В первых числах июня одна тысяча двести сорок первого года, после длительного и изнурительного пути швабские переселенцы вышли к деревне Изменка. Двадцать семей, с детьми, нехитрым скарбом, уместившимся на двух дюжинах повозок, шестью коровами и умирающим монахом остановились на берегу озера. Впереди, на восход, в полуверсте был отчетливо виден соседний берег.

– Господин, господин Берлихинген, он зовет вас! – прокричал мальчишка лет восьми, подбежав к всаднику на пегом коне.

Некогда серебристо-серый, выгоревший до самого бледного оттенка, покрытый пылью дорожный плащ закрывал наездника с головы до пят. И когда он обернулся на голос, то вокруг него образовалось крохотное, еле видное облачко, а из-под капюшона блеснул шелковый шарф, намотанный на нижнюю часть лица. Не говоря ни слова, он развернул коня и направил его в середину колонны. Возле телеги, к тыльной части которой был приделан метровый шест с закрепленным наверху распятием, всадник остановился, спрыгнул с лошади и склонился над лежащим в возке человеком.

– Здесь, Воинот. Похороните меня здесь, ― прошептал монах уже синеющими узкими губами.

– Держитесь, святой отец, ― попытался подбодрить умирающего старика рыцарь, ― осталось совсем недолго. Два перехода и мы уже дома.

– Я уже дома. Помнишь, как в Палестине, мы с тобой… ― договорить монах не успел.

– Помню, тогда мне не было и двадцати, а ты уже разменял четвертый десяток, и как нес меня двое суток до колодца. Я все помню, Гец.

Рыцарь провел ладонью по лицу умершего друга, закрывая ему глаза, снял свой шарф и перевязал челюсть усопшему.

– Привал! Всем мужчинам копать могилу. Вон на том холме. И проводника ко мне, живо!

Геца накрыли белым полотном, положили в неглубоко вырытую яму и аккуратно присыпали землей. Воинот снял с телеги шест с распятием и воткнул в могильный холмик, после чего шепотом попрощался с другом.

– Ты всю жизнь старался принести людям добро, нес слово Божье, так, как ты его понимал, помогал обездоленным, учил детей и наставлял взрослых, спи спокойно. Я о тебе никогда не забуду.

Возки переселенцев двинулись дальше, к берегу, где их уже ждали предупрежденные проводником паромщики. Одинокая могилка проповедника простоит много лет, земля осядет, шест с распятием упадет, а спустя несколько веков место станет проклятым. Обезумевшие правнуки поставят на захронении из черного мрамора памятник убийцам. В цвет парадных мундиров, которые нелюди надевали после уничтожения ни в чем не повинных людей, напрочь позабыв заповеди Божьи. Те самые, что нес людям швабский монах Гец[1].

После путешествия в Моравию задерживаться в прошлом я не стал. Средневековых приключений хватило с головой, и в Берестье наши пути разошлись на три стороны. Свиртил с Милкой отправились в Смоленск, планируя по пути заглянуть в родную деревню. Гюнтер с Нюрой и остальным отрядом двинулись по направлению на Псков, а затем в Самолву. Я же остался на месте, подготовить оборудование для рудокопов. Дело это нехитрое, особого труда не составило, и вскоре я плескался в пока еще теплых водах Черного моря. И надо же было такому случиться, что на ниве подводных путешествий Полина познакомилась с девушками из Питера. Девицы оказались кладоискательницами, имевшими за спиной не только исторический факультет, а еще водолазную школу и восемь экспедиций с приличным временем работы под водой. Вот тут-то и заинтересовала меня пятая комната, про которую я прочел в письме, но открывать побоялся. В конце концов, наслушавшись рассказов о подводном мире, всеми правдами и неправдами я раздобыл на три дня водолазное снаряжение. Не набор для дайвинга, а самое настоящее. Упросил мичмана, который еще обучал меня на заре военной карьеры, провести пару занятий, дабы восполнить пробелы в технике погружения да подстраховать с регенерирующими патронами. Закрепив подводный фонарь на специальном креплении и зажав в руке прикрепленный к якорю буек с тросом, я вскоре оказался в комнате перехода. Проверив еще раз ИДАшку, ввел дату с номером пятой комнаты.

«За что ж мне такое наказание? ― пронеслось в голове. ― Хорошо, что спасательный круг с собой не прихватил».

Оставалось только ругаться. Дверь плавно открылась, а вместо потока воды, меня осветило солнце. Водичка все же была, но чуть ниже, в семи метрах от двери, где площадка скальной породы круто ныряла вниз. Представьте спортсмена, готовящегося к бегу на восемьсот метров, который уже вышел на дорожку, размялся, а ему заявляют, что произошла ошибка, и он участвует не в беге, а в заплыве. Пришлось возвращаться, отвозить оборудование и в более подходящей одежде совершить вылазку.

В конечном итоге неудачно начавшегося вояжа я оказался на вершине скалистого выступа и стал осматриваться, запустив камеру. Дверь перехода оказалась на острове, в довольно живописном месте, расположенном недалеко от Большой земли, берег которой простирался на юго-востоке, приблизительно в полутора-двух верстах. И если смотреть на восход, то песчаниковая скала с порталом разместилась на западной оконечности. Рядом с ней рос густой лес, за ним простиралась низина и снова скалы. Фотография с шарика дала общие очертания, теперь же предстояло определить координаты. Как говорят современные яхтсмены, нет ничего страшного, если не умеешь пользоваться спутниковым навигационным оборудованием или оно отказало, узнать о местоположении можно и у штурмана, проходящего рядом судна. К сожалению, то, что может сработать у причалов Монако, в большинстве случаев приведет к печальному исходу. Естественно, ни судов, ни лодочек, ни даже плотов с потерпевшими кораблекрушение поблизости не оказалось. Но в загашнике знаний еще теплились полученные в детской морской флотилии навыки. Старый, проверенный столетиями секстан и часы должны были помочь. С горем пополам я снял данные. Широту и долготу определил уже дома, не обращая внимания на секунды. Пятьдесят восьмой градус северной широты и двадцать седьмой восточной долготы говорил о том, что пятая комната перехода находится на Чудском озере. А остров в виде ползущей гусеницы ― однозначно Городец. Правда, на современной карте была группа островов, но озеро умудряется каждое столетие отвоевать у суши целый метр, а может и больше, так что все может быть.

Дальше я задумался о благоустройстве выхода из портала. Единственная сложность, которая немного огорчила меня, состояла в том, что вести какие-либо серьезные строительные работы в данном районе, не стесав шестиметровую макушку песчаника, оказалось невозможно. Только если использовать местный ландшафт, выложить стену из камня или кирпича по краю площадки, закрывая вход, и нарастить ее, создавая подобие башни. До самого вечера я размечал территорию, исследовал спуск к озеру, обнаружил источник с ключевой водой, ровное плато в двести квадратных метров и удобную бухту, где можно было поставить причал. Но все это находилось на восточной части, за лесом. Словно сама природа советовала ― здесь жить нельзя. Вечером, сидя у себя дома, я перенес на бумагу подробную карту острова. Попробовал смоделировать крепостную стену, опоясывающую западную часть, и даже сделал несколько набросков строений. Путного ничего не вышло. Покрутив листок, я отложил его в сторону.

«Зачем, ― задумался я, ― в нескольких километрах зять Пахома Ильича строит замок? К дьяволу всю эту фортификацию. Башенки с несколькими комнатами хватит с головой. Надо только цемента натаскать да инкерманского камня привезти».

Сказано ― сделано. Настоящее живое дело способно увлечь, да так, что май месяц в средневековье пролетел незаметно. Площадку возле портала я огородил стальной решеткой, составленной из труб и муфтных соединений. Они перпендикулярно соединялись с другими, забитыми на высоте четырех метров в скалу. Таким образом, и портал был защищен, и строительные леса поставлены. Всего выходило два этажа, и полукруг из камней должен был сравняться с макушкой песчаника, плавно переходя в куполообразную крышу. Работа не сложная, но выполнять подобное в одиночку не посоветую, слишком трудоемко. Высверливая отверстия, я обратил внимание, что скала, в которую вмонтирована комната, совсем не однородна. Середина состояла из кварцита, а вокруг него, словно конфету облили шоколадом – песчаник. Каким образом удалось сделать подобную заливку строителям комнаты перехода ― осталось неразрешимой загадкой. Впрочем, это могло быть и естественным образованием, но я не стратиграф, чтобы утвердительно ответить на этот вопрос, так что еще одной тайной стало больше.

Наконец-то третьего июня я завершил второй этаж башни, ставший жилой комнатой, и здание обрело некие черты первоначальной задумки. Со стороны это выглядело как высокая, едва выступающая над скошенной верхушкой скалы, сложенная из белого камня семиметрового диаметра труба, обволакивающая западную часть монолита. Восточная и северная части скалы оставались практически отвесными, а пологий спуск с юга стал сносной дорогой. По ней можно было забраться на вершину скалы либо, обойдя и двигаясь по краю, достичь дверей башни. Оставалось соорудить крышу, но за короткий срок одному уже было не справиться. Брезентовый тент, натянутый на каркасе, стал лишь временным решением вопроса, закрыть который планировалось до конца лета. А вот с чьей помощью, придется решать по месту. Для этого надо было навестить Гюнтера и Нюру. Молодожены, по моим подсчетам, уже достигли своей вотчины, либо должны быть где-то на подходе.

Спустив на воду надувную лодку с парусом и загрузив в нее провизию, я обогнул остров с юга и направился к населенному пункту в несколько домиков, именуемым Самолва. Попутный ветерок благоприятствовал путешествию, а приподнятый наветренный шверц блестел как акулий плавник. Озерная гладь отдавала зеленоватым оттенком водорослей, переливаясь мелкой рябью. Проплывающие стайки рыб серебрились своими спинками, обгоняли меня, резко меняли направление, иногда возвращались обратно, либо вообще отворачивали в сторону, скрываясь из вида. Лодка проходила как раз по тому месту, которое в зимнее время называют сиговицей. Уникальное природное явление. Когда вода замерзает, лед здесь не такой, как везде, а очень тонкий, а местами и вовсе рыхлый. Незамерзающие подводные ключи не дают ему схватиться, а в теплое время тут иногда появляются воздушные пузыри. Так что хлопок над озером для меня не стал неожиданностью. Тем более что совпал он с куплетом, который я сначала тихо, а потом все громче стал напевать.

Больше слов из песни я не помнил, да и появившийся на траверзе правого борта колыхающийся своими кисточками островок тростника заставлял сосредоточиться. В незнакомом месте всегда надо проявлять разумную осторожность. Я не призываю бояться всего и вся, ибо грань между страхом и осмотрительностью весьма тонка. Главное, до паранойи не скатиться. Тот, кто воображает всевозможные сценарии, как ни странно, оказывается их участником, причем в самой худшей роли. Но и пассивным наблюдателем тоже оставаться не стоит. А посему в моем случае достаточно прислушаться к собственной интуиции, она же подсказывала держаться подальше. До берега рукой подать, и небольшой крюк с потерей четверти часа не сыграет никакой роли: хорошо, когда никуда не торопишься. Вскоре стала видна конечная цель моего путешествия ― устье речки Самолва. Где-то здесь, если верить карте, должна располагаться деревня, а перед ней ― причал с рыбацкими лодками. Вот и он. В пять аршин длины помост, наложенный на вбитые в дно почерневшие от времени бревна выглядел хоть и скромно, но основательно. Спустив парус и пришвартовавшись почти у песчаной косы, я накинул петлю швартового конца на выступающее из помоста бревно в виде клыка моржа. Все, теперь посмотреть, не торчит ли что-нибудь острое из воды, и на берег. Трехцветный флаг с двумя медведями вяло хлопнул и повис на короткой мачте, а я стал внимательно осматриваться. Ведь по инструментам труда и предметам быта легко можно составить представление о населяющих данную местность людях. Снятых недавно на камеру лодок поблизости не оказалось, но причал от этого не стал менее привлекательным. В этих местах даже самое последнее бревно имело узор: то рыбка, то птица, а то и вовсе загадочный зверь, на диплодока похожий. Откуда здесь о динозаврах знают? Не иначе правду говорят, что людская фантазия без границ. Закончив любоваться резьбой, я перевел взгляд на появившегося из-под развешанных сетей низкорослого, рыжеватого окраса пса с куцым хвостом, то ли недавно дремавшего под тенью рыбацкого инвентаря, то ли охранявшего его.

– Шарик! Барбос! ― обратился к единственному встречающему живому существу. ― Как там тебя, хочешь сахарку?

Песик уселся на землю, почесал лапой за ухом и занялся своим туалетом, не обращая на меня никакого внимания. Все мои приготовления на случай внезапной встречи с охраной деревни пошли рыжему псу под хвост. Кругом ни души. Вытащив походный рюкзак, я вынул из бокового кармана упаковку с двумя кусочками сахара.

– Ясно, ― пробурчал под нос, ― контакта не получилось.

Кусочек сахара полетел в сторону четвероного охранника, докатившись практически до его задней лапы. Песик подскочил, понюхал угощенье и моментально съел, после чего попробовал повилять обрубленным хвостом. Вышло очень мило, но как только я сделал шаг вперед, раздался громкий собачий лай. Почти что одновременно из-за холмика с двумя сосенками прозвучал детский голос:

– Купец приплыл! Кличьте Захар Захарыча!

Оказывается, дозорная служба велась. Малец просто спрятался и наблюдал за одинокой лодочкой, а как увидел меня во весь рост с большим мешком без копья или лука, решил, что причалил коробейник.

«Купец так купец, ― решил я, ― будем ждать представителя администрации селения». Он же, то ли от важности занимаемой должности, то ли по какой-то еще причине ― задерживался. У причала пришлось простоять минут двадцать. За это время Барбос слопал еще три кусочка сахара, проникся доверием и уже терся возле моих ног, посматривая на карман, откуда доставались лакомства, но сделать шага не давал.

Захар Захарыч появился как черт из табакерки, внезапно, и скорым шагом направился в мою сторону. Пришелец из будущего, так можно было описать жителя Самолвы, судя по одежде. Хорошо мне знакомые юфтевые полусапоги блестели от жира. В них были заправлены темно-синие брюки, с намотанными поверх обмотками. Такого же цвета рубаха навыпуск, перепоясанная ремнем с желтой бляхой. На ремне, с левой стороны болтался нож в ножнах, а с правой ― сумка на кнопке. Голову покрывал берет. Добавить гюйс ― и от бородатого матроса не отличить, причем, судя по походке ― неуклюжего. Тем не менее эта манера переваливать с ноги на ногу как медведь, ничуть не портила его, а даже наоборот, прибавляла некоторого колорита. Обветренное, немного изрезанное морщинами лицо, на котором не наблюдалось признаков добродетели, и глаза, немного прищуренные, густо-кобальтовые, смотрящие зорко и пронзительно.

«Ага, значит, Гаврюша благополучно добрался до Новгорода, раз подобная амуниция появилась в этих местах», ― подумал я и поприветствовал подходящего ко мне человека:

– Здравствуйте! Алексей Николаевич меня зовут. Я дядя Нюры Пахомовны.

В этот момент ветерок расправил флаг на мачте, и самолвянин, признав герб, поклонился.

– И тебе здравствовать, – сказал он. – Меня Захар Захарычем кличут. Выдобщик я здесь. Говорили, что появиться ты должен (озвучивать информацию, что меня опознал Натан, он не стал), милости просим.

Не особо вдаваясь в подробности, которых невместно избежать при шапочном знакомстве, как-то: хорош ли урожай, отсутствия болезней и милость капризов природы; я вскоре перешел к делу.

– Гюнтер уже приехал?

– Князь-то? Тута.

Захарыч посмотрел мне за спину, скривился от вида лодки и задал вопрос:

– А ладья где?

– Какая ладья?

– Как же ты на этом, ― староста указал пальцем на лодку, ― с Ладоги добирался?

– А я не с Ладоги. Тут, по соседству с вами живу.

Захар прищурился, посмотрев на меня с подозрением.

– Вот как? Ну да, ну да. Сынко, ― мгновенно взмахнув рукой, ― прими поклажу у путника, ― приказал сопровождающему его юноше, прятавшемуся во время разговора за сосенками, нести мой рюкзак, а сам сопроводил меня до деревни.

Идти пришлось метров семьсот. Мы поднялись на холм, обошли ржаное поле вдоль реки и вышли к новой пристани, у которой ютились штук шесть рыбацких лодок да несколько женщин, полоскавших какие-то тряпки. С левой стороны уже отчетливо был виден каменный пояс строящихся зданий, окруженный строительными лесами, достигший полутораметровой, а кое-где и трехметровой высоты. На этом фоне архитектурных достижений особо бросалась в глаза законченная арка ворот и огромная куча булыжников разнообразного размера, где особой статью выделялись отесанные кубы и параллелепипеды известняка, сложенные в сторонке возле четверки мужичков с молотками и троянками.

– Князь дом строит, ― поведал Захар.

– И как успехи?

– Да какие там успехи, мужики за известью поехали, а каменных дел мастера, вон, под рябиной брюхо греют. Каждый день кадку гороха с салом сжирают. Кыяне… Тьфу! Не выговоришь. Пахом Ильич их прислал.

Строящийся в Самолве дом для Гюнтера и Нюры назвать замком можно было с большой натяжкой. По крайней мере, для меня. Круглая башня донжона соединялась с коробкой прямоугольного каменного здания через воротную арку и смотрела фасадом на дорогу. Тыльная сторона состояла из строящейся конюшни, вытянутой метров на тридцать, и участков стены, выложенной из крупных булыжников в основании, замыкающих периметр. Каждое сооружение своей наружной частью выполняло функцию крепостной стены, что являлось несомненным ущербом при обороне, так как не могло эффективно использоваться, и немалой экономией строительного материала для застройщика: на зубцы и прочие штучки. Весь архитектурный комплекс размещался на одной чети, то есть на площадке в полгектара и, судя по темпам, не будет завершен даже к концу года. Если рассуждать с практической точки зрения, то со стороны владельца являлось крайне неразумным нырять в сей омут забот, предварительно не оценив всей глубины и не взвесив все «за» и «против». Даже учитывая политическую нестабильность региона, представив все в завершенном виде, сооружение выглядело избыточным для этих мест. Строили бы просто бург, давно бы праздновали новоселье, а так… какая-то гигантомания: выше, больше, толще. Что бы там ни было, раз обещал, ― придется помочь, ибо «бумажное» княжество является на данный момент визитной карточкой нашей операции в Моравии. Обходя стройку по кругу и попутно общаясь с Захаром Захарычем, мы быстро нашли общий язык. О моем приезде он был предупрежден лично князем, так что на просьбу повременить с докладом о прибытии гостя просто кивнул, вследствие чего дальнейшее общение стало похоже на экскурсию. Староста рассказывал, а я внимательно слушал, шаг за шагом подходя к месту встречи.

Штауфена я отыскал фехтующим с Нюрой на палках с баклером под пристальным взглядом Павлика, державшего в руке длинное полотенце и отгонявшего веткой от столика мух, на котором стояли поднос с пирогом и большой кувшин. Два стеклянных стаканчика, наполовину заполненных красной жидкостью, сиротливо размещались с края стола. Действо происходило на окраине поселения, возле песчаного бережка, где в зарослях камыша были заметны несколько пар глаз местных мальчишек, подсматривающих за ходом тренировки. Уж больно привлекательна была девушка в обтягивающих, подчеркивающих изящность ног черных лосинах и белоснежной, просторной шелковой сорочке, особенно когда ветер прислонял влажную ткань к груди воительницы.

Бах! Бах! ― раздавались удары палок.

Гюнтер резко пошел навстречу, поддел свою палку под Нюрину и, как змея обвивает толстую ветку, совершил вращательное движение своим оружием, лишая жену тренировочного инвентаря.

– Ой! ― удивленный возглас вырвался из уст Нюры. ― Я же потянула на себя. Почему не получилось?

– Надо было схватиться второй рукой за рукоять, – подсказал Гюнтер. – Снова забыла?

– Не успела. А разве в бою так может получиться?

– В бою? ― Гюнтер на секунду задумался. ― Все возможно, но это один случай из ста. Сражаясь, задача воина ранить или убить оппонента. По одному и тому же противнику, если позволит, ты сможешь нанести два, может три удара. Все они будут по открытым участкам тела, то есть по рукам, ногам и голове. А это… так, для развлечения.

– Добрый день, ― поприветствовал участников тренировки, обращая на себя внимание.

– Алексий, дядя Лексей, ― два голоса слились воедино.

– Вот, решил навестить вас. Проходил мимо, думаю, дай загляну.

Павел в это время подбежал к Нюре, протянул белый плащ, ошибочно принятый мною за полотенце, и метнулся обратно к столику, возле которого, в траве, лежала корзина. И уже оттуда извлек два махровых полотенца с изображением олимпийского мишки, которые Нюра оставила за собой, когда посещала крепость у камня под Смоленском.

Спустя час мы уже сидели за дубовым столом, поставленным прямо на улице, под защитой натянутого на столбиках полосатого тента, старого паруса с Пахомовой ладьи. Годовалый кабанчик еще крутился на вертеле, дразня аппетит великолепным ароматом поджаривающегося мяса, а Нюра демонстрировала мне изделия самолвенских женщин. Посмотреть было на что. На стол были выставлены мягкие игрушки, некоторые из которых выполнены практически один к одному с размерами оригиналов щенячьего возраста. Причем шкурки легко узнаваемых зверей явно были сняты с настоящих лисиц, зайцев и белок. Ну, а дизайн, он был просто скопирован с моих подарков. Кто ж знал, что плюшевый хаски с медвежонком дадут такой творческий старт.

– Первую партию продали за один день, ― мимоходом сообщила Нюра, показывая мне серого волка со смешной мордочкой, ― на днях еще продадим, только не в Пскове, а тут. Купец сюда за товаром приедет и к ливонцам повезет.

– Красиво. А чем еще торгуете?

– В основном рыбой. Я на нее уже смотреть не могу. Утром ― рыба, днем ― рыба, вечером ― тоже рыба. Скоро плавники вырастут, ― Гюнтер рассмеялся, ― или чешуя появится. В округе с едой тяжко и вяленую снетку берут охотно.

– С торговлей понятно, – сказал я. – Нюра, как ты смотришь на то, чтобы ткацкую мастерскую здесь поставить?

– Это можно, да только ни льна, ни конопли в нужном количестве тут не растет, а из крапивы одежда не ноская.

– Я не про полотно хотел поговорить, – останавливая рассуждения о сырье для тканей, произнес я. – Этого добра в каждом городе более чем достаточно. Речь идет о коврах. Зимы в этих местах суровые, думаю, спрос на ворсистые половички будет. По крайней мере, на рынках Пскова и Дерпта проблем с реализацией не возникнет. На первое время шерсть у меня возьмете, а дальше либо овец разводите, либо покупайте. Пару станков и все, что связано с ремеслом, можно привезти хоть завтра. Вдобавок к этому можно наладить выпуск лоскутных одеял из остатков шерсти и обрезков ситца. Как говорят венецианцы: себестоимость пикколо, зато на выходе полновесный матапан.

– Я же говорил, что ладья неподалеку, ― сказал Гюнтер Нюре и продолжил, обращаясь ко мне: ― А железо есть? Ворота надо закончить. Мы шкурок для оплаты подкопили.

– Есть железо, не переживай, – успокоил я Гюнтера. – Кстати, что-то я Трюггви с его бойцами не наблюдаю?

– В Пнево сидит, Воинота с переселенцами поджидает. Договаривались на начало лета, да, видимо, что-то случилось, раз нет до сих пор.

В это время к Нюре подошел Павлик и что-то сообщил ей на ухо. Девушка в ответ кивнула головой, подозвала к себе девчушку лет восьми, которая приносила игрушки, и, приказав ей забрать изделия промысла, забарабанила пальцами по столу. Через минуту на дубовых досках лежал деревянный поднос с еще шипящим от жара кабанчиком. Учитывая, что с мясом в Самолве не ахти, хозяева выставили на стол самое лучшее.

На следующее утро, когда диск солнца еще не показался из-за горизонта, но небо уже начинало светлеть, самая большая рыбацкая долбленка с нашитыми бортами отчалила от пристани, таща за собой на буксире серо-зеленый плот с округлыми боками. Из волочившегося на веревке суденышка торчали подошвы ботинок, а если прислушаться, то можно было различить тихое посапывание спящего человека. Игнат поставил парус, как только лодка миновала старую пристань, и расположился на корме. Два его сына погодки: пятнадцатилетний Улеб и Сулев, которому неделю назад исполнилось четырнадцать, управляли парусом и посматривали по сторонам.

– Бать, может, покуда гость по острову шляться будет, мы новым неводом рыбки половим?

– Нет, сын, Захар просил гостя слушаться, а он ясно сказал: сидеть на берегу, а если потребуется, то вещи в лодку снести.

– Жаль, здесь сиг жирнющий, так и просится в сети.

– На твой век еще хватит, ― Игнат провел ладонью по бороде, как заправский философ, ― лучше на воду смотри, плавун не пропусти.

Достигнув заметного с воды ориентира, рыбак подтянул на себя веревку, подтаскивая надувную лодку к своей, и разбудил меня, похлопав по ботинку.

– Просыпайся, – сказал он. – На месте уже, вон, скала из белого камня. Только не вспомню никак, откуда она здесь? Вроде в прошлом году ее не было. Куда теперь?

– Там, чуть правее, место, где причалить можно, ― спросонья ответил я, протирая глаза.

– Волхва коса? Знаю. Сынки, давайте за весла.

Вскоре семейство Игната, как выяснилось, местные корабелы и мастера на все руки, рубило для плота жерди толщиной с ногу взрослого мужчины. Любой русский человек, а возможно, даже и поживший некоторое время у нас иностранец, сумеет изготовить плот из автомобильных камер. Главное, их иметь и знать несколько нюансов. Еще лучше заранее ознакомиться с брошюрой товарища Потемкина, ибо кто знает, как оно в жизни обернется. Центр тяжести плота на камерах находится несколько выше, чем у деревянного. Посему необходимая остойчивость достигается увеличением эффективной ширины плота. А если камеры несколько выступают за обводы рамы, то для остойчивости это только лучше. Такой плотик при длине в семь, а ширине три аршина может принять до двухсот пудов, если груз размещается в центре и у подгребиц. Фактически, как показывает опыт, останется на плаву с известным немецким кубическим внедорожником и пятью мордатыми пассажирами внутри. С устойчивостью, правда, не все ладно и шустрить на нем не получится: лобовое сопротивление камер слишком высоко; но в данной ситуации, когда объем груза решает всё, и плыть приходится не по течению реки, а по озеру ― можно смириться. Плот хорошо всходит на волну и обладает достаточной стойкостью к валу при развороте лагом, так что перевернуться на нем шансов мало. Надув камеры от грузовика и положив сверху готовую решетку из жердей, мы зафиксировали все крепления тросами. Дело оставалось за малым. От башни до Волхва косы как бы триста шагов. О том, чтобы подвести плот к порталу и вести погрузку на воде, даже речи не велось. Любой острый камушек погубит всю работу. Пришлось выкатывать тележку, работа с которой при отсутствии ровной дороги ― адский труд. К счастью, наличие молодых помощников избавило от этих неудобств. Улеб и Сулев, меняясь, по очереди перетаскивали мешки и сундуки, пока мы с Игнатом обсуждали возможности береговой ловли и средневекового сейнера[2].

