, этот бравый малый – сержант. За эти дни он так и не выучил их погоны (если честно, он и в русских знаках различия до сих пор не разобрался; точнее, только вроде разобрался, как советские товарищи перешли с петлиц на погоны, – говорят, у них такие были до революции). В спецшколе же они повторяли особенности не британской и не советской, а немецкой формы. Через несколько часов вокруг него будет только такая.

А он? Он кто?

Поджав губы и нахмурившись, он стал мысленно задавать себе вопросы, как на экзамене: легенду надо знать наизусть.

Родился? – В Веттенхаузене, в Хессе. Кстати, следует помнить: раз он из Хессе, значит, звуки в привычных словах нужно произносить не так, как учили отец и мать. И, кстати! Нельзя забывать: если всё-таки придётся перейти на «запасной вариант» и стать «швейцарцем», то потребуется следить и за грамматикой! Ведь у швейцарцев другие падежи!

«За что у вас Железный Крест? – За Польшу.

За “Польшу”?! – За бывшую Польшу, за занятие генерал-губернаторства!

Где теперь служите? – В Центральном торговом обществе ОСТ.

Что это такое? – Вывозим для рейха товары от недочеловеков».

Еще надо затвердить то, что учили напоследок: в каком отделении компании ОСТ получил командировочное предписание, где проходил санобработку при возвращении от варваров-славян в царство арийцев.

Наградной документ о присвоении ордена Железного Креста

Ну всё, пора. Что там напарник? Как он – «коллега» по обществу ОСТ? Крамер слышал, как напарник говорил с провожающим их британским офицером. Тот – сама любезность. Кажется, даже расчувствовался. Обращался, естественно, используя не настоящее имя напарника, а псевдоним, выданный для транзита через Великобританию:

– Шмидт, надеюсь, мы ещё увидим друг друга. Очень рассчитываю услышать о вашем с напарником благополучном прибытии через обычные каналы. Не сомневаюсь, что вы свяжетесь с вашими людьми как можно быстрее!

– Естественно, вы всё узнаете о нас через наших людей здесь.

– Уверен, у вас есть средства связи либо с Москвой, либо, может, с Лондоном[836].

А ведь накануне офицеры из советской миссии связи предупреждали: с англичанами стоит держаться поосторожней. Недавно им выдали офицера SOE, который, провожая предыдущие группы (кажется, «Содовую» и «Тоник»), отказывался даже назвать аэродром, куда вывозили советских агентов. Наверное, теперь британские и советские спецслужбисты наконец-то вышли на искомую общую… На общую что? – Как это называлось на уроках математики в народной школе? – ах, да, «синусоиду»! А ведь, кажется, SOE и НКВД сотрудничают давно, чуть ли не с 1941 г.?

Но сейчас, смотри-ка, без всяких ошибок и проволочек, заранее, ещё до Рождества в SOE снабдили их и тёплой одеждой, и крепкой обувью. А этот чудесный чёрный чемодан с никелевыми застёжками! И другой, коричневый, из крокодиловой кожи![837] Просто прелесть! Ну, всё! Пора! На борт!

…Самолёт британских Королевских ВВС взлетел с аэродрома в графстве Бедфордшир в 20:30 по Гринвичу, пересёк Ла-Манш, углубился в воздушное пространство над континентом и на скорости 150 миль в час сбросил советских агентов с высоты 800 футов в юго-западной Германии. Экипаж видел, как раскрылись все парашюты[838]. Оружие они взяли своё, полученное ещё в СССР, и на его ношение у каждого агента имелось удостоверение, якобы «выданное в Берлине полицейпрезидентом в марте мс. 1943 г.»[839]. Мы даже знаем, какое точно оружие было у Ойгена Неспера-«Пауля Функера»:

«Расписка

Пистолет системы “Вальтер” за № 194842 и 16 патронов к нему кал. 7.65 мм и одну запасную обойму получил.

3. Х. 43 г. Paul[840]».

Стоит сказать, что в Германию группа «Айгер» влетела совсем не с той стороны, с какой собиралась изначально.

В недавно рассекреченном, а тогда – напечатанном всего в одном экземпляре оперативном задании 1-го Управления (разведка) вновь выделенного в отдельное ведомство НКГБ СССР за № 2682 от 28 августа 1943 г. говорилось: агент «Селект» (Крамер) совместно с «Функером» (Неспер) «едет в долгосрочную командировку в Германию» под видом «уполномоченного Центрального торгового Общества ОСТ, работающего во временно оккупированных областях Белоруссии»[841].

Для этого им подготовили впечатляющий пакет документов. В оперативном задании они перечисляются:

«1. Документы рождений из гор. Веттенхаузен.

2. Внутренний паспорт/кенкарте/ из гор. Карлсруэ.

3. Увольнение из армии из гор. Кобленц.

4. Удостоверение личности от Центр. Торг. О-ва ОСТ.

5. Назначение на работу от Центр. Торг. О-ва ОСТ.

6. Пропуск на проезд границы из Остланда в Германию.

7. Полицейская прописка в Берлине.

8. Броня от военной службы.

9. Командировочное удостоверение Борисовского отделения Центр. Торг. О-ва ОСТ.

10. Справка о санобработке.

11. Продовольственные карточки.

12. Письма и фотографии».

Дополнительно сообщалось, что «Селект» «получает необходимый инструктаж по всем вопросам легенды, документации, прикрытия и поведения [и] будет снабжен необходимой литературой, газетами, журналами и наставлением германской армии, [а] после окончания работ “Селект” будет подвергнут испытанию для установления, насколько крепко он усвоил все вопросы касательно своей легализации»[842].

Составленное в советской разведке оперативное задание для агентов «Селект» и «Функер» включало и «вариант 2». Датированный тем же 26 августа 1943 г., этот вариант гласил (орфография сохранена):

«Для того что-бы “Селект” был бы в состоянии при неудачи одной комбинации […] скрыться и перейти на в области легализации, “Селект” снабжается вторым комплектом документов /будет изменена фамилия, дата рождения, профессия а так-же частично легенда/, что-бы продолжать под другим видом свою деятельность»[843].

Простим составителю этого документа большое количество досадных ошибок в русском языке. Советская разведка, лишившаяся многих своих лучших профессионалов в ходе предвоенных «чисток», частично состояла из вчерашних рабочих пареньков. Главным тогда было – бить врага. А он, враг, всё ещё стоял у ворот. Пришедшие в разведку по комсомольскому и партийному набору перед войной (включая начальника разведки Фитина) писали, как умели.

Рапорт, испрашивающий «добро» на выпуск четырех комплектов документов для агентов «Селект» и «Функер», обращён к начальнику всей советской разведки Фитину[844]. Из приложения к этому рапорту видно, что с конца августа по начало октября 1943 г. в советской разведке проводилась весьма вдумчивая работа по «отшлифовке» документов.

Их опись теперь была разделена на основной комплект «А», резервный комплект на другую фамилию «Б» и резервный комплект «В» по «швейцарскому варианту» (не его ли «отголоски» встречаем в материалах SOE, где можно прочесть, что сначала Москва вроде бы собиралась перебросить этих «ледорубов» в Британию «через Швецию под видом швейцарцев»?![845]).

Основной комплект немецких документов, подготовленных в московском Центре, включал командировочное удостоверение из всё того же торгового общества ОСТ, выписанное уже не Борисовским, а Вилейским отделением. Была доработана и справка о санобработке на границе рейха и «Остланда»: теперь в ней не просто значилось, что санобработка осуществлена, а указывалось место ее проведения – на погранпункте Вирбаллен. Ко всему прочему «Селекта» сделали кавалером ордена Железного Креста II степени (от 18.9.1939, что, очевидно, превращало его в ветерана польской кампании)[846].

«Швейцарский вариант» включал:

«1. Швейцарский заграничный паспорт, выданный в гор. Цюрих от 12.12.1940 г. со всеми […] визами, отметками погранпунктов и видом на жительство в Германии.

2. Фирменное рекомендательное письмо к одной германской экспедиционной фирме. Один экземпляр помечен 30 окт. 1943 г., другой, запасной, без даты»[847].

Напарнику «Селекта»-Крамера, Несперу-«Функеру», в свою очередь, сконструировали личность уроженца Мюнхена, чьё удостоверение личности-кенкарте выписано в Дармштадте[848]. И его тоже сделали кавалером ордена Железного Креста II степени (от 17.5.1940 г.).

Дополнительно в арсенале «Функера» были: «кандидатская карточка НСРПГ» (то есть члена Национал-социалистской рабочей партии Германии; сегодня чаще в ходу немецкая аббревиатура НСДАП), студенческий билет слушателя Высшей технической школы г. Дармштадта от 6.11.1933 г., а также «справка из криминальной полиции гор. Кельна о гибели отца во время бомбежки города от 5.6.1942 г.»[849]. Последнее – понятно, для того, чтобы вызвать у рядового проверяющего сочувствие, предотвратив дальнейшие расспросы.

«Селекту» и «Функеру» выдали упомянутые выше удостоверения на право ношения оружия и «памятку о поведении при пользовании ж.д. в оккупированных районах»[850].

По данным, которыми оперируют сегодняшние историки в Германии, каждый из советских агентов получил по 5000 рейхсмарок, а ещё – английских фунтов, швейцарских франков и долларов США. И, конечно, таблетки с ядом от SOE[851].

Забегая вперёд, скажем: когда один из них вступит с московским Центром в радиоигру под контролем гестапо, то информация будет передаваться и о германской военной промышленности, и о мощи подполья[852]. Естественно, в рамках радиоигры нацисты снабжали Москву «дезой». Но тематика, задание группы – понятны.

В рукописных пометах, сделанных на оперативном задании советской разведки, указано: «первая встреча по данному заданию состоялась 21 августа 1943 г.», а «инструктаж и сдача документов» – 3 октября[853]. Напомним, что миссия связи НКВД/НКГБ в Лондоне сообщила в SOE о грядущем прибытии этих агентов ещё 1 октября[854]. То есть в советской разведке считали агентов группы «Айгер» полностью готовыми ещё до их последнего экзамена. Или, напротив, решили, что эту группу лучше выбрасывать всё-таки при помощи британцев?

Дело в том, что в варианте № 1 оперативного задания вполне определённо говорилось: выброска «Селекта» и «Функера» совершается в Восточной Пруссии, где они «входят в жизнь», а оттуда «направляются ж.-д. путем на место назначения»[855]. Для понимания: Восточная Пруссия и Штутгарт – противоположные концы рейха. Расстояние между ними измеряется сотнями и километров, и миль.

С точки зрения логистики переброска группы «Айгер» напрямую под Штутгарт, а не путем парашютирования в Восточной Пруссии с последующим путешествием по железной дороге через всю Германию, выглядела разумнее. Британский маршрут всё-таки оставался более удобным.

К тому же и британская экспертиза всё ещё была востребована. Этот вопрос рассмотрим подробнее.

Из теперь уже многочисленных рассекреченных документов и свидетельств ветеранов Великой Отечественной войны хорошо известна одна из примет, по которой советская контрразведка СМЕРШ выявляла немецких диверсантов, переодетых в советских военнослужащих. Эта примета – слишком вызывающие «иконостасы» из правительственных наград у них на груди (хотя немцы и снабжали своих агентов вырезками из фальшивой газеты «Правда» с соответствующими указами Президиума Верховного Совета СССР о награждении их орденами и медалями, включая Золотую медаль-звезду Героя Советского Союза)[856].

В свою очередь, советских агентов, переодетых в форму военнослужащих рейха, немцы вычисляли по имевшимся у них купюрам со следами крови (то есть снятым с убитых военнослужащих вермахта) и по слишком обильным запасам продовольственных карточек. Вот и в случае с «Селектом» и «Функером» в приложении к внутриведомственному рапорту советской разведки находим такой пассаж:

«Документы и продовольственные карточки согласно описи и приложению в количестве 45 /сорока пяти/ документов, несчитая (так в тексте. – Авт.) карточки получил.

Карточки в количестве а/

Карточки отпускников 2.дневных – 50 шт.

“ “ “ “ “ “ 3. “ “ 10 шт.

“ “ “ “ “ “ 1. 40 шт.

б/ Рейсовые продкарточки

Хлеб 100 кг

Мясо 100 кг

Маргарина 10 кг»[857]

Мяса и хлеба – центнер, маргарина – почти пуд!

Примечательно: в документах SOE ничего не говорится о том, что группе «Айгер» необходимо в Лондоне готовить новые удостоверения личности и т. п. (в отличие от предыдущих групп). Но тема продуктовых рационов всплыла опять: в Англии и этим «ледорубам» были выданы «вновь сфальсифицированные германские карточки на мясо»[858]. Очевидно, запас, подготовленный в Москве, забраковали.

Тем не менее, думается, при любом сценарии слабым местом легенды являлся… акцент советских агентов.

Да, этих разведчиков-«нелегалов» из коренных немцев. Но, как мы помним, в реальной жизни Крамер – уроженец Штутгарта, а в московском Центре его снабдили легендой уроженца города Веттенхаузен. Эти города вроде бы и поблизости друг от друга. Но…

Как и в Британии, в Германии говорок и даже словарь меняются каждые пятьдесят километров (бывает, и чаще). Помня об этом, российский соавтор связался с одним своим знакомым в Берлине из числа тех, кого называют «билингвами» (то есть теми, кто владеет двумя языками как родными). Ниже приводится дословная переписка. Из неё будет понятно, почему не указано имя германского собеседника, который, конечно, проявил и сочувствие к «ледорубам», и некоторое столичное высокомерие – к региональным говорам:

« – Насколько по-разному звучат акценты уроженцев Штутгарта и северо-востока Хессе?

– По-разному. И тот и другой акцент несколько противны для тех, кто говорит на хохдойч (то есть на литературном “высоком” немецком. – Авт.). Но Хессе – чуть лучше и ближе к культурному языку.

– То есть уроженцу Штутгарта выдавать себя за уроженца Хессе было бы тяжело?

– Не так просто. Но возможно. Хохдойч в то время не учили. Но если человек выучивал несколько типичных фраз по Hessisch, думаю, могло сойти.

– И насколько хохдойч был доступен рабочим парням 1930-х?

– Рабочие парни на хохдойч тогда не говорили.

– Для понимания: читаю документы НКВД/НКГБ, где именно такую биографию присвоили одному из советских агентов из числа немцев-антифашистов, заброшенных в Германию.

– Ясно! Бедный! Эти фашисты всё бы пронюхали…»

Допустим, что Крамер (который, согласно записям в его личном деле в архиве Коминтерна, владел, помимо родного немецкого языка, испанским, французским и русским[859]) обладал хорошим слухом и подвижной артикуляцией. Допустим, что в родном немецком языке он тем более мог изобразить любой акцент.

Но ни в НКГБ, ни в SOE не просчитали главную опасность, которая поджидала группу «Айгер».

Из справки СВР: «В январе 1944 г. [агенты “Селект” и “Функер”] через Великобританию были выведены на территорию Германии. […] Однако известий от них никаких не поступало. Лишь в феврале 1946 г. на запрос из Центра источник “Г” из Берлина сообщил, что оба агента были убиты в момент посадки на территории Германии».[860] Несколькими строчками ниже в самой СВР признают: это «не соответствует действительности». А именно: «по имеющимся данным, в 1944 г. “Пауль Функер” был схвачен фашистами и выдал им своего напарника, сразу или впоследствии погибшего от рук [нацистов], после чего участвовал в организованной противником радиоигре»[861].

Что обо всём этом известно из западных источников? Начнём с чисто британской переписки. Через неделю после парашютирования группы «Айгер» в SOE получили телеграмму из Швейцарии. В ней говорилось, что от своих источников с барж, курсировавших по Рейну, агент «Чарльз» услышал историю: мол, жители деревни Одернхайм-ам-Глан к юго-западу от Майнца поймали неких парашютистов, но тем удалось убежать и запрыгнуть на проходивший поезд. В то же время британская дипмиссия в Швейцарии передала в Лондон газетное сообщение: из-за британских парашютистов, высаженных 7 января, большой переполох случился в Эльзасе, и в Мюлхаузе были арестованы двое парашютистов, одетых в немецкую форму и обладавших набором всех необходимых документов[862]. Как видим, слухи просочились не с места высадки группы «Айгер», но из того же региона Германии, а некоторые описания подозрительно совпадали.

Знали ли нацисты заранее обо всех точных местах десантирования советских агентов в Центральной Европе посредством радиоигры с участием захваченных ими ранее и перевербованных советских агентов? Это, как мы уже отмечали, вопрос дискуссионный. Но из всех показаний нацистов, допрошенных после войны британскими и американскими спецслужбами, выходит, что в ночь 7/8 августа низколетящий самолёт с группой «Айгер» на борту засекли. Это вполне соотносится с рапортами лётчиков британских Королевских ВВС – о том, что парашютирование было осуществлено с высоты всего в 800 футов, и что местность хорошо просматривалась[863].

Они приземлились, зарыли свои парашюты и стали искать парашют с багажом. В этот момент их обнаружили и по ним открыли огонь[864]. Из показаний всех допрошенных нацистов, которых потом взяли в плен союзники, следует: «Селект»-Крамер был ранен в голову[865] и приказал Несперу бежать, сказав, что прикроет его[866]. Тому действительно удалось уйти от погони, и вскоре он пришёл по адресу в Штутгарте, полученному в Москве[867].

То был адрес немецкого коммуниста Фридриха Шлоттербека, которого, впрочем, Неспер знал ещё по довоенным временам (выше мы упоминали, что он жил у Шлоттербеков в 1930-х гг.). После войны Шлоттербек воспроизвёл такой разговор с Неспером, вдруг появившимся на его пороге:

«– Кто тебя направил?