– Можно и у бережка рыбки натаскать, ― говорил рыбак, ― да только она тиной пахнет. Мой отец всегда на большую воду ходил, и его отец тож. А можно, как Поганкин, что в Подборовье живет. Он снетку промышляет, когда она на нерест идет. Но то неправильно. Если не голодаешь ― рыбу, идущую на нерест, ловить нельзя. Два денька она всего нерестится, неужто обождать невмочь?

– Такие люди, как Поганкин, во все времена были, – задумавшись, ответил я. – А вот ты не хочешь на большой лодке рыбу ловить? Сыновья подрастают, они уже славные помощники, а чем судно больше, тем увереннее рыбак на нем себя чувствует, да и уважения односельчан прибавится.

Игнат смерил меня взглядом и отрицательно мотнул головой:

– Не, Лексей, от размера лодки улов не зависит. У нас озеро мелководное, это только в проливе, между Пнево и Изменкой, глубина в четырнадцать аршин, мне моя кормилица в самый раз, не купчишка же я, рыбак. А насчет уважения, мой труд сам за себя говорит.

– Ну, как знаешь, – не стал настаивать я. – Улеб вроде последний мешок тащит, пора. Кстати, этот мешок вам. Ты его сразу в свою лодку переложи.

Спущенный на воду плот загрузили поклажей. На случай если что-то пойдет не так Игнат посадил на него Сулева. Накинул на лапы якоря плота петлю, привязанную к только что ввинченному рыму на корме своей лодки, и перебрался в долбленку. А уже оттуда дал наставление сыну избегать попадания в кильватерную струю при поворотах и, подняв парус, отчалил. Трос натянулся как струна, жердь затрещала, и конструкция стала ползти. Плот немного посопротивлялся, пытаясь остаться как можно дольше на мелководье песчаной косы острова, но Сулев пошерудил гребью[3], и вскоре потащился за буксиром без особых проблем. Через полчаса о рыбацкой лодке напоминал лишь крохотный парус, уходивший на восток.

Как ни были бы в своих повседневных трудах заняты самолвинцы, а Игната встречали всем миром. Во-первых, подобного плота на надутых рыбьих пузырях невиданного морского зверя в глаза никогда не видели, и упустить шанс разглядеть все воочию просто противоречило укладу жизни. Общество потом не поймет: как можно не стать участником событий, происходящих единственный раз? Во-вторых, Захар рассказал односельчанам, что привезут какие-то механизмы для изготовления ковров. Опять-таки, новшество. Ну а в завершение ко всему, строители ждали железных цепей, петель и полос для ворот. Тот груз, что сам по себе обладает немалым весом, и транспортировать его желательно большим числом рабочих рук.

– Сначала мешки и короба принимайте, сундуки потом, ― распорядился Игнат, ― Улеб, помоги брату.

Самые тяжелые ящики с цепями и шестернями подъемного механизма снимали последними. По поставленным под наклоном бревнам, их вытащили веревками, а как разместили на берегу, то осторожно вскрыли. Вскоре Илья, как самый образованный из артельщиков, осматривал роликовую цепь. С увеличенной копией велосипедной цепи мастер столкнулся впервые, посему и уставился на нее с недоумением. Уж почто в Орешке использовали всякие диковины, но сейчас воистину пришло время удивления. Тем не менее, памятуя, как Пахом Ильич поступал с непонятными предметами, привезенными из Смоленска, Илья решил действовать сообразно. То есть поинтересовался сопроводительной документацией, сиречь чертежами и иллюстрациями.

– Игнат, а рисунков византиец случайно не передал? – спросил он.

– Нет, – твердо ответил рыбак. – Все, что дали ― перед вами. Я завтра обратно на остров пойду, если что, говори сейчас. На словах передам.

Народ обступил Илью, ожидая, что он скажет, как вдруг раздался голос:

– Нашел! Вот они, к обратной стороне крышки сундука прикреплены были, ― сообщил Василий, протягивая Илье пухлый пакет с дюжиной листов в рулоне.

– Так, – произнес артельщик, принимая рисунки. – Сейчас посмотрим, что там у нас.

Подъемный мост опускался и поднимался при посредстве трех цепей. Делалось это следующим образом. Над воротами в стене проделывались продолговатые отверстия; они направлялись сверху вниз. В каждое из них продевалось по одной дубовой балке. К ним крепились тяговые круглозвенные цепи, нижними концами соединяющиеся с углами моста. С внутренней стороны, то есть со двора, эти балки соединялись поперечной перекладиной с рычагом. Получалась вилка, от основания которой спускалась железная приводная цепь. Она-то, с помощью звездочки, насаженной на ось механизма, и выполняла работу по подъему и спуску. Весь этот процесс и был нарисован, включая в себя обозначения необходимых размеров с посредством приложения раскладного «метра».

– Осилите? ― спросил Гюнтер, стоявший рядом.

– Нет ничего такого, придуманного человеком, чего бы другой не смог повторить. Мы в Орешке нечто подобное уже мастерили, только вместо механизма там противовес с блоком был. А тут, рисунки в помощь, вроде все понятно.

– Ну, раз понятно, то за работу! Хватит прохлаждаться, известь привезена, а на стройке конь не валялся. ― Гюнтер подошел к следующему ящику.

Захар поддел топором крышку, послышался скрип гвоздей о дерево и под промасленной бумагой оказались анкерные болты с гайками, поверх которых лежала пара гаечных ключей. Следующим был продолговатый сундук с полосами железа и огромными тисками. Соседние были наполнены гвоздями, заклепками, дверными петлями, различными молотками и зубилами, фурнитурой и прочей металлической мелочью. В общем, всем тем, что необходимо для стройки.

Обособленно ото всех разместились станки для изготовления ковров и отдельный сундучок со швейной машиной, привезенный непосредственно на лодке. В картонных ящиках лежали пряжа и нитки. Ситец с синтепоном для одеял, подкладочный материал, вместе с готовыми образцами уместились в огромной, размером с большую бочку тканевой сумке с четырьмя ручками. Рисунков, связанных с ворсистым и лоскутным ремеслом, нашлось с четыре дюжины. Этим занялась Нюра. Три девочки, восьми лет, приехавшие в Самолву с семьями первых переселенцев, сосватанных еще при постоялом дворе в Пскове, стайкой окружили княжну и передавали из рук в руки красочные иллюстрации. Простенькие узоры выполнялись сложнейшими, на первый взгляд, узлами и были показаны с разных сторон. А если следовать по направлению за стрелочкой, как показано на рисунке, то разобраться оказалось проще простого. Рыбаки вязали свои узлы гораздо сложнее, не в пример ковровым. Вскоре добрались и до станка. Сам он представлял собой раму, которую ставили вертикально. На нижнюю и верхнюю рейки крепились нити основы, между ними проходила эллипсоидальная, идеально отшлифованная палка, разделяющая их. Сверху (для удобства) подвешивались клубки окрашенной пряжи, соответствующие предполагаемому рисунку ковра и собственно сам челнок с нитью утка[4]. От простого деревенского ткацкого станка все мало чем отличалось. Только ворс пряжей надо создавать между двумя нитями основы и одной утка, не забывая прибивать специальной щеточкой, да ножницами лишнее срезать.

Три тюка, по два с половиной аршина длиной, содержали фабричные ковры. В сопроводительной записке – которую разобрала только Нюра – сообщалось, что одно из предоставленных изделий можно продать, так сказать, на предмет исследования рынка, а два ― оставить себе. Подарочные экземпляры тут же вывесили на всеобщее обозрение, воспользовавшись воротами Захара. Ненадолго, всего на час. Но за это время каждый самолвинец успел потрогать и восхититься тонкостью работы. И надо было такому случиться, что в этот момент, когда ковры уже решили снимать, в деревню приехал псковский купец.

Игорь Васильевич был похож на Сократа не только соломенной шляпой по греческому образцу, сдвинутой на затылок. Выступающие надбровные дуги лба украшали жгуче-черные брови с редкой проседью. Дельфиний лоб с крестообразным шрамом и пронзительно-синие глаза, смотревшие на все происходящее с некоторой отрешенностью. Казалось, что у купца на все случаи жизни есть ответ, и ничем новым его не удивить. Курчавая, пятивершковая борода загибалась совочком и сочеталась со слегка вздернутым картошкой носом. Одет он был с некой небрежностью. Овчинная безрукавка, доходившая владельцу до колена, была истерта, но еще сохраняла свой товарный вид. Из-под нее просматривалась сероватого цвета рубаха, имеющая на локтях заплаты из кожи. С незатейливым рисунком, вышитым красной нитью по воротнику, было не разобраться из-за закрывающей орнамент бороды. В общем, если встречать по одежке, то можно было сказать, что Игорь Васильевич типичный бедствующий представитель торгового сословия, не вызывающий пристального интереса; кабы не одна деталь одежды. На портки Игоря Васильевича, как говорится, без слез лучше было не смотреть. Любой генерал умер бы от стыда, видя кривовато вшитые лампасы из красной ткани по бокам. Но именно эта деталь сообщала, что их носитель способен на некую индивидуальность, а следовательно, и на нестандартные решения. Впрочем, присутствовало и еще кое-что, создающее ореол загадки в самом человеке, то, что никак не увязывалось с той системой координат, в которой находился купец. Весь непрезентабельный вешний вид портила телега. И не просто средство передвижения о четырех колесах, а идеально симметричное, выверенное и сбалансированное. Заботливо выструганные, раскрашенные цветными красками доски и отшлифованные поперечные жердочки с дополнительными обвесами по бокам, смазанные дегтем оси и аккуратно, под веревку, уложенное сено, не сочеталось с общей картиной полнейшей анархии в одежде владельца. Словно предприниматель и телега были каждый по отдельности.

– Мир вам, добрые люди, ― сказал купец, слезая с повозки.

– И тебе доброго здоровья, ― поприветствовал Захар, ― откель будешь, горемычный?

– А я не горемычный, ― снимая соломенную шляпу и взлохмачивая придавленные волосы. ― С Пскова я. Игорь Васильевич меня звать. Подскажи, добрый человек, городок Самолву я ищу, далеко ли еще?

– А чего ее искать? Вот она, перед тобой. Ты кем будешь?

– Купец, ― важно сказал Игорь, стряхивая пожухшую траву, прилипшую к безрукавке. ― Ты на одежку не смотри. Времена такие ныне, что лучше ободранным в дерюге ходить, чем в красной рубахе в земельке сырой лежать. Меня княжна ваша позвала, а я что-то хором княжьих не разгляжу.

– Ты давай не остри, – возмутился Захар. – Хором он не разглядел. Не хоромы у княжны, а замок целый. Слыхал про такое?

– Приходилось. И в замках я бывал, и в церквах белокаменных, и возле соборов мрачных, что схизматики строят, проходил… ― гость немного запнулся, поглазел на ковры округленными глазами и еле слышно выдавил: – А такой красоты встречать не приходилось.

– То-то, а вот и княжна наша. Падай в ноги, кому сказал.

Сам Захар в ноги не упал (как-никак староста, или как называл его князь ― бургомистр), только поклонился низко, а вот купец в поклоне перещеголял. Широкополая шляпа, восседавшая до этого на затылке, в мгновенье оказалась в левой руке, а пальцы правой достали до земли.

– За игрушками приехал? ― Не давая опомниться купцу, с ходу спросила Нюра, потрепав по шее свою лошадь.

– Да, княжна, как и договаривались, ― не поднимая головы, пробормотал псковчанин, ― серебра немного привез и муки пять мешков.

– Захар Захарыч, выдайте купцу подготовленный товар, да муку не забудьте перевесить. Но! Пошла! ― Нюра стукнула пятками в бока лошадку, проскочив мимо телеги, помчалась в сторону леса, где ее уже поджидал Гюнтер.

После обмена Игорь Васильевич вытащил из-под накиданного на телегу сена толстенькое полено, крутанул за верхушку, где торчал сучок, и предложил старосте отметить сделку двухгодичным медом. Захар при этом заметил, что под сеном лежали еще несколько хитрых тайников, замаскированных под дрова.

– И много у тебя таких «деревьев» в телеге растет? ― Староста втихаря выставил стеклянные, принадлежащие Нюре с Гюнтером, стаканчики, подставляя их под тягучую струю почти прозрачного перебродившего меда на можжевеловых ягодах.

– А ты сам посмотри.

– Да вроде неудобно как-то. Вот, если одним глазком.

Захар отгорнул сено, взял первый попавшийся чурбан, как оказалось, самый пузатенький, и стал крутить его за оба конца.

– Не все большое имеет ценность. ― Васильевич подмигнул старосте, взял соседнее с коротким кругляком полено[5], положив назад опорожненный тайник и крутанув за верхушку, открыл новый сосуд.

– Хитро, ― уважительно высказался Захарыч.

– А то. Бывал я как-то в западных землях, не один, с приятелями своими. Шли мы на трех телегах, темнеть стало, кругом ― ни души, вот и решили привал сделать. Лошадок распрягли, напоили да заночевали в лесочке у родничка, а утром, как полагается, костер заново развели. На одном хворосте каши не сваришь, сам знаешь, да как назло сушняка в округе днем с огнем не сыскать. ― Игорь Васильевич глотнул меда и продолжил рассказ: ― Пошли мои приятели дерево сухое рубить, а как срубили, откуда неи возьмись рыцарь поганый объявился, да не один, со слугами. В сторонке он стоял, ждал, покуда березку облезлую свалят.

– И что дальше было?

– Лучше не спрашивай, ― купец потрогал шрам на лбу[6], ― я с тех пор, как в ту сторону еду, дровишки с собой завсегда беру. А потом, сынишка свистульку делал, я и сообразил, как приятное с полезным совместить.

– Кого чужого поймаю, ― правая рука Захара сжалась в кулак, ― кто деревья рубит, кнутом выпорю. Не знал я, что такие порядки у них заведены.

– Кто прошлое помянет, тому сам знаешь. Ну да ладно, пустое это. Ты мне скажи, откуда ковры у тебя, что на воротах висели? Лет пять назад я в Рязани бывал, бухарский купец свой товар распродавал, его ковры в треть величины твоих были. А он своим богом божился, что больше сажени в ширину не делают.

– Хороший ты человек, Игорь Васильевич. Тебе одному скажу, ― Захар выдержал паузу и вполголоса, чуть ли не на ухо сообщил тайну: ― Один ковер княжна распорядилась продать, ибо у нас их с завтрашнего дня начнут ткать. Механизмы заморские из самого Царьграда сегодня привезли, целых три сундука, большущие, что твоя телега. Во как.

– Так, может, я продать попробую? Чем черт не шутит? Прости Господи. А с навара я отстегну, ― и заговорщицким тоном добавил: ― В чурбаке привезу, никто знать не будет.

– Только княжну предупредить надо, без нее никак. Я уж похлопочу, да и ты не забудь.

В результате всех переговоров и тесных общений купца со старостой Самолвы, Игорь Васильевич, помимо мягких игрушек, повез в Юрьев[7], который последние двадцать лет по настоятельному требованию ливонцев обзывали Дерпт, громадного размера ковер. Проданное там из расчета три веса золота за один вес изделия шерстяное чудо вскоре сгорело от опрокинутой свечи во время богослужения. Но об этом событии пока никто из них и не догадывался.

Через четыре дня после моего посещения Самолвы туда со швабскими переселенцами наконец-то добрался Воинот. Совершенно обессиленные от долгого перехода люди чуть ли не валились на землю. Из двух дюжин повозок к концу пути добралось чуть больше половины. Несчастный случай на переправе, падеж скота, дорожные трудности, и уже на въезде, когда до площади перед домом старосты оставалось с полверсты, три возка просто развалились. Возглавлявший людей всадник слез с лошади и, подходя к Гюнтеру, низко поклонился.

– Приветствую, мой господин! ― произнес он. – Я привез людей, больных нет. Двадцать мужчин с женами и дети.

– Спасибо за службу, барон, ― Штауфен обнял своего земляка, хлопая по спине и одновременно оглядывая прибывших людей. ― Барон Берлихингер! Звучит неплохо, правда? А где датчанин? Что случилось?

– Да как лучше сказать, – замялся новоиспеченный барон и тихо произнес: – Трюггви со своими, пока там, на том берегу.

– Не понял, это в честь чего? – возмутился Гюнтер.

– За нами, на следующий день, из Дерпта выходил караван с невольниками, – стал рассказывать Воинот. – Полусотню рабов охраняли наемники, из местных. Я поведал о том Трюггви, а он не мог упустить такого шанса. В общем, мы сюда, а датчане на ту сторону.

– Понятно. Все правильно сделали. Пошли, отдохнешь с дороги, да расскажешь про свои приключения. Захар разместит людей, не переживай.

Гюнтер с Нюрой уселись на надувные кресла, неплохо послужившие в Моравии, а Воинот устроился на лавке, положив перед собой на стол, на котором давеча был съеден кабанчик, потертую дорожную сумку. Из угощения на подносе были выставлены яблоки и трехлитровая, запотевшая, не иначе как с ледника, темно-зеленая бутыль, прибывшая с последними товарами. Павел разлил вино по кубкам, преподнес напиток князю с княжной и отошел в сторону, оставаясь в поле зрения Нюры и одновременно пользуясь тенью тента.

– Из Оломоуца я поскакал в Брно, там заночевал и через сутки был уже в Сухих Крутах, ― начал рассказывать Воинот, ― оттуда сопроводил купцов через Кроссенбрум до Вены. Веселые такие ребята, думали, что раз попутчик, то можно за охрану не платить. Так я стал богаче на пару монет. Дальше начались приключения. По дороге в Грац на меня трижды нападали. Отравили заводного коня. Пока я отдыхал в лесу, набрасывали сеть. В предместьях Фриз, на месте развалин старой римской виллы, появились новые строения, соединенные между собой каменными стенками и палисадами. Идеальное место для тех, кому есть что скрывать. Был момент, когда я испугался, что жителей скосил мор или они по какой-то загадочной причине уехали, но все оказалось проще. Там обосновалась шайка разбойников, которая не признает никакой власти над собой. В харчевне мне подсунули шлю… ой… прошу прощенья, госпожа. Познакомили с девицей, которая напоила меня сонным зельем. Да только жаркое у тамошней стряпухи оказалось никуда не годным. Зелье вместе с ужином осталось под забором, и тварь отдувалась по полной. Правда, животом еще два дня маялся, но оно того стоило. Теперь будет знать, как связываться с настоящим швабцем.

– Верно говоришь, ― поддержал земляка Гюнтер.

– Понял, Гюнтик, как с чужими девками знаться? ― высказала свое мнение Нюра. – Траванут и не спросят.

– По горной дороге добрался до Виллаха, – продолжал рассказывать барон. – А там, где с паломниками, а где и сам доскакал до Ливелея. На попутный корабль еле успел. Все бегут от кочевников.

– Лодочники дорого за провоз берут? – спросил Гюнтер.

– Почти марку серебра отдал за себя и лошадь. Чертовы венецианцы! Совсем совесть потеряли. Правда, спал отдельно, и кормили хорошо. Рыба у них пальчики оближешь.

– Не надо про рыбу, ― умоляющим голосом попросил Штауфен, ― где отца нашел?

– В Равенне, мой господин. Фаэнц к моему приезду уже пал, но мне сказочно повезло, я встретил своего давнего приятеля, Геца. Он-то и устроил аудиенцию через день по прибытию. Император принял меня как посла. Подаренную картину поставили напротив трона, он ждет твоего возвращения.

– Так и сказал? – переспросил Гюнтер.

– Да. А когда прочел послание… ― Воинот посмотрел по сторонам, нет ли лишних ушей, и продолжил: ― сказал, что ты единственный, кто бескорыстно предложил свою помощь. Ему сейчас очень тяжело. Я привез пергамент.

– Давай.

Воинот приподнялся с лавки, расстегнул сумку и вынул из нее тубус, в котором отвозил послание императору. Штауфен с жадностью схватил футляр и извлек пергамент.

― Stupor mundi, ― пробормотал Штауфен.

– Что? ― переспросила Нюра.

– Удивление света. Отец всегда выкидывал фортели, от которых хоть стой, хоть падай. Или он решил, что я один из его юстициев?[9] Нет, отец, у каждого свой путь, и то, что у тебя «ужасная погода», виноват ты сам.

– Не торопись с выводами, мой любимый муж. Я думаю, ― сказала княжна, ― надо дядю дождаться, он очень ждал этого ответа. Расскажи, барон, как ты собрал столько переселенцев?

– Не было ничего проще, госпожа. Когда Фридрих узнал, что я направляюсь в Аугсбург, мне дали в сопровождающие трех новоиспеченных юристов из Апулии, ну а Гец поехал сам. В принципе, это он собрал два десятка семей. Мне только пришлось оплатить их долги перед аббатством. Дальше была муторная дорога от монастыря к монастырю. Переселенцам на восток запрещено отказывать в крове, этим и пользовались.

– А где этот твой Гец? Зови его! – приказала Нюра.

– Я схоронил его, перед переправой. Когда мы добрались до Ливонии, старый товарищ совсем сдал. Лекарь приставил к его больным ногам пиявок, но даже это не помогло. С каждым днем силы покидали моего друга, а когда он увидел, как вешают на дороге ребенка-браконьера, ― Воинот моргнул глазами, провел ладонью по лицу, вроде как стряхивая усталость, и продолжил: ― Гец заступился за мальчика. Но освободившийся ублюдок подхватил с земли камень и бросил в своего палача. Мальчишке разбили голову дубинкой. Прямо на наших глазах. С тех пор мой друг уже не вставал с повозки. Все причитал, что впервые ошибся в человеке. Вот такая грустная история.

Швабцев временно разместили в палаточном лагере, разбитом еще вчера, на полянке, невдалеке от строящегося замка. Место было удобное и единственное, не подвергшееся сельскохозяйственным посевам, так как в половодье иногда заливалось водой. Поначалу Гюнтер планировал отвести переселенцам кусок земли на северо-западе от деревни, за старым причалом. Таким образом, замок разделял бы Самолву на две части, но уже вечером столкнулся с неприятной историей, после которой изменил решение. Игнат, вернувшийся с уловом, отказался отдавать рыбу новым соседям. Побил пришедшего за продуктами швабца и, запершись у себя в доме, поносил иноверцев на чем свет стоит. Рыбака понять было можно, за просто так никто у него дары озера не требовал, Нюра выделила деньги на закупку продовольствия, однако Захар Игната не успел предупредить, посему и вышло недоразумение. Кое-как, с горем пополам конфликт утрясли, но осадок остался, а вместе с ним было принято решение попытаться форсировать ассимиляцию прибывших с коренным населением. То есть не создавать анклавов на основе землячеств.

В воскресенье, через два дня после происшествия с рыбой, на площади перед домом старосты собралось вече. Захар Захарович три раза прозвонил в колокол, привезенный с острова, и забрался на невысокую трибуну, установленную еще вечером заботливыми руками строителей замка. С помощью этого помоста каменщики клали стену, но для общего дела, на один день ― пожертвовали деревянной конструкцией.

– Вот что я вам скажу, дорогие мои соседи. Деревня наша разрослась и уже скоро станет городком. Князь наш, защитник и опора, долгих лет ему и его княжне, призвал новых жителей. Не от хорошей жизни немцы с насиженных мест в наши края подались, посмотрите на них, кожа да кости, голь перекатная. По заветам наших предков, ― Захар на секунду задумался, ― да и христианским тоже, помощь мы должны оказать им. Они языка нашего не разумеют, спросить толком ничего не могут, а мы что ж? Рыбешки пожалели? Негоже так! С сегодняшнего дня, прошу вас, объясняйте немцам, что как по-нашему звучит, не откажите в подобной малости.

Следующим на трибуну взошел Игнат. Поездки на остров не прошли для рыбака даром. Шляпа из приятного хлопчатобумажного материала, благодаря полям в форме овала защищала лицо от солнца. Темная ткань на нижней стороне полей устраняла отблески, и всегда щурившийся Игнат теперь смотрел широко раскрытыми глазами. Вместо рубахи – полосатая тельняшка, заправленная в брюки с усиленными коленями, держащиеся на лямках. Поверх был надет жилет с двумя карманами. Талию охватывал пояс из черной кожи с двумя ножами: коротким, длиной с ладонь, и длинным, доходящим до середины бедра. На ногах ― зашнурованные ботинки с высокими голенищами. Сняв шляпу, Игнат поклонился народу и, дождавшись тишины, молвил:

– Я тут выяснил, что немцам два года разрешено подати не платить. Как же это получается, мы их кормить должны, дома строить, а нам что с этого?

Среди старожилов прошел гул недовольства, но быстро стих. Народ захотел послушать, что еще скажет Игнат.

– Коли князь решил так, то честно будет и нам послабления ввести. Я вот что предлагаю: рыбаки будут свой улов, который на личные нужды не востребован, сдавать Захару. А староста наш ― подсчитывать и вести список. Что он с этим уловом делать будет ― то его личное дело. Хоть обратно в озеро отпускает. Но я бы, – Игнат загадочно улыбнулся, ― на месте князя построил большую общую коптильню и цех по засолу. Посмотрите вокруг! Нас почти в два раза больше стало, а стало быть, и есть больше будем, да так, что скоро и продавать станет неча. Корелы нам за топоры много соли привезли, и на будущий год обещали, а торговать ей по уговору не можем. Чего соли пропадать? Для тех, кто рожь сеет ― мельницу и печь возвести. Народу у нас уже много, работы всем хватит, а вот еды зимой…

– Какой такой цех? Ты чего несешь? ― раздались голоса из толпы.

– Неучи! – махнул рукой Игнат. – Цех ― это большая изба, где ремесло творится. Коли не знаете, слушайте.

– Сам ты неуч. Небось, от немцев словечек нахватался, ― крикнул Демьян, перебравшийся в Самолву еще с Гюнтером, так сказать, с первой волной переселенцев.

– Тише! Дайте человеку сказать, ― раздался женский голос. ― Неужто не слышите? Дело Игнат предлагает.

– Спасибо, Инга, одна ты меня уразумела, ― рыбак коротко кивнул жене старосты и продолжил: ― Захар Захарыч, как все наладится, по итогам сданной рыбы будет выдавать нам необходимые в хозяйстве вещи или серебро. Кому как потребно. А где он это все будет брать, пусть сам думает, на то он и выдобщик. Да хоть через купца этого хитрого обмен ведет. Вот, если тебе, Демьян, корову захочется завести, али гусей, то не в Псков или Ремду поедешь рыбой торговать, а все на месте захапаешь. Понятно, что все сразу желаемое не получат и дабы обиды не возникло, то пусть ведется строгий учет.

– А в чем же послабление?

– В том, что князь, помимо соли, пусть за свой счет цеха нам поставит и два года пользоваться ими разрешит безвозмездно.

Не дав самолвинцам опомниться и переварить сказанное Игнатом, на трибуну взошел Гюнтер.

– Кого освобождать от уплаты подати ― это мое личное дело. Земля моя, а вы арендаторы. Все, что рассказал вам Игнат, исполнить очень трудно. Получается, я должен сделать то, это и еще сверх этого. Как я тут давеча услышал: а мне что с этого? ― Штауфен выдержал паузу. ― Самолвинцы, одно дело делаем. Все мы краше жить хотим, али не так?

– Хотим, да, ― раздались голоса.

– Мельницу, коптильню и цех по засолу рыбы строить дозволяю. Соль, будущим годом, еще купим, на железо теперь тратиться не надо. Лес ― вон, под боком. Все, что нужно для этого, получите, два года пользуйтесь, богатейте, но… все своими силами.

– Как же мы построим? Мельница не сруб, тут мастеровые нужны, ― размышлял вслух Демьян, ― князь артельщиков с замка в жизнь не отпустит. Пришлые плотники сдерут три шкуры, а платить чем?

Размышления Демьяна тут же нашли благодатную почву для дальнейших пересудов, пока кто-то не вспомнил об обязанностях выдобщика. По итогам вече постановило заниматься Захару Захаровичу административной работой. Он должен был определить места для цехов, нанять плотницкую артель, упросить каменщиков замка построить хлебную печь и сделать все это в кратчайший срок. Естественно, Захар выдвинул условие: все жители деревни после полудня и до заката переходили под его руку и отрабатывали трудовую повинность. До этого момента любая общественная работа в поселении, будь то выкапывание ямы или постройка частокола, решалась сходом. Подобная мита, наверно, присутствовала во всех общинах. Теперь же надобность собираться по каждому действию отпадала.

Уже на следующий день староста начал оправдывать доверие односельчан. В ста саженях от главной площади, в месте, где река Самолвка сужалась подобно бутылочному горлышку, стали возводить плотину. Русло перегородили вбитыми в дно жердями и оставили в покое, пока не будет построено само здание и изготовлены водяные колеса. Какова должна быть мельница, представляли пока только по размеченной колышками площадке, но у Гюнтера каким-то образом оказалась гравюра, которую Захар вывесил на всеобщее обозрение, приколотив ее гвоздиками к своему забору. А после очередного прибытия плота на «рыбьих пузырях», рядом с рисунком появились картинки с коптильней и хлебной печью, но уже на специальном стенде, защищенным от непогоды. Теперь люди воочию могли увидеть, что они собираются строить, и от этого работа только ускорилась. Деревня оказалась поглощена новым и, как водится, очень интересным занятием, сводившимся пока к заготовке строительного леса и рытью рва вокруг замка. В пылу этого энтузиазма на задний план как-то отошло прибытие отряда Трюггви, доставившего два десятка прусских рабов, отбитых у ливонских купцов. Их сразу определили на каменоломню, отрабатывать свою свободу и хоть как-то подкормиться. Как ни странно, но попасть на эту работу мечтали бы многие. Тяжелейший физический труд компенсировался таким продовольственным пайком, о котором самолвинцы и мечтать не могли.

Между тем результаты упорного труда становились осязаемы. Спустя неделю после собрания, на полнолуние, возле внутренней стены строящегося сарая замка, Илья со своей артелью за одно воскресенье обязался сложить большую белую печь[10]. Одновременно в ней предполагалось выпекать до дюжины караваев, что являлось особенным условием для разрастающегося населения. От глинобитных печей того времени и региона, новая конструкция отличалась разительно. Единственное, что оставалось прежним, так это традиции при кладке печи. Рано утром Нюру в сопровождении Гюнтера пригласили к месту, где собирались класть каменку. Хозяйку замка усадили на колоду высотой с локоть и стали обмерять. Расстояние от ключицы до верхней части колоды давало высоту свода внутренней части печи. Этот размер зафиксировали жердочкой. Устье печи должно было быть на пядь шире плеч хозяйки, а высота его равна их ширине. Шесток в глубину должен быть равен размеру от локтя до кончиков вытянутых пальцев, но в этот раз размер увеличили в полтора раза. Затем хозяйку попросили встать на цыпочки и таким образом узнали высоту печи. Закончив процедуру, Илья приступил к работе, охотно комментируя каждый свой шаг, как бы стараясь обучить коллег. Имея в достаточном количестве как шамотного кирпича, так и огнеупорной глины, результатом его трудов уже смогли пользоваться через десять дней. Единственное, о чем мастер не обмолвился, так это о пяти сутках, проведенных на острове, где получил не только новые знания и обзавелся клятвой на кресте, но и фактически разобранную готовую печь, которую осталось заново собрать. Рядом с топкой в стену вмонтировали чугунную тридцатилитровую емкость для воды и пристроили плиту для манипуляций с тестом. Вскоре из привезенного с острова идеально вытесанного камня доложили стену, после чего получилась пекарня с отдельным входом; она-то и стала первым, полностью построенным каменным зданием в Самолве. Едва там завелось необходимое оборудование для выпечки, жена Демьяна, как самая сведущая в пекарном деле, стала печь хлеб для всей деревни. Это был очень важный шаг в обеспечении продуктовой самодостаточности жителей. Что бы ни говорили, а хлеб ― всему голова. Могут меняться пристрастия, переоцениваться ценности, да что там говорить, сама жизнь может измениться; вот только хлеб останется незаменимым столпом сытости. И если есть этот продукт в достатке, то и все остальное прирастет.

В эти дни Игнат трудился до седьмого пота. Каждое утро он с сыновьями уходил к острову на Волхву косу, волоча за собой плот. Благо погода стояла хорошая, позволяющая использовать парус, и регулярные рейсы не доставляли хлопот. С воды холмы острова представлялись обманчиво приветливыми. Покрытый мхом кряж, за которым пряталась скала, выглядел не более враждебно, чем какой-либо его собрат на восточной оконечности косы. Только по приближению к этому кряжу с юга или запада перед глазами внезапно начинали вырастать голые острые скалы, совершенно не похожие на мягко поднимающиеся холмы того же Пийрисара. Рыбак уже догадывался, что белая скала создана человеком. Дважды он подходил к ней, когда я просил толкать неподъемную тележку, дабы преодолеть подъем, а в последнюю неделю он даже побывал внутри.

Я старался быть приветливым, всегда делал подарки и подолгу общался с Игнатом, сидя на бережку или ловя рыбу на удочку из своей темно-зеленой лодки. Вот и в этот раз, когда плот подвели к берегу, я снова пригласил его, правда, уже вместе с сыновьями.

– Игнат, рад тебя видеть с твоим семейством, ― поприветствовал я сошедшего на берег рыбака, ― как добрались?

– Спасибо, – степенно произнес гость. – Все как обычно. Дочурка привет передавала и подарок для тебя.

Рыбак достал из кармана жилетки маленький плоский камушек, похожий своей формой на рыбу, и протянул мне. На гальке детской нетвердой рукой были нацарапаны круглые глаза, зубастая пасть, плавники и чешуя. Линии были выкрашены синеватой краской, словно камень обмакнули в купорос.

– Ух ты, – удивился я. – Красиво. Даже не знаю, чем теперь отдариваться буду.

– Не надо. Для детского счастья главное внимание, слово ласковое, да гостинец какой-нибудь. Эту рыбку она сама сделала, еще в прошлом году. А на радостях, как сарафан с нюхчами[11] примерила, так и отдала игрушку мне. Сице, это она отдарилась.

Поделок народности веспов в моей коллекции еще не было. И пусть безделушка не из драгоценного металла или редкого камня, тут, как правильно сказал Игнат, ― главное внимание.

Отобедав гороховым супом и оставив сыновей рыбака загружать плот, мы поднялись на верхний этаж башни и в спокойной, неприхотливой обстановке, сидя на мягких креслах, созерцая озерную гладь, продолжили беседу за кувшином киселя. От вина Игнат отчего-то отказался, а по мне, так было даже лучше. В каждой деревне есть хозяин, у которого и дом, по сравнению с остальными, почему-то более крепкий и скотина выглядит гораздо ухоженней, да и сам он часто отличается в лучшую сторону. Игнат был именно таким человеком. Редкое трудолюбие, смекалка, несомненно, немного удачи, вывели его хозяйство в Самолве на шаг вперед, и мне стало интересно узнать его мнение по поводу всего происходящего. Ибо Игнат был, как бы в противовес старосте Захару Захаровичу, так сказать, оппозиция существующей власти. Взгляды его опирались только на личное благосостояние, но пупом земли себя не считал, жизнь свою отдельно от соседей не представлял, а потому очень переживал за свою деревню.

– Твои сыновья, – начал я разговор, – сейчас грузят оборудование для мельницы. Как ты думаешь, кто сможет справиться с работой мельника? Не спеши отвечать, подумай. Механизмы очень сложные, обслуживающий их человек должен быть не просто умным, а желательно интересующимся. Тот, кто в гибкой вишневой ветке разглядит не только дрова для костра, а еще и будущий лук.

– Задачку ты мне задал, Лексей Николаевич. Тут с ходу и не ответить. Из рыбаков, ― Игнат отпил киселя, медленно ставя кружку на стол, ― наверное, никто не осилит. Из пришлых, скорее всего, подойдет Демьян, но он какой-то медленный, неуверенный. Все сомневается, но в итоге делает правильно. У него под Изборском, где Мачевский ров, дом большой был. Да ты слышал наверняка, Мачевская весь. Не? Да ты что? Деревенька в три землянки, а весь городок кормила. Как ливонец пришел, то он с семьей в леса, ну а когда вернулся из схрона, в общем, возвращаться стало некуда. Это он наше поле рожью засеял.

– А остальные?

– А что остальные? Одни помогали, соху тянули. Другие боронили. С хлебом у нас тяжело, это только сейчас, когда муку покупать стали, вздохнули маленько. А до этого, если раз в неделю Инга каравай спечет, то и хорошо было. А к зиме, вижу, зерна снова не хватит для всех. Вон, сколько народу понаехало.

– Значит, Демьян, – обронил я. – То, что семь раз отмерит ― это хорошо. Это просто замечательно.

– Вот, вот, именно это я хотел сказать. Он даже аршин из трех жердей сделал, когда поле мерил. А раз разговор за меры зашел, то вот что я тебе скажу, Лексей Николаевич. К нашему старому причалу твоя ладья, что грузы привозит, если левого берега держаться, точно подойти сможет. Глубина там ― мне с головой будет. Когда каменщиков с Орешка привозили, они не рискнули. А я вчера не поленился, шестом промерил. Так что, если надо, я готов провести. А то что получается, два раза перегружаем. Вон какую колею продавили. Это ж сколько времени и сил даром уходит?

– За это тебе спасибо. Вот только поздно уже, Игнат. Ладья последний раз приходила, но в следующий раз обязательно так и сделаем. Кормчий незнакомых мест побоялся, ― слукавил я. ― Давай все же вернемся к мельнице.

– Знаю, о чем хочешь спросить, ― улыбаясь в усы, произнес рыбак, ― подружится ли Демьян с водяным? Не переживай, он не только с ним, он и с лешаком водится. Чай, столько лет почти в лесу прожил. Это, как княжна говорит: издержки производства; навроде как грызь[12] в костях у рыбака. Он и сейчас в лесок наш похаживает, ― Игнат сделал паузу, не закончив мысль, раздумывая, говорить или нет, и решил умолчать о тайных пристрастиях Демьяна к язычеству.

– Угадал. О мельниках, сам знаешь, много чего в народе говорят. А посему хочу я, чтобы пересудов в деревне не было. Поможешь?

– Судачить все равно будут, без этого ― никак, – продолжал рассуждать Игнат. – Мельник, что кузнец, он всегда на слуху. Вон, в Ремде, Прохор-мельник, каких только историй про него ни рассказывали, и что жена у него русалка, а дети… тем не менее зерно к нему каждый год возят, и к сыновьям повезут, и к внукам, думаю, тоже.

Обсудив последние новости, а именно недавнюю добычу Трюггви, мы отправились к косе, где Улеб и Сулев уже закончили стивидорные работы[13] с помощью нехитрого приспособления, чем-то напоминающего колодезного журавля с поворотным кругом. Простейший подъемный кран мы поставили с сыновьями Игната сразу после первой ходки плота на забетонированный и замаскированный мною фундамент, и теперь юноши могли легко перетаскивать груз в пятьдесят пудов на деревянных поддонах. Сложенные штабелями доски лежали на песке, за ними возвышались ящики, а от них, в сторону скалы, вели два ребристых следа, оставленные невероятно толстыми колесами телеги. На плоту уже лежали жернова из песчаника и штук шесть ящиков с разнообразной мелочью, необходимой для обустройства быта переселенцев. Больше загрузить не удалось, камеры почти утопились в воде, еле выдерживая вес. Игнат вновь обратил внимание на колею, оставленную колесами протектора погрузчика. Косо бросив взгляд на песок, приметил отсутствие следов стоянки ладьи и, не подав вида, перелез в свою лодку, приняв от меня мешок с подарками для семьи. На том и расстались.

Рыбак отчалил от Волхвой косы, несколько раз обернувшись, словно позади, за спиной, должен был рассеяться морок. Все выходило очень странно и как-то не увязывалось в логике. Византиец рассказывал про ладью, но о ней никто из живущих на побережье озера слыхом не слыхивал. Не по воздуху же она перелетела. Игнату захотелось поделиться своими подозрениями, но с кем? Сыновья еще молоды и в голове ветер, жена чуть ли не загибается, неся на своих плечах все домашнее хозяйство, ей не до этого. Захар сам себе на уме и только заинтересован в большем количестве товаров, привозимых с острова. Князь с княжной даже слушать его не станут. Оставался Демьян, такой же, как и он, ― работяга, понимающий, что с неба просто так ничего не падает, и рано или поздно за все придется платить. Но он новенький, можно ли доверять? Игнат нутром чувствовал, что совсем скоро что-то должно случиться. Дядя, так щедро помогающий своей племяннице, слишком мягко стелил. Какова же будет цена? Приподняв голову, он посмотрел на кучевые облака, стремительно несущиеся на восток, нашел определенное сходство с всадником, скачущим на коне, и, не придав значения знаку свыше, перевел свой взгляд на белое полотнище паруса, раздувающегося от набирающего силу ветра.

– Погода портится, отец, надо торопиться, ― прервал размышления Игната голос Сулева.

– Должны успеть, сынок, должны. Иначе на веслах не выгребем.

Долбленка смогла дотащить плот до старого причала, когда слабо накрапывающий дождь после тягучего громового раската перерос в ливень. Вот за что не любят мокропогодицу, так именно за эту внезапность. Пришлось срочно вытаскивать лодку на берег, переворачивать вверх дном и бежать за помощью. Перетаскивать тяжелые сундуки люди отказались. Еще предки завещали, что когда боги шалят, смертным не стоит попадаться им на глаза. Небо раздирали разряды молний, а в такое время лучше пересидеть. Лишь только на следующее утро стихия смиловалась над самолвинцами, но для работы времени уже не было. Из Пнева прискакал гонец, сообщивший, что пограбленные ливонские купцы с отрядом наемников движутся в сторону вотчины Гюнтера, называя Самолву не иначе, как разбойничьим гнездом.

Между тем прошло уже изрядно времени, как Гюнтер специально нагнетал обстановку, поощряя вылазки Трюггви. Рано или поздно пришлось бы держать ответ, а зная, что ливонцы трясутся от страха после победоносного шествия кочевников, одновременно пытаясь потушить разгоревшееся восстание покоренных балтийцев, и не располагают серьезными силами для наказания обнаглевшего князька ― творил все, что душе угодно. Но в данный момент швабец перехитрил сам себя, пощипал не тех купцов. Работорговля приносила существенный доход в казну диоцеза и курировалась на самом высоком уровне. Потерпевшие ганзейцы незамедлительно обратились с жалобой к епископу, подкрепив прошение звонкой монетой. Получив добро на карательную экспедицию, с целью привести на суд Гюнтера Штауфена, они за неделю подготовили войско ― и вот оно уже перед дверью. Штауфен сидел в избе старосты, размышляя над картой-макетом своего княжества. Его власть признали в Кобыльем городище, Таборах, Замошье и Чудской Руднице. Это было почти двадцать крестьянских семей с детьми и хозяйством. Деревенька Остров при подходе латной конницы Трюггви ― внезапно вымерла, так что переговорить с местным лидером не получилось, несмотря на это, щит с гербом на пустой избушке закрепили, и никто его впоследствии снять не посмел. Гологляк, Козлово, Луг и Чудские Заходы придерживались нейтралитета, ссылаясь на псковских бояр, за которыми были закреплены данные населенные пункты. Однако, когда легитимной власти подолгу не видно, хочешь не хочешь, а задашься вопросом: а зачем такая власть? Впрочем, когда основы управления подорваны, возникает момент их замены более полноценными механизмами. И повод подходящий образовался ― интервенция. Так что сидел властитель Самолвы и просчитывал, как врага остановить и территориями прирасти, да еще при всем при том обойтись малой кровью. В распоряжении Гюнтера были: дюжина датчан, девять новгородских ушкуйников, под предводительством Федота, Воинот и оруженосец Павлик. Нельзя было списывать со счетов и Нюру, ибо драться умела почти не хуже любого начинающего оруженосца, да несколько десятков местных ополченцев со старостой во главе, предпочитавших плотницкий топор клевцу.

– Слушай меня внимательно, ― обратился Гюнтер к жене, ― на тебе остается оборона Самолвы. Если что-то со мной случится, то даже стены недостроенного замка смогут сдержать неприятеля. Захар соберет ополчение, выдашь ему все оружие, что у нас есть.

– А если случится самое плохое?

– Тогда к дяде, на остров. Новгородцы, когда рыли подземный лаз, наткнулись на старинную галерею. Она ведет к озеру. Там, кстати, наш хитрющий Захар Захарыч хранит запасы меда. Так что знай, из замка можно выбраться.

– Гюнтик, может, я лучше с тобой, а Воинот останется здесь.

– Нет. Если люди будут защищать свою княжну, то они будут драться. За Воинотом не пойдут.

Сидящий у печки Захар кивнул головой, соглашаясь с князем. Староста откровенно был рад, что местных жителей не исполчили в поход, и если можно каким-нибудь чутьем предугадать будущие неприятности, то именно этот процесс буквально бурлил в его теле. Как перед грозой, когда становится немного душно, а потом начинается стылый ветер. Надо лишь уметь ощутить этот переход и вовремя спрятаться. Князь, безусловно, занимается нужными делами, но каждый должен выполнять свою работу и привлечение ополченцев лишь подчеркивает ошибки в его сфере деятельности. Вот только мнением Захар Захарыча, на его счастье, уже не интересовались. Штауфен принял решение: не дожидаясь прихода карателей, двинуться навстречу и подкараулить неприятеля возле двух хуторов, именовавших себя деревенькой Луг. Место было хорошее, особенно для рыцарской конницы. Самолвинский выдобщик еще зимой регулярно посылал туда своего сына за сеном для лошадок, да и сам недавно ездил, подговаривать главу семейства признать новую власть, рассказывая разные небылицы. Вот и сейчас получалось, что князь вроде как соседей защищает, живота своего не жалея, а псковские бояре ни сном, ни духом, что творится в отдаленных весях, бросив смердов на произвол судьбы. Как говорится, звезды для Штауфена стали в нужное положение.

Два отряда почти по две дюжины человек, жаждущих обогащения, двигались к Самолве разными путями. Один пошел следом за уведенным живым товаром через Пнево, а второй отправился по воде, на реквизированной в прошлом году большой купеческой шнеке из Дерпта. И если о первом стало уже известно, то о речном десанте в Самолве были ни сном, ни духом. Преодолев тридцать верст по реке Эмайыге, судно с ливонскими наемниками вошло в воды Чудского озера, и должно было оказаться на восточном побережье примерно в то же время, как и первый отряд. Но вышло так, что ураган с дождем и грозой, в который чудом не угодил Игнат, прибил шнеку к острову Городец. Ливонцы переждали непогоду на берегу, а утром, промокшие до нитки и злые на весь белый свет, стали заделывать образовавшуюся течь в корпусе судна. Требовалось растопить смолу, и пока было время, ландскнехты стали шастать по острову, случайно выйдя к Волхвой косе. Тут-то и наткнулись они на сложенные поддоны и ящики под брезентом.

Наличие такого огромного количества досок уже являлось целым сокровищем, не говоря о шестидесяти сундуках. Наемники моментально позабыли цель похода, бросившись осматривать не иначе Богом посланную добычу. В первое мгновенье разум отказывался служить ливонским кнехтам, приняв гвозди за серебро. Их черпали руками, кололись и пересыпали, наслаждаясь глухим звоном металла. Потом кто-то сообразил, что это отнюдь не серебро, а самое настоящее железо, отчего ценность находки немного снизилась, но все еще оставалась запредельной. Части плуга, детали разобранной бороны, косы и топоры, чугунная посуда стали складываться обратно в открытые ящики. В сложенных отдельно тюках оказалась новая одежда, сапоги и одеяла. Обновки пытались было растащить, но на радостные крики нашедших сокровища людей прибежал оруженосец рыцаря Оттона и жестко пресек мародерство. Залатанную шнеку перегнали к косе и к трем часам дня, погрузив все, даже расколотый поддон, отчалили к Самолве. Впопыхах, когда судно было уже в полуверсте от острова, кормчий Рудольф обратил внимание на слишком правильную форму белой скалы, но никому не сказал о том, что он увидел возле нее. Взгляды же остальных были прикованы к добыче.

Безобразие, которое произошло на острове, меня просто разозлило. Нажитые непосильным трудом товары уходили на восток, а сделать что-либо было уже поздно. Пока ливонцы перетаскивали ящики, я находился в Берестье, провожал Снорьку. Свей вез Беньямину горнорудное оборудование, в том числе помпу для откачки воды с брезентовым рукавом, подарки от Данилы в Освенцим и по окончании задания должен был следовать в Смоленск, где его уже поджидал один из подмастерьев кузнечного цеха, готовый к переселению. И каково же было мое удивление, когда выйдя из двери башни, я обозрел отплывающий на веслах корабль, а вместо ящиков на косе ― голый песок.

– Так дело не пойдет, ― пробурчал я, заходя обратно в башню.

Через минуту с верхнего этажа мне представилась возможность рассмотреть судно в бинокль. Довольно крупная посудина для этих мест, по шесть весел с каждого борта, несла в себе целую ораву воров. Не менее двух десятков людей сидели за веслами и перемещались по палубе вдоль уложенной мачты. Все были заняты каким-либо делом, как самый мелкий из них вдруг понесся от носа к корме, держа в руках связанные шпагатом кирзовые сапоги. Коварный план созрел в моей голове. Пришлось отправляться в Севастополь.

Тем временем руководитель карательной экспедиции, брат-рыцарь Отто, чуть ли не потирая руки от найденного сокровища, с ухмылкой на лице подошел к кормчему на корму судна.

– Чего такой грустный, Рудольф? Поход только начался, а мы уже в прибытке. От добра твоя шнека осела до самого края борта. Смотри, какие я сапоги себе подобрал. Точно по ноге.

– Мы ограбили дьявола, господин, ― обреченно вздохнув, ответил кормчий.

– Не понял!? При чем тут враг человеческий?

– Я его видел, ― чуть слышно пробормотал Рудольф, оглядываясь за спину, ― надо уходить отсюда поскорее, и вообще забыть про это место.

– Святой крест защитит нас от сатаны, ― сказал рыцарь, и в этот момент сотни птиц, облюбовавшие остров, одновременно взмыли в воздух, пронзительно крича и хлопая крыльями.

Ни на что не похожий для этого времени рокот пронесся над гладью озера. Шум, издаваемый двигателем моторной лодки, стал нарастать, эхом отражаясь от водной глади. Гребцы, чья храбрость на миг съежилась, однако еще удержалась в теле, не дожидаясь команды, навалились на весла.

– Пресвятая Дева! Гребите, сучьи дети! ― заорал кормчий. ― Он идет за своими сокровищами!

За кормой шнеки уже отчетливо была видна огромная ревущая оранжевая раковина, двигавшаяся по воде с невероятной скоростью, на которой, с мерцающими красным светом рогами, сидел дьявол, в точности как его описывали священники. Гонка продлилась несколько минут. Шнека буквально выпрыгивала из воды, весла трещали, но «лодка из преисподней», испуская сизую струйку дыма, с легкостью обогнала деревянный корабль, совершила полукруг и замерла с правого борта. В левой руке дьявола оказалась какая-то палка, внезапно вспыхнувшая ослепительным красным огнем. Струя розоватого дыма столбом повалила в небо, а со всех сторон раздался непрекращающийся громкий голос:

– Tod! Tod! Tod![14]

Служитель преисподней бросил огненную палку в озеро, причем огонь не погас, а вода забурлила; встал во весь рост, демонстрируя загнутый кверху хвост, и поднес к своей голове другую палку. Устрашающий лучик красного света прочертил по воде линию и остановился на кормчем.

Многие ливонцы оцепенели от ужаса. Захотелось вернуть сундуки обратно, но ноги отказывались идти. Отто вспомнил, что у него есть с собой святая вода во фляге на поясе. Рыцарь принялся окроплять ею судно, и даже почти вылил половину, как его голова разлетелась на куски. Кто-то сотворил из двух ножей крест и тоже был убит, как и принявшийся молиться по соседству кнехт. Красная точка побежала по людям, как бы помечая их, и тот, кто хоть как-то пытался вспомнить о вере Христовой, падал замертво. А потом шнека вздрогнула и замерла, немного накренясь набок, чтобы через мгновенье вновь обрести состояние равновесия. Казалось, что кто-то схватил ее когтистой лапой и теперь ни за что не выпустит.