– Партия.

– Партия – это кто?

– Я не знаю имён.

– Как ты здесь очутился?

– Прыгнул с парашютом.

– Из России? Невозможно. Русские самолёты досюда не долетают.

– Я прилетел на английском бомбардировщике.

– Так ты от англичан, а не из Москвы?

– С англичанами меня ничего не связывает, они меня лишь сбросили.

– Ну ты же не станешь утверждать, что англичане сделали это бесплатно? Особенно англичане.

– Нет, англичане всего лишь нас перевезли и не знают наших имён»[868].

Пытаясь доказать, что говорит правду, Неспер показал Шлоттербеку свои летальные таблетки, пистолет, швейцарские документы и карточки на продукты. Он сообщил, что был вынужден бросить основной багаж, включая радиостанцию[869].

Фридрих Шлоттербек в 1930 г.[870]

Фридрих Шлоттербек также был коммунистом и, к сожалению, как и Неспер, не понаслышке знал о гестапо. В год прихода нацистов к власти он получил три года концлагерей, но оставался в заключении до 1943 г. Его выпустили из концлагеря Вельцхайм при условии, что он будет снабжать гестапо информацией о подпольном коммунистическом Сопротивлении. Однако после войны пленённые союзниками гестаповцы в одни голос говорили, что Шлоттербек их перехитрил, снабжая обманными или безотносительными «ключами»[871]. Вот и Неспера он не выдал[872]. Но…

Как ни печально, но, согласно современным немецким источникам, имя Неспера нацисты услышали из уст Крамера[873]. Раненый в голову, очевидно, он не мог оказывать сопротивление, а, возможно, подвергся дополнительным пыткам.

Узнав, кто прилетел с Крамером, гестапо установило слежку за женой Неспера[874], ожидая, что он выйдет с ней на связь. Так и произошло уже через неделю после приземления…

Неспера схватили, и он вновь предстал перед «охотником за коммунистами» – Фридрихом Мусгаем из гестапо.

Тот за время, пока они не виделись, стал совсем зверем. После захвата Гитлером в 1938 г. Чехословакии он был привлечен к обустройству отделения гестапо в Брно. В 1939–1940 гг. он «работал» в польском Катовице в «айнзатцгруппе» (подразделении СС, отвечавшем за массовое истребление евреев). Позже – в оккупированном Советском Союзе. С июля 1941 г. Мусгай – начальник гестапо в Штутгарте. Он лично присутствовал при ликвидации десятков угнанных в рабство поляков и при депортациях евреев в Ригу, в гетто в польской Избице и в гетто-концлагерь Терезиенштадт в Моравии. К 1943 г. он – уже оберштурмбаннфюрер СС и начальник гестапо Штутгарта[875].

В этом новом своём качестве Мусгай, заполучив Неспера, предложил ему выбрать между сотрудничеством и уже не концлагерем (как это было в 1935 г.), а казнью[876].

Ещё один офицер СС, который появляется в этом контексте, – Альфред Хагенлохер[877].

Но к нему мы вернёмся чуть позже. Шеф же его, Мусгай, вероятно, раскладывал какой-то свой, одному ему ведомый «аппаратный пасьянс». Он хотел использовать Неспера не только в радиоигре (в которую его втянуло бы РСХА), но и в качестве «наживки» для выявления коммунистов-подпольщиков в Штутгарте. Такая схема требовала одобрения Берлина, который, как считается, больше был заинтересован в радиоигре. Тут сразу обнаружился бы и вермахт, желающий судить Неспера как дезертира-перебежчика. В итоге Мусгай… скрыл задержание Неспера от других ветвей нацистской и армейской власти, поместив его не в тюрьму, а на квартиру одного из своих подчинённых[878].

…Примерно через четыре недели после первого визита Неспер вновь появился у Шлоттербеков и сказал им, что нашел самые важные части своего радиопередатчика, а значит, может приступать к отправке сообщений в Москву. Следовательно, ему нужна информация[879]. Ясно, что в данном случае он действовал уже как агент гестапо.

К этому надо добавить дополнительную информацию, которую «раскопала» немецкая исследователь Зигрид Брюггеманн. Через братьев Шлоттербек советский агент Неспер в марте 1944 г. познакомился с неким Карлом Штеблером, солдатом-радистом вермахта, оказавшимся в Штутгарте на лечении. По заданию гестапо (!), Неспер получил от Штеблера многочисленные секретные сведения, в том числе радиокоды.

Когда об этом узнали в немецкой военной разведке абвер, Штеблера сразу хотели арестовать. Но арест перечеркнул бы планы Мусгая, который, как мы сказали, явно вёл свою аппаратную игру, не только скрывая Неспера от других ветвей нацистских спецслужб, но и сталкивая эти ветви. Иначе зачем ему нужно было вербовать армейского радиста руками перевербованного коммуниста?

На тот момент в этой игре Мусгай вновь взял верх: солдат Штеблер остался на свободе, очевидно, исполняя роль «наживки» в ещё какой-то комбинации. А на следующем этапе именно Мусгай предупредил Неспера о том, что Штеблера всё-таки хотят арестовать по пути на фронт[880].

Это и стало «спусковым крючком». Возможно, когда Неспер услышал о планах насчет ареста солдата Штеблера, он предположил, что следующим сдадут и его. Возможно, были и другие соображения. Но именно на этом этапе Неспер решил открыться Фридриху Шлоттербеку – признаться в том, что работает уже не на Москву, а под контролем гестапо. Разговор длился более семи часов[881]. Оба они решили бежать в Швейцарию.

…21 июня 1944 г. британцы узнали, что в руках швейцарской полиции находится некий человек, называющий себя именем EUGEN NES (очень напоминает EUGEN NESPER), который 7 января 1944 г. был сброшен в Германию с британского самолёта. Человек просил о встрече с представителем британской дипмиссии в Берне[882].

В Форин-офисе в Лондоне посоветовали SOE передать швейцарцам, что речь может идти о «двойном агенте Германии и Советов» и назвали «нежелательным дальнейшее вовлечение в это дело»[883]. При этом, учитывая названную дату парашютирования, в Лондоне явно понимали: в Швейцарии обнаружился тот, кого они знали как «Шмидта» (то есть Неспер),[884] но предпочли, чтобы «он занялся собой сам»[885].

Из экзотики: в одном из документов SOE офицер, зашифрованный инициалами V.C.S.S., отметил, что тот человек в Швейцарии назвал себя также «George Ivanovich Pocopa» из города Энгельса[886].

То есть поволжский немец?! Но автономия немцев Поволжья к тому времени была давно упразднена, её жителей депортировали в Казахстан…

Или, может быть, Неспер проживал когда-то и в России – получается, примерно в 1920-х гг.?

Или таким образом он через британцев давал Москве какой-то сигнал (подобно тому, как советский разведчик Фишер, арестованный в США в холодную войну, назвал себя именем своего друга Абеля, тем самым дав понять Москве, что его истинная личность не раскрыта)?

Стоит признать, что в этой истории до сих пор хватает загадок…

О судьбе Германа Крамера-«Селекта» в точности ничего не известно. Похоже, он погиб еще в 1944 г. – судя по всему, в концлагере Заксенхаузен[887].

Жена Крамера Гертруда всю войну проработала на ЧТЗ и, согласно домовой книге, покинула дом ИНОРС в 1946 г., направившись в сторону Москвы[888].

Записи о Гертруде Крамер в домовой книге дома ИНОРС

Как выяснил Е. Ховив, позже она переехала на родину, в ту часть Германии, которая уже тогда называлась ФРГ, – в Штутгарт[889].

Гестапо отомстило Фридриху Шлоттербеку, арестовав его родственников и друзей: родителей Готтилу и Марию Шлоттербек, невесту Софи Кленк, а также Эриха Хайнсера, Эмиля Герттнера, Германа и Эмми Зейц, Гертруду Лутц, Эльзе Химмельхебер, Фриду Швилль. Их помотали по тюрьмам, к 29 ноября доставили в концлагерь Дахау, а 30 ноября 1944 г. расстреляли. Лишь в начале января 1945 г. семьи убитых получили письменное уведомление о том, что их родственники были приговорены к смертной казни и казнены за «подготовку к государственной измене».

Брат Фридриха, Герман Шлоттербек, не смог пересечь швейцарскую границу, несколько месяцев прятался в районе Штутгарта и был арестован 16 сентября. Его расстреляли 18 апреля 1945 г. в тюрьме в Ридлингене[890].

Главный в Штутгарте «охотник за коммунистами» Фридрих Мусгай оставался до конца верен нацистским заповедям. В январе 1945 г. он приказал депортировать из Штутгарта в лагерь Битигхайм всех супругов-евреев и детей из смешанных немецко-еврейских семей. Даже в последнюю ночь перед побегом, 20 апреля 1945 г., он продолжал убивать заключённых[891]. По некоторым данным, он обладал фальшивым удостоверением личности на фамилию Мусмайер, что и позволило ему до поры до времени скрываться. Но 16 января 1946 г. его арестовала американская контрразведка (Counter Intelligence Corps). 3 сентября 1946 г. Мусгай совершил самоубийство в американской тюрьме в Штутгарте[892].

А вот его подчинённый Альфред Хагенлохер (он извещал родственников жертв о казнях) отделался очень даже легко. Хотя вроде бы – нацист-нацист. Несколько слов о его биографии.

Альфред Хагенлохер в форме СС[893]

Родился 20 мая 1914 г. С июня 1931 г. – член НСДАП. В том же году, согласно его собственным заявлениям, покинул среднюю школу, «потому что мне предъявили ультиматум из-за моего членства в СС». Там, в СС, он последовательно был унтершар-, обершар-, гауптшар– и оберштурмфюрером. Главному фюреру он служил в Вене, Берлине и «Зондеркоммандо 8» в оккупированном белорусском Могилёве.

Однако же после войны он, пусть и с проволочками, благополучно избежал преследования. С 1952 г. стал выставляться как художник. В фонде Q 2/40 архива федеральной земли Баден-Вюртемберг хранится такой отзыв о его творчестве: «Искусство Хагенлохера характеризуется многими мрачными и меланхоличными представлениями. На его картинах часто изображены пейзажи ночью, освещенные в лучшем случае лунным светом. […] Цветовая палитра состоит всего из нескольких оттенков цвета».

Но было в его жизни и немало приятного.

Он стал покровителем искусств. В 1958–1978 гг. занимал должность управляющего президента Общества Ганса Тома, был галеристом, выставлявшим экспрессионистов, печатался в журналах вроде «Искусство и красивый дом». В 1976 г. вступил во вновь созданную должность руководителя Государственной галереи Альбштадта. Выступал по телевидению, проводил симпозиумы, а к своему гитлеровскому Железному Кресту с мечами с годами добавил вручённые властями ФРГ Почётную медаль города Ройтлинген и Медаль Шауфера упомянутой выше земли Баден-Вюртемберг.

Он умер своей смертью 18 ноября 1998 г. на восемьдесят пятом году жизни[894], пожив в Германии и кайзеровской, и веймарской, и гитлеровской, и Западной, и объединённой…

Ойген Неспер-«Функер», согласно данным из файла о «Красной капелле» SOE, в мае 1945 г. выразил желание выехать из Швейцарии в советскую зону оккупации в Германии и 24 января 1946 г. был там засечён британцами[895]. Однако, по другой версии, Швейцария выдала его Германии[896].

Как бы то ни было, 14 июля 1948 г. он предстал перед судом в Западной Германии (в Штутгарте) – его обвиняли в том, что он являлся информатором гестапо. Неспера приговорили к десяти годам. В следующий раз его осудили летом 1950 г. в Констанце (опять же западная зона оккупации Германии) по делу об убийстве им в 1944 г. пограничника[897] (что добавляет деталей к обстоятельствам его побега в Швейцарию). В августе 1950 г. он упоминался в меморандуме британских спецслужб в связи с возможной вовлечённостью в «трафик» оружия в Танжер[898].

При этом можно добавить, что летом 1944 г. миссия НКГБ в Лондоне была проинформирована (правда, лишь устно) коллегами из SOE о появлении в Швейцарии Неспера. Руководитель миссии НКГБ Чичаев попросил задать этому человеку дополнительные вопросы с целью установления его личности, но, как мы помним, своя информация о судьбе группы «Айгер» у советской разведки появилась от упомянутого выше источника «Г» только в 1946 г. И эту информацию ещё предстояло проверять и перепроверять. В ответе СВР на запрос ВГТРК читаем: «В одном из поздних документов сообщалось, что О. Неспер пережил войну, и до 1953 г. с ним поддерживалась связь. […] В 1953 г. агентурные отношения с иностранцем прекращены»[899].

Когда и как Неспер умер, неизвестно. Теоретически он ещё может быть жив.

Внимательный читатель наверняка несколько озадачен эпиграфом к этой главе: «Те, кто не уважает границу, будут встречены пулями».

Такая цитата начертана в панораме-мемориале, построенном на месте Берлинской стены, у бывшего КПП «Чарли», располагавшегося на стыке советского и американского секторов. Именно о стене эти слова прозвучали в августе 1966 г. из уст главы военного ведомства ГДР Хайнца Хоффмана. Сразу подумалось: где-то мы эту фамилию уже встречали. Так и есть…

Хоффман, отдавший приказ стрелять по мирным гражданам, пытавшимся пересечь стену, – комиссар того батальона в Испании, в котором сражался будущий радист «Красной капеллы» Альберт Хёсслер. В 1939 г. Хоффман тоже оказался в Челябинске. У немецких коммунистов, выживших в войну и потом занявших руководящие позиции в ГДР, в биографиях действительно много чего сошлось…

…Следующие запросы советской стороны о переправке «ледорубов» с помощью британцев на континент касались уже не рейха, а Италии. Однако дело не дошло даже до того, чтобы присвоить этим группам кодовые названия. В частности, в Лондоне всё так и считали, что от «ледорубов» мало толку с военной точки зрения – они в большей степени политические агитаторы[900].

У советской стороны тоже хватало своих предубеждений: так, хорошо знакомые с архивом ФСБ авторы предисловия к русскому изданию автобиографии Дж. Хилла уверенно пишут о нём как о «масоне»…[901]

Как бы то ни было, по британским данным – 15 мая 1944 г.[902], а по российским – 2 ноября того же года руководитель миссии связи НКГБ в Лондоне полковник Чичаев официально проинформировал SOE о том, что схема «Ледоруб» свёртывается[903]. Как отмечают авторы официальной истории СВР, Чичаев сообщил в Центр, что его собеседник в «Секте» «не выразил ни сожаления по этому поводу, ни желания принять меры к ускорению выброски агентов и заявил: “Видимо, наступает конец сотрудничеству между нашими организациями, ибо после прекращения переброски агентов нечего больше делать. Я не обвиняю вашу организацию, так как переброска ваших агентов действительно шла медленно. Правда, у нас были для этого объективные причины, о которых мы информировали вас, но медлительность операции, несомненно, отражалась на интересах вашей работы, и вы были правы выражать неудовлетворение ходом операций”»[904].

Наступая, Красная армия уже так продвинулась на Запад, что Советский Союз и сам мог забрасывать агентов, куда хотел. Как убеждены старожилы, в 1943 г. спецшколу из Кушнаренкова перевели под Киев. А Дж. Хилл летом 1944 г. был приглашён в освобожденный Минск[905]. Но это – другая история.

Тем не менее наш рассказ о схеме «Ледоруб» еще не закончен.

…Когда рукопись этой книги была почти готова, в СВР решили, как там это формулируют, предать гласности настоящее имя ещё одного «ледоруба»-немца. Того, кто в группе «Ледоруб-I» в 1941 г. проходил у британцев как «Павел Кубицкий», а в «Истории российской внешней разведки», судя по контексту, – как некий «Вахе»[906]. Для начала напомним, о чём мы писали ещё в нашей первой книге про агентов-«ледорубов».

На Западе уже давно высчитали истинную личность того члена этой группы, кто прибыл в Британию по советскому паспорту на имя «Петра Кузнецова». Теперь и из документов СВР мы точно знаем, что это – действительно немецкий коммунист-интербригадовец Бруно Кюн (по картотеке советской внешней разведки – «Бригадир»). Западные исследователи, сверив данные, поняли: он родной брат супруги многолетнего руководителя ГДР Вальтера Ульбрихта, Шарлотты Кюн-Ульбрихт. Она, правда, считала, что её брат погиб в партизанском отряде в Белоруссии, и узнала правду лишь в 1989 г. перед самым исчезновением ГДР[907]. Здесь к опубликованному нами ещё ранее добавим, что в уже объединённой Германии историки Карола Тишлер и Пётр Эрлер обнаружили Б. Кюна в числе слушателей ещё довоенной спецшколы Коминтерна в подмосковном Пушкине[908] – она стала своего рода платформой для учебного заведения в башкирском Кушнаренкове. При этом в Лондоне за аксиому была принята версия о том, что «Кузнецов»-Кюн-«Бригадир» и его напарник стали единственными «ледорубами», удостоенными в конце 1941 г. аудиенции у самого Уинстона Черчилля[909]. На самом деле, такая аудиенция – скорее, миф. Но миф устойчивый. Его, пусть и с оговорками, с удовольствием воспроизводили современные исследователи, включая английского соавтора этой книги[910]. Ведь велик соблазн предположить, что когда-то один из британских премьеров осознанно встречался с советскими агентами! Тем не менее даже по прошествии десятилетий после рассекречивания документов TNA об операции «Ледоруб-I» оставалось неизвестным имя второго советского агента, с которым Кюн мог быть зван к британскому премьеру (а если и не был зван, то всё равно совершенно точно готовился к операции).

Теперь в СВР назвали его имя: Heinrich Roßkamp – Хайнрих (или Хайнц) Росскапм.

Биография Росскампа вполне вписывается в логику, которую мы уже обнаружили в случае с другими «ледорубами»-немцами. И этот германский коммунист тоже после прихода к власти у него на родине Адольфа Гитлера прошёл через эмиграцию в Бельгии-Нидерландах и через гражданскую войну в Испании[911]. Там, на Пиренейском полуострове, и ему предложили перевестись из партийцев-«нелегалов» КПГ в «нелегалы»-разведчики НКВД[912]. И он поработал в советской социалистической индустрии в «пересменок» между приездом в СССР и началом Великой Отечественной войны. Сперва – электромонтёром в паровозном цехе завода имени Куйбышева в подмосковной Коломне, а потом – на московском заводе «Красный штамповщик»[913].

Как установили кропотливые московские краеведы, до войны на «Красном штамповщике» производили вёдра, бидоны, ложки, сковороды и т. п., а после войны – в частности, подстаканники; в Великую Отечественную – котелки для ополченцев, а также магазины для пистолетов-автоматов ППШ и гранаты[914]. Правда, это было уже в 1942 г., а Росскамп, выехавший из СССР на Запад ещё осенью 1941 г., надо полагать, застал только вёдра, бидоны и котелки.

Именно Росскамп являлся старшим в группе «Ледоруб-I». Основное его задание, как гласит ответ СВР на запрос ВГТРК, – восстановить связь со «Старшиной» и «Корсиканцем» из «Красной капеллы».

Ещё в нашей первой книге о схеме «Ледоруб» мы указали на то, что в конце 1941 г. полёт Кюна и Росскампа обернулся трагедией. Взлетев из Англии и оставив позади Ла-Манш, самолёт подлетел к Арденнам. В тех горах в тот день стоял настолько густой туман, что лётчик принял решение свернуть миссию и вернуться в Британию. При попытке приземлиться на базе самолёт рухнул с высоты в 50 футов, и «Вахе»-«Кубицкий»-Росскамп погиб[915], хотя в «Истории российской внешней разведки» все изложено иначе: «Во время одной из тренировок на британском полигоне “Вахе” получил серьёзную травму и был госпитализирован»[916].

Скорее всего, в данном случае одни события наслаиваются на другие. По британским сведениям, в госпиталь попал «Кузнецов»-Кюн, а обгоревшие при катастрофе останки «Кубицкого»-«Вахе»-Росскампа были сброшены в Ла-Манш…[917]

И, кстати: нигде – ни одной фотографии Росскампа… Возможно, когда-нибудь мы сможем рассказать об этом человеке больше. Но, по крайней мере, мы возвращаем в историю его имя и хоть какой-то минимум информации о нём.

…Нелишнее дополнительное пояснение. На начальном этапе в SOE совместным операциям с НКВД давали всё больше названия напитков («Кофе», «Ром», «Тоник» и т. д.), а потом – горных вершин («Эверест», «Айгер», «Риги» и т. п.). Между тем в числе советских партнёров SOE в Москве был и тот, кого во время войны британцы знали как «генерала Осипова», – советский армянин Гаик Овакимян. Не он ли придумал название операции «Арарат», соединяющее в себе имена как горы Арарат, так и коньяка-бренди «Арарат»?

С этой операции и начнём составление списка тех агентов, которые до сих пор не идентифицированы. Их имена из материалов британских Национальных архивов явно вымышленные: не только мы ничего не нашли на них в архиве Коминтерна, но и в Службе внешней разведки, в свою очередь, утверждают, что у них на таких людей данных нет. Это:

1. Единоличный участник той самой операции «Арарат» от 12 мая 1943 г. у французского Нанта. Англичане знали его под именами «Ignace Falliers» и «Игорь Фельдманн»[918] и считали парижанином[919]. Никаких совпадений ни с кем не нашлось ни в Коминтерне, ни в разведке.

2. Участник операции «Апаче-II» от 6 февраля 1944 г. у французского Лиона М. С. Симонов, отправившийся на континент под именем «Marcel Simon». Всё, что есть на него в РГАСПИ: человек с таким именем мелькнул на горизонте Коминтерна в 1927 г., но других подробностей в этом тонком деле нет[920]. Он или не он? Понять невозможно.

3. Участник той же операции, «Апаче-II», A. A. Ливанов. Якобы был рождён в Тифлисе в 1914 г. Псевдонимы – «Antoine Laurier» и «Aristotle». А на самом деле?

4. Участник операции «Апаче-III» С. В. Розов, родившийся, согласно паспорту гражданина СССР, в Воронеже в 1912 г. Он же – «Simon Valerien Rosiére» (что больше похоже на офранцуженное русское имя; очевидно, речь идёт об имени-отчестве «Семён Валерьевич» или «Семён Валерьянович»). Также он был известен британцам как «Simon Rogiere».

5. Операция «Этна» от 2 июля 1943 г. (кстати, единственная, в ходе которой советских агентов пытались высадить с подлодок: у мыса Мортола в Италии). Первый загадочный персонаж-участник этой операции – «Андрей Каляев» / «Alberto Rossi», о котором британцы знали, что он был итальянским швейцарцем, родившимся в Беллинцоне в кантоне Тичино 16 мая 1898 г. Он, впрочем, не стал высаживаться.

6. Участник той же операции «Александр Филиппов», известный, как «Alessandro Floro». Вроде как итальянский швейцарец, родившийся в Каполаго в том же кантоне Тичино 4 ноября 1910 г. Был доставлен в Италию на британской подлодке, вышедшей с Мальты. Высадился. Дальнейшая судьба неизвестна.

7. Участник операции «Риги» от 6 ноября 1943 г. 40-летний «Иван М. Борисевич» из Эстонии, говоривший на русском и немецком; также известен как «Otto Bach».

8. Участник операции «Юнгфрау» от 5 января 1944 г. 33-летний «Степан Сидоров», известный также как «Siegfried Shmidt», полностью подготовленный парашютист из Саратова.

Иными словами, речь идёт о целых восьми агентах из тридцати шести, упоминаемых официальными историками СВР! То есть почти каждый пятый «ледоруб» – человек-загадка.

Но, возможно, мы всё-таки сумеем улучшить эту статистику, разобрав, как и обещали, тему «ледорубов»-испанцев из числа участников операции «Оранж».

При всём соблазне приписать к агентам-«ледорубам» и футболиста-«совиспанца» Агустина Гомеса, с которого мы начинали персонифицированные главы этой книги (см. Главу II), стоит всё-таки признать реалии.

Да, после учёбы в коминтерновской спецшколе в Кушнаренкове в биографии Гомеса действительно появляется много загадочных «белых пятен» и трудно объяснимых поворотов (напомним, что, будучи атлетично сложенным гражданином СССР призывного возраста, он почему-то на пике войны был отправлен не на фронт, а в массовики-затейники). Эти пробелы и зигзаги таковы, что в определённый момент нам и показалось, что Агустин Гомес вполне мог являться участником той операции схемы «Ледоруб» (операции «Оранж»), все агенты которой были испанцами.

Но когда имеющиеся в Национальных архивах в Лондоне фотографии испанцев-«ледорубов» из операции «Оранж»[921] были переправлены дочери футболиста Лине Гомес, ни на одной из них она своего отца не признала. Как ни вглядывайся, действительно, не похожи.

Агустин Гомес (сверху). Средний ряд: «Михаил Белов» («Michel Belfort») слева, «Антон Марсов» («Antoine Martin») справа. Нижний ряд «Иван Русаков» («Jean Roussel»)

Что ж, пусть этот популярный в Советском Союзе футболист так и останется для нас «нелегалом»-партийцем, а не разведчиком. Конечно, с «колокольни» нашего времени трудно понять все его взгляды – взять хотя бы одобрение им ввода войск Варшавского договора в Чехословакию, подавление «пражской весны». Но, главное, взгляды эти были, и сам он явно верил в то, что делал. А верность взглядам, как ни крути, достойна уважения.

Однако если он в схеме «Ледоруб» не участвовал, то из кого же тогда состояла группа «Оранж» 1943 г.? Кого мы видим на фотографиях из архива в Лондоне?

Напомним: из британских источников известно лишь то, что эта субоперация схемы «Ледоруб» имела место. А именно: трое агентов, определенных как испанцы, парашютировались в ночь с 14 на 15 сентября 1943 г. в районе французского Авиньона[922]. Что же можно допустить?

Для начала поместим операцию «Оранж» в известный нам исторический контекст – в треугольнике Лондон – Мадрид – Москва.

«Вождь народов» Иосиф Сталин и каудильо Франсиско Франко были открытыми врагами. В гражданскую войну советские военные воевали за Республику, а франкистская «Голубая дивизия» выдвинулась в СССР уже в июле 1941 г. Лондон же во время испанской междоусобицы симпатизировал, скорее, генералу Франко, а в течение всей Второй мировой войны поддерживал с Мадридом дипломатические отношения[923], исходя из формального нейтралитета Испании. Более того, до 1942 г. (когда в SOE поступил первый сигнал из Москвы о возможной отправке «ледорубов»-испанцев) все операции SOE в Испании должен был визировать британский военно-морской атташе Алан Хиллгарт – на предмет того, чтобы такие операции не испортили отношения с режимом Франко[924]. Но всё же постепенно ситуация менялась. Когда в 1941 г. Гитлер вторгся в Югославию и Грецию, в Британии с тревогой начали ожидать дальнейшей германской экспансии на остальной юг Европы[925]. Британский исследователь Денис Смит отмечал: «Стратегическое положение Испании “верхом” на морских, [британских] имперских и межконтинентальных коммуникациях делало её отношение к войне ключевым элементом в борьбе Британии за выживание»[926]. Собственно, достаточно взглянуть на карту, чтобы убедиться: вдоль средиземноморского и атлантического побережий Испании действительно шли (и идут) стратегические для Британии морские маршруты (чего стоит один Гибралтар). Как это несколько сложно формулирует английский исследователь Невилл Уайли, после того, как Германия «завязла» в СССР, Лондон мог перейти в нейтральных странах от политики «ограничения урона» к «инвестированию политического капитала на будущее»[927]. Однако настроенные против Франко испанские левые (которые потенциально могли быть привлечены к организации диверсий и саботажа) оставались для британских дипломатов вне доступа. Действительно, с коммунистами-троцкистами ещё в гражданскую войну покончили коммунисты-сталинисты, а их самих после гражданской войны вместе с социалистами, анархистами и т. п. массовым репрессиям подверг уже Франко. У себя в стране они находились в лучшем случае в подполье, и контакты с ними легальных британских представителей были, по сути, невозможны.

Соответственно, как пишет всё тот же английский исследователь Уайли, в дело надлежало вступить спецслужбам[928]. Между тем контакты SOE с НКВД, по идее, как раз и вели к налаживанию связей в среде испанских оппозиционеров-республиканцев, с которыми были налажены отношения у Советского Союза, Коминтерна и их разведслужб. А к 1943 г., на который пришлась операция «Оранж», в SOE уже нацелились на куда более активные действия, связанные, в частности, с желанием не допустить поставки из Испании в Германию стратегического вольфрама[929]. Иными словами, ко времени отправки группы «Оранж» интересы Москвы и Лондона на испанском треке отчасти совпали.

Согласно «серпасто-молоткастым» паспортам граждан Союза ССР, предъявленным иммиграционным властям Соединённого Королевства, участников группы «Оранж» из схемы «Ледоруб» звали: «Михаил Белов», «Антон Марсов» и «Иван Русаков».

Напомним: о 27-летнем «Михаиле Белове» в Лондоне написали, что он «испанский француз с ярко выраженным испанским акцентом; возможно, баск; жизнелюбивый, болтливый». В 28-летнем «Антоне Марсове» англичане разглядели «возможно, испанца, но хорошо владеющего французским и имеющего родственников во Франции; весёлого, общительного». 30-летний «Иван Русаков» был описан «маленьким, чернявым, похожим на испанца; владел лишь азами французского или русского»[930]. Так как в открытых британских источниках об этом эпизоде схемы «Ледоруб» ничего больше нет, английский соавтор полностью передал эстафету русскому коллеге – с его пониманием российской / советской специфики и, главное, связями в испаноязычном мире[931].

…Ключевой момент – конференция, которую весной 2019 г. провело московское отделение испанского Института Сервантеса в память о 80-летии «исхода» испанских республиканцев, в том числе в Советский Союз. На конференции присутствовали дочь легендарного футболиста-«совиспанца» Лина Гомес и многие другие потомки участников того «исхода». Им были показаны фотографии «ледорубов» из файлов SOE в TNA[932]. Но потомки «совиспанцев» на фотографиях не узнали ни своих предков, ни вообще кого-либо. Не беда, подумали мы. У нас ведь имелись не только фото этих агентов, сделанные в Лондоне силами SOE, и не только утверждённые в НКВД русские имена из советских паспортов. Мы располагали и их испанскими оперативными псевдонимами. А по опыту других групп мы знаем, что зачастую такие псевдонимы не присваивались случайно. Но поначалу и здесь нас ждали лишь разочарования и «тупики»…

О «Михаиле Белове» в британских документах говорится как о человеке, который готовился к отправке из Англии на континент, во-первых, под французским именем «Michel Belfort», во-вторых, под испанским именем «Miguel Gonzalez» (правда, без полагающегося в таком случае по правилам испанского правописания знака ударения над буквой «а», González; впрочем, англосаксы «не грешат» подобными «мелочами»), и, в-третьих, под смешанной франко-испанской фамилией «Belfort Gonzalez». Очевидно, последнее обстоятельство и заставило британцев из SOE предположить в нём «испанского француза».

Проблема в том, что ни у СВР, ни в РГАСПИ материалов на людей с такими западноевропейскими именам нет вообще. Собственно, в случае с этой группой из схемы «Ледоруб» в СВР вопрос вообще ставят так: отправка группы – факт, но кем были эти люди – загадка.

Правда, в фонде Коминтерна в РГАСПИ обнаружился русский Михаил Белов. Этот уроженец некой деревни Глинки (деревни с этим названием есть, в частности, под Тосно у Петербурга и под Истрой в Подмосковье) был самокатчиком (то есть мотоциклистом) Коминтерна. Личное дело на него заведено в 1921 г.[933] Между тем тот 27-летний «Михаил Белов», который добрался до Соединённого Королевства во время Второй мировой, должен был родиться где-то в 1916–1917 гг. Следовательно, на момент появления на орбите Коминтерна самокатчика Белова тот испанец если и осваивал какой-то вид транспорта, то не мотоцикл, а, скорее, велосипед – да и тот, наверное, трёхколёсный. То есть однозначно не тот человек…Тупик? И да, и нет. Для полноты картины стоит упомянуть тот факт, что в анналах Коминтерна есть ещё один любопытный человек, пользовавшийся псевдонимом «Белов».

Более того, во время гражданской войны он и сам работал в Испании: преподавал там в одной из партшкол. Как удалось установить, тот «Белов» – это болгарин Карло Луканов. В принципе, тоже южанин – пусть и с берегов Чёрного моря. То есть мог выдавать себя за испанца. К тому же и этот товарищ был проверенный: после войны возглавлял посольства НРБ в СССР, Монголии и Финляндии, а потом – и всё болгарское внешнеполитическое ведомство. И всё же, по здравому размышлению, он не мог участвовать в группе «Оранж». Во-первых, потому что он «Г. Белов», а «наш» – Михаил. Во-вторых, он родился в Плевене в 1897 г., то есть к моменту появления группы «Оранж» в Британии уже не был юношей, в отличие от искомого «Михаила Белова». В-третьих, болгарин обладал своего рода «алиби»: в годы войны был эвакуирован в Башкирскую АССР, где безотрывно работал на радиостанции «Христо Ботев»[934]. Наконец, есть и неопровержимое визуальное контрдоказательство: «Белов»-болгарин никак не похож ни на одного из тех, чьи фотографии сохранились в Лондоне, включая «Белова»-испанца.

«Белов»-болгарин[935]

Иными словами, поначалу «Михаил Белов» из группы «Оранж» подходил под знаменитое описание России, вышедшее из-под пера сэра Уинстона Черчилля: «Россия – это загадка, завернутая в тайну и помещенная внутрь головоломки»…

Из документов SOE в Национальных архивах в Лондоне следует, что из Британии на континент этот член группы «Оранж» собирался под псевдонимом «Antoine Martin». Согласитесь, эти французские имя и фамилия созвучны с русским «Антоном Марсовым» из его советского паспорта. А их французский флёр, в свою очередь, напоминает о следующей характеристике, данной в SOE: он был, «возможно, испанец, но хорошо владеющий французским и имеющий родственников во Франции».

Однако ни то ни другое имя не встречаются ни в личных делах в РГАСПИ (в том числе, в списке испанцев, направленных в партшколу, из которой «выросло» Кушнаренково[936]), ни в СВР (по их собственному утверждению).

Сделаем первое предварительное предположение: возможно, речь идёт о настолько успешной операции, что реальные личности её участников было решено оставить нераскрытыми по сей день? Если так, то понятно, почему в Службе внешней разведки говорят об отсутствии у них данных на таких людей.