– Вода! Сатана бессилен в воде! ― крикнул Рудольф, сбросил с себя бесполезную стеганку и сиганул в озеро.

За кормчим последовали остальные. Тут уж не о сохранении жизни надо было думать, душу б спасти, а посему камнем шли на дно.

«Ну, Полина, ну голова», ― подумал я.

Идею с маскарадом подсказала Полина. В Севастополе, ближе к полуночи, во время прогулки по Приморскому бульвару, нам постоянно попадались молодые девушки, носящие на голове мигающую гирлянду в виде рожек. Некоторые сопровождающие их кавалеры таскали с собой пластмассовые трезубцы, и об этом можно было не вспоминать, кабы не один забавный случай.

Разместившись за столиком в кафе, дожидаясь приветливой официантки, мы стали свидетелями развернувшейся детской драмы. Маленький сорванец с накладными рожками на макушке и оружием Нептуна подкрадывался к девочке и колол ее в спину, после чего быстро ретировался. Так повторялось несколько раз, пока Полине это не надоело, и она отлучилась на минутку к расположенной неподалеку от заведения торговой палатке. Спустя некоторое время она подозвала обижаемую девочку, родители которой не обращали на свое чадо никакого внимания, и прикрепила на спину ребенка ангельские крылышки. После этого над головой девочки засветился игрушечный нимб, а в руках оказалась волшебная палочка с лампочкой на конце. Короткое наставление, и девчушка, обогнув столики, зашла хулигану за спину и легонько стукнула мальчишку по голове со словами:

– Ты заколдован!

У «чертенка» аж трезубец выпал из рук. Мальчик расплакался, и лишь только мороженое сумело примирить детей.

– Леша, как думаешь, ― спросила Полина, ― если б в средневековье люди повстречали настолько необычно одетого мальчика, что бы было?

Остальное было делом техники. Переодевшись в маскарадный костюм и закрепив многоваттные колонки на корме (тогда-то и заметил меня кормчий шнеки), я отправился в погоню за грабителями. Светопреставление[15] спасательным сигнальным средством, пара-тройка метких выстрелов из винтовки ― и в моем распоряжении оказалось довольно неплохое судно. Оставалось только отбуксировать его на остров, благо дело происходило совсем рядом.

Покружив вокруг шнеки, мне пришлось пристрелить пытавшихся спастись вплавь четверых людей. Может, это было и неправильно, но живые свидетели не входили в мои планы. Выждав еще пару минут, всматриваясь в озерную гладь и выключив плеер, на малых оборотах я подошел к носу судна, стараясь развернуть его в сторону острова и взять на буксир. Со второй попытки мне удалось накинуть петлю троса на форштевень и, закрепив другой конец на специальных кольцах ― рымах, расположенных по бортам лодки, я стал увеличивать обороты. Двигатель заработал на пределе, припаянные к пластику кольца чуть не вылетели, а шнека не сдвинулась с места. Невероятно, но это корыто умудрилось налететь на мель в два квадратных метра, наверно, единственную на всем озере. Я оказался на месте зверька, засунувшего лапу в бутылку при попытке достать лакомство. Отпустить приз жалко, но и с места сдвинуться нельзя. Без посторонней помощи было не обойтись. Оставалось разве что пригласить десяток рыбаков, они-то наверняка смогут даже на веслах привести судно к причалу, заодно и разгрузят. Пришлось лезть на деревянную лодку и пытаться зафиксировать ее на этом месте, на случай, если внезапная волна сдвинет судно с мели. Не найдя ничего, что можно было использовать как якорь, я привязал веревки к двум ящикам с гвоздями и по отдельности скинул в озеро. «Дно илистое, глубина метра полтора, ящик весит полцентнера, должно хватить», ― рассудил я. После этого пришлось выбрасывать за борт тела убитых мною ливонцев. Начал с предводителя, освободив его тело от пояса с серебряной пряжкой и достаточно тяжелого меча. Остальные остались при своих, обдирать трупы не то что побрезговал, просто никаких представляющих для меня ценностей они не имели. Закончив все дела на шнеке и перебравшись на свою лодку, я понесся к острову. Надо было переодеться, прихватить якорь с лебедкой, канаты да спешить в Самолву. К этому моменту я уже придумал легенду с нападением на ладью, геройской гибелью всего экипажа и чудесным спасением судна из рук пиратов. Маленькая ложь удачно увязывалась с военными действиями на суше, но случилось то, чего предвидеть было нельзя. Корабль не единожды ходил по Чудскому озеру, перевозя как людей, так и купеческие грузы. По некоторым приметам рыбаки, отпущенные со скрипом Нюрой, опознали шнеку из Дерпта, и даже назвали имя кормчего, Рудольф. Пришлось сказать чуть ли не всю правду.

– Это были не купцы, Игнат, вои с рыцарем ливонским. Меня пограбили, весь товар увели. Ладью ладожскую, скорее всего, захватили или потопили, раз груз, что везли, у них оказался. Я в погоню бросился. Те, кто на лодке остался, теперь на дне озера рыб кормят.

– И много их было, Лексей Николаевич? ― сомневаясь в моих словах, поинтересовался Игнат.

– Немного. Они в воду прыгать стали, испугало их что-то.

– То бывает. Здесь ключи теплые на дне озера, опасное место. Помню, один раз, когда еще с отцом своим, да прямо на этом месте, вода закружилась, да к небу, словно сосна расти стала. Я тогда сильно испугался, чуть к Озерному князю ни сиганул. Два дня слова сказать не мог. Батька к волхву возил, старик еле выходил.

– Это ты смерч видел, и он смертельно опасен. У нас в Сева… ― я чуть было не рассказал, как в городе-герое, напротив памятника Затопленным кораблям, двухсотметровый смерч наблюдали тысячи жителей, снимая стихию на камеры. ― Игнат, короче, надо шнеку в Самолву переправить да разгрузить. Только ящики с гвоздями поднимите. Они вместо якорей.

– А потом куда?

– В смысле? ― не понял я.

– Что с этой шнекой делать?

– Переделаем, да сами на ней ходить станем. Я так думаю, раз татей с ворованным добром застукали, то потерпевший, то есть я, имеет полное право судно забрать себе.

– Понятное дело, если взялся за чужие зипуны, то будь готов и со своим расстаться, ― логически рассудил рыбак, ― только ты, Лексей Николаевич, не ответил мне.

– Обида у меня осталась. Как же это получается, работаешь не покладая рук, а какой-то ливонец приходит и все забирает. Пора и окорот дать. Озеро это наше, мы здесь хозяева.

– А водить шнеку кто будет, коли ты воеводой и хозяином озера себя наметил?

– Да ты и будешь. Лучшего кормчего на всем Теплом озере не сыскать. Не Поганкина же с Подборовья приглашать. А воевода вскоре приедет, да не один, с кузнецом.

Рыбаки после нашего разговора перебрались на большой корабль, вытащили из воды ящики с гвоздями, проверили мачту, но парус ставить не спешили, так как попутного ветра не было, либо квалификации не хватало. Впрочем, после получасового исследования они завели якорь метров на тридцать от носа судна и уселись за весла, пока сыновья Игната закрутили ворот лебедки. Там, где в одиночку рассчитывать было не на что, общими усилиями, буквально за минуту мель оказалась позади, а вскоре, приноровившись к новому судну, самолвинцы весело погребли к острову. Почему весело? Да потому, что на воде от размера многое зависит; и если ты лихо справляешься с малой лодкой, то не факт, что так же совладеешь с большой. Навыки и опыт – два определяющих слова, от которых зависит если не успех, то хотя бы близкое выполнение поставленной цели. Жизненный опыт у людей, знакомых с озером не понаслышке, присутствовал, а посему первоначальные затруднения и ошибки старались обращать в шутку. Да только сколько ни шути, течь в днище сама собой не закроется.

В это время Гюнтер поджидал первый отряд ливонцев, которые по всем подсчетам должны были уже оказаться возле деревеньки Луг. В своей победе он не сомневался. Дорога выходила из леса прямо на широкое сенокосное поле, и оставалось незаметно пересидеть в березняке с правой стороны, дождаться выхода колонны, после чего напасть с тыла. Латная конница гарантированно стопчет пехоту, а несколько всадников неприятеля не сыграют никакой значимой роли. Наконец, незадолго до полудня к засаде прибежал младший сын Федора Лопухина. Из-под рыжеватых волос юного разведчика, торчащих как скошенные стебли ржи в разные стороны, выглядывали уши. Лопоухость была отличительной чертой рода, населявшего деревню Луг. В руке малец держал пятнистую армейскую шляпу с широкими полями, которую современные рыбаки или охотники иногда надевают во время своего промысла. Висевший мешком камуфляжный комбинезон с закатанными рукавами и подвернутыми штанинами, перетянутый на талии ремнем, довершал костюм отрока. Обуви на мальчике не было.

– Князь, идут. ― Малец протянул спичечный коробок, спрятанный в шляпе, Штауфену.

Высыпав спички на ладонь, Гюнтер сосчитал количество воинов у неприятеля. Получалось ровно два десятка, и три спичины были надломлены, это означало всадников.

– Молодец, ― похвалил мальчика Гюнтер, ― все правильно сделал. А я тебя даже не заметил, когда к нам подходил. Настоящий охотник.

Отрок покраснел, от чего веснушки на носу превратились в маленькие коричневатые пятнышки, и немного стушевавшись, засунув шляпу под мышку, выставил перед собой семь пальцев.

– Семья Пантелеймона, с Чудских Заходов. К жердям привязаны. Их в середке ведут.

Новую одежду, которая Нюре показалась уродской, и Гюнтер не знал, куда пристроить, так как была достаточно дорогой и просто подарить кому-нибудь не давала скупость, отрок отработал на сто процентов. Все дело в том, что в Чудских Заходах выращивали капусту, и, как докладывал Захар, прокормить ею можно было под сотню человек. Пантелеймон являлся как раз тем старостой, упорно не соглашавшимся перейти под покровительство Самолвы. Никакие аргументы, кроме как силы, на него не действовали, тем не менее этот последний довод Штауфен применять не спешил. Рано или поздно Чудские Заходы вошли бы в состав княжества, но сейчас появился прекрасный повод ускорить эти события. Правда, с возможными невосполнимыми потерями. По большому счету Гюнтера, безусловно, расстроило названное количество пленников, которых должно было быть в пять раз больше. Но отдавая себе отчет, что в неспокойное время всякое могло произойти, и некоторое количество жителей все же имели возможность скрыться в лесу, князь еле скрыл улыбку. Теперь строптивый староста не просто расплатится за свою самонадеянность, а еще станет столпом лояльности.

– Тебя как звать, Федорович? ― спросил Штауфен.

– Ваня.

– Иван Федорович, беги к батьке, да скажи, чтоб с телегой моей на дорогу выезжал. Как ливонец из леса выползет, пусть нахлестывает лошадку не жалея, да к избе своей спешит. Задумка наша не совсем удалась, смердов с Чудских Заходов отбить надо. Понял?

– Ага. А коли нагонят, тогда как?

– Не успеют. Я ж обещал защитить, а слово мое ― железо.

Колонна наемников ленивой змеей выползала из леса, проклиная «торопыгу» Рихтера и двух сопровождавших его работорговцев, не давших вчера повеселиться славным ливонским воинам. Мало того что в полной амуниции все утро проторчали в проклятой деревеньке, дожидаясь, пока сменят подкову рыцарскому коню, так еще и невыносимая жара с избыточной влажностью. Все это в совокупности никак не прибавляло настроения. И лишь две девки с соблазнительными формами, захваченные в предыдущей деревеньке, плетущиеся за своими братьями, поддерживая руками наскоро перевязанные в трех местах веревками березовые жерди, сдавливающие их белесые шеи, радовали глаза некоторых счастливцев. Волосы, заплетенные в длинные косы, стучали по ягодицам пленниц, и что творилась в воспаленных умах негодяев ― можно было только догадываться. Всякая вещь имеет свое место и назначение. И вполне очевидно, что сострадание не было предназначено для того, чтобы располагаться во вместилище их разума, по крайней мере, у большинства. «Ничего, ничего, ― рассуждали наемные кнехты, ― осталось недолго, каких-нибудь семь верст, и будет позволено всё». Это в давние времена, когда еще бытовали хоть какие-то нравы, победители получали право на разграбление. Теперь же, со всеобщим распространением борьбы с иноверием, грабеж дополнялся поощряемым убийством. Каждый умерщвленный еретик списывал десяток грехов, мешавших со временем очутиться в райских кущах.

Сам же Рихтер придерживался немного другой точки зрения. Он нарочно не спешил, давая возможность Отто сделать всю грязную работу. На данном этапе его интересовала только личная выгода. Если копнуть поглубже в его черной как сажа душе, то выяснилось бы, что имени при рождении ему не давали вовсе. Судья Нюрмберга, достопочтенный Рихтер, нашел подкидыша и воспитал его как собственного сына, дав неплохое образование. Правда, пристрастия у судьи были весьма деликатного характера, за что и поплатился он холодным февральским вечером на конюшне. Приемный сынок не просто убил «благодетеля», он отрезал ему все, что было можно, и, нарисовав на стене пентаграмму, скрылся из города, прихватив все деньги. Пять лет он скитался по разным землям, примыкал к разбойникам, грабил, убивал, насиловал. Даже переодевался в священника. В конце концов, по совету придушенного им на постоялом дворе умирающего рыцаря, оказался в Дерпте, где назвался Рихтером. Самозванец вскоре собрал вокруг себя шайку подонков и, пренебрегая какой-либо моралью, оказывал разного вида услуги епископу, за которые честный человек ни в жизнь бы не взялся. Рихтер даже планировал вступить в Орден, возможно, так бы оно и было, но судьба свела его с Гротом. Спасшийся из Копорья свей собирался отбыть в Венецию, а дабы ехать не с пустыми руками, перекупил у епископа пленных прусских язычников, отправленных служителю церкви для обращения в истинную веру. Их-то и охранял лжерыцарь на момент передачи товара. Так сказать, проходил испытательный срок. А так как дела надо доводить до конца, то епископ отправил Рихтера в Самолву, чтобы подсобить Отто, привести Гюнтера Штауфена на суд, а заодно забрать обратно рабов.

«Сто раз прав Грот. Славянские девки ― самые красивые, не чета нашим баваркам», ― подумал про себя Рихтер, ехавший на коне позади плетущихся пленниц, и воровато, словно два работорговца могли услышать его мысли, обернулся. Те сонно покачивались в седлах. Слышно было только, как позвякивали уздечки, и как неловко, мелкими шагами переступают лошади по едва различимой и поросшей травой дороге.

– Телега! Телега впереди! ― раздались голоса из авангарда. ― Да тут еще одна деревня.

– Вперед! Окружить! ― скомандовал Рихтер своему отряду.

Наемники, сбросив мешавшие им щиты, побежали за телегой, растягиваясь в разные стороны, стремясь окружить два добротно построенных дома с множеством пристроек, обнесенных двухаршинным частоколом со стороны фасада и невысоким плетнем с тыльной стороны, за которым простирались огороды. Повозка явно спешила достичь распахнутых ворот, и Рихтер не удержался, повинуясь охотничьему инстинкту, пришпорил коня, бросившись в погоню, увлекая за собой работорговцев.

Как только широкие спины преследователей оказались на еще не скошенном лугу[16], со стороны березняка щелкнули тетивы арбалетов. Работорговцы свалились с коней, штук шесть пехотинцев, словно споткнувшись, рухнули на траву, а не видевшие смертей своих товарищей наемники бежали дальше, вперед, к будущей добыче. Вслед за выстрелом из рощи стали выезжать всадники, украшенные торчащими из сочленений доспехов березовыми ветками, отчего лесок, казалось бы, сдвинулся с места. Короткий разбег ― и латная конница уже летит смертоносным галопом, выставив перед собой копья. Все это длилось считанные секунды, после чего над полем воцарился вой людского избиения. Датчане ловко шерудили оружием, нанося трехгранными наконечниками страшные раны, лошади сбивали людей с ног, топтали копытами, а Гюнтер настигал Рихтера.

Оставив увязшее в теле ливонского кнехта копье, Штауфен на ходу выхватил свой меч и плашмя врезал по затылку лжерыцаря. От удара Рихтер клюнул головой вниз, левая рука дернулась, потягивая на себя поводья, а лошадь, протестующая против странной команды, да еще так грубо отданной, когда при движении рысью ее стараются резко остановить, ― взбрыкнула. Рихтер вылетел из седла, как скользкая косточка сливы, выпущенная из умелых пальцев, не долетев до телеги с Федором каких-нибудь шести шагов.

– Помнишь мое слово ― железо! ― крикнул Гюнтер Федору, указывая кончиком клинка на растянувшегося перед ним ливонца в кольчуге.

Противостоять воршней рати того времени могла лишь великолепно вымуштрованная пехота, чего нельзя было сказать о ливонских наемниках. Они стали разбегаться подобно тараканам от беспощадно разящего хозяйского тапка. Вот только едва ли это входило в планы самолвинцев. Подобно загонщикам, датчане Трюггви стали собирать деморализованных кнехтов в кучу, чему активно способствовали взведенные арбалеты новгородских ушкуйников. Пытавшиеся улизнуть из ловушки и драпануть с поля были тут же подстрелены. Не бросившие на землю оружие ― безжалостно зарублены, и оставшимся в живых наемникам ничего не оставалось делать, как сдаться. Играющие на лугу солнечные пятна еще выхватывали следы борьбы – примятую траву и темные пятна крови, уже привлекшие мух. А через какое-то время снова запели птицы, и уже ничего не напоминало о недавнем бое.

Семерых пленных ливонцев упаковали в березовые жерди, те самые, которые они недавно использовали, конвоируя семью Пантелеймона. Убитых сложили у дороги, а собравшихся мужчин деревни Луг Гюнтер пригласил в Чудские Заходы, дабы вершить суд над разбойником, занимавшимся похищением людей на территории его княжества. Спорить никто не стал, раз зовут видоками на княжий суд ― надо идти, тем более что связанных соседей видели все. Самому Пантелеймону деваться было некуда, тут в ноги спасителя кидаться надо, да челом бить, завещая детям молиться во здравие освободителя.

Три версты, разделяющие деревни, преодолели за час. Пантелеймон ехал на телеге с Федором и делился своими впечатлениями от пережитого давеча ужаса плена. Лопухин в свою очередь рассказывал о сыне, выследившем татей, о новых косах, привезенных из Самолвы, и справедливых податях, которые он собирался платить Штауфену за защиту.

– Оброк небольшой, – говорил Лопухин старший. – По восемь пудов сена с каждого дома. Я один столько до Самсонова сеногноя[17] накошу. Это не горбушей на карачках махать. С умом коса сделана, а железо? Звенит! Князь-то мог и за стенами каменными отсидеться, ан нет, на защиту пришел. Видал, сколько их было?

– Видал? – возмутился Пантелеймон. – Да я своей шеей их почувствовал. Как же теперь быть? Понимаешь, Федор, я ж думал сам хозяином земли стать. Боярин-то наш, царство ему небесное, еще в прошлом году в тереме своем сгорел, и семья его, прости Господи, с ним сгинула.

– Тише ты, ― цыкнул на Пантелеймона Федор, ― никто не знает о том, а то спрос учинят, куда ты оброчную капусту дел, а я сено. Нельзя сейчас без силы. Нет на всей земле такого места, где б со смерда подати не требовали. Пусть уж лучше этот Гюнтер будет, он хоть законы наши чтит.

Женский плач, встретивший въезжающий в деревню отряд, моментально стих, как только жители Чудских Заходов увидели вернувшихся целыми своих односельчан. В отличие от Самолвы, площади перед домом старосты не было, зато в ста шагах на север располагался невысокий курган с крупным, испещренным рисунками камнем на верхушке. У подножья кургана и собрали всех жителей вместе с участниками суда. Федот без суеты вытащил из телеги раскладной столик, застелил красной скатертью с золотой бахромой, положив по центру пухлую книгу. После чего рядышком пристроил с мягкой подушкой стульчик, на который уселся Гюнтер. Лист бумаги с карандашом, закрепленные на фанерке, Федот взял в свои руки и, кивнув головой Штауфену, открыл заседание. Напротив стола вывели Пантелеймона с Федором, как истцов, и связанного Рихтера – ответчика.

– Все ли понимают нашу речь? ― зычно пробасил Федот, обводя взглядом участников суда.

– Разумеем, ― сказали Пантелеймон и Федор.

– Нет! Не понимаю, ― по-русски крикнул Рихтер.

– Интересно, вопрос понял, даже ответил по-нашему, а говорит, что не понимает. Так я с тобой по-саксонски и по-баварски могу, аль на латыни. Может, ты франк? Так я и этот язык знаю. ― Гюнтер произносил слова на разных языках, соответственно названным землям. ― Две гривны штрафа за лжу на суде.

Федот что-то накалякал карандашом на бумаге и обратился к участникам:

– Расскажите князю, ― указывая пальцем на Рихтера, ― какой вред нанес вам этот человек?

Федор рассказал, как он, будучи старостой одной из деревень княжества, катаясь на телеге возле своего дома, был чуть ли не до смерти напуган ливонцем. После чего добавил про целый отряд наемных воинов, преследовавший его с целью полонить столь важную персону вкупе со всей семьей, ожидавшей кормильца в доме. Мужчины деревни Луг подтвердили слова своего старосты. Пантелеймон рассказал о потере трех откормленных кабанчиков, о том, как вязали его, как издевались, дергая за бороду; продемонстрировал следы от жердей на шеях своих дочерей и выдвинул обвинение в похищении княжьего человека, то есть себя. Таким образом, сумма возможного штрафа удваивалась, а наказание тянуло по совокупности на три смертные казни. То, что разбойные действия совершались группой лиц, только усугубляло и так незавидное положение Рихтера.

– У тебя есть что сказать в оправдание? ― спросил Федот у Рихтера сначала по-русски, а затем по-немецки.

Ответом было молчание.

По решению суда с Рихтера было востребовано семьдесят две гривны в пользу семьи Пантелеймона, по восемьдесят гривен каждому из старост и штраф в княжью казну в размере трехсот шестидесяти двух гривен серебром. Фактически Рихтер превратился в раба. Был бы у него замок, ― пришлось бы отдать за свободу.

Пленных наемников судили еще быстрее.

– Сорок гривен есть?

– Нет.

– В рабство.

После суда Штауфен с деловым видом обошел в сопровождении Пантелеймона поля с капустой, сделал несколько замечаний по рассаде и как бы невзначай предложил увеличить сельхозугодья вдвое, пообещав свою помощь в расчистке земли и скупку всего урожая по «правильной» цене.

– У нас, в Самолве, вскоре поставят мельницу, кузню и еще много чего. Захар Захарович вот-вот закончит коптильню, лекаря из Смоленска вызвал, церковь построим, детей грамоте обучать станем. Кто со мной, тот все иметь будет. А кто на Псков надеется, али на доброго боярина, тот ни с чем останется. Каждый первый день месяца старосты ко мне приезжать должны, да о том, что сделано, рассказывать.

– Это ж получается, ― староста почесал затылок, ― мы как советчики будем?

– А что в этом плохого? Думаешь, я все упомнить могу? Вот соберемся вместе, да обсудим, как нам жить лучше, да что сделать для этого надо.

Оставив размышлять Пантелеймона над предложением, Штауфен спешно увел свой отряд в Самолву, предварительно закрепив фанерку в виде щита с выжженным гербом на воротах старосты деревни Чудские Заходы. Конница неслась во весь опор, оставив далеко позади телеги с новгородскими ушкуйниками. Рихтер случайно проболтался об идущем водным путем втором отряде, когда Трюггви стал выпытывать, где он прячет свои сбережения. Гюнтер подгонял коня и накручивал себя за принятое вчера решение, жалел о каждом мгновении, проведенном вдали от любимой жены. В его голове уже рисовалась картина: где наемники поджигают дома, а Нюра, с горсткой оставшихся в живых ополченцев, защищает недостроенный замок.

В Самолве в это время царило оживление. К старой пристани пришвартовалась шнека с рыбаками. Мужчины, освободив судно от груза и балласта, стелили так вовремя заготовленные бревна на песок, чтобы вытащить корабль и осмотреть днище. Воды в трюме было по колено. Законопаченная на скорую руку щель продержалась полпути, и рыбаки еле успели догрести до берега. О том, что можно было подвести под пробоину пластырь, тогда еще не знали. В результате немецкие и русские дети сообща выкладывали для просушки на солнце металлические изделия. Эту картину мирной жизни и застал Гюнтер, влетевший на еле живом коне в деревню. Штауфену сразу стало как-то спокойно на душе, когда на его глазах восьмилетняя дочка Игната вынула изо рта немецкого ребенка гвоздь, который тот пытался надкусить, отругала его и, хлопнув по попе, отправила играть на расстеленные на траве одеяла. Только тогда она заметила князя, обернулась к остальным и закричала во все горло:

– Князь! Князь приехал!

Встреча с женой прошла у Гюнтера немного не так, как ему хотелось. С минуту они не смотрели друг на друга. Он ощущал вину за собой и наконец, чуточку поколебавшись, оказался лицом к лицу с Нюрой. Был прекрасный день. Вчера вечером они чуть не поругались из-за его решения, и можно предположить, что сегодня все начнется сначала, особенно после такой промашки. В такие мгновения он не хотел оказаться у нее на пути, поэтому, когда он, наконец, посмотрел на нее, то пытался ничем не выдать своих чувств. Однако прочитав у нее на лице вместо гнева сострадание, даже покорность судьбе, он сразу же смягчился, подошел поближе и обнял за плечи:

– Прости. Я чуть не потерял тебя.

– Глупец, – обронила Нюра отнюдь не ласково, – ты поступил абсолютно правильно. Если бы ты не оставил меня здесь, мы бы потеряли целый корабль.

Гюнтер погладил жену по щеке, и она на миг прижалась к нему.

Поздно вечером собравшиеся за столом узнали все подробности событий на озере из первых рук. То есть от меня. Радостные новости омрачали только далеко идущие выводы. Уничтожение целого боеспособного подразделения не забудут ни при каких обстоятельств. Дело было даже не в том, что побили наемников, а не регулярные силы Ордена, Штауфен официально заявил о своем суверенитете, отказавшись явиться на суд епископа Дерпта. Это уже была политика, на которую сильные мира сего не обращать своего внимания просто не могли. Требовалась поддержка крупного игрока, который согласится помочь с минимальными для Самолвы потерями, либо иметь козыри, равносильные крепкой, боеспособной армии. Для маленького княжества первый вариант с интригами был наиболее подходящим. С одной стороны стоял Орден, поддерживаемый католическим Западом, ослабленный, но все еще очень сильный; а с другой ― Северная Русь, с великим князем Ярославом. Оставался еще третий игрок, отец Гюнтера, но при его участии княжество автоматически превращалось в одну из провинций, и потеря в данном случае ― являлась невосполнимой. Небольшая территория у Чудского озера была словно горошина под толстой пуховой периной европейских государств. Но именно такая горошина подчас не дает уснуть. Единственный положительный момент был в том, что через Самолву не шло никаких важных торговых путей, их только предстояло создать. Иначе часы молодого княжества были бы сочтены.