Но это предположение, похоже, надо перечеркнуть. Из одного биографического сборника, опубликованного с благословения СВР, известно следующее: после войны советским разведчикам-«нелегалам» Михаилу и Галине Фёдоровым, «Сепу» и «Жанне», в Центре поставили задачу «розыска в европейских странах агентов внешней разведки, связь с которыми была потеряна». При этом особо оговаривалось, что «в первую очередь это касалось Испании и Португалии»[937]. Из одного этого можно сделать выводы: либо в войну с этим заданием не справились члены группы «Оранж», либо именно с ними и была потеряна связь. В любом случае, успешной такую операцию не назовешь. И это, по идее, заставляло отбросить кандидатуры и «Марсова», и «Белова» как людей, для этого расследования совершенно бесперспективных. Тем не менее, как ни странно это звучит, два с половиной человека, отметившиеся в публичном поле под собственными именами (что несвойственно «нелегалам»), вполне могут быть тем участником операции «Оранж», кого британцы знали как «Ивана Русакова».

Ещё автор первой научной монографии о схеме «Ледоруб» Донал О’Салливан предположил в «Иване Русакове» коминтерновца Артуро Кабо Мартина[938] (в некоторых документах – «Марина», без «т»; такая испанская фамилия также существует). Разберём эту версию, ибо в РГАСПИ есть личное дело на фигуру с таким именем. Например, из документов Коминтерна выясняется, что перед Великой Отечественной войной этот человек проживал в Москве по престижному адресу: ул. Горького, 36, комната 378[939]. Почему его разместили в самом центре советской столицы (откуда рукой подать до штаб-квартиры Коминтерна и до Лубянки)? Значит, он был ценным кадром? Похоже. Кстати, интересная деталь: потомки «совиспанцев» уверяли нас, что на всех их предков без исключения имеются дела в фонде Красного Креста в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ). Но обратившись туда, мы получили ответ, что дела на Артуро там не обнаружено. Значит, он являлся особенно ценным кадром? Заглянем в «глубины» его биографии – во времена, когда он жил на Пиренейском полуострове. О них как раз известно из дела в РГАСПИ.

Итак, Артуро Кабо Мартин родился 9 июля 1909 г. в столичном Мадриде[940]. Происходит из рабочей семьи, и сам – рабочий-типограф. Член испанского комсомола с 1928 г., член КПИ с 1930 г.[941] Из ранней партийной биографии: провел в Советском Союзе полтора месяца в 1933–1934 гг., присутствовал на пленуме Коммунистического Интернационала Молодёжи и его VI Конгрессе[942]. Очевидно, в тот же приезд «окончил краткосрочный курс МЛШ»[943] (а мы уже выяснили, что, так или иначе, именно из её «корня» выросли те учебные заведения Коминтерна времён Второй мировой войны, в программу которых входили и разведывательно-диверсионные дисциплины). Ещё до начала гражданской войны в Испании «в октябре 1934 г. по решению ЦК [Артуро] был послан в Севилью, где занимал руководящую должность в Союзе коммунистической молодежи до марта 1938 г.»[944]. Там же, в Севилье, находилась его семья. Читаем в справке кадровиков от 1939 г.: «Женат на Марии дель Кармен Альварес Перальто. [Она] проживает в Севилье с 2-летней дочерью»[945]. Сам он в автобиографии, хранящейся в РГАСПИ, писал: «Моя жена – коммунистка. В 1931 г. её задерживали в Малаге»[946]. В марте 1938 г. Артуро бежал из Севильи, «так как город находился в руках фашистов»[947]. Перебравшись в стан республиканцев, «с апреля 1938 г. по март 1939 г. работал в Исполнительной Комиссии объединенной социалистической молодежи, как ответственный за профсоюзную работу военной авиации в качестве главного администратора»[948]. Но в биографии Артуро всё не так просто: «Характеризуется очень преданным и способным, но в связи с тем, что долгое время пробыл в фашистской зоне, – несколько отстал от развития и постановки вопросов молодежи в Испании»[949]. Это – тоже из оценок кадровиков. Пожалуй, самая интригующая строчка в его автобиографии: «В Севилье скрывался, хотя вёл одновременно организационную работу, а также информационную и был связан с П. через Гибралтар»[950].

Судя по всему, загадочный «П» – это резидент, который на Гибралтаре работал по линии коминтерновской разведки ОМС или разведуправлений НКВД или Генштаба РККА. Иначе зачем обозначать его лишь инициалом даже в закрытом документе Исполкома Коминтерна?

В подробнейшей работе о Гибралтаре времён 1930-х гг. пера испанского исследователя Хулио Понсе Альберки приводится довольно обширный список тех, кто, пребывая в этой британской колонии (сухопутную границу с которой контролировали франкисты), оставался верен Республике или испытывал к ней симпатии.

Из местных деятелей к симпатизирующим Республике отнесён профсоюзный лидер Хуарт[951]. Из числа приезжих британских журналистов, базировавшихся на Гибралтаре и относившихся к «прогрессивным» СМИ, называется корреспондент лондонской «Дэйли экспресс» Ноэл Монкс[952]. Также отмечается, что «Республика могла положиться на шпионские услуги таких способных профессионалов, как Харолд Филби, Херберт Грин и Артур Кёстлер»[953]. В последнем случае речь идёт об осевшем позже в Британии писателе венгерского происхождения, который, очевидно, являлся эмиссаром Коминтерна и даже в 1937 г. подвергся аресту франкистами как раз в Севилье[954], где одно время базировался Артуро Кабо Мартин. Правда, как видим, ни у него, ни у других перечисленных выше людей не начинаются с «П» ни имя, ни фамилия. А на «П» – это всё-таки испанцы. И.о. консула Республики Альфонсо Диас Паче, а также консулы Рамон Пенья Орельяна и Пласидо Альварес Буйлья[955]. Последнего, наверное, отметём: насколько известно, его «огорчали репрессии на республиканской стороне»[956]. Впрочем, кем бы ни являлся загадочный «П», мы много интересного находим в биографии самого Артуро Кабо Мартина.

В его личном деле в РГАСПИ читаем: «20.III.1938 на американском пароходе пробрался из Севильи через Касабланку, Оран, порт Вендес в Барселону»[957] и прибыл в Советский Союз в июле 1939 г.[958] Это очень непростой, кручёный маршрут. По нему Артуро явно вели товарищи, заинтересованные в том, чтобы он остался на орбите Коминтерна! В Москве Артуро получил работу в Издательстве литературы на иностранных языках[959]. Но, судя по всему, в советской столице он вёл и, скажем так, параллельную жизнь. От руки в справку на него под грифом «Секретно» внесено: «Был командирован на спецкурсы по усвоению нелегальной техники»[960], которые продолжались до 29 мая 1940 г.[961] Что это за курсы и на что они были нацелены? Процитируем три документа (в хронологическом порядке).

Первый – от 10 октября 1941 г.:

«Секретно.

Генеральному секретарю ИККИ

Тов. Димитрову.

Отдел кадров ИККИ представляет на Ваше разрешение предложение о командировании на участок № 15 испанских тов. АРТУРО КАБО и ЛУИС ГУЙОН.

Эти двое товарищей настаивают быть мобилизованными в особых отрядах НКВД. Ввиду того, что АРТУРО КАБО является партийно-комсомольским работником с нелегальным опытом […] мы считаем более целесообразным их сохранение в качестве партийного резерва и подготовку их в партшколе.

Наше предложение согласовано с т. ДОЛОРЕС ИБАРРУРИ и ХЕЗУС ЭРНАНДЕС (так в тексте. – Авт.)».

Зав. отделом кадров ИККИ

ГУЛЯЕВ»[962]. Итак, в НКВД Артуро не отпускают. Значит, если ему и предстояло стать участником операции «Оранж», то в данном случае советской разведке отводилась роль лишь «официального перевозчика» для «нелегалов»-партийцев?

Не будем спешить с выводами. Изучим пока второй документ, составленный 9 сентября 1942 г. Он гласит:

«Заключение: Тов. КАБО АРТУРО МАРИН… имеет опыт работы в нелегальных условиях. Подготовлен в части нелегальной парттехники»[963]. Обратим внимание на выражение «парттехника». Это явно не о НКВД и не о ГРУ, а о Коминтерне.

То, что Артуро собирали именно в Испанию, можно считать доказанным. В этом не оставляет сомнений третья интересующая нас бумага, вновь адресованная на самый верх, Димитрову: «Товарищ АРТУРО КАБО, член КП Испании, утвержден для использования на партработу в стране (курсив наш. – Авт.), явился в наше распоряжение»[964]. В данном случае для нас важнее дата – 16 октября 1942 г. Как раз в начале того месяца, 3 октября, миссия связи SOE в Москве сообщила в Русскую секцию SOE в Лондоне о необходимости подготовить инфильтрацию четырех «ледорубов» в район Марселя, откуда уже довольно близко до Испании. Правда, в Британию анонсированная группа прибыла в составе лишь трёх человек и только 17 июня следующего 1943 г.[965], но район парашютирования остался, по сути, прежним: Авиньон немного севернее Марселя и также «смотрит» на Испанию – надо всего-то перемахнуть через Пиренеи. Д. О’Салливан предполагает, что 34-летний Артуро Кабо Мартин вполне мог быть 30-летним «Иваном Русаковым», которого через НКВД прислали в Британию для переброски на континент в рамках операции «Оранж». Сходятся даже косвенные детали. Например, британцы описывали «Ивана Русакова» как испанца, владевшего лишь азами французского и русского. Вот и в справке кадровиков Коминтерна об Артуро сказано, что он, кроме родного, «знает немного французский»[966], а русский там вообще не упоминается. Его французский, если и имелся, явно был базовым – в анкете сам он писал: «знаю только испанский язык»[967]. Тем не менее версия Д. О’Салливана становится несколько шаткой при изучении целого ряда обнаруженных нами сведений.

Во-первых, Артуро вдруг всплыл в публикациях французских коммунистов. Там написано, что он действительно выдвинулся с некой «тайной миссией» в Испанию через Францию из Англии, но было это в 1941 г.![968] А согласно британской информации, члены группы «Оранж», включая «Ивана Русакова», прибыли в Соединённое Королевство лишь в 1943 г.! Значит ли это, что насчёт 1941 г. – опечатка? Или Артуро… раздвоился? Звучит, конечно, как фантастика, тем не менее такие противоречия заставляют с осторожностью относиться к версии Д. О’Салливана. Во-вторых, в характеристике SOE на «Ивана Русакова» говорится, что он «маленький, чернявый». И хотя рост Артуро неизвестен, с его фотографии в личном деле в РГАСПИ на нас смотрит человек, конечно, южного типа, но, пожалуй, не тот, которого можно назвать «чернявым».

Допустим, что это – субъективный взгляд. Тем более что сходство между фото из TNA и РГАСПИ всё-таки разительное.

Фото «Ивана Русакова» из TNA и Артуро Кабо Мартина в РГАСПИ

Но, в-третьих (и это вполне объективно), британцам «Иван Русаков» был известен и как тот, кто собрался на континент под псевдонимом «Jean Roussel». Между тем мы ещё не добрались до личного дела (хранящегося в РГАСПИ) человека почти с такими же именем и фамилией, у которого к тому же в биографии есть одна довольно интригующая деталь.

Советский разведчик Мариус Онель («Генри», «Кулаков», «Густав»)

В фонде «Коминтерн» в РГАСПИ есть активист Французской коммунистической партии (ФКП) Rousselet Jean. Очень похоже! На русском – Русселе Жан[969]. Объективно говоря, материалы его личного дела весьма скудны: невозможно понять, какое у этого человека происхождение и откуда он вообще взялся на горизонте международного коммунистического и рабочего движения. Однако в этих материалах есть данные о том, что он подал заявление о возвращении в ФКП. Оказывается, в 1929 г. он был исключен из французской компартии за свою «солидарность с Андрес» и «признаёт свою политическую ошибку»[970]. Наверное, знатоки микроэпизодов в истории ФКП знают, что это была за интрига. Но внимание привлекает другое. Незадолго до описываемых событий, в 1927 г., из ФКП вышел ещё один её активист – тот, кто недавно в официальной «Истории российской внешней разведки» проходил как «Густав»[971], но в ком в нашей первой книге об операции «Ледоруб» мы, благодаря архивистам СВР, увидели «Генри» / «Кулакова» / Мариуса Онеля[972].

Напомним, что он, позже награждённый орденом Боевого Красного Знамени за участие в ликвидации руководителя белогвардейского генерала-эмигранта Кутепова, был «в 1927 году […] завербован в Париже Серебрянским (“Яша”) и по его указанию отошёл от партии»[973] (курсив наш. – Авт.).

Вот и «наш» «Jean Roussel»… Может, его повторное вступление в ФКП связано с тем, что он тоже начинал работать на советскую разведку?

Привлекает внимание и то, что человек, из солидарности с которым он исключён из французской компартии, назван испанским именем «Андрес» (француз был бы «Андрэ»). А мы ведь здесь говорим именно об испанцах.

Было ли его имя «Jean Roussel» выдано «Ивану Русакову» как своего рода «ширма», или это и есть тот самый человек? К сожалению, на основе имеющихся материалов нельзя однозначно ответить на этот вопрос: в РГАСПИ нет фотографии Русселе, с которой мы могли бы сравнить карточку «Русакова» из TNA в Лондоне или Артуро Кабо Мартина в том же РГАСПИ.

Будущий агент советской разведки Мариус Онель (стоит в центре) держит знамя на пикнике в Сенарском лесу в 1924 г. – в те времена, когда он был просто коммунистом, а не разведчиком

Впрочем, в этом же архиве имеется не менее интересное личное дело. Дело человека, которого так и звали: «Иван Русаков».

«Иван Русаков» в РГАСПИ – это псевдоним, присвоенный в Советском Союзе выходцу из Испании Хуану Руису[974]. «Иван» – русский эквивалент испанского имени «Хуан», а фамилия «Русаков» звучит как русифицированная «Руис». Вот он – «Иван» наоборот, которого мы и вынесли в название данной книги. Этот «Иван» / Хуан – пилот испанской республиканской авиации. Точнее, курсант авиашколы в городе Кировабаде (ныне Гянджа) тогдашней Азербайджанской ССР.

Мемориал в Гяндже

Через школу в Кировабаде прошли четыре набора испанских лётчиков-республиканцев. Их отправляли в СССР, чтобы они спешно освоили поставлявшиеся Республике советские самолеты. В Испании эти машины называли ласковыми именами «Катюшка» и «Моска» (созвучно с «Москва», но, на самом деле, это значит «муха» или «мошка»). В реальности это, соответственно, бомбардировщик Туполева АНТ-40 и истребитель Поликарпова И-16.

Обучение проводилось действительно спешно. Оттого и среди курсантов, и среди инструкторов было много жертв.

Первые три набора курсантов успели отучиться в Кировабаде и вернуться на родину в Испанию. Четвёртый же набор, в который входил Хуан, попал в Советский Союз под закат гражданской войны, и, когда под ударами франкистов пали и Мадрид, и Барселона, остался[975]. Кем же был интересующий нас Хуан Руис?! По первой профессии – цирюльник[976]. Родился 25 августа 1918 г. в Андалусии[977]. Образование у него было начальным. Кстати, в документах, написанных им от руки на испанском, также отсутствуют те самые ударения, которые игнорируют англосаксы и наличие которых на письме отличает по-настоящему образованного испаноязычного человека. На фронтах гражданской войны в Испании Хуан – с 7 октября 1936 г.[978]: ополченец-артиллерист[979]. Как он из солдат-пушкарей попал в потенциальные кадровые офицеры престижных военно-воздушных сил, до конца не ясно. Он явно был всего лишь однофамильцем Руиса, женатого на лидере КПИ Долорес Ибаррури. 8 октября 1938 г. Хуан выдвинулся в авиашколу в СССР в составе нескольких групп, которые отправились из Барселоны в Ленинград на бортах советских пароходов «Кооперация», «Мария Ульянова» и «Смольный»[980]. По прибытии в Кировабад о нем было замечено: «недисциплинирован и [отличается] отсутствием интереса»[981]. Возможно, поэтому Хуан и оставался беспартийным[982]. Впрочем, как гласят документы из архива испанской Саламанки, в 1940 г. он вступил в комсомол (пусть это и не была «взрослая» компартия)[983]. Российские источники уточняют, что произошло это, когда он работал в Ростове-на-Дону, на «Ростсельмаше»[984] (к сожалению, весь довоенный архив этого завода сгорел во время боёв, и там документального подтверждения пребывания Хуана найти не удалось[985]). Но всё это – с позволения сказать, «рамка» для того, что мы искали: для фото, которое могло быть снято в СССР и с которым можно сравнить снимок из TNA в Лондоне. После долгих поисков через друзей в Испании мы, в конце концов, нашли такое фото[986]. Вглядимся.

Стоит признать, что и Хуан Руис довольно похож на того, кого британцы сфотографировали как «Ивана Русакова». Главное совпадение – сросшиеся брови. Кстати, на первый взгляд, они дают ощущение той самой «чернявости», о которой писали в характеристике SOE. Правда, если на фото из Лондона – 25-летний Хуан, то выглядит он значительно старше своих лет. В то же время не будем забывать, что южане раньше взрослеют и мужают. Их возраст определить сложнее.

Так он это был или не он? Сегодня мы можем одновременно и значительно расширить пределы возможных допущений, и самим себе «дать по рукам».