– У нас есть время до конца осени, – сказал я, когда мы стали обсуждать время следующего набега. – Ярославу Всеволодовичу будет выгодно держать тебя на границе с Орденом. Сейчас принимается решение вернуть Псков, и если не будет никаких серьезных ответных действий, то великий князь пошлет своего сына в поход на Дерпт. Торговаться с Александром бесполезно. Он почувствовал силу и вседозволенность. Он больше не волчонок, это уже волк, ощутивший на зубах вкус крови. А вот его брат Андрей…

– Что может этот Андрей? ― пренебрежительно отозвался о третьем сыне Ярослава Гюнтер, – Ему двадцать лет, половина жизни позади. В Новгороде удержаться не смог, дружина мала, его никто не знает, и дел за ним никаких нет.

– Не скажи. Он может собрать суздальское ополчение и при самых благоприятных условиях выставить две тысячи ратников на лошадях. А еще он прекрасно понимает, что после смерти отца титул великого князя может достаться не старшему из братьев, а наиболее удачливому. Тут уж каждая мелочь важна.

– История с собачкой, ― тихим голосом, как бы мысли вслух, проговорил Гюнтер.

– Что за собачка? ― не понял я.

– Это так, к слову. Не так давно я Пахому Ильичу рассказывал про одного хитрого кардинала и не менее хитрого императора. ― Штауфен усмехнулся. ― Пообещать одно и то же обоим ― это мысль!

– Путь тупиковый, – произнес я. – Но сейчас наиболее выгодный. Человеку, у которого уже есть власть, интересно только одно – иметь еще больше власти. Что ты им сможешь предложить?

– Славу! Именно славу, Алексий. Для начала, я напишу письмо епископу. В нем намекну, что действую с ведома Рима. И все это, ― Гюнтер обвел пальцем по кругу, ― только для одной цели, Северная Русь должна стать католической. И любые попытки препятствовать мне, ― наносят ущерб общему делу. Понтифика нет, проверить он не сможет, отец постарался с кардиналами, так что должно сработать.

– А кто отвезет письмо?

– Воинот. Помнишь, я рассказывал тебе про его друга, Геца.

– Монах, который умер на переправе? – попросил уточнить я.

– Да, только не на переправе, а возле нее. Но это к делу не относится. Мне с самого начала показалось слишком странным, что Гец, устроивший аудиенцию у императора всего за один день, пусть и для посланца от сына, так легко согласился сопровождать своего старого друга в дремучие леса Руси. Это уровень совсем не простого монаха. С Воинотом он поехал явно по приказу. Я подпишусь под письмом как наместник области, а барон покажет епископу специальный значок, так заботливо спрятанный монахом в своей фляге.

После этих слов Гюнтер сходил к сундуку, покопался там и вытащил предмет, похожий на пятисотваттную лампочку, оплетенный тонкой лозой. Встряхнув и внимательно прислушавшись, Штауфен нажал на днище и потянул на себя, нижняя часть фляги, где проходила оплетка в виде косички, отошла, и на стол вылетела толстенькая овальная монетка. На торцах кругляшка имелись два отверстия, из которых выглядывала проволочка.

– Посмотри, Алексий. Этот знак ― юстиция. Вот что монах вез в Самолву. Видишь, ― Гюнтер указал пальцем на аверс печати, ― это копия печати отца, а на обратной стороне символы правителя провинции.

Я внимательно осмотрел предметы и произнес:

– Ты хочешь сказать, что Фридрих предусмотрел даже такой вариант, что твое княжество вольется в империю?

– Не исключено. Но сомнения у него оставались, ― Гюнтер протянул мне печать, ― вот и послал он своего человека.

– С этой стороной понятно, а что насчет славы?

– Славу можно получить несколькими способами. Сделай свою страну процветающей, и тебя станут славить. Убей тысячи людей, и слава вновь у тебя. Что проще? ― Гюнтер сделал паузу и ответил: ― Я предложу двум братьям одно и то же. Базу для похода на Дерпт, которую все будут считать территорией империи.

Я крутил в руках печать юстиция, и мне не давало покоя только одно: ― Гец должен был иметь какой-то свой, ему принадлежащий предмет, выпущенный ограниченным количеством и известный немногим людям. Как-то должен же был он отличаться от остальных чиновников. В эту эпоху шкатулки с тайниками, коды и шифры играли решающую роль в тайной переписке, как и записи лимонным соком, молоком, луком, в принципе, любой органической жидкостью. Непосвященный в эти тонкости, проглядывающий бумаги из ценного тростника и пергаменты, натыкавшись на такой документ, в недоумении махнул бы рукой. Но поднеси он его к свече… Тут даже мало-мальская мелочь могла иметь значение.

– Гюнтер, – обратился я после минутного размышления. – Где вещи умершего монаха? Надо все внимательно осмотреть, искать какую-нибудь мелочь, то, что всегда в обиходе. Что-то должно быть еще.

– Его вещи здесь, в сундуке Воинота. Знаешь, я, конечно же, могу покопаться, но лучше попрошу это сделать своего барона.

Берлихинген подошел довольно скоро. Сама затея ему не понравилась, о чем он тут же доложил, но перечить не стал. Вывалил все вещи и разложил их на столе маленькими кучками, бурча под нос:

– Я сам омыл и хоронил его в одном саване. Он святой человек, пройдет время, и люди станут произносить его имя в молитвах. Святоши подделывают реликвии, а настоящие ― вот они.

Перетрогав все складки одежды, чуть ли не распоров сандалии и разобрав посох, который оказался тайником, мы ничего не нашли. Как вдруг Нюра обратила внимание на две монеты. Это были золотые августалы. На одной из них надпись была стандартной и заканчивалась буквой «G», а на другой отчетливо можно было прочесть: IMP ROM CESAR AUGUSTUS.

– Это то, что мы искали! ― обрадовался я. ― Видите, на этой монете в последних двух словах нет сокращения. Это и есть тот значок, по которому нужный человек поймет, кто перед ним.

– Может, фальшивая? ― не удержался Воинот, пытаясь снять подозрения в шпионаже со своего умершего друга.

– Это не монета, Воинот, ― с сожалением в голосе ответил Гюнтер. ― Она не может быть фальшивой. Это трюк Германа фон Зальца, мне об этом рассказывали. Ты просто покажешь ее епископу, а по его реакции все поймешь сам. Если признает, то это избавит нас от многих проблем.

Первого июля, вслед за разбитым кувшином с пенившимся вином, речка Самолвка приняла своими водами вторгнувшуюся в речную гладь обновленную шнеку ― кеч. Естественно, чем-то пришлось пожертвовать, что-то упростить, а что-то, наоборот, сделать невероятно сложным, и так как эстетика судна стояла в самом конце длинного списка модернизации, то получился гадкий утенок. От старого корабля остался только дубовый корпус, выкрашенный по ватерлинию специальной необрастающей, ярко-оранжевой краской. Все остальное являлось творчеством рыбаков и моего материально-технического участия. Наружный выступающий брусковый киль, идущий от форштевня до ахтерштевня, усилили сталью. Появилось четыре шверта: два по килю, под каждой из мачт, и два ― по бортам в качестве боковых стабилизаторов; кормовая надстройка с каютой и палуба. Трюм оклеили стеклотканью с полиэфирной смолой и разделили двумя переборками. Четырнадцатиметровая складная мачта теперь несла новое парусное оснащение: грот, стаксель и кливер. Вторая мачта, расположенная ближе к корме, в шесть метров высотой ― бизань. После обязательного выхаживания парусов они уже не пестрели вытяжками и дефектами профиля, да и вынужденный появиться дополнительный такелаж вроде как не особо стал мешать. Вместо допотопного рулевого весла использовался невиданный доселе механизм, приводимый в движение колесом штурвала. Не забыли и про вооружение. Нос судна обзавелся надстройкой, из которой торчала длинная труба огнемета. По бортам стояло четыре тяжелых станковых арбалета с краникенами, а на корме облегченный вариант на вертлюге. Для местных моряков кеч выглядел редчайшим уродцем, и вся красота судна заключалась лишь в цветных парусах и пришитых к ним с обеих сторон индикаторах «колдунчиках» (по ним можно было наглядно убедиться, правильно ли поставлены паруса по отношению к ветру). Впрочем, я и так соглашался с ними, но если не вдаваться в подробности, поставленную задачу: добиться максимальной эффективности от имеющегося корпуса, по моему мнению, удалось воплотить в жизнь.

Три дня, с утра и до поздней ночи, Игнат вместе с сыновьями учился управляться с парусами на берегу, сидя на деревянных колодах и дергая за веревочки. Доходило до того, что в широкую бадью запускали уменьшенную во много раз копию, и, создавая ветер подручными средствами, перемещали паруса. Однако необходима была практика, и за неимением тренажера тренировались на моей надувной лодке, где гротом и стакселем шпринтового типа можно было вращать «надувнушку» в любом направлении. Вопросов, откуда такая посудина с пузатыми бортами, уже не задавали. Все знали, что я побывал во многих странах, а значит, и добром оброс ранее невиданным. Кое-как, несомненно, с Божьей помощью и талантом Игната азы были освоены. В обучении очень помог макет с цветными парусами и чертеж судна, вывешенный на рубке. В принципе, ничего сложного в управлении парусником нет. Паруса, как коробка передач в автомобиле. При равномерном ветре, чем больше поверхность парусов, ― тем выше скорость. Главное ― маневрирование и знание течений, и как говаривал один из персонажей кинофильма «Волга-Волга»: «Я тут все мели знаю». Со временем судоводитель начинает чувствовать, когда и какой парус добавить или убрать. Гораздо сложнее выполнять маневрирование и особенно швартовку. Этот элемент нервотрепки давался обильным потом, и сколько мы ни отрабатывали, оценки «удовлетворительно» так и не заслужили. Уповали на весла, с их помощью шестеро гребцов могли подвести кеч к причалу, а пухлые кранцы, набитые вишневыми косточками, защищали борт от нежелательного столкновения. Наконец, настал тот день, когда команда из девяти новгородцев, Игната с двумя сыновьями, капитана Снорри, юнги Вани Лопухина и меня вышла в первое плаванье. Поначалу шли на веслах, дабы не опозориться перед собравшимися на берегу жителями и старостами деревень. Получалось хорошо, а уже в устье поставили бизань и стаксель, где попытались совершить полный разворот при галфвинде.

– К повороту! ― повторил за мной команду Игнат.

– Есть! ― крикнул новгородец в пестрой вязаной шапочке и захватил гик-шкот.

Его товарищ принялся растравливать стаксель-шкот. Судно стало приводиться к ветру. Гик заскрипел, влажный от росы парус вобрал в себя поток воздуха и плавно стал поворачиваться, перемещаясь к противоположному борту. Игнат принялся крутить штурвал. Кеч немного несло боком, скорость оставалась невысокой, но это было намного лучше, чем если бы использовали старый прямоугольный парус. Да и развернуться без помощи весел мы бы не смогли.

– Стаксель-шкот выбрать! Славка, твою… ― подсказывал я, применяя уже обсценную лексику.

Для стакселя, если «колдунчики» параллельны, то все хорошо. А если индикаторы на наветренной стороне поднимаются вверх; нужно добрать стаксель-шкот. В случае, когда они задираются на подветренной стороне, соответственно ― потравить шкот. Вроде проще простого, но это только кажется. Хорошо когда есть навыки, а если нет? Меня, к примеру, до сих пор бесит от этих заимствованных словечек: гик, шкот, брамсель. Как их вбили в мою детскую голову во флотилии, сам удивляюсь. Посему повторение, повторение и еще раз повторение с подробными объяснениями, как на примере с этими ниточками.

Пока что все удавалось. На следующий день тренировались в повороте фордевинд. С полного бакштага (под небольшим углом к ветру) кеч поворачивал с одного галса на противоположный. А ближе к вечеру попробовали полный бейдевинд. Тут уже пришлось поработать всей команде, особенно на швертах. Пусть пока медленно, но как говорится, все приходит со временем. Уже через четыре дня, курсируя вдоль берега, мы провели первые стрельбы, а еще через два ― отправились в Дерпт.

С борта кеча на причал вахтенный выдвинул сходни, и как только был занесен последний сундук, по ним стали подниматься пассажиры. Воинот вырядился как на праздник, даже бороду подстриг, дабы стала заметна позолоченная цепь с медальоном в виде креста, заключенного в круг. Пурпурного цвета сюрко, сшитое Нюрой по случаю посольства, доходившее до середины икр, было перетянуто широким поясом с прямоугольными стальными заклепками и перевязью с мечом и кинжалом. На груди красовался герб Самолвинского княжества ― трехцветное поле с двумя медведями. Под сюрко белоснежная хлопчатобумажная рубаха с длинными рукавами, заканчивающимися манжетами с запонками. Брюки из плотной ткани и высокие черные хромовые сапоги со шпорами. Барона сопровождал Павлик, выглядевший не столь вычурно, но так же придерживавшийся красно-белых тонов в одежде. С ними следовали две лошади с прикрытыми глазами. Для животных специально поставили палатку, дабы не огорчать лошадок во время плаванья несвойственной их обитанию обстановкой. Рядом с этой палаткой вскоре разместился незапланированный пассажир Игорь Васильевич, места в каюте для него не нашлось, а спать под палубой ― он побоялся.

Купец приехал в Самолву за коврами, а тут такая оказия: незагруженное судно отплывает в Дерпт, возле цеха коптильни стоят рамы с готовой рыбной продукцией, у причала десять кубов досок, а из Смоленска молоденький кузнец привез дюжину кольчуг. Захар Захарыч, приняв от коммерсанта с виду обыкновенное полено, тут же побежал к княжне, бросился в ноги и стал упрашивать Нюру разрешить взять попутчика на корабль, а заодно дозволить ему распродать излишки производства, помимо приготовленных ковров. Добро было получено, товар сосчитан и погружен, а Игорь Васильевич вскоре шастал по судну, спрашивая разрешения у Снорри посмотреть то на одну, то на другую вещь, так сказать, вблизи и желательно потрогав руками. Купца вежливо отсылали, и, в конце концов, капитан пригрозил отправить пассажира в трюм, дабы наглядно, с помощью рук, изучить судно на наличие возможной течи в полной темноте. Снорька с охотой бы рассказал и все показал, но многие вещи для него были абсолютно новы, а проявлять некомпетентность он не захотел.

Маршрут был практически известен. Игнат два раза посещал Дерпт, когда возил на продажу копченую рыбу. Один раз с отцом, тогда город еще называли Юрьев, и один раз сам, с сыновьями, два года назад. Тем не менее сомнения присутствовали, и на всякий случай, для подстраховки, по настоятельной просьбе, обойдя с юго-западной стороны остров Пийрисар, на борт был принят рыбак, знающий местность как свои пять пальцев. Лоцман жил на хуторе, где в настоящее время расположен поселок Мерапалу, откликался на имя Соболек, был невысокого роста, тощий как уж и обладал невероятно густыми бровями, за что я прозвал его Леонидом Ильичом. Рыбаки посовещались на корме, и согласившийся за топор, отточенный до остроты бритвы, посодействовать в проводке судна до Тарбата, именно так он назвал город Дерпт, Соболек был временно зачислен в команду. Со стороны лоцмана выдвигалось только одно условие: строго держаться указанного им курса. И тут началось нечто. Игнат с согласия Снорри приказал поднять все паруса и с довольным видом, свысока поглядывая на своего приятеля, устроил показательное выступление. Двадцать верст мы неслись со скоростью не менее семи узлов. В моей руке, когда я бросал секторный лаг, за пятнадцать секунд проскочило семь узелков[18], а это для такого судна совсем не мало. Короткий рукав реки Калли прошли влет, вошли в Эмайыгу, проходящую через болота Суурссо, которые «Мать-река» затапливает во время половодья, миновали местечко Мыйса, и полностью потеряв возможность поймать хоть какой-нибудь ветерок, спустили весла на воду. К семнадцати часам, приметив удобную стоянку, первый день похода подошел к концу. Только спустя некоторое время я узнал, для чего нам потребовался лоцман. Игнат не мог не похвастаться перед братом своей жены, какого положения он достиг; да и возле хутора мы проходили, только чтобы передать гостинцы родственникам. Но так получилось, что из-за человеческих амбиций теперь по этому маршруту, через Пароходный канал, не только кеч, но и другие суда будут идти к Юрьеву по составленной лоции.

На второй день пути мы подошли к конечной точке маршрута. Кое-как развернулись, распугав пару однодеревок, ошвартовались и стали ждать. Расположившийся на западном берегу реки городок был раза в три меньше Смоленска и сплошь деревянным. Если посмотреть сверху, то Дерпт напоминал отпечаток ступни: плотно застроенный, с защитными сооружениями в районе пятки, пожиже в середине и растекающимися домишками с огородами до самых кончиков пальцев ― причалов, упирающихся в реку. Как такового порта и причальной стенки со складами, как в Новгороде, не было, зато сразу за административным зданием, в ста шагах от нас был виден довольно крупный рынок. Лотки тянулись параллельно берегу и насчитывали несколько рядов. Едва портовый чиновник ступил на палубу, как Воинот с Павликом пересели на лошадей и отправились к епископу, чуть не задавив портовых стражников, нагло шатавшихся по проезжей части. А возле нас вскоре собралась толпа зевак, преимущественно кормящихся с реки. Ожидаемого фурора судно пока не произвело, но народ потихоньку начинал скапливаться и шушукаться. Для них необычным являлось всё: начиная от спасательных кругов, такелажа, рубки, носовой надстройки, закрытой брезентом, и заканчивая колодцами, в которых прятались шверты. Обсудив свое видение, они разошлись, уступив место новым ротозеям. Биндюжники лишь отдали должное объемному трюму, а потом и вовсе утратили любопытство. Товар Игоря Васильевича вызвал общий вздох разочарования, как только они услышали рассказ чиновника. Все ожидали чего-то чудесного, возможно волшебного, но никак не банального набора русских купцов. Мытаря, что принимал пошлину, окружили и стали расспрашивать.

– Доски он привез струганые, очень хорошего качества. Гладкие! Как зад у твоей жены, ― рассказывал портовый чиновник одному из собравшихся зевак.

– То, наверно, не его жена была. Гы, гы, гы, ― засмеялся сосед слушателя, ― у Марты зад как печеное яблоко.

– За своей крысой смотри. У Марты зад как зад.

Под шумок, чуть не переросший в драку, купец нанял возок и отправился в магистратуру к своему знакомому ратману[19] ― шельмецу и непревзойденному выпивохе Шульцу. Повозка проскочила спорящих между собой людей и, обрызгав водой из лужицы стоящего у обочины старика-паломника, покатила к городским воротам.

Абсолютно седой, в рубище, с огромным деревянным крестом на шее, сгорбленный юродивый смотрел красными воспаленными глазами на кеч и не мог оторвать взгляда от стоящего у причала судна. Паломник с недавнего времени каждый день приходил к пристани. Иногда его подкармливали, но чаще просто насмехались, когда просили рассказать о дьяволе, слыша в ответ скороговорку из одного слова. Вот только сегодня потерянная память начала потихоньку возвращаться к нему. Корабль напоминал что-то знакомое, из его прошлой жизни, когда он был другим, не таким как сейчас.

– Марта, это моя Марта, ― прошептал старик, услышав имя женщины, о прелестях которой невдалеке шел спор. ― Как ты похорошела.

– Эй, убогий! Что ты там сказал? ― раздался вопрос ревнивого мужа из толпы.

– Я не убогий! ― рявкнул паломник. – Меня зовут Рудольф!

– Опа, да вы посмотрите на него. Да, Тилл, если даже такой оборванец знает твою Марту, то дело совсем дрянь. Сочувствую. Пошли отсюда, ничего интересного мы больше не увидим.

Зеваки, потеряв всякий интерес, обошли старика и направились к таверне, весело провести время. Когда начнется разгрузка судна, их позовут, а пока ― можно и сил набраться, горло промочить.

Рудольф подошел к носу судна, погладил рукой по швартовому канату, наслаждаясь упругостью сизалевых волокон, с удивлением провел еще раз, после чего понюхал его и фыркнул. С обыденностью в голосе, словно всю жизнь провел возле веревок на крутильне, он спросил у вахтенного:

– Какой странный канат, из чего сделан?

Ничего не понявший Ваня Лопухин, впервые за плаванье получивший столь ответственный пост, растерялся и позвал Сулева. Тот немецкую речь понимал, но ответить на вопрос не смог, в результате чего метнулся в рубку в поисках дяди княжны. Спустя несколько минут сын Игната вернулся обратно и сообщил паломнику ответ.

– Из листьев агавы. Дерево это в Африке растет.

– Это где?

– А я откуда знаю? Где-то в той стороне, за землями египетскими, ― юноша показал рукой на юг, ― говорят, люди там черные как ночь, маврами зовутся.

– Так вы издалека, ― Рудольф облегченно вздохнул и тут же с просьбой в голосе добавил: ― Можно мне с вами?

– Не, из Самолвы мы, что с той стороны озера. Шел бы ты своей дорогой, божий человек, а то батька ругаться будет, чужаков пускать не велено.

– А где это Самолва? ― не унимался паломник. ― Я с вами хочу.

В этот момент Игнат вышел на палубу в сопровождении Соболька, щеголявшего в новой робе. В руках самолвинца была удочка, ― родственники хотели половить рыбки, пока позволяло время.

– Ба-ать! Помоги! Тут немец ненормальный, ― позвал отца Сулев.

– Ну что за народ такой? Дай ему сухарь, пусть проваливает. Вот, смотри, ― уже обращаясь к свояку, сказал Игнат, ― блесна тут такая хитрая, а крючок железный. Леску потрогай, чуешь какая?

Соболек повертел блесну, рассмотрел крючок, покрутил между указательным и большим пальцами руки леску и только цокнул языком, когда Игнат продемонстрировал работу спиннинга. Буквально через несколько минут в руках рыбаков уже трепыхалась рыбина длиной с локоть. А испробовавший новую снасть Соболек умудрился выдернуть щуку, староватую, а посему непригодную для продажи. Ее и отдали паломнику, ссылаясь на отчетливое пятно в виде креста на голове. Вообще-то, Соболек и Игнат просто испугались. Перед рыбалкой дядя княжны рассказывал необыкновенные истории про щук, и как назло, именно похожая щука и попалась удачливым рыбакам. История была следующей.

В давние времена Бог создал щуку и назначил ее королевой среди рыб. А дабы она имела отличительный знак, так сказать, регалии, сопутствующие царственной особе, то на голове рыбы нарисовал крестик. Об этой затее пронюхал дьявол и стал отлавливать щук да затирать крест. Прошло некоторое время, и гулявший на берегу Бог повстречал дьявола. Завязался разговор, а Нечистый возьми да похвастайся, что создал новый вид рыб, в точности походящий по описанию на щук. Стали они созывать своих рыб, а Бог и говорит дьяволу: «У моих рыбин есть отличительный знак ― крест на голове». Нечистый усмехнулся, тайно радуясь своим козням: «А у моих креста нет», ― и принялся хлопать хвостом по воде, призывая своих, как он думал, щук. Вода вспенилась, но щуки приплыли лишь на призыв Господа, и все они были с крестиками. Посрамленный дьявол, скрипя зубами, ретировался. С тех пор в голове щуки действительно находится крестообразная кость.

Получивший подарки Рудольф немного успокоился, воспоминания снова стали расплывчатыми, и паломник поспешил к харчевне, украдкой поглядывая на судно. Только теперь он точно знал, что его прошлая жизнь была как-то связана с причалившим с утра кораблем.

В это время Воинот передавал письмо епископу Герману[20]. Энгельберт Тизенгаузенский, Гельмгольд Люнебургский, Иоган Даленский и родной брат епископа Теодорих, чьи предки через несколько столетий будут верой и правдой служить России, стояли рядом, в воинском облачении, сверля глазами барона. Посол Гюнтера выглядел бывалым воином. Уверенный и даже немного нагловатый, свысока смотрел на присутствующих, перебирая в левой руке четки, в точности как у покойного фон Зальца, о чем Теодорих поведал брату.

– Я приказал Гюнтеру Штауфену самому явиться ко мне. Где он? ― грозно спросил епископ.

– Да? – удивился Воинот. – В первый раз слышу. Мой господин может быть где угодно. Может, к отцу поехал в Равенну. Император потребовал привезти налоги с новой провинции.

– С какой такой провинции? ― смущенно переспросил Герман.

– Насколько я знаю, грамота скреплена печатью. Там все написано.

Епископ обратил внимание на имперскую печать и, переводя взгляд на брата, буркнул:

– Налоги за мой счет, как же, ― и, повысив голос, добавил: ― Земли на север от Пскова принадлежат нам! Только нам!

– Рим считает иначе. ― Воинот достал из сумочки две монеты и на раскрытой ладони показал Герману. Причем подошел настолько близко, что Энгельберт выхватил меч и занес руку над головой для удара.

Монеты епископу ничего не сказали. Он даже поначалу не понял, в чем смысл, и лишь присмотревшись, узрел различия, о чем тут же позабыл. То, что предназначалось для магистра Ордена святой Марии Тевтонского дома в Ливонии, ― не заинтересовало епископа Дерпта. Так совпало, что утром на почтового голубя напал ворон, и многие расценили это как знак свыше. Все были в ожидании чего-то нехорошего, а тут еще слова посланника Штауфена несколько запутали уже сложившуюся картину развития событий у Германа. В регионе появился новый игрок, которого быть не должно и в возможные совпадения он не верил. С этого момента отложенная из-за событий в Самолве поездка в Германию приобрела новый смысл. Альберт Зюрбер[21], мутивший воду, пытаясь сместить архиепископа Николая и возглавить рижскую кафедру, вновь становился проходной пешкой, готовой перерасти в ферзя. И слова Воинота, по поводу мнения Рима, Герман воспринял как руководство к действию. Он нутром почуял, что ставка сделана на Зюрбера, и партия Николая, к которой он принадлежал, ― скоро развалится. Надо было искать выход. Ему не раз докладывали, что некоторые влиятельные кардиналы хотели бы от него избавиться, дай только повод. Впрочем, поводов было в достатке. Силенок не хватало.