В РГАСПИ в личном деле первого кандидата в «Иваны Русаковы», Артуро Кабо Мартина, есть загадочная рукописная, как говорят профессиональные архивисты, «помета», датированная 17 декабря 1951 г.: «Совершенно секретно. Согласно сообщению КП [Испании, ] Артуро Кабо оказался провокатором»[987]. Как явствует из данных французских коммунистов, в 1946 г. Артуро был в Тулузе администратором журнала испанской компартии Mundo Obrero («Рабочий мир»)[988]. То есть, очевидно, выполнив «тайную миссию» (в Испании?), он не стал возвращаться в СССР, а осел в Западной Европе и скончался в 1992 г.[989] Никаких дополнительных пояснений о том, в чём же состояла его «провокация», в РГАСПИ не содержится. И всё-таки, кое-что можно предположить, зная послевоенный «крутой маршрут» нашего второго кандидата в «Иваны Русаковы» – «Ивана наоборот», несостоявшегося лётчика Хуана Руиса…

Как и Артуро, Хуан пережил войну, а после неё работал на некой московской «фабрике № 30» (по крайней мере, так это формулирует сегодняшняя андалусийская газета «Ла Опиньон де Малага»)[990]. Кстати, в этой фабрике можно угадать авиазавод под тем же номером – предприятие, при котором выпускник кушнаренковской спецшколы Агустин Гомес организовал футбольную команду под флагом «Крылья Советов» (целиком состоявшую из испанцев)[991]. Интересное совпадение. А Хуан Руис? Осенью 1948 г. его… арестовывают, сажают в Бутырку[992], а потом дают 10 лет лагерей[993]. За что?! Справку о том периоде жизни испанской общины в СССР подготовила для нас Роса Санс (дочь Анхеля Санса – последнего пилота-республиканца, остававшегося в живых в XXI веке и хранившего память о своих товарищах по авиашколе). Она написала: «Аресты 1946–1949 гг. и приговоры на восемь, десять и пятнадцать лет лагерей последовали за «антисоветскую пропаганду» и «шпионаж». В эти сети попались пилоты Хуан Беллоби Роиг, Хосе Туньон Альбертос, Мигель Гомес Сапатеро, Хосе Антонио Рамирес Рейес, Хуан Бласко Кобо и Хуан Руис»[994]. А ещё есть пояснения историка Луизы Иордаке, которая заслуженно считается главным в сегодняшней Испании летописцем общины «совиспанцев». Она уточнила следующее: «Аресты 1946–1949 гг. последовали в годы, когда [в среде “совиспанцев”] возродилось желание уехать из СССР». Луиза приводит слова одного из таких беженцев: «К сожалению, в советских органах и испанской [Коммунистической] партии не было недостатка в тех, кто политизировал проблему, интерпретируя желания воссоединиться с семьями как преступление, связанное с неблагодарностью к родине пролетариата. К приговорам приводили критика советского режима и визиты в иностранные посольства»[995]. Наш герой, не получив выездную визу, решил обратиться с жалобой на советские власти в ООН. Сделать это Хуан и его товарищи пытались через временного поверенного в делах Венесуэлы в СССР. Но тот посоветовал написать не в ООН, а Диего Мартинесу Баррио, в 1945–1962 гг. выполнявшему в изгнании обязанности президента поверженной Испанской республики[996]. Послание, составленное на его имя, в частности, гласило: «Пилоты, которые хотели уехать, попали в тюрьму и содержатся в концлагерях в Караганде […] Нашим желанием является то, чтобы были предприняты меры, способствующие нашему свободному выезду из этой страны». Письмо было подписано так: «Триста испанцев»[997]. И, хотя они пытались сохранить анонимность, советские внутренние спецслужбы перехватили бумагу и определили авторов.

Согласно испанским данным, вскоре и сам Хуан стал заключенным номер 5110/37[998] в лагере, который, судя по российским источникам, назывался «Озёрный» и располагался у станции Вихоревка[999] в Иркутской области[1000]. Лагерь считался с «особым режимом». Отличительные черты такого режима – например, номера на одежде и решётки на окнах бараков. Работали заключенные не только на лесоповале, но и на строительстве БАМа. Приведём обширную цитату из сборника «Лагеря ГУЛАГа и ГУПВИ на территории Иркутской области», где есть свидетельство экс-заключённого Озерлага, поэта А. В. Жигулина:

«Нормы выработки грунта на человека были заведомо невыполнимые, рассчитанные на истощение и гибель. Чтобы сохранить людей и выполнить производственный план, бригадиры нередко использовали “туфту”. Расчищали от снега участки для выемки грунта, снимая верхний слой. Внешне все выглядело нормально. Стояли тачки с глиной наготове. Но в насыпь насыпали не землю, а снег, трамбовали его, валили деревья, клали хвою из крон. Насыпь росла, засыпалась сверху землей на полметра и вновь трамбовалась. Снег, хвоя, деревья и земля смерзались в прочный монолит. Сверху клали рельсы и шпалы. “Туфта” обнаруживалась лишь через восемь – девять месяцев, когда бригада находилась уже на другом участке, в другом месте»[1001]. Кстати, по иронии судьбы в ГУЛАГе соседями испанцев-республиканцев оказывались и взятые в плен на советско-германском фронте испанцы-франкисты из «Голубой дивизии»…

Из бумаг ГАРФ следует и ещё кое-что, никак не менее значимое.

Оказывается, Хуан прошёл не через один, а через два сталинских процесса. В «оттепель» заместитель генпрокурора СССР Д. Салин просил пленум Верховного суда СССР признать недоказанным обвинение Руиса, из-за которого уже в ГУЛАГе ему «накинули» ещё десять лет. Речь шла о его предполагаемом участии в организации, созданной с целью «оказания сопротивления органам МВД при применении к заключённым репрессивных мер»[1002]. Согласно материалам дела, такая организация действительно имелась в лагере «Озёрный», а верховодил в ней бывший офицер-власовец Слученков Энгельс Иванович (какое имя-отчество!), который ещё написал программу «Российской патриотической партии народной свободы»[1003]. Являлось это дело сфабрикованным или нет, сегодня понять невозможно (в довольно пухлой папке с документами присутствует и обвинение в убийстве стукача «остроотточенным напильником»[1004]; впрочем, мы понимаем, что на антисоветчиков могли для отчётности повестить и «висяки» – нераскрытые преступления уголовников). В любом случае, в «оттепель» прокурор писал, что Руис в убийстве не участвовал. Однако вернемся к аресту Хуана за письмо испанскому правительству в изгнании.

В обстоятельствах этого ареста, произведенного силами Министерства госбезопасности (МГБ), есть то, что невольно меняет и индивидуальные, и коллективный портреты тех, в ком мы знаем или можем предположить участников англо-советской схемы «Ледоруб».

Мы помним пример немца Цеттлера из группы «Эверест» и знаем, как обманчивы бывают чёрно-белые фотографии тех времен: в случае с Цеттлером с карточки на нас смотрит человек, который кажется брюнетом, а в анкете чётко сказано, что он блондин.

Вот и в анкете арестованного испанца Хуана Руиса записано, что показавшиеся нам сросшимися брови были у него на самом деле просто «дугообразными», а волосы – «темнорусыми»[1005]. Получается, «чернявость», увиденная нами на его предвоенной фотокарточке, – иллюзорная. Значит, не будем отказывать в правоте и офицерам SOE, назвавшим «чернявым» того «Ивана Русакова», в котором мы уже увидели Артуро Кабо Мартина. Важно также отметить, какие у Хуана Руиса обнаружили при обыске иностранные денежные знаки. Это не только довоенные испанские песеты (которые, естественно, могли сохраниться со времён жизни на родине), но и купюра в 50 французских франков образца 1941 г.![1006] Откуда?! Получается, он мог оказаться в Западной Европе во время войны и мог быть участником англо-советской операции «Оранж»! Более того, в числе обнаруженных при обыске государственных наград есть медаль «Партизану Отечественной войны»[1007]. Да и в испанских источниках он был назван «партизаном»[1008]. А ещё на примере агентов – героев нашей первой книги мы знаем: эвфемизмом «партизан» в Советском Союзе обозначали и агентов-«ледорубов». В то же время…

…Когда немецко-фашистские захватчики оказались под Ростовом-на-Дону, Хуан (который, как мы помним, работал на «Ростсельмаше»), по его показаниям следователю МГБ, переезжает в Северную Осетию, где устраивается на Содонский рудный комбинат[1009]. Правда, когда русский соавтор опубликовал эти данные в журнале «Россия и современный мир», то на него вышел сын нашего героя, которого зовут Энрике. Тот прислал нам автобиографию отца, написанную не позже 1966 г., в которой об обстоятельствах отъезда из Ростова-на-Дону говорится чуть-чуть иначе: «В конце 1941 г. совместно с испанским коллективом [“Ростсельмаша”] эвакуировал в город Орджоникидзе и работал там шлифовальщиком в Содонском комбинате до 1942 г.». Впрочем, и в показаниях следователю МГБ, и в своей более поздней автобиографии Руис писал, что в 1943 г. идёт добровольцем в армию[1010].

Но, во-первых, наши друзья в Северной Осетии так и не смогли обнаружить ни одного упоминания Хуана Руиса в документах того рудного комбината, вполне аккуратно сохранившихся в госархиве Республики Северная Осетия – Алания[1011]. Во-вторых, 1943 г., на который, по свидетельству Хуана, приходится его попадание в ряды Красной армии, – это как раз время проведения операции «Оранж»! Но сам же Хуан так рассказывал о своей службе в советских Вооружённых силах:

«С января по август 1943 г. в составе отряда курсантов Высшей оперативной школы особого назначения я принимал участие в боях против немцев в районе городов Поти, Сочи, Краснодар (Кавказ). С августа 1943 г. по февраль 1945 г. проходил службу в войсках НКГБ. С января по май 1944 г. действовал в тылу немецких войск в Крыму, а с июля по сентябрь того же года – в Белоруссии. В феврале 1945 г. был направлен в Москву и здесь же демобилизован»[1012]. В своей более поздней автобиографии он писал (орфография сохранена): «Был направлен в особое школа (Вышее школа оперативно назначение) в город Москва. После окончания школа был направлен в тыл врага к партизанам в Крыму, как инструктор по заминирован. Принимал участие за оборону Москвы и оборону Кавказа». Почему такие несоответствия? Как всё это понимать?!

Ещё на раннем этапе мы получили важное уточнение из ADAR – барселонской Ассоциации республиканской авиации, в которую когда-то входили сами ветераны республиканских ВВС, а сегодня – их потомки. Президент Ассоциации, Акилино Мата, пишет: «Из примерно ста курсантов 4-го набора авиашколы в Кировабаде, изъявивших желание остаться в СССР, 44 были отобраны для развед– и политического обучения в спецшколе наркомата обороны неподалёку от Москвы»[1013]. Сам Хуан оконченное им учебное заведение называет, как мы видели, «Высшей оперативной школой особого назначения». Полностью оно называлось так: Высшая оперативная школа особого назначения (ВОШОН) при Центральном штабе партизанского движения (ЦШПД). А теперь наберитесь терпения, ибо нам предстоит погрузиться в документы. Итак, ЦШПД был образован постановлением Ставки Верховного Главнокомандования от 30 мая 1942 г. А в реализацию этого постановления 16 июня того же года был издан соответствующий приказ Наркомата обороны за № 00125. Именно такой номер, 00125, имела воинская часть, которой являлась та самая ВОШОН.

Мы, может, и утомили читателя некоторыми информационными подробностями, но вникали мы в них осознанно.

Получается, что учили Хуана на разведчика, конечно, в армейской школе, но воевал он потом в составе войск НГКБ. То есть теперь мы уже можем утверждать, что он имел как минимум опосредованное отношение к спецслужбам: ведь в НКГБ входила и разведка, которая непосредственно осуществляла схему «Ледоруб» в сотрудничестве с SOE.

Кстати, президент барселонской ADAR Акилино Мата, первым обозначивший нам характер разведывательного образования Хуана Руиса, оказался прав: до декабря 1942 г. ВОШОН при ЦШПД при СГК действительно была расквартирована под Москвой, в Быкове[1014]. Но позже дислоцировалась в Туапсе[1015], на Кавказе, где курсантам предстояли и учёба, и бои. Хуану ещё повезло – он остался в живых, а многие другие курсанты-испанцы в тех боях погибли[1016]. После Кавказа его ждали, как мы помним, Крым и Белоруссия. Но всё-таки: почему у него при обыске нашли и французскую купюру 1941 г. выпуска?! Где и как он мог получить её, не оказавшись в Западной Европе?

На первый взгляд, на этот вопрос есть ответ, не предполагающий всенепременного выезда Хуана в Западную Европу во время войны. На допросе он признался, что состоял в переписке с проживавшей во французском городе Альби (департамент Тарн) родной тётей Анной Бельмонтэ, которая передавала письма: ему – от остававшихся в Испании его матери и брата, а им – от него[1017]. Правда, на период войны связь с тётей была потеряна. Но это не мешало ей прислать ему купюру после войны. Кстати, именно от тётки уже в мирное время Хуан получил, как это названо в советской документации, «гарантийное удостоверение на обеспечение работой во Франции»[1018]. На основании этого письма от работодателя консульство Франции в Москве выписало ему французский проездной документ, и Хуан ещё не смог конвертировать его в советскую выездную визу, из-за чего и стал соавтором «письма трёхсот испанцев», за которым последовал арест. Но уж если он получал от тётки письма с документами, то почему ей было не вложить в одно из таких писем и купюру? Всё так. И… Опять не так! Его пребывание в годы Великой Отечественной войны под Сочи, Поти и Краснодаром подтверждается наличием у него медали «За оборону Кавказа» (в следственном деле МГБ даже указан её номер – 025855)[1019]. Ещё в деле наличествует справка (действительная по 5 мая 1944 г.) из НКГБ Крымской АССР о том, что Хуан находится там на службе[1020]. При обыске у него из наград обнаружены только медали («За Победу над Германией» и «Партизану Отечественной войны» II степени). Пусть будет так. Но почему же во время допроса и в прошениях из лагеря Хрущёву и Булганину он пишет и о своих орденах?![1021] Сказалось слабое знание русского языка (испанское слово «награда» звучит как «condecoración», что несколько созвучно русскому «орден»)? Или были ещё какие-то подвиги / операции, отмеченные именно орденами, просто говорить о них Хуан не мог, находясь, например, под подпиской о неразглашении сведений по линии разведки, служа в которой он мог и сам привезти из-за границы французскую купюру образца 1941 г.? Кстати, и с медалями его всё не так просто.

Ещё одно открытие мы сделали в картотеке ГАРФ по правительственным наградам. Там о партизанской медали Хуана… нет ни слова. Зато он числится среди тех, кому была вручена медаль… «За оборону Москвы».

Статут этой медали прописан весьма чётко. Ею награждались те, кто защищал советскую столицу в период с 22 июля 1941 г. по 25 января 1942 года.

Медаль «За оборону Москвы»[1022]

Однако в означенный отрезок времени Хуан, по идее, должен был находиться где-то между Ростовом-на-Дону и Северной Осетией! А, оказывается, воевал под Москвой?! Тогда, может, и всё остальное (Кавказ, Крым, Белоруссия) – лишь ширма? Может, он всё-таки был участником операции «Оранж» и всё-таки сам привёз ту самую купюру?! Но когда он мог успеть в Англию и Францию?!

Стоит заметить, что противоречия в отношении хронологии событий есть и показаниях Хуана, записанных следователем. То Хуан говорил, что работал на руднике в Северной Осетии (где мы не нашли никаких его следов) до осени 1943 г.[1023], то утверждал, что числился в войсках НКГБ уже с августа того года. В любом случае, это не позволяло ему оказаться в Британии в те дни, когда прибытие группы «Оранж» зафиксировали в SOE (то есть летом 1943 г.). Но к моменту парашютирования группы «Оранж» (середина сентября 1943 г.) он, по идее, «успевал»: ведь в Крым Хуан «отправляет» сам себя лишь в январе 1944 г. И, наконец, главное. До сих пор мы судили о его внешности по довоенной фотографии в берете, присланной из Испании. Но в Москве обнаружились и другие его фото, снятые уже после войны. Для начала – та, что была приклеена к проездному документу, выписанному на его имя в московском консульстве Французской Республики.

Здесь, с усами, он трудноузнаваем. Однако же фотография скреплена печатью французского консульства. Известные своей скрупулёзностью французские госслужащие брали на себя ответственность за его передвижение через «железный занавес» и прочие европейские границы. Следовательно, они должны были удостовериться в его истинной личности и внешности. Да и приобщивший к делу эту карточку следователь МГБ не усомнился в том, что на ней изображён тот, кого он допрашивал. Значит, после войны Хуан выглядел именно так.

Более того, во время допроса в МГБ ему задали вопрос о том, почему на одном из фото, обнаруженных у него дома, он облачён в иностранную военную форму. Хуан отвечал, что сыграл турка в кинофильме «Нахимов». Так и есть! В архиве киноконцерна «Мосфильм» мы обнаружили кадр из того фильма. Хуан – слева.

Кадр их художественного фильма «Адмирал Нахимов», реж. В. Пудовкин. Производство к/с «Мосфильм», 1946 г.

Но если приглядеться к его ещё и тюремной фотографии…

Из двух рассмотренных нами «Иванов Русаковых», пожалуй, на 90 % в участники операции «Оранж» подходит Артуро Кабо Мартин. Всё-таки фото из архивов в Лондоне и Москве разительно похожи – поистине.

Высказанные выше сомнения насчёт степени его «чернявости» стоит смикшировать (благо на примере фотографий и описаний других «ледорубов» понятно, что тогдашние чёрно-белые снимки отображают реалии лишь отчасти). А ещё в таком случае можно предположить: дабы смешать карты, Артуро воспользовался русским псевдонимом «Иван Русаков», принадлежавшим до войны тому Ивану Русакову, который был Хуаном Руисом, «Иваном наоборот»[1028].

Входил ли сам Хуан Руис, изначальный «Иван Русаков», в состав группы «Оранж»? Если да, то, очевидно, тогда он скрывался под псевдонимом «Михаил Белов». И этот «Белов» мог обменяться деталями биографии с «Антоном Марсовым».