– Я прочту письмо и завтра, возможно, напишу ответ. Барон Берлихинген, оставайтесь в городе и ждите моего зова.

– Как будет угодно, отец-епископ. Я буду ждать на корабле. ― Воинот поцеловал протянутую руку и удалился.

Герман раскрыл мелованный лист ватмана и стал жадно читать написанный каллиграфическим почерком текст, без единой помарки, словно по линейке, с заглавными буквами. Завитушки играли, дьявольски переливалась черная тушь, буква «С» подмигивала вверху наплывшей капелькой, как глаз. Выбеленный пергамент из какой-то новой породы овец немного смутил священника, но вида он не подал. Не до этого было. Епископу стало не по себе, дерзкое, нравоучительное письмо напоминало послание отца нашкодившему сыну.

«…В то время, пока я несу слово Христово варварским народам, обращая их в истинную веру, некоторые лжехристиане, прикрываясь именем Римской церкви, отцом-епископом Леаля и Дерпта, пытаются помешать нашему общему делу. Нечестивый рыцарь Рихтер, безбожник и колдун, с отрядом из тридцати язычников вторгся в провинцию Самолва и был пойман мною. Сей рыцарь будет передан апостольским легатам для свершения суда над ним и его покровителями, кои, по моему убеждению, непременно всплывут во время допроса».

– Каков ублюдок! Нет, так просто ты от меня не уйдешь. Пресвятая Дева, ну как мне ехать в Бремен, когда тут такое!? Этот гаденыш приведет сюда, если уже не привел, доминиканцев, и что дальше? Я тебя, Гельмгольд, спрашиваю. Теодорих! Да развергнутся небеса, пора вспомнить о твоей русской жене[22]. Отправляйся в Псков, набери отряд из ста человек, вербуй самых отпетых негодяев и поспеши на помощь нашим братьям в Ригу. Пусть славяне режут славян. Дай бог, Рига снова станет нашей.

Окружение Германа молчало. А что они могли ответить? Что им абсолютно наплевать, кто будет в Риге? Или что вытворяет Гюнтер в захудалой Самолве, от которой доход в жирное время пара пфеннигов? Это их ни в коей мере не касалось, каждый думал о своем лене. Килегунд[23] по обоим берегам Виндавы было четырнадцать, и возможность присоединить к своей волости еще одну занимала их гораздо больше. Однако вслух вельможи сказали иное, то, что Герман хотел услышать.

– Надо опорочить барона. А ты, Герман, спасешь его, ― предложил Энгельберт.

– Продолжай, мысль интересная.

– В обмен на твою милость он отдаст прусских язычников назад, а зимой, когда озеро замерзнет, мы навестим Гюнтера в его логове.

План мероприятий по противостоянию внезапно вышедшей из подчинения области вскоре был принят. Оставалось немного потянуть с ответом и вовлечь Воинота в какой-нибудь скандал. Знал бы Герман, что когда посол говорил о налогах, то не очень он и лукавил. Серебро и драгоценные самоцветы действительно были отправлены Фридриху, но это были не налоги, а плата за землю вокруг базилики города Бари, где покоились мощи святителя Николая. Истинным покупателем был обозначен некий Иннокентий из Смоленска, собиравшийся открыть не то университет, не то театр. И если бы выяснилось, что Гюнтер оказывает посредничество Православной церкви в формировании форпоста веры за рубежом, то Дерптский епископ мог смело обвинить всех самолвинцев в ереси. А пока что магистрат отсчитывал «звонкую» монету за доски и ковры, купленные у будущего вероятного противника.

Шульц сгреб последние пятнадцать монет в свой кошель, сжал его в потной ладони и на секунду замер. Что-то было не так. Судорожно разжав руку, он вынул монетку и с легкостью согнул ее пальцами.

– Господи! Только не это.

– Что случилось, друг мой? ― спросил Игорь Васильевич.

– Беда. Несчастье на мою голову. Высыпай обратно серебро.

Купец, развязав объемистый мешок, высыпал монеты на стол и стал наблюдать, как ратман дрожащими руками проверяет только что отсчитанное серебро. Семьдесят три монеты оказались фальшивыми. Шульц перекрестился, прочитал про себя молитву и еще раз проверил наличность. Ошибки не было.

– Надо вернуть деньги обратно, я обожду с оплатой.

– Игорь Васильевич, ― чуть не хныча пролепетал Шульц, ― я же сам получал их. Вот этими руками. Кто мне поверит? Сам знаешь, чего мне стоило занять это место. Чертовы брактеаты[24].

Шульц возненавидел казначея, настоятельно рекомендовавшего расплатиться с псковским купцом именно этими монетами. Это были те самые деньги, которые Грот отдал за прусских рабов. Популярностью брактеаты не пользовались, точного веса не имели, да и вообще, приобрели дурную славу в народе, благодаря чуть ли не ежегодному обмену на ярмарках с дисконтом. Тем не менее круг оборота фальшивых монет закончился, а, как известно, последний из этого круговорота всегда оказывается в проигрыше.

Немного посовещавшись, ратман и купец отправились к казначею, дабы утрясти возникшую ситуацию и решить ее миром. Но все вышло так, как предполагал Шульц ― деньги назад не приняли. Уверенные в своей правоте, пока дело не дошло до судебного разбирательства, приятели решили пожаловаться епископу. Обращались, так сказать, в последнюю инстанцию вертикали власти. Герман их выслушал, а когда узнал, что купец прибыл на корабле с Воинотом, чуть не подпрыгнул. Фальшивые монеты были изъяты, купленный товар арестован до выяснения обстоятельств, а Игорь Васильевич заключен под стражу.

Все дело было шито белыми нитками, но другого такого случая могло и не представиться. К пристани был направлен отряд кнехтов из личной стражи епископа для проверки судна на предмет обнаружения фальшивых монет. Для солидности отрядом командовал Энгельберт.

В два часа пополудни шестеро кнехтов стояли на причале, обдумывая как попасть на судно. Энгельберта с казначеем, безусловно, пропустили, а стражников ― нет. Воинот заявил, что судно его собственность, он здесь живет, а шарить по закромам в собственном доме ― не позволит никому. В доказательство его слов в сторону кнехтов ушкуйники направили два заряженных арбалета, установленных с левого борта кеча. Остальная команда в воинском облачении пряталась за рубкой и в случае атаки смогла бы дать отпор небольшому отряду стражи.

– Я еще раз, для тех, кто глухой, по-немецки повторяю, никаких фальшивых монет на судне нет! Есть только личные деньги моих людей, я за них отвечаю. Сможете в городе поймать за руку, ― нет вопросов. Купец и резаны с собой не имел, весь кошелек мытарю отдал, скажи мне, откуда у него фальшивки?

– Я того не ведаю, ― не стал возражать Энгельберт. ― Но у меня есть распоряжение епископа обыскать судно и арестовать фальшивомонетчиков. И я это сделаю, Господь свидетель.

– Что ж, тогда и я буду звать свидетелей, но не из твоих людей. Да хоть вон того монаха, с крестом на шее, что сюда идет. За ним как раз еще двое бюргеров тянутся. Троих видоков будет достаточно.

Вскоре приглашенные свидетели оказались на палубе возле грот-мачты. Рыцарь не стал проверять личные вещи экипажа, а с ходу предложил Воиноту показать свой кошель. Два золотых августала, абсолютно одинаковые с виду, легли на ладонь Энгельберта. Казначей прикоснуться не посмел, однако маленькими сальными глазенками пожирал блестящее на солнце золото.

– Одна из них фальшивая, вот эта, ― рыцарь указал пальцем на монету, где надпись была с сокращением, ― чеканщик недосмотрел, поленился.

Энгельберт никогда не сталкивался с золотыми августалами, предпочитая серебро. Да и отчеканено их было не так много. Посему и решил, что фальшивая та, на которой надпись короче.

– Я передаю указанную тобой монету для тщательного исследования, – заявил Воинот. – Только каким образом настоящее золото может оказаться фальшивым? Любой меняла с удовольствием отсыплет за нее серебро. А дабы она не пропала или не была подменена, предлагаю при свидетелях положить в мою шкатулку и опечатать.

– Согласен! – подтвердил Энгельберт. – Пусть будет так.

Павел принес бронзовую шкатулку в виде желудя, туда положили монету и ларчик закрыли миниатюрным ключом. После этого вещдок поместили в замшевый мешочек из-под специй, любезно предоставленный Снорри. Шнурок мешочка туго завязали и залили сургучом, на котором барон поставил печать своим перстнем.

Как только процедура была завершена, и мешочек был передан Энгельберту, Воинот отдал команду оруженосцу:

– Павел, седлай лошадей, мы едем к меняле.

– К какому меняле? Судья Дерпта сам разберется в фальшивке, ― вставил свое слово казначей.

– Интересно, а кто ж лучше разбирается в подлинности золота; меняла, ― который каждый день занимается этим, или судья, в чьи обязанности входит только следить за соблюдением закона? ― с издевкой спросил Берлихингер.

– Благородным людям не пристало обращаться к меняле, ― парировал Энгельберт.

– Сразу видно, что к Гробу Господа ты и близко не подходил. В Иерусалиме не считается зазорным пользоваться услугами менял.

Ливонский рыцарь хотел было ответить, но время и так поджимало, а посему просто махнул рукой.

– С меня хватит! Пусть решает епископ. Если потребуется, менялу вызовут в суд.

Воинот, Павел и Энгельберт поскакали к Герману, оставляя позади себя стражников и казначея. Видоки топали следом, надеясь на правоту хозяина судна, который в случае выигрыша дела как минимум выставит пиво, ну а в случае его проигрыша они смогут поведать приятелям о своем приключении. При любом раскладе свидетели оставались в прибытке. Едва процессия поднялась на холм и скрылась из вида, как к пристани подбежал запыхавшийся, с мокрым от пота пятном на груди мужчина, лет тридцати пяти. Он отдышался и, подойдя к сходням, с трудом переставляя ноги, спросил:

– Корабль из Самолвы?

– Да, ― ответил Снорри.

– Мне срочно надо переговорить со Снорри Стурлассоном или бароном Берлихингером. Я ратман Дерпта, Шульц.

Помощника судьи привели в рубку, усадили, дали напиться, после чего он поведал историю, которая расставила все на свои места. Игорь Васильевич томился в застенках монастыря, мерзавец-казначей, явно заинтересованный запутать следствие, ― на свободе, а Воинот как минимум под подозрением. Отдавая должное Шульцу, он сразу сказал, что купец пострадал из-за его невнимательности, отчего уважения к ратману прибавилось.

– Ты сам, непосредственно варишься в этой кухне, должен знать, как решаются подобные дела. Что в таких случаях делают? ― спросил я у ратмана.

– Да ничего сделать нельзя. Арест купца это предлог, для каких-то других, более высоких целей. Я же видел, как Герман поначалу отнесся к моему рассказу, а как только Игорь Васильевич ляпнул, что прибыл на корабле из Самолвы, то сразу переменил свое отношение. Мне кажется, епископ даже обрадовался.

– Понятно. А что делают, дабы освободить из-под стражи до суда? Залог там внести, либо поручительство написать?

– В принципе, ― ратман уставился на бочонок с сухим вином, снабженный краником, выпить ему больше не предлагали, и продолжил свою мысль на сухое горло: ― Можно внести двойную сумму от спорных денег, при условии, что уважаемое лицо приютит арестованного у себя, но против воли епископа никто не пойдет.

– А как же презумпция невиновности?

– Это только для знати, купец, если он не член гильдии, практически бесправен. Тут не Рим, даже не Ливония, ― это Дерптское епископство. Все, что можно, я сделаю. Нужно только серебро для судьи, гривны две, не более.

Пришлось задуматься и мне. Уголовное право в землях Дерптского епископства было весьма туманным. Свод документов в первую очередь касался знати, с ее многочисленными привилегиями, выданными в разное время, как правило, в угоду сложившейся политической обстановке. Но был один момент, который четко регламентировал, что лицо, уличенное в преступной деятельности, нанесшей ущерб, эквивалентный сумме не более трех марок, могло откупиться, внеся шесть марок. Даже если не вдаваться в подробности дела, а Игорь Васильевич был явно не виновен, то семьдесят три монетки никак не превышали трех марок, а точнее, составляли менее половины новгородской гривны. То есть, при умелой постановке вопроса, дело можно было решить одним махом. Купец признавал наличие у него фальшивых монет, полученных в результате торговой операции, соглашался выплатить штраф, а так как злого умысла в его намерениях не было (добровольная сдача фальшивок), то после оплаты был свободен как ветер. Моральная сторона судопроизводства и подлого поступка казначея откладывалась до лучших времен.

– Шульц, ты понимаешь, что Игорь Васильевич выгораживает тебя в ущерб самому себе?

– Да, господин Алексий, я это понимаю. Скажу больше, мы с ним старые приятели. Несколько лет назад он попал в одну неприятную историю, и тогда я ему здорово помог. А потом он помог мне. Так мы и подружились, но теперь я даже не знаю, как ему отплатить за его добро.

– Тебе не придется об этом думать. Когда-нибудь ты окажешь ответную услугу ему, а сейчас вот тебе восемь гривен, ― я открыл шкафчик в каюте, взял восемь брусочков серебра и выложил на стол перед Шульцем, ― сделай все что нужно, но купец должен быть на судне уже завтра, целым и невредимым.

– Уверен, этого будет достаточно, ― сказал ратман, пытаясь спрятать гривны в свой кошелек, но размер мешочка был явно маловат. ― Э-э… не помещаются.

– Вот, возьми этот.

– Ух ты! С тремя слонами! Да такой кошель есть только у жены Теодориха, брата епископа. Это ж предмет зависти. Многие женщины готовы сделать все что угодно, ради такого кошелька.

– Дарю. Кстати, пусть это будет нашим маленьким секретом.

– Господин Алексий, спасибо, да я да за такой подарок… да я сквозь стены пройду.

Через несколько минут ратман покинул судно, обычным путем, через дверь, не ломая перегородки каюты. Воинот же в это время ставил на место обнаглевшего епископа Германа. По его требованию был вызван меняла с торговой площади, и бременский ростовщик с недоумением крутил в руках золотой августал, не понимая, как выдать настоящую монету за фальшивку.

– Господин епископ, это самое настоящее золото и монета ничем не отличается от моих.

– Внимательнее смотри, надпись читай. Ничего не заметил? ― потребовал Герман.

– Это высшей марки августал, мне больше нечего сказать. ― Меняла возвратил монету епископу.

Герман взял монету, посмотрел на нее и понял, что это не то, на что он рассчитывал. Скудность нумизматических познаний Энгельберта была вопиющей, он привез совершенно другой, настоящий августал, от которого не было никакой пользы. Интрига развалилась.

– Идиот! Господи, меня окружает стадо баранов!

– Как скажете, господин, ― меняла согнулся в поклоне чуть ли не до пола.

– Да не ты, прочь с глаз моих! ― Епископ подошел к окну, прикрыл глаза и попытался успокоиться. ― Барон, ― произнес он максимально ледяным тоном, ― ответа Гюнтеру Штауфену не будет. Передай ему, что я хотел бы увидеть Рихтера у себя, дабы вершить суд здесь, в Дерпте.

Ближе к полудню следующего дня судья города, не раздумывая, вынес смертный приговор Игорю Васильевичу. Все имущество купца подлежало конфискации, а сама казнь переносилась на ближайшее воскресенье. Сидевшие в зале заседания приглашенные купцы недовольно поворчали, мол, если дела и дальше пойдут так, то лучше вовсе отказаться от монет.

– Как же так? ― крикнул купец из Риги. ― Он только потрогал их. Уважаемый судья, подскажите, как нам отличать фальшивые монеты от настоящих, если их даже в руках держать невозможно?

Но судья уже не слушал возгласы из зала, он сам прекрасно понимал, что его решение несправедливо, однако противиться воле епископа не посмел, приступая к рассмотрению следующего дела, касающегося долей наследства дочерей вдовушки, вышедшей на прошлой неделе замуж. Единственное, что он сделал, так это подмигнул своему помощнику Шульцу. Ратман тайный знак уловил и показал Игорю Васильевичу большой палец руки.

Когда псковского купца выводили из зала заседаний, в коридоре стражник, пока никто не видел, втолкнул его в комнатку и, указав пальцем на сверток с одеждой, тихим голосом сказал:

– Быстро переодеться.

Даже в самых захудалых мясных лавках он никогда не ощущал ничего подобного: это был запах смерти и разложения. Такой смрад носился над скотобойней, когда в запальчивости не успевали прочистить желоб для стока крови и она выплескивалась в навоз. Преодолевая себя, купец сделал шаг вперед. Лохмотья были грязны, отвратительно пахли, но он проворно скинул меховую жилетку, рубаху, сапоги, а затем, плюнув на все, стащил порты с лампасами. Как только переодевание было завершено, из комнатки уже вывели оборванца-навозника. Через пару шагов Игоря Васильевича завели в какой-то чулан, где томился абсолютно голый человек, прикованный к стене с окровавленным ртом и повязкой на глазах.

– Это Каспер. Убийца и насильник. Он нас не слышит. Теперь, он ― это ты, ― стражник бросил сверток с одеждой купца на пол и тихим голосом продолжил: ― Запомни, тебя звать Саелас, возьмешь бадью с нечистотами и отправляйся к реке. Справа от пристани выльешь дерьмо и оставишь кадку там. Соболек тебя уже ждет на лодке. Да поможет тебе Господь, только не торопись.

Игорь Васильевич перекинул ремень бадьи через плечо, с трудом поднял ее и, надвинув капюшон на глаза, неспешной походкой побрел в сторону проема полуоткрытой двери, сквозь щель которой пробивался поток света, освещавший парящую в воздухе пыль.

Пройдя внутренний двор, купец вышел с левой стороны площади и, обогнув пару деревянных домов, услышал недовольный голос подвыпившего бюргера:

– Снова Саелас дерьмо поволок. Сколько раз я тебе говорил не ходить этой дорогой? Сейчас я тебя искупаю в твоей бадье.

– Оставь его в покое, ― послышался другой голос, ― не каждый день нам перепадает хорошее вино. Станешь его макать, да сам вымажешься. А нам потом с тобой тут сидеть да нюхать.

– Тебе повезло, Счастливчик[25], – выдал подвыпивший бюргер и сплюнул на землю. – Но в следующий раз не обессудь, искупаю.

Уже через час, вымытый, в чистой одежде псковчанин сидел в каюте кеча и восстанавливал потраченные нервы медовухой, слушая анекдоты, рассказываемые дядей самолвинской княжны. Не каждый день тебе зачитывают смертный приговор, может, оттого и шла медуха как кисель. Настоящий же Саелас отсыпался в своей каморке, положив под голову относительно новую рубаху, холщовые штаны и почти не ношенные карбатины. Пустая фляга валялась рядом, а девица легкого поведения давно уже убежала. Золотарю снились сны, где он гулял по полю, усеянному цветами, вдыхая ароматы медовицы и чабреца, недоступные ему в настоящей жизни. Травма головы, полученная в детстве, лишила его обоняния. Видение было прекрасно, и Саелас улыбался, шмыгая носом во сне.

Местность, где Серебрянка вливается в Сож, когда-то лежала нетронутой. Одна бескрайняя пуща, принявшая в себя крохотные озерца посреди тысяч болот, которые незаметно, год за годом, заволакивала трясина. Прошли столетия, перед тем как стал наступать лес. Сперва появились карликовые сосенки, которые с трудом удерживались на кочках в трясине. Они появлялись и исчезали, но постепенно болото крепло, высыхало, и вскоре могучие еловые исполины стали править в этой земле. А потом пришли люди и внесли свою лепту. Высокие деревья превратились в крепкие дома, а на освободившихся землях заколосились рожь. Не зря старики утверждают, что всему свое время; вот и здесь настало время перемен, потому как истинное дитя природы ― человек, не может довольствоваться только прошлым. В деревне Свиртила стоял колокольный перезвон. По случаю открытия нового храма из Смоленска прибыл сам Ермоген, прихвативший с собой церковный хор и знаменитого на все княжество звонаря Герасима. Помимо представителей церкви, в качестве приглашенных гостей присутствовали: Рысенок, Савелий и парочка бояр, ближайших соседей по реке. Рота почетного караула отряда «Меркурий» выстроилась в две шеренги по обе стороны от красной ковровой дорожки, воздвигнув из копий с флажками арку, под которой проследовал Ермоген со священнослужителями. В этот момент грянул хор, под аккомпанемент двенадцати колоколов. Пели «Славься».

По окончании гимна почетный караул поставил копья вертикально, четко развернулся и сделал три шага в разные от дорожки стороны, под барабанную дробь. Как только барабан замолк, витязи повернули направо, стукнули древками копий о мощенный камнем двор и промаршировали к воротам церкви. На этом светская часть мероприятия была закончена. Ермоген освятил храм, отслужил молебен и уединился в келье, дабы отдохнуть от трудов праведных и переодеть облачение. По протоколу ему еще предстояло встретиться с воинами, посетить общую столовую и казарму, после чего путь лежал в хорошо известное ему место, крепость у камня, где его поджидал византиец. Спустя полчаса в дверь кельи постучал Иннокентий и, дождавшись разрешения войти, известил смоленского епископа, что меркурьевцы собрались.

Выйдя за ворота храма, священники три раза перекрестились на крест купола, поклонились и сели в крытую повозку, чем-то напоминающую фиакр девятнадцатого столетия, любезно предоставленную Евстафием.

– С возрастом начинаешь ценить комфорт, Иннокентий, ― с упреком самому себе сказал Ермоген. ― А ведь совсем недавно я мог за день пройти два десятка верст, и краюха хлеба с засохшей луковицей были для меня даром Божьим.

– Времена меняются, а с ними и люди.

– Наверно, ты прав. Но знаешь, я счастлив. Посмотри вокруг, ― Ермоген отодвинул шторку, прикрывающую окошко, ― люди стали жить лучше, в каждом доме печь, на Пасху из этой деревни доставили шесть сотен яиц. У каждой семьи большой огород, а их поля? Ты видел, какие у них поля?

– К великому сожалению, это только здесь. В остальных местах гораздо хуже. Люди теряют веру, снова собираются по лесам, возрождают капища. Празднуют языческие праздники наравне с церковными.

– Знаю. Но это ― наша особенность. Должно пройти время. Поверь мне, более набожного народа ― нет на всем белом свете.

В этот момент возок остановился, кучер открыл дверцу и откинул лесенку. Епископ оказался во внутреннем дворике казармы. Прямоугольное здание из красного кирпича, деревянных надстроек, темно-бордовой черепичной крышей возвышалось на два этажа и выглядело одновременно красивым и каким-то по-военному мрачным. С правой и левой стороны к казарме примыкали конюшни, построенные как стороны трапеции, соединявшиеся с трехметровой стеной, правда, до конца не достроенной. Вход в казарму защищало крыльцо с крутым лестничным подъемом, не дававшее с ходу выбить дверь тараном, украшенное двумя флагами и иконой Георгия Победоносца. На вымощенной камнем площадке перед ступеньками стоял Свиртил, сверкая на солнце отполированными до блеска латами в окружении десяти командиров.

Ермоген перекрестил воинов, грозно взглянул на мужичка, в спешке убирающего строительный мусор у стены, поклонился иконе, еще раз сотворил крест и зашел в здание. Смотреть особо было нечего. Первый этаж состоял из длинного коридора и трех больших комнат, включавших в себя: кухню, столовую, оружейную. Две большие печи отапливали все помещение. Второй этаж был разделен на пять комнат, сообщающихся между собой также коридором, только, в отличие от нижнего этажа, выходящим на противоположную от двора сторону. Комнаты были оборудованы деревянными настилами, но судя по постельным принадлежностям, в казарме ночевало далеко не все воинство. Данная особенность от внимательного взгляда епископа не ускользнула, и он улыбнулся. Оно и понятно, пришлые литвины успели пережениться, следовательно, ночи проводили в своих семьях. Но не это обрадовало Ермогена, а то, что воины теперь были крепко привязаны к земле. Спустившись по второй лестнице через кухню, делегация оказалась в подвальном помещении. Здесь хранились запасы продовольствия с дежурившим у дверей мордастым котом. Зверюга был непонятной, серо-рыжей масти с короткими кисточками на кончиках ушей и слишком крупным, даже для вскормленного на сметане домашнего питомца. Но самое интересное, что рыжие пятна на спине отчетливо напоминали шестиконечный крест.

– А это кто? ― спросил Ермоген у Свиртила.

– Это? Да я не знаю, дети в лесу зимой нашли, сюда принесли. Теперь Е… ентот кот кладовую стережет.

Зверюга сверкнул глазами, подкрался к епископу, присел, обнюхал натертый жиром сапог и, лизнув его, прошмыгнул на выход. С кухни, куда он побежал, раздалось не то мурлыканье, не то рычание и голос стряпухи:

– Ермогеша! Вот ты где, иди сюда, я тебе молочка налью.

Меркурьевцы виновато потупились. Кличку кота они, конечно же, знали, но кто мог предположить, что такой казус может произойти?

– Ваше преосвященство, извольте потрапезничать с нами, ― прервал затянувшуюся паузу Свиртил, ― по случаю освящения храма у нас праздничный обед.

Его преосвященство отказываться не стал. Аромат, исходивший от яств, когда они проходили возле кухни, до сих пор щекотал ноздри и дразнил желудок, а последний раз священники ели по дороге из Смоленска; впрочем, удивить богатством блюд Ермогена не смогли. Добротная, сытная еда с изобилием мяса, кашей и пирогами. Вместо вина или медовых настоек ― морс. О празднике напоминал лишь огромный самовар, который епископ внимательно осмотрел, и белые скатерти на столах.

Покинув деревню и Свиртила, вынужденного принимать приехавших смоленских бояр, кортеж с епископом в сопровождении Савелия и отряда Рысенка насчитывавшего четырех всадников, последовал по хорошо укатанной дороге, без ям и кочек, кое-где посыпанной толченым кирпичом и явно обозначенными канавами по обочинам. Не так давно проложенная просека теперь превратилась чуть ли не в средневековый автобан. Почти четыре сотни беженцев, переселенцев и выкупленных на рынке Мстиславля рабов были задействованы на возведении насыпей, трамбовке и рытье земли. Жаль, не все согласились остаться в этих местах: кое-кто поселился севернее по реке, кто-то подался в столицу, но и на том спасибо. Единственное, что не получилось, так это перенаправить движение по тракту Смоленск-Орша-Мстиславль через форпост меркурьевцев. Слишком существенным выходил для путешественников крюк, а потеря в целые сутки измеряется не только временем, но и прочими расходами. Так что редкие остовы бараков и одинокие могилы, возникающие по обе стороны от дороги, служили напоминанием, какую пришлось заплатить цену. Ехавшие же в крытом возке священники были не склонны обращать свое внимание на различные мелочи.

– Сейчас все последние новости узнаем, – произнес Иннокентий, когда повозка сбавила ход. – Евстафий сказывал, что никеец только на днях заявился.

– Брось, ― почесывая нос, произнес Ермоген, ― все новое ― это хорошо забытое старое. Ну, поведает он нам, кто кого прирезал и кто чье место занял. Суть наших отношений-то не изменится. Главную новость везем мы с тобой, Иннокентий. Дай бог, выгорит наше дельце. Иначе тяжко Смоленску придется.

– Не скажи. От того, кто на самой верхушке восседает, многое зависит. А то, что у него там за власть дерутся, так это испокон веков было.

– С каждым годом мне все больше кажется, что былая империя уже никогда не восстановится. Выдохлась, выродилась, сожрала саму себя. Византия чем была велика, что еще со времен Аркадия всегда следовала своим путем, опираясь исключительно на силу гоплитов и хитрость политиков. А как только закончились одни, стала судорожно балансировать, искать замену потерянным копьям. Не вышло, оступились хитроумные политики. Подумать только, опереться на наемных союзников? Нет и не может быть у империи ни союзников, ни друзей. Так, допустимо кратковременное совпадение интересов, не больше. Вот и мы для нынешних никейских политиков имеем лишь временный интерес. Так что я историям Алексия о дружбе и помощи хоть и верю, но надежды на его покровителей особо не питаю. Более того, во мне все крепче растет уверенность, что он уже давно действует без оглядки на кого либо.

– А хватит ли у него сил?

– Думаю, хватит. Ты сам видел, какие орлы эти меркурьевцы. Это у отца нашего, упокой господь его душу, была шайка каких-то обормотов под рукой.

– Отчего же, Аристарх был первым мечом у Дуки Ватаца.

– Какая разница, первым или вторым? Сейчас все иначе, да и нет у нас никого, к кому б с тайной обратиться можно было.

Священники разговаривали в возке всю дорогу. Несколько верст, разделяющие крепость у камня и деревню, а вернее с этого дня уже село, четверка лошадей преодолела бы за пару часов, но Ермоген не любил быстрой езды, считая, что все должно быть в жизни размеренно. Кучер привычки епископа знал, а посему волю кнуту не давал, лошадок не напрягал, и кортеж прибыл на место только к вечеру. Возможно, так вышло случайно, а может, потому, что все темные делишки вершатся при власти луны; как бы там ни было, новость, привезенная Ермогеном, была с душком, а в политике иначе и не бывает.

В кабинете, при свете свечей на четырех подсвечниках, удерживающих на столе мелкомасштабную карту, стилизованную выпускающими фонтанчики воды китами, невиданными рыбами, хвостатыми птицами, драконами и не менее загадочными зверьми, присутствовали трое. Сверясь с купеческими кроками, Иннокентий красным карандашом прочертил маршрут каравана, осмотрел творение своих рук и дорисовал еще два возможных пути, но уже синим цветом, после пересечения реки.

– Тут, Алексий, один очень важный аспект, – тихо произнес Ермоген. – Они не просто золото везут, а реликвии наши, что из святынь Константинополя уволокли.

– Ваше преосвященство, вы же сказали, что это золото короля Белы.

– Номинально так оно и есть. Фактически же это золото принадлежит венецианцам. Бела попросил о помощи, согласился со всеми их условиями, лишь бы привели армию. Ты представляешь, куда это наемное войско может повернуть, пока будет топать на помощь убегающему королю?

– А что, разве сроки не оговорены? ― спросил я.

– Оговорены. До конца этого года. Только кочевники Бату движутся гораздо быстрее. Если и дальше так пойдет, то наемники, скорее всего, будут уже не нужны. А что случается, когда саранча жрать хочет, а поле, на которое она летит, уже голое?

– Под удар попадет Полоцк, ― предположил я, ― затем они выйдут к Западной Двине и по льду, как по дороге, смогут дойти до Смоленска. Подождите, кого они смогут нанять? У Ордена свободных войск нет. Они сами набирают паломников со всех земель. Датчане не дураки, им бы свое удержать. Свеи еще пару лет вне игры.

– Алексий, они наймут литвинов, пруссов, лэтов, кого угодно. Уверен, и новгородцы с чудью там будут. А для того, чтобы разорить княжество, не обязательно захватить столицу. Достаточно пройтись по Вержавлянам да сжечь Торопец[26]. Так что, проще предотвратить, чем расхлебывать, когда уже будет поздно.

– Ваше преосвященство, всего два вопроса. Откуда это все известно? Я, например, даже о попытке подобной не слышал, а вы досконально маршрут знаете.

Ермоген рассмеялся. За ним стал улыбаться Иннокентий.

– Во-первых, это несложно предположить. После разгромного поражения Венгрия осталась без армии, но с еще сильными соседями под боком. Даже глупец стал бы ворочаться, дабы обезопасить себя, а сын Андраша слишком умен. Впрочем, если бы Даниил немного думал, то мог бы уже откусить приличную провинцию, но это к делу не касается. Во-вторых, за некоторыми реликвиями, так глупо потерянными вами, византийцами, мы пристально наблюдаем, и если подворачивается возможность… Дальнейшее уже не интересно. Хоть ты, Алексий, уже больше наш, русский, чем никеец, все равно некоторые вещи должны оставаться тайнами. Какой второй вопрос?

– Исполнителей убьют?

– Возможно, ― епископ скривился, врать не хотелось, ― ты же понимаешь, дело тайное. Хочешь своих спасти ― придумай что-нибудь. Тогда и решим.

Как ни хорошо сработала разведка, а многие нюансы, касательно наличия охраны и конечной точки маршрута ― остались не выясненными. Мы только могли предположить, кому везут золото и сколько его будет. Ермоген лишь обмолвился, что человек, выведавший эту тайну, послал своего сына вслед за обозом, а уж тот как-нибудь известит.

Второй темой разговора стало обсуждение налогов и чеканка монеты. Село, вместе с окрестностями, в котором хозяйничал Свиртил, если считать детей, разрослось до полутысячи человек с гаком. Политика выдачи пяти гривен в качестве подъемных давала результаты. Многие литвины перевезли своих родичей, но основную долю мигрантов составляли беженцы с юга Руси. Земля, как говорится, слухами полнится, а русский народ весьма охочий до дармовщинки. Священнослужителей в первую очередь интересовала церковная десятина, которая высчитывалась после оплаты основных налогов. Полагаться на сознательность ― было не принято, а данные, подаваемые старостой, как-то не увязывались с текущим положением дел. Один только колбасный цех приносил в год шестьдесят гривен чистого дохода, а еще была мельница, пилорама, кирпичный завод, кузница, птицефабрика, столярный цех и мастерская по пошиву одежды. По подсчетам помощников Иннокентия, в казну епископа должно было отправляться семьдесят гривен, вместо заявленных тридцати. И дело все упиралось именно в меркурьевцев. Село обеспечивало себя полностью, но содержание войска сжирало почти всю прибыль, да еще мне доплачивать приходилось. Этого посланные из Смоленска монахи и не учли, подавая свои отчеты. И тут выяснилось, что заблуждался именно я. Церковь требовала оплатить единый налог, с валового дохода, как это делают все уже более ста лет. Сглупил в свое время Ростислав Мстиславович, да и отписал скопцу Мануилу грамотку в одна тысяча сто тридцать шестом году. Десять процентов! С полюдья, с продаж, с мыта, с виры, с гостевых и прочих доходов. Как инвестировать в таких «тепличных» условиях, как содержать войско? Бог с ним этим поповским налогом, кабы я отстегнул главе княжества, а он уже со своей доли оплатил эту пресловутую десятину. Дудки, с меня спросили по полной. Портить отношения не хотелось, и мне пришлось принести сундучок с монетами.

– Это образцы монет, которые можно чеканить в Смоленске, ― сказал я, открывая сундучок. ― Не знаю, приживутся ли они, но с чего-то надо же начинать? Посмотрите, каждый номинал в отдельном мешочке.

Иннокентий вытащил первый попавшийся под руку столбик с монетами, развязал упаковку, взял два кружочка достоинством в четверть гривны и протянул один из них епископу. Следующий мешочек содержал одну пятидесятую часть гривны. Вскоре четыре образца монет лежали на широкой ладони Ермогена, а пятая, размером с копейку, оказалась на столе.

– Качество чеканки превосходное. Только нужны монеты мелкого достоинства, гривной и по старинке расплатиться можно. Да только не каждый смолянин ее имеет. Вот эти, самые маленькие, с белкой, идеально подойдут.

В то время монеты чеканили вручную, с помощью штемпелей и молотка. Одного удара по заготовке для крупной монеты было явно недостаточно. Монеты большого диаметра просто отливали в специальных формах, а затем вручную доводили шероховатости. Именно на изготовление гривен и рассчитывал я. Винтовой пресс уже лежал в ящиках, оставалось только собрать и установить механизм, и мне было непонятно, отчего мое предложение не нашло поддержки.

– Почему только мелкие? – спросил я. – Вы даже не представляете, сколько сейчас в обращении «липовых» гривен. Прутик отливается из серебра пониженной пробы и только сверху приливается тонкий слой серебра высокопробного. На это просто пока не обращают внимания, но поверьте, когда-нибудь муть всплывет и доверие будет подорвано. Княжеству необходимы свои монеты, и желательно разнообразного достоинства. Чем крупнее монета, тем сложнее ее изготовить, следовательно, и подделать. Помимо этого, у нас появится возможность кредитовать население.

Иннокентий ловко подбросил монетку большим пальцем руки, поймал ее, положил на стол ребром и, покатывая насечками гурта по деревянной поверхности, неспешно заговорил:

– Алексий, все это хорошо. Наличие монет укрепляет власть, но где взять серебро для чеканки? Допустим, князь издаст указ, по которому любой житель сможет принести свое серебро и получить взамен готовую монету, за вычетом одной пятидесятой от веса. Кто возьмется чеканить, и понесут ли люди свои богатства? Ведь каждый смолянин потеряет часть нажитого. Нажитого порой непосильным трудом.

– Вам известно, что я ездил в Моравию. Сейчас там полным ходом идет разработка восьми шахт. Долевое участие Гюнтера Штауфена позволяет получать около девятисот пудов серебра. Два раза в год слитки будут отправляться морским путем в Орешек, оттуда в Новгород, ну а затем в Смоленск, где ювелир Барух и станет чеканить. Поначалу, конечно, возникнут сложности, но, думаю, со временем все утрясется.

– Не утрясется! ― воскликнул Ермоген. ― Думай, что говоришь. Я не позволю иудею заниматься чеканкой княжеской монеты.

– Да какая разница, какого вероисповедания ремесленник?

– Чеканкой должны заниматься мы! И только мы. Люди должны доверять новой монете, быть абсолютно уверенными, что она соответствует всем утвержденным параметрам. А это сможет гарантировать только церковь. Ты же предлагаешь прямую дорогу в никуда. Иудей уже через год станет делать их более легкими, а затем и вовсе порчеными. Знаю я их подлое племя, там, где есть выгода, своего не упустят.

– Да уж, приехали. Ваше преосвященство, никто в мире не заинтересован в том, чтобы Русь укреплялась. Я просто предложил свой вариант помощи. Решать вам. В сундуке серебра на сто гривен. Это десятина с моих земель за три года. Большего я не готов платить.

Монеты вновь оказались под крышкой сундучка, Иннокентий запер его на ключ, и мы отправились спать. Если уж Ермоген не понимает, какие выгоды ему были предоставлены, стараясь взять под контроль монетное производство и запороть все на корню, лишь бы получать свой «Schlagschatz»[27], то что говорить об остальных? Теория о происхождении и природе денег – не просто забавный исторический курьез вроде геоцентрической модели Птолемея, в его время казавшейся вполне разумной, но впоследствии развенчанной. Именно на ее базе возникла макроэкономика, стремящаяся объяснить, почему возникают финансовые бумы, почему каждый финансовый пузырь рано или поздно лопается, и как управлять циклами деловой активности. А я тут за один вечер пытался втолковать курс целого семестра. Глупо получилось, надо было все упростить и не надеяться на образованность священнослужителей.

Утро следующего дня ушло на подбор очков для епископа. Еще вечером я заметил, что Ермоген сильно щурился, когда рассматривал мелкие детали. Сначала я предложил ему посмотреть через увеличительное стекло на ползущую гусеницу, а затем рассказал об очках. Обрадовавшись, что зрение вновь позволило читать, священник заявил:

– Я тут поразмыслил немного и пришел к выводу, что с княжеского дозволения Евстафию по силам взять под контроль монетное производство. Место для мастерской я ему выделю на Подоле. Пусть приступает к работе и нанимает мастеров по своему усмотрению. Но церковное серебро он переделает в монеты бесплатно.

– Согласится ли Евстафий? Насколько я знаю, у него прекрасно отстроенное подземелье, места там предостаточно. Зачем строить отдельное здание?

Ермоген посмотрел на меня особым, как смотрят на юродивого, с капелькой сожаления взглядом и развел руками.

– Алексий, я понял бы, если твой вопрос задал инок или служка. Но от тебя… не ожидал. Власть с ее князьями переменчива, лишь только церковь вечна. То, что выставлено напоказ, не всегда есть суть. Мелочь будут клепать на Подоле, а все серьезное ― в надежно укрытом месте.

– Ваше преосвященство, извините, отстал от времени. Как-то об этом не подумал. Зато теперь я знаю, куда надо везти золото, если все будет удачно.

– Вот таким ты мне больше нравишься. А то нес вчера всякую чепуху, Баруха в дело захотел взять. Думаю, и без моравского серебра работы в этом году будет предостаточно. Я постараюсь уговорить епископов, а когда все сосредоточится здесь, у нас…

Теперь мне стало понятно, почему Ермоген настаивал на производстве под своим контролем. Дело было даже не в новых технологиях и попытке насытить монетой княжество. Священника устраивало существующее положение дел. Он просчитал наперед возможные варианты с драгоценным металлом и даже придумал, как его использовать с пользой для дела, а именно укрепления своего влияния. Что касалось изменчивости власти, с ее приходящими и уходящими князьями, то и тут он был прав. Вещи, которые ускользают от взгляда обывателя, лицо, наделенное властью, видит очень отчетливо.

Ермоген уезжал в Смоленск, везя за собой четыре подводы с будущим монетным цехом. И как часто бывает, второстепенное, оставленное про запас или на всякий случай ― становится основным. Современные нумизматы часто спорят о безмонетном периоде в истории нашего Отечества. Отчего на протяжении почти двухсот лет Русь отказалась от чеканки? Думаю, что именно из-за самостийных князей, не видевших дальше своего носа. Количество денариев и дирхемов, попадавших в их княжества за счет торговли с соседними странами, их вполне удовлетворяло, а внутренний рынок тем временем перешел практически на весовую систему счета задолго до кровавых событий конца первой половины тринадцатого столетия. Это сейчас понятно, что вливание инвестиций оживляет экономику, а тогда речи о каких-либо существенных проектах практически не велось. Да что там говорить, прекращение строительства каменных зданий один из самых ярких маркеров. И вот настал момент, когда импорт настолько превысил экспорт, что вместо притока монет начался их отток. Что в это время делали князья, обязанные заботиться о своем народе? Ровным счетом ничего. Есть серебряные слитки ― ими и пользуйтесь. То, что эти гривны у соседей стоили гораздо меньше их эквивалента в монете, князей-отцов ничуточки не волновало. В итоге монеты вовсе исчезли из оборота. Их прятали, откладывали на «черный день», как потом денежные знаки звездно-полосатой державы, а сырьевая экономика катилась тем временем в тартарары. Можно было пойти по пути той же Бухары и наклепать «черных» дирхемов для внутреннего оборота, но и этого не сделали. Одним словом ― наступал кризис. Это и обсудили мы с Ермогеном перед его отъездом. Епископ отнесся к моим словам с пониманием, выдавив из себя с трудом давшуюся ему фразу:

– Пока нет единой Руси, нам удобнее, чтобы все оставалось по-старому, иначе мы дадим лишний повод. Слабы мы еще, очень слабы. Вот будет у Смоленска десять тысяч закованных в броню всадников, тогда и начеканим своих монет, а пока ограничимся «белками».

Через неделю после разговора с Ермогеном в крепость у камня примчался Евстафий. Купец прибыл не один, а с тремя отроками, как позже выяснилось, отправленными Пахомом Ильичом на стажировку в Смоленск. Двое из них были сыновьями Ивана и Ефрема, а третий ― знакомый мне корел Валит.

– Надо учить молодых, от стариков сейчас проку не будет. Времена меняются, ― сообщил Евстафий, представляя мне молодцов, выстроившихся по росту.

Мальчики были одеты на ливонский манер. Синие застиранные котты, доходившие практически до колен, с рукавами на завязках и беретами с пером чуть не вызвали у меня смех. Дело в том, что на груди, с левой стороны, красной нитью на латыни были вышиты имена отроков: Гвидон и Николай, видимо, специально для меня. На ногах стажеров карбатины с обмотками, а ремни с желтыми бляхами, помимо кошельков несли длинные ножи в деревянных, обшитых черной кожей ножнах. Через плечо у каждого была перекинута сумка, судя по пухлости, предназначенная для экстренной эвакуации, когда в нее запихивают все, что попадется под руку. Главное объем.

– И чему ты их учишь? ― спросил я у Евстафия.

– Как чему? Известное дело ― торговле. А сейчас, вот, так сказать, в духе нового времени, искусству чеканки монет. Помимо этого, они умеют стрелять из арбалета и владеют мечом.

– Ага! Вы, ― обратился я к молодежи, ― сейчас идете к причалу, там дядька Ратибор рыбу удит, скажите, что Лексей прислал, дабы вы воинское мастерство свое показали. А мы с уважаемым Евстафием в теньке отдохнем, да понаблюдаем за вами.

Как только отроки убежали, мы с Евстафием отправились в беседку, с крышей, изогнутой как раскрывшийся цветок с вздернутыми вверх лепестками, выполненную в форме пагоды, где Пин Янг частенько попивал чай, наслаждаясь шумом листвы от растущей рядом березы. Китаец после путешествия в Моравию стал все чаще вспоминать свою родину, постоянно что-то рисовал и старался быть незаметным, медитируя то в беседке, то выходя к обрыву, где река с шумом ополаскивала два валуна. На данный момент он практически перебрался в Смоленске к Ишае, так что сюда кроме меня редко кто заглядывал.

– Скажи мне, Евстафий, почему ты решил выбрать мальчишек?

– То не я. Ермоген попросил. Сказал привлечь только надежных людей. А кого мне было выбрать, как не их? Из всей дюжины отроков, что освоили грамоту и арифметику, только у этой троицы к торговле душа не лежит, я это чувствую. Гордые слишком, но жадные до знаний. Может, чеканке обучатся?

– Молотком по штемпелю стучать любой подмастерье кузнеца сможет. Так что не тех ты привез.

– Вот зараза! Как знал, что проку не будет. Куда мне их теперь?

– Оставь. Посмотрим, вдруг сгодятся на что? Тем более что я как-то обещал Валиту обучить его новому ремеслу. Отчего бы не попробовать?

– Тоже верно, – пожав плечами, согласился Евстафий.

– Я тебе механизм послал. Его обслуживать хоть и не инженер должен, но как минимум весьма образованный работник, а это не один год учебы. Ладно, решаемая проблема. Если ты утверждаешь, что ребята жаждут получать знания, то ждать, что все сделается само собой, не следует. Есть про запас идея, но о ней позже.

В это время во дворе раздались звуки ударов палки о юношеские тела. Ратибор, заложив левую руку за спину, ловко уклонялся от выпадов мальчишек, и каждый раз наказывал их хлестким ударом за нерасторопность. Впрочем, отдавая должное, ребята неумехами не были, кое-что они могли и иногда уворачивались от палки опытного воина, пробуя напасть одновременно с трех сторон.

– У меня к тебе просьба, ― продолжил я, ― недавно, в Дерпте, тамошний епископ Герман очень нехорошо обошелся с моим знакомым, Игорем Васильевичем. Это купец из Пскова.

– И в чем заключается просьба, приобщить купца к делу?

– Нет, он сам справится. Суть в следующем: епископ оболгал и приказал казнить человека, которого я взял под свое покровительство. Слава богу, только это между нами, мы его вытащили, казнили другого, но должок остался, и на него растут проценты. В Дерпте появились фальшивые монеты, и мне кажется, епископ Герман причастен к этому. У тебя много друзей, поведай им об этом случае. Есть мнение, что торговать там опасно. Если честных людей отправляют на костер только за то, что он отказался принимать фальшивки в качестве оплаты, то это уже ни в какие ворота не лезет.

– Вот как? Обязательно поведаю. Мы каждую субботу собираемся у меня. Пивка попить, да о делах потолковать. Безобразий не учиняем, все очень пристойно. Так что в ближайшую встречу я своим товарищам все расскажу.

Весьма размытое понятие «у меня» означало привилегированную харчевню, напоминающую закрытый от посторонних клуб. Конечно, далековато от кремля, но в пределах городских стен. Пострадавшее во время пожара подворье боярина Клопа, что на Большой Рачевке, с теремом в два этажа Евстафий выкупил еще в апреле месяце. Для нужд маленькой школы хватило отдельной пристройки к сгоревшему и вновь отстроенному бывшему овину, а остальные площади оставались безхозными. Что изначально планировал купец, приобретая недвижимость, я так и не понял, наверно, из-за шикарного подземелья. Мы договаривались о помещении для учителя и небольшой классной комнаты, но к середине июня полностью перестроенный особняк уже принимал первых гостей. Приглашались только именитые купцы и торговые гости. Вскоре среди делового люда вошло в моду посещать это заведение, где на мягких диванах можно было не только поговорить в приватной обстановке, но и обменяться новостями в общем зале, пробуя изысканные блюда с редкими винами и настойками. Не так давно среди постоянных посетителей был выбран староста. В обязанности этого уважаемого человека входило: ежегодный сбор членских взносов, прием, а также исключение из списков клуба. Купцов собиралось немного, человек пятнадцать, но это были те люди, чьи возможности позволяли регулировать цены на внутреннем рынке и вершить экономику княжества. Одной из услуг, предоставляемых членам клуба, была срочная почта. Помимо этого, велся бюллетень, сообщавший о ценах на профилирующие в торговле товары в разных городах. По большому счету Евстафий открыл первую биржу на Руси.

– Это хорошо, – сказал я. – Пусть люди узнают правду. Теперь следующее, необходимо наладить закупку золота. Обмолвись среди своих друзей, что в этом году в Смоленск выгоднее всего везти этот металл. Понятно, что привезут крохи, но информация должна просочиться.

– Да нет, Лексей, насчет крох это ты ошибаешься. Только за этот месяц я положил в скотницу полпуда. А вообще, если быть точным, семь пудов золотого песка уже имеется.

– Это откуда такие богатства?

– Миленко привез, ― немного смутившись, ответил Евстафий, ― он оптом специи саксам продал, да стекло в терем своего короля вставил.

– Что ж ты мне раньше не сказал?

– Сам же просил золото копить. Знаешь, как тяжело? Я б на это золото давно товаров бы накупил. Во вторник степняки табун лошадей трехлеток в триста голов пригнали, ― купец понизил голос и добавил: ― Только сдается мне, краденые они, но сейчас лучшего вложения и не придумать.

– Сколько есть в наличии серебра?

– Гривен сто, не более.

– Почему так мало? – удивился я.

– Князь в долг десять тысяч взял, – со вздохом проговорил Евстафий и как-то печально добавил: – До начала зимы.

– Пропали деньги, – констатировал я.

– Нельзя было отказать, Ермоген гарантировал возврат. Ярослав что-то затевает, вот смоленский князь и старается. Вместо того чтобы каменные башни в городе строить да дружину увеличить, он ему серебро отослал. Все дирхемы, которые ты передал и просил избавиться от них как можно скорее, туда ушли.

Получилось, что Евстафий дал в долг двухлетний, если не трехлетний доход от налогов со всего княжества. Вернуть такое количество денег Всеволод Мстиславович самостоятельно не сможет, значит, Ярослав задумал поход, надеясь, что добыча покроет все заимствования, либо торговые преференции в результате благоприятного исхода окажутся высоки, либо заплатил за что-то. А раз так, то зимние события будущего года уже стали готовиться, либо великий князь стал укреплять восточные рубежи, не полагаясь на свои договоренности с кочевниками. Как бы там ни было, деньги шли на пользу Руси. Тем более что удалось сплавить низкопробное серебро, выменянное на беличьи шкурки, которое и до восьмисот тридцатой пробы еле дотягивало. Но почему Ермоген выступил гарантом займа? Обманывать Евстафия он бы не стал, но если заранее знал, что смоленскому князю отдать долг будет нечем, то чем собирался расплачиваться? Уж не венгерским ли золотом? Почти два миллиона «зеленых» моего времени. Интересная постановочка вопроса, хочешь вернуть долг ― так пойди и забери. Не доверял мне Ермоген, ох, как не доверял.

– Евстафий, – после минутного раздумья произнес я. – Ты сможешь обменять наш товар на лошадей?

– А что взамен предложить? – предприниматель стал загибать пальцы – Стекло им без надобности, от перца ― чихают, если только паволоку или бархат. Хотя попробую шелковые рубахи и сундуки всучить. Уж очень они понравились им, когда в моем магазине были.

– Не понял, в каком таком магазине?

– Ну, в лавке. Ты ж сам ее магазином обозвал, тогда, когда перед отъездом в Моравию у меня был. Я ж две соседние лавки прикупил и одну большую сделал, вот и стал называть магазином. Покупателям теперь не надо бегать по торгу, все в одном месте, от крупы до меча булатного.

– Удивил ты меня, Евстафий, видит бог, далеко пойдешь. Теперь о деле монетном. Я с тобой в Смоленск поеду, в подвале, что ты так расхваливал, поставим пресс и наладим его работу. Остальное тебе епископ расскажет.

– Про монетный двор на Подоле? – уточнил купец.

– Да. Только подобное заведение за стенами города не ставят, а вот плавильню у реки это вполне. Но построите не одну, а две. Посему заберешь у Свиртила весь кирпич, который есть в наличии, и доставишь его в Смоленск. Стройкой займется Фрол. С водоотводной системой города он знаком, так что трубы деревянные проложит самостоятельно. Чертеж плавильни я тебе передам.

– Добро, – кивнул Евстафий.