Кем же был сам «Марсов», пока остаётся только гадать.

Признаемся в собственной лености: мы сделали не всё возможное, чтобы идентифицировать всех «ледорубов» из числа участников операции «Оранж». В поисках визуальных совпадений ещё можно было бы перелопатить дела вообще всех «совиспанцев», хранящиеся во всех обозначенных выше архивах. Но в таком случае речь шла бы о сотнях и тысячах дел. Впрочем, не в этом ли состоит наша сверхзадача на будущее?!

Уже заканчивая писать эту книгу, мы узнали, что в Испании живёт последняя из остающихся испанок – выпускниц спецшколы в Кушнаренкове. Зовут её Хесуса Рохо, и, несмотря на весьма преклонный возраст (она родилась в 1922 г.), она сохраняет острый ум и хорошую память. Но и она никого с фотографий из архива в Лондоне не узнала. Похоже, в Кушнаренкове никто из членов группы «Оранж» не учился. Значит, они были в каком-то особом резерве КПИ…

Хесуса Рохо тогда и сегодня

Иными словами, пока у нас есть, как мы сказали, два с половиной кандидата на роли двоих из троих «ледорубов» – участников операции «Оранж». Ещё раз: «Иван Русаков» – это, возможно, Артуро Кабо Мартин из КПИ и/или Жан Русселе из ФКП, а «Михаил Белов» – вероятно, несостоявшийся лётчик и будущий заключённый ГУЛАГа Хуан Руис.

Есть и ещё одно занятное совпадение, подталкивающее к дальнейшим поискам: место парашютирования группы «Оранж», французский город Авиньон, располагается не так уж далеко и от Альби (где жила тётка Хуана), и от Тулузы (где сразу после войны мелькнул Артуро).

Действительно ли это совпадение?

Все перечисленные выше «совиспанцы» из числа бывших курсантов авиашколы в Кировабаде после смерти Сталина были выпущены из тюрем и лагерей, реабилитированы и вернулись на родину. Но не Хуан Руис. С него судимость сняли[1029], а из СССР выпустили лишь на один месяц в 1966 г., когда, согласно его автобиографии, он наведался к маме и братьям в Испанию. До этого…

Читаем содержащееся в материалах РГАСПИ постановление Комиссии по выездам за границу при ЦК КПСС от 27 ноября 1958 г.: «Считать нецелесообразным выезд его и жены РУИС / ПЕТРОВОЙ, ВАИСЯЦКОЙ / Ольги Михайловны с сыном Энрико 1957 г.р.»[1030]. Против были в КГБ, так как они «работают на предприятиях, имеющих особый режим»[1031].

О каком режимном предприятии идёт речь? Может быть, о том самом авиазаводе? Но, насколько можно понять, сражавшиеся на фронтах Великой Отечественной войны «совиспанцы» были демобилизованы одновременно (ранняя весна 1945 г.) и массово попали на авиазавод № 30. Правда, в отличие от Хуана Руиса, других потом выпустили не только из лагерей, но и из Советского Союза!

Почему же это не коснулось Хуана Руиса?

И здесь версий может быть несколько. Первая: на том заводе он работал в каком-то режимном цехе (и советские спецслужбы поняли, что в Испании он мог стать предметом интереса американцев; такие случаи известны). Вторая версия: по состоянию на 1958 г. на режимном предприятии продолжала работать его русская жена Ольга. Третья версия возникает при изучении его дела МГБ. Там говорится, что он вроде бы даже готовил побег из страны (через границу с Турцией, или через границу с Финляндией, или через Польшу до французского сектора оккупации Германии[1032]). Да, в письме Хрущёву он называл СССР своей «второй родиной»[1033], но тем не менее «осадочек» у советской системы мог остаться; куда проще и выгоднее Москве было выпускать «за кордон» тех «совиспанцев», которые, подобно футболисту-партийцу Агустину Гомесу, несли на Запад идею о замечательном Советском Союзе.

Из материалов ГАРФ известно, что в 1966 г. Хуан был зван в Большой Кремлёвский дворец: именно там и тогда ему вручили юбилейную медаль к 20-летию Победы, а также медали «За оборону Москвы» и «За оборону Кавказа». И именно на Кавказе мы вновь «видим» его после освобождения из лагеря. Если конкретно, то незадачливый политэмигрант и, возможно, экс-«ледоруб» Хуан Руис вновь оказался в Азербайджанской ССР[1034], где когда-то учился в авиашколе в Кировабаде. Правда, там его ждали новые повороты судьбы: он получил от КПИ «строгое предупреждение за то, что спекулировал одеждой, работая в 1961–1962 гг. переводчиком с кубинскими товарищами»…[1035]

Хуан скончался в СССР, в Москве, 14 марта 1987 года…[1036]

Под конец этой главы стоит всё-таки вернуться к лондонским источникам. Итак, в SOE в Лондоне, желая избежать очередных трений тогдашнего правительства Его Британского Величества с лидером «Сражающейся Франции» генералом Шарлем де Голлем, специально оговорили в своей внутриведомственной переписке: «если [французы] нас спросят, то мы скажем, что наше понимание состояло в том, что группа [“Оранж”] направлялась в Испанию»[1037]. В Лондоне в общем-то и исходили из того, что для советских агентов-«ледорубов» из группы «Оранж» в рамках схемы «Ледоруб» юг Франции – лишь транзит на историческую родину, на Пиренейский полуостров[1038]. Но с каким заданием?!

Иными словами, явно ориентированная на Испанию англо-советская операция «Оранж» давно закончилась, но её историю ещё предстоит разбирать и разбирать. Как, впрочем, и всю схему «Ледоруб».

…Установив ещё и Ханца Росскампа в «Кубицком» из операции «Ледоруб-I» и вычислив Эрнста Бойтке в «Горелове» из операции «Тоник», на данном этапе мы довели число несомненно идентифицированных агентов-«ледорубов», прибывших в Британию из СССР, до 23. Ну хорошо: возможно, до 25 1/2 с учётом того, что перед этим мы рассказали о, так сказать, двух с половиной кандидатах в участники операции «Оранж» на испанском направлении.

Но сколько же «ледорубов» было всего? Напомним о двух интригующих противоречиях, и теперь уже их проанализируем.

Во-первых, по документам из TNA, из Советского Союза в Соединённое Королевство прибыли 35 советских агентов. А по российским данным, – 36[1039]. Откуда разница в одного человека?

Как думается, это противоречие разрешается как раз-таки довольно легко. Очевидно, в российскую статистику входит загадочный агент «Кедров». В документах TNA его нет, но Дж. Хилл в своих мемуарах о нём вспоминал как о единственном агенте-«ледорубе», кто прибыл из СССР в Британию не «порожними» караванами Северных конвоев, а самолётом с Хиллом через Ближний Восток. Правда, рассказ Хилла на этом и обрывался[1040]. Возможно, на «Кедрова» есть что-то в тех документах SOE, которые ещё не попали в наше распоряжение или не рассекречены (а такие остаются).

Во-вторых, есть и то противоречие, что в официальной «Истории российской внешней разведки» речь идёт о 29 сброшенных агентах, а в британских…

Начнём с того, при желании российскую статистику можно увеличить ещё на одну единицу. Конечно, строго говоря, ещё одним сброшенным являлся не агент-«ледоруб», а кадровый сотрудник миссии НКВД в Лондон майор Красовский. Тем не менее и его именно из Англии перебросили по воздуху в Югославию.

Но что касается британских документов, то в них речь о бо́льшем числе агентов, чем насчитали в Москве: о 32. Впрочем, уловите разницу: тридцать два было не сброшенных, а тех, кто взошли на борт. Между тем трое из них погибли при перелётах (Росскамп из группы «Ледоруб-I» при неудачном приземлении на базе в Англии, а Лёшль и Мрац из группы «Виски» – при падении их самолёта в Альпах). А ещё один агент-«ледоруб», взойдя на борт британской подлодки на Мальте, так с неё и не сошёл на вражеский берег в Италии, предпочтя вернуться на базу. Это – некто «Каляев», первый из двух загадочных участников операции «Этна».

И всё же, несмотря на остающиеся «белые пятна», кажется, мы всё-таки достаточно рассказали и о самых разных операциях схемы «Ледоруб», и о большинстве её реальных и предполагаемых участников, и о подготовке и ходе этих операций. Пора задать уже и системные вопросы.

Так, можно ли считать эту англо-советскую схему успешной? Доказывает ли эта история, что Лондон и Москва могут иметь друг с другом дело сегодня? Или, напротив, вся эта сага предстаёт как набор всё больше досадных промахов и даже жутких провалов, которые лишь подтверждают: стереотипы, которые существуют в отношении друг друга в Британии и России, возникли не на пустом месте?

В конце концов, бесследно исчезли (а, значит, возможно, вжились) меньше десятка агентов, лишь примерно каждый четвёртый. Именно массовую гибель агентов-парашютистов Маркус Вульф называл основной причиной, по которой в один момент курсантов спецшколы в Кушнаренкове стали ориентировать на работу в своих странах уже после войны[1041].

Чья вина, что те, кого успели отправить, чаще гибли, чем выживали?

…Цитаты из Черчилля и Сталина, вынесенные в эпиграф к этому нашему послесловию, – часть их переписки за ноябрь 1941 г. Однако про сэра Уинстона часто пишут, что вроде бы ещё в день нападения Гитлера на СССР в июне он сказал своему секретарю: «Если бы Гитлер вторгся в ад, я по меньшей мере благожелательно отозвался бы о сатане в палате общин»[1042]. В любом случае соглашение о сотрудничестве, на которое уже в августе 1941 г. вышли SOE и НКВД, – прекрасный пример того, что перед лицом общей угрозы Лондон и Москва смогли отбросить прежние обиды и заняться общим делом.

Но, конечно, и в этих новых англо-советских отношениях хватало того самого сатаны, тех самых дьяволов – и не только в деталях.

Первым делом стоит сказать, что «родимым пятном» всей схемы «Ледоруб» было то, что в борьбе с общим врагом соединились две всё-таки очень разных системы. Во многих смыслах.

Во-первых, по идее, британским партнёром разведуправлений НКВД/НКГБ должна бы была быть разведка же, МИ-6. Но, как мы помним, летом 1941 г. руководство МИ-6 лишь одобрило идею о таком сотрудничестве с НКВД по линии SOE, а само осталось в стороне. При этом, как известно, у МИ-6 и SOE были не самые простые взаимоотношения.

Во-вторых, коли по вопросу о сотрудничестве спецслужб Лондон вышел на Москву в лице SOE, то опять же, по идее, в советской столице их визави от НКВД должно было бы стать IV «судоплатовское» управление: его специализацией были как раз саботаж и диверсии. Но, получается, в Москве решили поручить это направление тем, кто владел иностранными языками и понимал в международной политике: разведке НКВД. Но она, в свою очередь, оказалась «официальным перевозчиком» и для тех агентов, которых подготовила сама, и для тех, кто был передан ей «на связь» из военной разведки и Коминтерна. В последнем случае речь об организации, у которой часто были собственные представления о прекрасном. Достаточно напомнить то, о чем мы писали в нашей первой книге: по соглашению SOE и НКВД, Югославия была тем государством, деятельность в которой советской стороне нужно было согласовать с его правительством в изгнании. Однако с первых же дней войны генсек Коминтерна Димитров давал указания лидеру югославских коммунистов Тито…

В-третьих, разведка НКВД была, может, и не тем, но всё-таки лишь управлением единого ведомства, а британские спецслужбы были разделены на несколько ветвей; при этом SOE была своего рода «младшим братом» МИ-6, выпрашивая у неё, например, поддельные документы для тех же «ледорубов». Ещё в то время Дж. Хилл писал, что SOE не была «такой же всесильной, как НКВД, которое само себе даёт всё, что нужно, никого не спрашивая, автоматически»[1043].

Иными словами, в формуле «НКВД – SOE» с самого начала было много асимметрии и дисбаланса: и внутри систем, и на их стыке.

Наконец, в-четвёртых, всё-таки никуда не деться и от идеологии. С одной стороны, Москве, наверное, было трудно уяснить, почему даже в войну в Лондоне действуют с оглядкой на какую-то там демократическую систему сдержек и противовесов (наверное, особенно странным казалось наличие в Британии «национального правительства», объединившего партию большинства и оппозицию, где, кстати, министерство, куда входило SOE, возглавлял оппозиционер-лейборист; в СССР как раз НКВД отвечал за то, чтобы оппозиционеры оказывались либо в безымянных могилах, либо в «местах не столь отдалённых»). С другой стороны, на примере документально зафиксированных настроений офицера-шотландца, которого «чуть не стошнило» от «Ogpu», мы видели известную зашоренность и с британской стороны.

Но даже если отбросить идеологию-идеологию, то никак не менее важным оказывалась разница в философиях. Кстати, эта разница есть и сегодня, когда в России у власти давно уже никакая не коммунистическая партия, и тоже – капитализм.

Возьмём ответ СВР на запрос ВГТРК по поводу операции «Эверест», в рамках которой Йозеф Цеттлер-«Хозе» готовился со своим напарником Альбертом Хуттари-«Яном» к работе в Австрии. Текст ответа сегодняшней российской разведки гласит: «В январе 1944 г. “Хозе” вместе с другим нашим агентом “Яном” был выброшен с английского самолета в районе г. Вены (Австрия) для разведывательной работы»[1044]. Мы это уже знаем, но в данном случае вновь обратим внимание на это важное слово: «разведывательная».

Значит ли утверждение СВР, что мы должны окончательно отмести британскую характеристику Цеттлера, как не столько спецслужбиста, сколько «политкомиссара»? Как ни странно, и да, и нет.

Вернёмся к некоторым методологическим вопросам.

О задании агентов-«ледорубов» в СВР целиком написали так: «Основное задание для всех [было] восстановить и наладить связь с нелегальными резидентурами НКВД и ГРУ Генерального Штаба и подпольными организациями Коминтерна, обеспечить их бесперебойную связь с Центром и координацию с ними своей деятельности. Вторая часть задания – сбор информации о противнике, укрепление агентурных позиций за счёт вербовки источников и вспомогательной агентуры, налаживание других каналов получения интересующих Центр сведений. Отдельным заданием шло изучение возможностей организации диверсий и саботажа во вражеском тылу».

С одной стороны, можно зацепиться за наличие в этом ответе слова «Коминтерн», и сказать, что по большому счёту британцы были правы. Что такое пункты Коминтерна, как не очаги идеологии? Значит, Цеттлер и прочие «ледорубы» – именно политкомиссары. С другой стороны, не сами ли британцы, затевая сотрудничество с Москвой, исходили из того, что коммунисты в оккупированной Европе – нелишняя «пятая колонна» в борьбе с нацизмом в рейхе и оккупированных им странах? Что же было её чураться по ходу?

…На то мир спецслужб и является особенным, что ни русское выражение о «палке о [всего-то] двух концах», ни английское выражение о «[всего-то] двух лезвиях меча» в данном случае не проходит. У этой палки – минимум три конца, у этого меча – минимум три лезвия. Этот «третий конец», «третье лезвие», третью интерпретацию, как нам кажется, наиболее ёмко описал крупнейший исследователь австрийского левого движения Барри Маклафлин.

Выступая в Вене, он сказал: «Британцам нужен был саботаж или партизанская борьба. Последнюю предпочитал председатель SOE генерал-майор сэр Колин Губбинс. Он отслужил в Ирландии во время войны за независимость 1919–1921 гг., где на его предпочтение атакам в стиле “коммандо” должны были повлиять партизанские боевые действия, широко развёрнутые Ирландской республиканской армией»[1045]. Обозначив этот, как видится, важный историко-психологический аспект, Маклафлин продолжил: «Однако, одна из статей соглашения [SOE – НКВД] от сентября 1941 г. ветировала какие-либо обсуждения или раскрытие данных о заданиях, которые предстояло выполнять агентам. Британская сторона, на мой взгляд, правильно пришла к выводу о том, что большинство советских агентов […], попав на вражескую территорию, занимались бы такой классической разведывательной деятельностью, как промышленный шпионаж, сбор сведений о передвижениях войск»[1046].

Собственно, как мы прочли в ответе СВР на запрос ВГТРК, диверсии и саботаж у агентов НКВД/НКГБ действительно проходили лишь как «дополнительное задание»…

Между тем Б. Маклафлин продолжает: британцы, на его взгляд, правильно пришли к выводу, что в числе заданий «ледорубов» было ещё и «воссоздание структур компартии или (что тревожило ещё больше) учреждение советских “спящих” сетей, которые можно было активировать при послевоенных сценариях»[1047].

И такой сценарий мы уже видели: та же Эльза Ноффке показала гестапо, что в её задачу входило остаться в Германии и после войны[1048]. Это возвращает нас к пункту об использовании коммунистов как «пятой колонны» в оккупированной Европе. Получался – замкнутый круг. Получалось (и получается), что то, где в Москве своего сотрудника считали (и считают) именно что «разведчиком», в Лондоне не могли не считать его иначе как «политкомиссаром»…

Эльза Ноффке из операции «Тоник» – пожалуй, тот агент-«ледоруб», через чью судьбу видно тем большее.

Не приходится удивляться тому, что показания гитлеровцев о показаниях Ноффке были в Лондоне на многие годы засекречены. Во-первых, гестаповцам она рассказала ещё и о том, что британцы (и конкретно майор Сэддон) пытались её переманить на свою сторону. При этом Ноффке доложила об этом своему «советскому руководителю» (то есть, очевидно, Чичаеву), который приказал ей более не вступать в разговоры с сотрудниками SOE вне его присутствия[1049].

Официальные историки СВР пишут так: «Постепенно стало до конца ясно, что намеренные проволочки использовались представителями “Секты” для разработки наших агентов. Пользуясь тем, что агенты были вынуждены в течение многих месяцев жить на специальных объектах “Секты”, англичане их тщательно изучали. Как отмечалось в справке Центра по этому вопросу в октябре 1942 года, “в процессе бытового обслуживания они стараются подвести к ним своих людей, имея в виду даже перевербовку наших агентов. Под видом консультаций по вопросам, связанным с переброской, английские эксперты проводят продолжительные беседы, задавая им множество разнообразных вопросов…”»[1050]

Справедливости ради надо, впрочем, обратить внимание на то, что единственной конкретной иллюстрацией таких подходов историки СВР сделали сагу с группой «Кофе», с так называемой «группой Гофмана» (см. нашу предыдущую книгу), а про перипетии с Эльзой Ноффке писать не стали[1051]. Мы не знаем, что двигало историками СВР, когда они решили вынести историю Эльзы Ноффке за скобки. Может быть, смутило то, как по-разному о ней писали такие ветераны «Красной капеллы», как Шандор Радо и его радист Александр Фут? Но ведь и нацисты предложили минимум три версии того, как же им удалось её захватить.

Первая версия[1052]: гестаповцы знали заранее даже место высадки группы «Тоник». Версия состоит в том, что соответствующая ориентировка поступила из Москвы советскому радисту, схваченному немцами еще в октябре 1942 г. и перевербованному, чтобы вести радиоигру с московским Центром[1053]. Но почему же тогда группу «Тоник» не взяли сразу по приземлении? Хотели проследить, где агенты «всплывут»?

Вторая версия – это показания ещё одного пленённого британцами гитлеровца, которого мы уже цитировали: лейтенанта Герда Манеберга. С его слов выходит, что дело было не в радиоперехвате и не в радиоигре, а просто в полицию обратился местный фермер, который нашёл в поле чемодан с парашютом (этот сюжет про бдительных фермеров вообще как-то очень подозрительно часто повторяется во многих рассказах о том, как советских парашютистов в рейхе засекали от границы с Швейцарией до Восточной Пруссии[1054].) Внутри чемодана был обнаружен радиопередатчик. После тщательных поисков в том же районе был обнаружен ещё один чемодан с мужской и женской одеждой[1055]. О том, что она не могла найти чемодан, рассказывала и сама Ноффке[1056]. Но только ли это дало старт операции гестапо по её обнаружению?

Третья версия, которую мы уже разбирали, состоит в том, что провал Эльзы Ноффке из группы «Тоник» – следствие показаний, которые дали парашютированные одновременно с ней и её напарником члены группы «Содовая». Их, как мы помним, арестовали раньше (в Австрии), и через них удалось узнать о «пожилой паре во Фрайбурге», дома у которой Эльзу и задержали.

Но как, в свою очередь, удалось взять саму группу «Содовая»? Байку про лопнувшую бутылку коньяка мы уже отмели. Вариант про не тот ток в розетках звучит красиво, но мелькнул лишь раз. И, честно говоря, было, было ощущение, что и здесь – тот самый «гестаповский фильтр».

В обнаруженных нами в РГАСПИ показаниях Майзеля (который, напомним, сидел в венских застенках гестапо вместе с Кёлером-«Конрадом» из группы «Содовая») находим дополнительные детали (орфография сохранена):

«В действительности [он] с самого начала находился под наблюдением гестапо, так как последние были точно проинформированы о его прибытии до него арестованными (также прибывшие из СССР). […] Были арестованы приблизительно 20 товарищей, с которыми он установил связь. Как обычно позже волна арестов катилась все дальше. […] Двух из них я сам видел. […] Оба все, что знали, выдали гестапо и с ними обращались очень хорошо. Более молодого, очень часто по ночам брали на верх (он помещался рядом со мной в одной камере) и большей частью возвращался в камеру только в 5 часов утра. Очень возможно использовался для радиопередачи в СССР»[1057].

К сожалению, в этом смысле «Содовая» – лишь один из эпизодов того, как в подведомственном округе командного пункта гестапо в Вене в 1942–1945 гг. провели до ста арестов агентов-парашютистов и около пятисот приютивших их хозяев квартир и иных помощников и помощниц[1058]. В данном случае история советских и британских спецслужб словно повторяет друг друга: ведь и Лондон отправлял десятки своих агентов, например, в Нидерланды, не понимая, что там уже расставлены ловушки, и не считывал приходившие от радистов сигналы тревоги.

Но с чего всё началось?

В сегодняшней СВР про аресты в Австрии говорят так: «Как выяснилось впоследствии, причиной арестов послужило предательство провокатора, внедрённого гестапо в нелегальную группу австрийской компартии»[1059].

Но что бы смог сделать этот провокатор на месте, если бы не было известно, кто прилетает из СССР или Англии?!

Ссылаясь на показания гестаповца Занитцера, О’Салливан уверенно называет ключевым человеком, «сдавшим» советских агентов из группы «Содовая», заброшенного в рейх непосредственно из Советского Союза ещё одного немецкого радиста-антифашиста Бёрнера[1060]. Вот и в допросах гестаповца Занитцера уже американцами говорится, что перевербовка именно Бёрнера позволила гитлеровцам начать оперативную радиоигру Quartiermacher-1[1061], по результатам которой были арестованы «Конрад» и «Чайка».

Всё вроде бы и так. Но ещё полвека назад германский исследователь Хёне напомнил: радист Бёрнер не сам пришёл к гестаповцам, а был пойман по наводке информатора[1062]. Но в таком случае этот информатор был не в Вене. Откуда нацисты знали практически обо всех советских агентах-«ледорубах», прибывавших в Центральную Европу?

Вполне вероятно, что дело не только в эффективной немецкой ПВО (и бдительных фермерах), не только в радиоперехвате и радиоиграх и не только в том, что, по признанию официальных историков СВР, «справедливости ради следует отметить, что не все агенты, направленные в Англию, были хорошо изучены и подготовлены для такой работы»[1063].

Никак не менее вероятно, что в НКВД и/или SOE был немецкий «крот».

Вернёмся в последний раз в этой книге к Кушнаренкову и приведём ещё одну цитату из воспоминаний чехословацкого коммуниста: «Болгарские товарищи […] во время нашего совместного пребывания были очень скрытными. Вероятно, у них в аппарате был шпион (курсив наш. – Авт.). Каждый болгарский десант был уже известен, сразу после выхода из подводной лодки они были задержаны полицейскими, которые ожидали их на берегу. Об одном болгарине говорили, что он пережил такой десант. Он спасся при помощи спасательного жилет, в котором проплыла более 200 км в море»[1064]. Со своей стороны заметим: наличие «крота» именно в болгарской общине – это прямой выход на руководство всего Коминтерна, во главе которого стоял болгарин Димитров…

Не будем забывать и о той «частности» в истории с операцией «Эверест», что к семье Хуттери гестаповский агент-провокатор обратился не тогда, когда Альберт Хуттери попал в советский плен в апреле 1942 г., а когда в январе 1944 г. он вернулся из СССР в рейх через Британию как советский разведчик[1065]. В Австрии он сидел дома. Откуда же нацисты узнали, что он в стране? Значит, кто-то про это гестапо проинформировал извне Австрии. Зная о том, кто готовил Хуттари, можно предположить наличие источника информации как в Коминтерне, так и в НКВД (а, может быть, и в SOE, так как летел он из Англии).

Наконец, в случае с группой «Айгер» в Германии нацисты, услышав имя Неспера из уст раненого Крамера, «[уже] знали, что Неспер прошел подготовку в Москве»[1066]. Радиоперехват или всё-таки «крот»? В Москве или в Лондоне?

Мы ни на чём не настаиваем, но – есть, есть, о чём подумать…

Официальные историки СВР сетуют, что между НКВД/НКГБ и SOE «не был также отработан вопрос о механизме обмена информацией и разведданными»[1067]. Это тем более не очень объяснимо на фоне того, как уже с 1941 г. обмен разведданными был налажен между британскими и советскими военными[1068].

В то же время иные направления сотрудничества британских и советских спецслужб оказываются, напротив, явно шире, чем это было заложено в плане работы, утверждённом в 1941 г. Например, по британским источникам выходит, что в 1942 г. SOE парашютировало своего агента и в… Эстонию[1069]. Но ведь, по умолчанию, Эстония в соглашении НКВД и SOE от 1941 г. относилась к зоне ответственности Москвы. Как же такую операцию могли согласовать в НКВД?!

Или, например, и Хилл в своём дневнике, и официальные историки SOE и СВР много писали о том, как британские и советские спецслужбисты обсуждали Югославию. Да, мы и сами её упомянули несколькими абзацами выше. Но на семинаре по истории SOE в Имперском военном музее в Лондоне вдруг прозвучала мысль о том, что «некоторые офицеры были агентами НКВД» ещё и в… Албании![1070] А ведь в доступных нам документах из TNA, РГАСПИ и СВР об этой балканской стране – вообще ни слова.

Таким образом, у нас так и нет всей совокупности данных о сотрудничестве в годы Второй мировой войны британских и советских спецслужб на европейском направлении. А ведь было и азиатское! А, значит, как ни странно, и по прошествии многих десятилетий со времён заключения московского соглашения SOE – НКВД ответственно отвечать на главные вопросы – ещё рано.

Иными словами, судя по всему, даже и эта наша вторая книга – лишь своего рода разминка. Будем «копать» дальше.

Вид на жительство в СССР Германа Крамера.

Наградной документ о присвоении ордена Железного Креста на имя Альберта Эшера.

Оперативное задание 2682 (вариант 1).

Оперативное задание 2682 (вариант 2).

Паспорт гражданина СССР Нагель Эмилии Степановны.

Паспорт гражданина Австрии Германа Крамера.

Приложение к рапорту по оперативным заданиям 2682 и 2683 от 2.10.1943.

Пропуск НКВД на имя Клейн Хозе.

Рапорт по оперативным заданиям 2682 и 2683.

Расписка от 3.10.1943.

Французское удостоверение личности с фотографией Крамера.

Личное дело. Агустин Гомес / Арх. № 217. Св. № 4. Оп. № 26.

«Запись того, на чем согласились советские и британские представители в своих беседах по вопросу о подрывной работе против Германии и ее союзников». Москва, 30 сентября 1941 г. // История российской внешней разведки: Очерки: в 6 т. Т. IV. 1941–1945 годы. М.: Международные отношения, 2014. С. 663–665.

«Предварительный план общей линии поведения в подрывной работе для руководства советской и британской секций связи». Москва, 30 сентября 1941 г. // Там же.

Бережков В. М. Страницы дипломатической истории. М.: Международные отношения, 1987.

Ветишка, Рудольф. Прыжок во тьму. М.: Издательство политической литературы, 1973.

Вольф, Маркус. Игра на чужом поле. 30 лет во главе разведки. М.: Международные отношения, 1999.

Вольф, Маркус. Друзья не умирают. М.: Международные отношения, 2004.

Леонгард, Вольфганг. Революция отвергает своих детей. Издательский дом: Overseas Publications Interchange Ltd, 1984.

Кривицкий В. Я был агентом Сталина. Записки советского разведчика: Пер. с англ. М.: Терра-Terra, 1991.

Маккензи У. Секретная история УСО: Управление специальных операций в 1940–1945 годах. М., 2004.

Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1997.

Треппер, Леопольд. Большая игра. М.: Политиздат, 1990.

Фитин П. М. Воспоминания начальника внешней разведки // История российской внешней разведки: Очерки: в 6 т. Т. IV. 1941–1945 годы. М.: Международные отношения, 2014. С. 18–26.

Blasco Cobo, Juan.Un piloto español en la URSS.Madrid: Editorial Antorcha,1960.

Churchill, Winston. Closing the Ring. London, 1951.

Foote, Alexander. Handbook for Spies. Coachwhip Publications. Landisville, Pennsylvania, 2011.

Hill, George A. Go Spy the Land. London: Biteback Publishing, 1988.

Абэ, Томас. Остальгия: опыт восточных немцев после объединения Германии / Т. Абэ; пер. с нем. М. Голубовской. М.: Мысль, 2017.

Агеева, Маргарита. Богородская волость – Сталинский район Уфы – Черниковск // Уфа: страницы истории. Книга 2. Уфа: Инеш, 2014.

Адибеков Г. М., Шахназарова Э. Н., Шириня К. К. Организационная структура Коминтерна. 1919–1943. М., 1997.

Алексеев М. А., Колпакиди А. И., Кочик В. Я. Энциклопедия военной разведки. 1918–1945 гг. М., 2012.

Башкирия в годы Великой Отечественной войны. Сборник документов и материалов. Составители: Т. X. Ахмадиев, Г. Д. Иргалин, Н. П. Каменев, Г. Р. Мухаметдинов. Уфа: Китап, 1995.

Бондаренко, Александр. Фитин. М.: Молодая гвардия, 2015.

Брилёв С. «Второй фронт»: русский дневник. Неизвестные воспоминания советского адмирала-наблюдателя и участника операции «Оверлорд» // Международная жизнь. № 7/2019.

Брилёв С. Я иду из Уругвая. Советские разведчики-«нелегалы» периода Великой Отечественной войны из числа обладателей паспортов Восточной Республики Уругвай // Латинская Америка. № 11/2019.

Брилёв С. Б. Операция «Оранж». Загадочные испанцы – участники англо-советской разведывательно-диверсионной схемы «Ледоруб» в 1943 г. // Россия и современный мир. 2019. № 2.

Брилёв С. Настоящий пастор Шлаг. «Электрик» // Международная жизнь. 2018. № 11.

Брилёв С. «Башкирские» испанцы-коминтерновцы – вероятные участники англо-советской операции «Оранж» в 1943 г. // Вестник Академии наук Республики Башкортостан. 2019. № 2 (94).

Брилёв С. «Башкирский след» в совместных операциях советских и британских спецслужб в 1941–1942 гг. // Вестник Академии наук Республики Башкортостан. 2019. № 1 (93). Том 30.

Брилёв С., О’Коннор Б. «Тоник» и «Содовая»: ошибочная смесь. Причины провала коммунистов-немцев и австрийцев из числа участников англо-советской разведывательно-диверсионной схемы «Ледоруб» в 1943 г. // Россия и современный мир. № 4. 2019. № 4.

Брилёв С., О‘Коннор Б. «Нелегалы» наоборот. Многоликая француженка // Международная жизнь. 2018. № 6.

Брилёв С., О’Коннор Б. «Нелегалы наоборот». Разведка. Девушки // Международная жизнь. 2018. № 3.

Брилёв С., О’Коннор Б. Разведка. «Нелегалы» наоборот: взаимодействие спецслужб Москвы и Лондона времён Второй мировой. М.: АСТ, 2019. 464 с. (Легенды мировых войн).

Всегда в строю. Некоммерческий фонд «Щит»; ред. – сост. Г.А. Гурылев. Мурманск: Издательский дом «Дроздов-на-Мурмане», 2014.

Голубцова О. В. Любовь по ленд-лизу: док. повесть о судьбах женщин, друживших с иностранцами. ОАО ИПП «Правда Севера», 2007.

Госбезопасность – наш долг. Сборник очерков, рассказов, воспоминаний, статей научного характера (Редактор-составитель – председатель Совета фонда «Щит» Г. А. Гурылев). Мурманск: ОАО МИПП «Север», 2007.

История российской внешней разведки: Очерки: в 6 т. Т. IV. 1941–1945 годы. М.: Международные отношения, 2014.

Колпакиди А. И. Энциклопедия военной разведки России. М.: АСТ, 2004.

Колпакиди А. И., Прохоров Д. П. Агентурная разведка ГРУ в Западной Европе в годы Второй мировой войны // Империя ГРУ: Очерки истории российской военной разведки. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1999.

Колпакиди А. И. ГРУ в Великой Отечественной войне. М.: Яуза: Эксмо, 2010.

Колпакиди А., Север А. Разведка в Великой Отечественной войне. М.: Яуза: Эксмо, 2010.

Кононов А. Б. Архангельская область в спецсообщениях УНКВД-УНКГБ (1941–1945 годы) // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. 2015. № 4.

Кузнецов С. И. Лагеря ГУЛАГа и ГУПВИ на территории Иркутской области // Сибирская ссылка: сборник научных статей. Иркутск: Оттиск, 2007.

Коминтерн и Вторая мировая война. В 2 т. (составители И. С. Лебедева, М. М. Наринский). М.: Памятники исторической мысли, 1994.

Линдер И., Чуркин С. Красная паутина. Тайны разведки Коминтерна 1919–1943. М.: РИПОЛ классик, 2005.

Лота, Владимир. «Альта» против «Барбароссы». М.: Молодая гвардия, 2005.

Малиновская Муза, Эйтингон Леонид. На предельной высоте. О парашютистке и разведчице Музе Малиновской и генерале государственной безопасности Науме (Леониде) Эйтингоне. Великолукская городская типография, 2009.

Макаров В. Г., Тюрин В. Г. Смерш: Война в эфире, 1942–1945. М.: Русский путь, 2018.

Марковчин В., Авдеев В. Предисловие. Жизнь и судьба британского разведчика Дж. Хилла / Хилл Джордж. Моя шпионская жизнь / Пер. с фр. В. Н. Карпова: Общ. ред., предисл. и коммент. В. А. Авдеева, В. В. Марковчина. М.: ЛГ Информэйшн Груп и ОЛМА-ПРЕСС, 2000.

Марданов М. Х. Коминтерн в Башкирии в годы Второй мировой войны и организация движения Сопротивления // Роль движения Сопротивления в освобождении Европы от нацизма: Материалы круглого стола, посвящённого 100-летию Коминтерна и 80-летию создания национально-освободительного антифашистского движения / Отв. ред. М. Х. Марданов, сост. В. В. Латыпова, Р. С. Бакаев. Уфа: Инеш, 2018.

Мухарямов М. Якубов К. Л. / Борцы за счастье народное. Казань, 1967.

Радо, Шандор. Под псевдонимом Дора. М.: Воениздат, 1973.

Северные конвои: Исследования, воспоминания, документы. Академия наук СССР, Географическое общество СССР, архангельский филиал, архангельское областное отделение Российского фонда мира, Ассоциация северных капитанов. Архангельск, 1991.

Семар, Геннадий. Под одним небом. М.: Молодая гвардия, 1987.

Старков Б. А. Судьба Вальтера Кривицкого // Вопросы истории. 1991. № 11.

Узиков Ю. А. Гвардейцы планеты. Коминтерновцы в Башкирии. Уфа: Башкирское книжное издательство, 1978.

Филби, Ким. Моя тайная война. М.: Воениздат, 1989.

Харламов Н. М. Трудная миссия. М.: Военное издательство, 1983.

Хейфец В. Л, Хейфец Л. С. Кадровая школа без кадров. Третий Интернационал и подготовка руководящих работников для компартий Латинской Америки // Латинская Америка. 2013.

Хейфец В. Л., Хейфец Л. С. Коминтерн и Латинская Америка. Люди, структуры, решения. М.: Политическая энциклопедия, 2019.

Ховив, Ефим. Встретимся в Берлине // Каменный пояс. Литературно-художественный и общественно-политический сборник. Челябинск, 1985.

Червенков Вълко, Коларов Васил, Димитров Станке (Марек), Колев Светослав, Луканов Карло, Димитров Георги. Говори Радиостанцията «ХристоБотев» (23 юли 1941 – 22 септември 1944). Том I.София: Издателство нa Българската Комунистически Партия, 1950.

Шарифуллин Б. Я. Историко-лингвистический словарь трилогии А. М. Бондаренко Государева вотчина // Сибирский федеральный университет. Красноярск, 2007.

Эндрю К., Гордиевский О. КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. М.: Nota Bene, 1992.

Эккли, Массимо. Советские партизаны в Италии. М.: Вече, 2018. 228 с.

Adams, J. Historical Dictionary of German Intelligence. The Scarecrow Press, Inc.

Lanham, Maryland – Toronto – Plymouth. UK, 2009.

Bailey, R. SOE in Albania. The Conspiracy Theory Reassessed / Special Operation Executive. A New Instrument of War. Routledge, 2006.

Bourgeois, Guillaume. La véritable histoire de l’Orchestre rouge. Paris: Nouveau Monde, 2015. 300 p.

Brüggemann, Sigrid. Hinrichtung in Dachau / Ingrid Bauz, Sigrid Brüggemann, Roland Maier, Ralf Bogen, Sarah Kleinmann, Jens Kolata. Die Geheime Staatspolizei in Württemberg und Hohenzollern: 3., durchgesehene Auflage Taschenbuch.27 Februar 2018.

Cabañas Bravo, Miguel. Arte desplazado a los hielos. Los artistas españoles del exilio de 1939 en el país de los sóviets. Biblioteca del Exilio, Renacimiento, Sevilla, 2017.

Clark, F. Agents by Moonlight. Tempus Publishing, Stroud, 1999.

Codeword: Direktor. The Story of the Red Orchestra. London: Secker & Warburg, 1971.

Coppi, Hans. The “Red Chapel” in the field of resistance and intelligence activity. The Trepper Report of June 1943 (PDF, 1.5 MB). In: “Vierteljahrsheftefür Zeitgeschichte”. № 3/1996.

Elpátievsky A.V. La emigración española en la URSS. Historiografía y fuentes, intento de interpretación. (2ª redacción complementaria). Edición, traducción del ruso, prólogo y notas de Ángel Luis Encinas Moral. Madrid, 2008.

Erler, Peter. Deutsche Emigranten an der Komintern-Schule in Puschkino und Kuschnarenkowo (Maerz 1941 —Juni 1943), Bd. 10 Nr. 10 (2001), Zeitschrift des ForschungsverbundesSed-Staat.

Feistmann, Rudolf. In: Lexikondeutsch-jüdischer Autoren. Band 7: Feis—Frey. Hrsg. Vom Archiv Bibliographia Judaica. Saur, München, 1999.

Foot, M.R.D. SOE. The Special Operations Executive 1940–1946. London: Pimlico, 1999.

Herlemann B. Die Emigration alsKampfposten: Die Anleitung des kommunistischen

Widerstandes in Deutschland aus Frankreich, Belgien und den Niederlanden, Königsteinim Taunus: Hain, 1982.

Halbmayr, Brigitte. Das war eine Selbstverständlichkeit, dasswir da geholfenhaben. Die Fallschirmagenten Albert Huttary und Josef Zettler und ihre UnterstützerInnen – ein Fallbeispiel. // Christine Schindler (Red.), Dokumentationsarchiv des österreichischen Widerstandes (Hrsg.): Schwerpunkt: Bewaffneter Widerstand – Widerstandim Militär (= Jahrbuch 2009 des Dokumentationsarchivs des österreichischen Widerstandes). Lit Verlag, Münster/Deutschland 2009.

IordacheCârstea, Luiza. El exilio de pilotos y marinos españoles en la Unión Soviética // Trocadero. № 25 (2013).

Kitchen, Martin. SOE’s Man in Moscow// Intelligence and National Security. Vol. 12. № 3. July 1997.

Loeffel, Robert. Family Punishment in Nazi Germany. Sippenhaft, Terror and Myth. Pelgrave McMillan, 2012.

McLoughlin, Barry. Proletarian cadres en route: Austrian NKVD agents in Britain 1941-43 / Labour History Review. January 1997. Liverpool University Press, 1997.

Messanger, David. Fighting for Relevance. Economic Intelligence and Special Operation Executive in Spain, 1943–1945// Intelligence & National Security. 15 (3). 2000.Р.33–54.

Milton G. The Ministry of Ungentlemanly Warfare. John Murray, 2016.

O’Connor, Bernard. Churchill’s and Stalin’s Secret Agents. Operation Pickaxe at RAF Tempsford. Fonthill, 2012.224 p.

O’Connor, Bernard. RAF Tempsfird: Churchill’s Most Secret Airfield. London: Amberley Publishing, 2010.

O’Connor, Bernard. The Women of RAF Tempsford; Heroines of Wartime Resistance. London: Amberley Publishing, 2011.

O’Sullivan D. Dealing with the Devil. Anglo-Soviet Intelligence Cooperation During the Second World War. New York: Peter Lang., 2010. XI. 338 p.

Ponce Orellana, Julio. Gibraltar and the Spanish Civi War, 1936–1939. Local, National and International Perspectives. Bloomsbury, 2015.

Piera, Carlos. Agustín Gómez Pagola, el lateral zurdo del KGB. La apasionante peripecia de un niño de la guerra, excelente futbolista y dirigente comunista. // Carta de España. Ministerio de Empleo y Seguridad Social, Marzo 2016.

Sandvoss, Hans-Rainer. Widerstand in Wedding und Gesundbrunnen. Berlin: Eppler und Buntdruck, 2003.

Sandvoss, Hans-Rainer. Die “andere” Reichshauptstadt. Widerstandaus der Arbeierbewegung in Berlin von 1933 bis 1945. Lucas Verlag, 2007.

Schafranek, Hans und Tuchel, Johannes (Hg.): Krieg imÄther. Widerstand und Spionageim Zweiten Weltkrieg PicusVerlag, Wien, 2004.

Smith, Bradley F. Sharing Secrets with Stalin. How the Allies Traded Intelligence, 1941–1945: University Press of Kansas, 1996. 307 p.

Smyth, Denis. Diplomacy and Stategy of Survival. British policy and Franco’s Spain 1940–1945. Cambridge: Cambridge University Press, 1986.

Stafford, David. Churchill and Secret Service. London: J. Murray, 1997.

Studer, Brigitte (University of Bern, Switzerland). The Transnational World of the Cominternians. Palgrave Macmillan, 2015.

Tischler, Carola. Flucht in die Verfolgung. Deutsche Emigranten in sowjetische Exil. 1933 bis 1945. Muenster, 1996.

Tyas S. SS-Major Horst Kopkow. From the Gestapo to British Intelligence. London: Fonthill, 2017. 272 p.

Vallarino, Raúl. Mi nombre es Patria. Fin de Siglo, Montevideo, 2016.

Volodarsky, Boris. Stalin’s Agent. The life and death of Alexander Orlov. Oxford University Press, 2015. 789 p.

Weber, Hermann und Herbst, Andrea: Deutsche Kommunisten. Biographisches Handbuch 1918 bis 1945. 2., überarbeitete und stark erweiterte Auflage. Dietz, Berlin, 2008.

Ulbricht. Die Götterdürsten. / Der Spiegel. 21.01.1953.

Werner Abel & Enrico Hilbert, Siewerdennichtdurchkommen. Deutsche an der Seite der Spanischen Republik und der sozialen Revolution, Edition AV, Lich/ Hessen, 2015.

Wylie, Neville. SOE and the Neutrals// Special Operations Executive. A new instrument of war. Edited by Mark Seman. London: Rouledge, 2006.

Владимир Антонов. Секретные миссии Ивана Чичаева. Консул, резидент, посланник // Военно-промышленный курьер. 07.10.2009.

С. Брилев. Удивительное открытие о Коминтерне // Сюжет в программе «Вести в субботу» телеканалов «Россия-1» и «Россия-24». 17.2.2019. /https://www.vesti.ru/videos/show/vid/788760/

С. Брилев, Е. Бурлакова. Дневник адмирала Харламова: «Вести в субботу» узнали детали открытия Второго фронта в Нормандии. Репортаж на канале «Россия-1». 25.5.2019 / https://www.vesti.ru/videos/show/vid/798879/

Ольга Голубцова. Любовь по ленд-лизу // Совершенно секретно. 01.05.2005.

Николай Костюков. «Вива, Сталин!» Он сбежал из Испании, попал в «Торпедо» и стал советским шпионом // Lenta.ru. 15-08-2018.

Леонид Млечин. Мы наш, мы новый… Чем был Коминтерн для советской власти и всего мира // Огонёк. № 8.04.03.2019.

Вячеслав Никонов. Черчилль и Гитлер. Неожиданный взгляд британского премьер-министра на историю Второй мировой войны // Российская газета. 15.06.2011.

Юрий Петров. Красная площадь Агустина Гомеса / Футбол. № 48/1995.

Юрий Узиков. Богородское село // Уфимская неделя № 29. 12–18.07.2001.

Ефим Ховив. Встретимся в Берлине // Вечерний Челябинск. 17–18.9.1974.

Степан Чаушьян. Баск с советской душой. Агустин Гомес – первый натурализованный игрок СССР // Аргументы и факты. 02.11.2016.

Сергей Нарышкин ожидает восстановления отношений России с Великобританией // Коммерсант. 6.10.2018.

СВР рассекретила документы о сотрудничестве спецслужб СССР и Британии // Известия.6.10.2018.

«Любая война заканчивается миром»: Нарышкин надеется на восстановление российско-британских отношений // Комсомольская правда. 6.10.2018.

Россия рассекретила сотрудничавших с Великобританией агентов-нелегалов советской разведки// Московский комсомолец. 6.10.2018.

Нарышкин надеется на восстановление отношений России и Британии // Парламентская газета.6.10.2018.

Amatías López, Luis. Lina Prokófiev, una española en el Gulag. Los otros españoles de Vorkutá// El País.28.3.1999.

General Sir James Marshall-Cornwall // The Times. 31 December 1985.

Miguel Ángel Lara. Español, internacional por la URSS, espía del KGB y enemigo de Carrillo //Marca.com. 18.2.2015.

Ladislao J. Moñino. De Niños de la Guerra a estrellas de la URSS Ruperto Sagasti y Agustín Gómez triunfaron en el fútbol soviético tras su exilio durante la Guerra Civil. Un amigo suyo relata su vida en Moscú // El País.28.6.2018.

А.Е. Баранов. Ленд-лиз. Северные конвои. Стратегическое значение / http://mil.ru/winner_may/allied_troops/more.htm?id=12008558%40cmsArticle

Креппс Михаил Евсеевич / https://www.sakharov-center.ru/asfcd/martirolog/?t=page&id=9492

Мистер Ленд и миссис Лиз. Малоизвестные страницы ленд-лиза / http://vremenynet.ru/headings/?SECTION_ID=25&ELEMENT_ID=1665

В.П. Мотревич. Лагеря ГУПВИ и УЛЛП НКВД (МВД) СССР на территории Свердловской области: численность и дислокация / http://elar.urfu.ru/bitstream/10995/52274/1/motrevich-au2017.pdf

Светлана Симакова. Семь чудес Челябинска: рассказываем о районе, на стройках которого играли оркестры / https://74.ru/text/gorod/51113951/

Айдар Хусаинов. В Кушнаренково по следам коминтерновцев / https://zen.yandex.ru/media/husainov/v-kushnarenkovo-po-sledam-kominternovcev-5c815f45a7ebb000b30e3c48

Alan Campbell (University of Liverpool), John McIlroy (University of Manchester), Barry McLoughlin (University of Vienna), John Halstead (University of Sheffield). The International LeninSchool: A Response to Cohen and Morgan / https://www.researchgate.net/publication/31011103_The_International_Lenin_School_A_Response_to_Cohen_and_Morgan

Alfred Hagenlocher und die Gruppe Schlotterbeck / http://virtuell.geschichtsort-hotel-silber.de/virtueller-ort/1928-1945-vom-polizeipraesidium-zur-gestapo/alfred-hagenlocher-und-die-gruppe-schlotterbeck/

MitxelEzquiaga. Agustin Gómez de Segura, “el vasco legendario”. La azarosa vida del renteriano será objeto de una coproducción televisiva vasco-rusa: https://web.archive.org/web/20140812142441/http://www.errenteria.net/es/ficheros/40_12177es.pdf

Thomas Faltin. Chefs der Gestapo sindnieverurteiltworden / https://www.stuttgarter-zeitung.de/inhalt.hotel-silber-in-stuttgart-chefs-der-gestapo-sind-nie-verurteilt-worden.d9e68d9e-e103-4f38-8167-23bcfb2bd406.html

FROMOND Francine, Albertine [Pseudonyme à Moscou: Madeleine DUPUY] / http://maitron-fusilles-40-44.univ-paris1.fr/spip.php?article2441

Gómez el futbolista vasco de la URSS, 14.10.2015 / http://euskalherriasozialista.blogspot.com/2015/10/gomez-el-futbolista-vasco-de-la-urss.html

John Halstead and Barry Me Loughlin, British and Irish Students at the International Lenin School, Moscow, 1926-37. Saothar, Irish Labour History Society / http://irelandscw.com/ibvol-ILSchool.htm

McLoughlin, Barry. NKVD-SOE Cooperation and Austria 1941–1945 / https://www.mcloughlin.at/wp-content/uploads/2018/05/SOE-NKVD-cooperation-talk-vienna-19.12.2008.pdf

Rueda Laffond, J. C.; Fuentes Históricas para El Estudio de la Emigración Española a la URSS (1936–2007) / http://formu.info/e-xterior-xxi-f-uentes-h-istricas-para.html?page=543

https://www.svoboda.org/a/126861.html

https://epdf.pub/historical-dictionary-of-german-intelligence-historical-dictionaries-of-intellig.html

https://web.archive.org/web/20160323000328/http://www.dcu.ie/~sheehanh/hms13ils.pdf

https://www.researchgate.net/publication/31011103_The_International_Lenin_School_A_Response_to_Cohen_and_Morgan

http://www.specialforcesassociation.org/wp-content/uploads/2013/03/Combat_Jump_Record_03.07.2013.pdf

http://www.plan-sussex-1944.net/anglais/infiltrations_into_france.pdf

https://kipdf.com/carta-de-espaa-recuerdos-en-ambar-desde-cuba_5ac4c4251723ddd0fd3896d4.html

http://amistadhispanosovietica.blogspot.com/2012/04/agustin-gomez-el-vasco-que-triunfo-en.html

https://uboat.net/men/strelow.htm

https://www.bundesstiftung-aufarbeitung.de/wer-war-wer-in-der-ddr

https://ru.openlist.wiki/Крепс_Михаил_Евсеевич_(1895)

https://rvvdku.mil.ru/O_VUZe/Istoriya

http://www.gerryhealy.net/page106.html

http://alcala.ru/bse/izbrannoe/slovar-IA/JA10256.shtml

https://pamyat-naroda.ru/heroes/podvig-chelovek_nagrazhdenie21741629/

https://www.mediathek.at/1938/suche/detail/atom/1D7A493F-115-00019-00002267-1D7A002D/pool/BWEB/

http://www.ravensbrueckerinnen.at

https://www.wien.gv.at/english/history/overview/reconstruction.html

http://sidbrint.ub.edu/ca/content/kramer-hermann

http://db.yadvashem.org/deportation/supervisorsDetails.html?language=en&itemId=9858114

https://www2.landesarchiv-bw.de/ofs21/olf/einfueh.php?bestand=24391

http://sidbrint.ub.edu/ca/content/kramer-hermann

https://shakherezada.livejournal.com/338790.html

https://podstakanoff.net/forum/viewtopic.php?f=13&t=264

http://www.plan-sussex-1944.net/anglais/infiltrations_into_france.pdf

http://irkipedia.ru/content/gulag_lagerya_v_irkutskoy_oblasti_v_1940_h_nachale_1960_h_godov