– Теперь Барух. Правильно плавить драгоценные металлы сможет только ювелир. Там всякие защитные покровы, флюсы, раскислители, это надо знать, иначе ни черта у нас не выйдет. Потребуется березовый уголь, так что запиши у себя ― срочно заняться его заготовкой. Другого флюса у нас не будет.

– Я запомню, Лексей.

Через мгновенье Евстафий передумал и, достав потертый блокнот, стал царапать карандашом незнакомые ранее слова, прося по-простому объяснить, что такое флюс, графитовая мешалка и зачем смазывать изложницы воском? Разговор затянулся на час. За это время потрепанные Ратибором стажеры собрались возле беседки и внимательно слушали правила засыпки шихты и что наперед надо засовывать, серебро или золото, когда делают сплав. Заметив присоединившихся слушателей, под конец внеплановой «лекции» я поднял над головой книжицу.

– В общем, вот справочник, читать, надеюсь, все умеют?

– Умеем, ― ответили ребята хором.

– Выучить наизусть, ― сказал я отрокам, передавая брошюру Евстафию, ― а лучше перепишите к себе в тетрадь.

Как и все правильные справочники, данное пособие начиналось с самых важных слов: «Плавка и отливка металлов ― один из наиболее опасных процессов, при котором несоблюдение правил безопасности труда может вызвать серьезные травмы». Так что мои студенты, как я окрестил приехавшую троицу, вскоре обзавелись бронзовыми перьями (жуткий дефицит в то время) с чернилами и стали осваивать материал.

По прибытии в Смоленск я с Евстафием и Фролом осмотрел место будущей стройки. Относительно ровная площадка земли располагалась недалеко от дымящих труб кузниц, как раз рядом с рекой и по соседству с баней Данилы-бронника. Место было удачное, но только с точки зрения пожарной безопасности. Во всем остальном хуже было не придумать. Только ленивый не захотел бы ограбить монетный двор. Я даже на секунду представил, как лодка с татями под покровом ночи причалит к берегу, преодолеет двадцать метров и очистит дом от лишнего серебра, которое, несомненно, окажется там. Растапливать печь, дабы переплавить одну гривну, никто не станет, следовательно, серебро начнет скапливаться, и об этом будут знать. По моим подсчетам, при наличии материалов строительство монетного двора должно было затянуться недели на две, в основном из-за плавильной печи, и пока Фрол размечал первую строительную площадку, сверяясь с проектом, я отправился устанавливать пресс. Будем надеяться, что забор и охрана выполнят свои функции и неприятностей в будущем удастся избежать.

Два дня ушло на сборку, выравнивание, калибровку, наладку, а когда я с ребятами изготовил нормально проштампованную первую «белку» из заранее привезенных заготовок, мы устроили маленький праздник. Каждому работнику досталось по апельсину и, перекусив, мы продолжили. За восемь часов работы наша маленькая бригада наштамповала четыреста монет. Качество, конечно, не «пруф»[28], но на несколько порядков выше, чем те, которые я видел в Моравии или Ливонии. Второй по достоинству монетой предполагалось стать куной. Аверс монеты нес на себе изготовившуюся к прыжку куницу с выгнутой спинкой, а реверс извещал о национальной принадлежности монеты в виде старинного герба Рюриковичей. Соответствие шкурки зверька ― номиналу монеты, было очень удобно для государства, но не для обывателя. Некогда равная дирхему, куна плавно превратилась в резану и уже едва ли стоила пятидесятой части гривны. Так что весовая система превалировала. Необходимо было ввести новые единицы веса в монетах, да и вообще поменять их названия, пока позволяло время «безмонетного периода». Штемпеля лежали в ящичке и ждали своего часа. Тройскую унцию[29] я решил использовать в качестве эталона для золотых монет, обозвав их «червонцем». Четыре золотых монеты по весу должны были составлять тройскую унцию. Серебряные же монеты, в моем представлении, должны были рассчитываться исходя из фунта. И если в Смоленске чеканить крупную монету побоялись, то оставался Орешек, с его крепостью, где Пахом Ильич мог творить все, что ему захочется.

В субботу утром монетки весом чуть меньше полграмма[30] попали в магазин к Евстафию. И первым человеком, получившим их, оказался Васька Щука. Монетки не давали на сдачу, их продавали. Васька, как воевода ополчения с Подола, отвечал за Пятницкие ворота и сопредельные с ними башни: Иворовскую и Никольскую. Евстафий еще неделю назад побожился, что привезет баллисты, стреляющие камнями, и стальную решетку, даже взял под этот заказ деньги, но каждый раз умолял об отсрочке, ссылаясь то на плохую погоду, то на срочные дела у епископа. Сумма была немалая, собиралась всем миром, и, несмотря на весь свой авторитет, за спиной Щуки все чаще можно было услышать нехорошие сплетни о якобы промотанных им гривнах. Орудия делались в мастерских Свиртила, а решетка у смоленских кузнецов. И если литвин мог обождать с оплатой, то кузнецы отдавать продукт своего труда без денег отказались. Полученную от смолян предоплату Евстафий давно пустил в оборот, но как говорится, не рассчитал. Подвернулась возможность обменять серебро на золото, и все свободные средства ушли на конвертацию. Оборотных денег и так не хватало, а еще княжеский заем выгреб скотницу подчистую. Вот и оказались первые монетки в руках Васьки Щуки, как компенсация за моральный ущерб. К счастью Евстафия, баллисты уже прибыли в Смоленск, вместе с кирпичом, а вот монетки еще предстояло выгодно обменять на куны по весу.

– Серебро, что обещано кузнецам, можно отдать монетами, а можно и сменять с выгодой. Ковалям-то без разницы, а я как подумаю, что прибыток мимо рук проходит, так переживать начинаю. А это для живота вредно. Время, конечно, дорого, ― объяснял Евстафий Ваське Щуке. ― Два, может, три дня, расторгуюсь, и решетку можно забирать. Ну, и дюжину монеток в придачу.

– Красивые, ― сказал Васька, рассматривая монетки, ― пойду жене покажу. Но ты помни, я каждый божий день если не слова, то уж мысли нехорошие от товарищей чую. Терплю. К концу недели малый сход будет, а там и выдобщика поменять могут.

– Да ты что! – перекрестился Евстафий. – Три, ну четыре дня на крайняк.

К глубокому удовлетворению Щуки, с кузнецами рассчитались в условленный срок, решетка была установлена и перевыборов не произошло. Васька по-прежнему возглавлял грузчиков Подола, к тому же значительно укрепив свой авторитет. Естественно, возросло и влияние Евстафия. Вот только в монетном производстве, к моему сожалению, не все шло гладко. Идею об изготовлении медных денег Ермоген не поддержал. Купить в Смоленске пирожок, не разломав при этом самую мелкую монетку «белку» ― было невозможно. А уже через два дня я увидел на лотке одного из торговцев монисто из десяти кругляшков, сверкающих штемпельным блеском. Изделия монетного двора намного опередили время и стали использоваться для украшения. Тем не менее процесс шел. Заготовок для штамповки я прихватил много. При таких темпах работы (четыреста монет за смену) ребята могли трудиться как минимум сто дней, а к тому времени должно было наладиться литье, да и часть моравского серебра подоспеть. Помимо своей субъективной точки зрения о номинале монет, мне удалось выяснить мнения членов купеческого клуба, собравшихся вечером на свои посиделки.

В пять часов вечера двое купцов из Риги, трое из Бремена и один представитель купечества города Любек, за круглым столом слушали правила игры, объясняемые Евстафием, чем-то напоминавшей «монополию». Игровое поле походило на карту неизвестной страны, по которой протекали реки с наведенными мостами и бродами, желтыми змейками, сквозь леса и поля струились дороги, белели заснеженными вершинами горы и были нарисованы города с зубчатыми башенками. Красным пунктиром был обозначен маршрут движения, а торговые предприятия, в виде бочонков, снопов сена, пучков пшеницы, щитов, горок руды с кайлом, пестрели по всему пути следования. Стоимость возможного приобретения или продажи была нарисована в виде желтых кружков, а доход ― серыми. Самым дорогим был штраф игрока при попадании его фишки на область лесной дороги, где орудовали разбойники, хуже этого был только зачумленный город, где игрок погибал, лишавшись всех своих приобретений. Помимо этого, в городах изымали налог, в чужих харчевнях брали плату за постой, распутные русалки подрабатывали по-своему, а подкова позволяла еще раз бросить игральные кости. Победителем считался тот, кто набирал сто серых жетонов. Игра купцам понравилась, и вскоре вокруг стола уже было не протолкнуться. Все ждали момента, когда разорившийся или попавший в мертвый город игрок покинет место и будет шанс испытать удачу новичку.

Купец из Любека, Прозор, долго тряс стаканчик с костями, поглядывая на приличную горку из блестящих серебристым цветом жетончиков, и почти праздновал победу, как выпало две единицы.

– Проклятье! Если б не эта подкова, я б проскочил мертвый город, ― разочарованно сказал купец, ― жаль, все как в жизни. Нельзя знать, где найдешь, а где потеряешь.

Прозор встал из-за стола, но не ушел, так и остался стоять по левую руку от Евстафия.

– Это игра, тут всякое бывает. Мне тут давеча случай один рассказали, ― Евстафий сгреб жетоны проигравшего в ящичек и поведал про Игоря Васильевича, ― так что, уважаемый Прозор, лучше все же знать.

– Да, в Дерпте такое возможно, ― поддержал разговор купец из Риги. ― Сколько раз я говорил, что судить купцов надо только по месту их жительства? Слава Пресвятой Деве, теперь ноги моей там никогда не будет.

Игральные кости стучали в стаканчике, катились по карте, раздавались звуки восхищения и разочарования, в зависимости от удачного приобретения или, наоборот, несвоевременной продажи. Вскоре кто-то заметил, что подобная игра азартная, и не ровен час, вместо жетонов появятся настоящие деньги.

– Евстафий, а что это за монеты новые в Смоленске появились? ― поинтересовался Ульманас, товарищ рижского купца.

– Да как сказать, они еще не появились. Монетный двор только строится, это первые экземпляры. Кстати, для чеканки я буду покупать золотой песок, так что имейте в виду.

– Лучше бы ты купил мой янтарь. А золото… его удобно хранить, но неудобно тратить. Вот если бы придумать какой-нибудь заменитель золота?

Купец после своих слов покрутил пальцами жетон и отложил его в сторону, не решаясь выкупить право эксплуатации моста, уж слишком дорогой ему показалась цена.

– Зачем придумывать то, что уже создано, Ульманас? Вот, например, Беньямин из Оломоуца. Он для торговли использует вот такие именные чеки. ― Евстафий отстегнул кнопку на сумочке, подвешенной к поясу, и вытащил на всеобщее обозрение пластинку с гравировкой, размером с кредитную карточку. ― Пять фунтов серебра.

– Ты меня не понял, я имел в виду, чтобы не только ты или Беньямин имел возможность расплачиваться подобными штуками, а все люди. Я, к примеру, был недавно в Сверковых Луках, так там не то что золота, серебра нет у людей. А на что мне их горшки? Все понимают, что рано или поздно они продадут свои изделия, но мне-то серебро нужно сейчас. Вот я о чем.

Поездка Ульманаса и вправду вышла неудачной. Всеволод Мстиславович вытряс все наличное серебро как раз перед прибытием купца, и опереди он князя на три дня, этого разговора даже и не случилось. Евстафий об этом знал, и даже отговаривал в свое время рижского купца, но не смог переубедить.

– Допустим, – подключился к обсуждению купец из Пскова, – у тебя появилась такая возможность, вместо золота и серебра изготовить заменитель, по которому любой человек сможет купить необходимый ему товар, даже то же золото. Как бы это выглядело?

– Как? А вот как, смотри, ― Ульманас разровнял горку своих жетонов, взял один из них и отложил в сторону. ― Вот на этом, не знаю, из чего он сделан, но явно не серебро, я бы нацарапал кружку с пивом. У нас в Риге кружка пива стоит одну монетку, это пятидесятая часть лота[31] серебра. На этой миска каши с мясом – это двадцать пятая часть, а на этой дюжину яиц и так далее. И указ издал, о приеме этих монет во всех городах. Сейчас товаров и людей больше, чем золота и серебра.

– Глупость! Серебро есть серебро, ― вмешался в разговор Прозор. ― Не зря еще в давние времена его придумали как средство оплаты, а тогда… поверь мне, люди были ничуть не глупее. Просто здесь этого металла мало. Может, когда-нибудь так и будет, как говорит Ульманас. Слышал я, что менялы Генуи используют промеж себя записки, где указано, сколько гроссов подателю пергамента надо выплатить. Персы называют их сужтаджами. Только сдается мне, мало что помешает нечестному человеку подделать сей пергамент и получить сумму дважды.

– Каким же это образом?

– Проще простого! Возьмем, к примеру, меня. Выписали мне в Генуе ростовщики свою писульку марок на сто, а я возьми да найми умельца, что скопирует ее один к одному, и отправил в Пизу копию с человеком, похожим на меня.

– О как?!

– Именно так, ― утвердительно подняв указательный палец к потолку, пояснил Прозор, ― а на следующий день сам приеду в Пизу и предъявлю к оплате настоящий пергамент. Конечно, я так не сделаю, но думаю, предложенный мною вариант будет не единственным из доступных. Так что куску кожи я бы не доверял. А Беньямина я знаю, уважаемый купец. Раз он согласился на этот заменитель, ― значит, выгода для его семьи была немалая.

– Я тоже скептически отношусь к этим суфтаджам, ― сказал Евстафий, ― но возможные риски не идут ни в какое сравнение с удобством подобного перемещения значительных сумм.

– Вот если бы и в Бремене можно было обменивать твои именные чеки на серебро, – вслух произнес свои мысли немецкий купец, – было бы здорово. А так, пустая затея. Вот ты, Евстафий, что-то не спешишь открыть у нас торговлю. А почему? Шанс остаться на бобах слишком велик. Так и с этими чеками. Не один год пройти должен, и не одна сотня купцов ими пользоваться.

Торговые люди до десяти ночи обсуждали экономические и политические вопросы, прервавшись на ужин. Успели посмотреть короткое представление кукольного театра, экзотический танец восточной красавицы и разошлись по домам.

Из переданного мне разговора стало ясно, ― пока процветает весовая торговля, на монетах надо чеканить их вес. Буквенные обозначения цифр: аз ― единица, веди ― двойка, люди ― тридцать, ― весьма неудобно; римские не хотелось бы, а арабских цифр тут просто не поймут. По большому счету три четверти населения вообще ничего не поймет, так как безграмотно. Замкнутый круг какой-то. С этими мыслями я и уснул, а в воскресенье, не успев даже позавтракать, был срочно приглашен к епископу.

― Пора, Алексий, готовь литвинов в поход, ― сообщил мне Иннокентий, встретивший меня у церкви. ― Его преосвященство сейчас беседует с гонцом, а как закончит, все сам тебе и расскажет.

Худющий, метр с кепкой, но необычайно подвижный, с грацией хищного зверя отрок, имел взгляд старца, сразу же изменившийся на безобидный детский взор при моем появлении. Пахом Ильич непременно бы опознал в нем служку, которого он пытался обучить искусству шитья на машинке.

– Расслабься, это друг, ― тихим голосом сказал Ермоген отроку, ― поведай ему то, что рассказал мне.

– Караван в Регенсбурге разделился. Двенадцать подвод ушли в Любек, где собрались погрузиться на корабль. В составе трех ладей они дойдут до Рюгена, а оттуда, в сопровождении данов, отправляются в Ригу. Доподлинно известно, что судно из Риги пойдет в устье реки Перона. Как оно будет охраняться и кем, сказать не могу. Остальные десять повозок пошли в Гнезно. Охрана из двух десятков лигурийских[32] арбалетчиков и десяти сыновей знатных родов. Они поклялись на кресте, что скорее умрут, чем оставят караван без защиты. В Гнезно, с пятнадцатого по шестнадцатое сентября к ним присоединятся три рыцаря со своими оруженосцами. Конечная точка маршрута ― Дерпт. Это всё.

– Нет не всё. Самое ценное, реликвии, каким путем будут отправлены? ― спросил я.

– Возможно, морем, – немного подумав, ответил гонец. – Но это мое предположение. Никто не сможет сказать точно, как все в одинаковых сундуках. Но мне показалось странным, что кто-то из главарей настоял на разделении каравана, и это не из безопасности, по каким-то другим причинам. Так что, скорее всего, и дальше будут мудрить.

Ермоген провел пальцами по посоху, словно погладил, и произнес:

– Надо вернуть хоть что-то. Иначе варвары переплавят святыни. Алексий, времени мало. Помни, что никто не должен знать, кто вы и откуда.

– Помню, ваше преосвященство. Никто не узнает, ― сказал я уходя.

«Ступай, никеец, ступай, ― подумал про себя епископ, ― наличие в Смоленске православных святынь, украденных венецианцами и возвращенных им, Ермогеном, прямой путь в митрополиты. Единственный конкурент на этот пост Кирилл со своим окружением вынуждены будут согласиться с моим назначением. Его покровителю, Даниилу, сейчас несладко, да и не поддержит его никто. Часть смоленского золота, конечно, придется переправить в монастырь Иакинфа, в резиденцию Патриарха, но так даже и лучше. Мануил остро нуждается в средствах, так что задержки с рукоположением не будет».

Ермоген еще крестил мне спину, а мне не давало покоя название реки Перона. Я уже принял решение атаковать два каравана, но где находится это загадочное устье? Уж не Пярну ли имелось в виду. Тогда действительно надо спешить, готовить кеч к морскому переходу, а Свиртила отсылать в Самолву, дабы он при поддержке Трюггви устроил засаду на пути следования каравана. Эх, как я жалел, что в Орешке только начали строительство яхты для перевозки серебра. На новом судне команда даже из десяти человек, могла бросать вызов любой флотилии на Балтике. Естественно, мои переживания были не о количестве охраны, море есть море, а в Балтийской акватории и в моем настоящем суда тонут, несмотря на современнейшее оборудование и стальной корпус.

Все закрутилось как на детской карусели. Надо было успеть сделать то, это, и последние распоряжения Евстафию я уже отдавал практически на пороге.

– Табун, что степняки пригнали, экипировать сбруей и пусть срочно гонят к Ольше. Приказчика своего к крепости на Соже отправь, я ему серебро передам, а он рассчитается с продавцами. Сегодня же направь в Ольшу и Касплю Якова с помощником, пусть приготовят овес и провиант для прокорма полторы сотен лошадей и пятидесяти человек на сутки. Используй резерв и сразу же заполни амбары мукой. У тебя гонец вроде есть?

– А как же, Алгыром звать. Восемь десятков верст за день скачет.

– В Торопце знакомые найдутся?

– Найдутся, – уверенно ответил Евстафий.

– Шли своего Алгыра в Торопец, там тоже надо сделать запас для людей Свиртила.

– На постоялых дворах все приготовят. Сделаю, Лексей, только думается мне, неплохо бы с литвинами проводника выслать. Есть у меня знакомцы, что могут и до Торопца сопроводить и дальше.

– Дельное предложение, – сказал я. – Готовь проводников.

Вечером следующего дня я был уже дома. Тайная дверь, быстрый набор кода и вскоре во дворе отдельными кучками лежали белые плащи, похожие на двойной фартук сюрко, копья с вымпелами и щиты. Вся амуниция со знаками Тевтонского ордена, на всех участников похода. Во вторник мы уже были готовы к отправлению, и перед выходом я переговорил в кабинете со Свиртилом, стараясь донести все нюансы мероприятия.

– Ты отправляешься в Самолву, к Гюнтеру. Разведка донесла, что к концу сентября, начало октября по этой дороге, других там нет, караван с ценностями будет идти вдоль реки Перия, выйдет к озерцу и, оставляя реку Ора по правую руку, направится к Дерпту. Рядышком есть селение, ― я показал на карте населенный пункт, отмеченный кружком, ― Мамасты, наверняка там будет последний привал. До Дерпта оттуда тридцать пять верст, охрана расслабится. Вот там ты и нападешь. В живых никого не оставлять. Теперь об особенности. По пути к Мамастам вы станете проезжать через деревеньки, и перед местными ты должен показаться в одеждах тевтонцев. Флажки на копья, щиты расчехлите, больше пафоса. В общем, сделай так, что бы ни у кого не возникло сомнения, что вы орденцы.

– Ну, наконец-то стоящее дело, – высказался Свиртил. – А то после похода с Савелием мы тут как пни сидим. А что за добыча?

– Это не секрет. Венецианцы везут похищенное у нас церковное золото. Так что сам понимаешь, действовать придется быстро. Как разберетесь с охраной, добычу на приводных лошадей и шустро отходите к Самолве через Изменку. Там мы и встретимся.

Свиртил склонился над картой и провел пальцем по маршруту.

– Лексей, а как мы пройдем к Самолве? Путь не близкий, шесть сотен верст.

– Отсюда, через Ольшу, Торопец, Великие Луки, там, на Псков, а до Самолвы рукой подать. В картах ты разбираешься, не зря столько времени на обучение потратили, пока по Моравии и Польше ехали, однако на всякий случай с вами пойдет проводник. Евстафий даст своих людей. Обоза с собой не берите, у каждого три лошади, провиант нагрузите на них. Все необходимое я приготовил. Здесь, в сумках сто гривен серебряными монетами. Начиная от Пскова, тратьте только пфенниги. Насчет скрытности, думаю, объяснять не надо. Главное успеть вовремя. Трюггви на месте поможет. И еще, дело это тайное, на особом контроле у епископа, так что постарайся все сделать правильно. Если экспедиция закончится плохо, оставайся в Самолве, Милку я вытащу и переправлю к тебе.

Мы еще с час проговорили со Свиртилом. Я рассказал о заготовленных припасах на пути следования по землям Смоленского княжества, обсудили засаду, рекогносцировку, возможные пути отхода и различные военные хитрости. Свиртила, не так давно помогавшего своему дядьке щипать купеческие караваны ― особо учить было нечему. Литвин сам рассказал мне, как они рыли вдоль дороги волчьи ямы и лишь счастливая случайность тогда, под Борисовым, уберегла людей Беньямина от смерти. Обсудили мы и количество охраны, что моего собеседника ничуть не смутило. По его мнению, десятка его стрелков из лука должно было хватить, если придется атаковать в светлое время суток. Остальное сделает конница. Тем не менее, несмотря на все залихватские рассуждения о численном составе, я решил не менять установленного плана. Кашу маслом не испортишь.

Отряд Свиртила, имея в проводниках не единожды исходившего по этому маршруту ловкого малого, двигался с невероятной скоростью, шестьдесят верст в сутки, пересаживаясь на приводных коней по три раза на день. Вечер шестого дня они уже встретили в Торопце. Город располагался на берегах озера Соломино. По краям искусственно стесанного холма почти с отвесной крутизной был насыпан вал высотой до четырех аршин, на котором возвышались деревянные стены детинца. Вся прилегающая к холму территория была утыкана домами без какого-либо порядка. Лишь только у пристани четыре вытянутые, как изготовившиеся к старту лодки, избы стояли в линию, обращенные своими фасадами к озеру. При приближении отряда на воротной башне забили тревогу. Поднялся невообразимый людской гул, вперемежку с ревом недовольной скотины, только что вернувшейся с пастбищ. И лишь только узрев развевающийся красный вымпел над головной лошадью, о котором заранее предупреждал посыльный, тревога была отменена. Случись набег взаправду, жители окрестных домов непременно попали бы в переплет.

Литвины остановились на вытоптанной площадке в ста шагах от самой крайней усадьбы городка. Вызывающе расположившееся на невысоком холме, обнесенное новеньким дубовым частоколом здание само напоминало маленький замок. С левой стороны, примыкая тыльной стеной к озеру, находилась конюшня, совмещенная с хлевом, из распахнутых ворот которой уже появился хозяин. Это был постоялый двор Торопца.

Встретивший Свиртила мужчина был одет в просторную, на локтях заштопанную рубаху вишневого цвета, доходившую ему почти до середины бедра, сшитую, видимо, из привозного материала и довольно давно. Носитель одежды явно вырос из прежнего размера. Никакого пояса или даже веревки не было, зато на обоих запястьях проглядывали напульсники с железными вставками. Черного цвета штаны, собравшиеся гармошкой ниже колена, были заправлены в широкие голенища желтых сапог, носок и подошва которых, казалось, изготовлены из дерева. В левой руке хозяина постоялого двора был готовый к применению топор, а в правой ― откормленный гусь, уныло свесивший голову. Сам же хозяин приветливо улыбался в густые рыжие усы, торчавшие загнутыми кончиками, как стрелки лука. Окладистая, собранная книзу на шнурочек борода доходила до живота и скрадывала недостатки в фигуре, связанные с неумеренным потреблением пищи, иначе говоря, «пивной животик» был прикрыт.

– Мы от Евстафия, ― охрипшим голосом сказал Свиртил.

В этот момент из сарая вышел еще один мужичок. Тоже с топором, только уже с окровавленным лезвием.

– Гуннар, ты долго там? – проворчал он.

– Только что про вас говорили, рановато приехали, ― сказал Гуннар Свиртилу и, обернувшись на голос своего товарища, крикнул: ― Гонцу своему, слышишь, Рагнхильд, шею, как этому гусю, скрути. Гости уже приехали.

К слову, Рагнхильд был не просто приятелем хозяина постоялого двора, а поверенным Миленко во всем княжестве. Отсюда начинался волок, и хитрый свей поставил самый настоящий форпост, дабы не тратить волоковы куны. Пряности из Смоленска привозили сюда, а уже отсюда на телегах доставляли на корабли. Причем похожие заведения стояли на всем промежутке как сухопутного, так и речного пути, что позволяло не только сэкономить, но и неплохо заработать. Во всяком случае, человек с топором обладал не только немалым весом, но и знаниями, особенно в вопросах логистики маршрута. К нему-то и послал Евстафий гонца, да только Алгыр скакал строго вдоль рек, а Свиртил, по подсказке проводника, в нескольких местах прошел напрямик, вот и получилось, что посыльный опередил отряд всего на один день. В принципе, это не помешало Рагнхильду пообещать литвинам содействие. Так что сегодняшний день повторил прошедший и с большой вероятностью повторит следующий.

Отряд разместился прямо в поле, поставив палатки напротив постоялого двора. Пять десятков людей даже при желании не смогли бы поместиться в доме, хотя Гуннар настаивал и обещал каждому найти место. Как только лагерь был разбит, из крепости прибыли трое дружинников с целью ознакомиться с обстановкой и узнать причину прибытия войска. У страха как всегда глаза велики, и сосчитав гостей, выяснив при этом, кто такие и откуда, торопчане удалились. Единственной их просьбой было поскорее покинуть гостеприимный город и не нервировать местное население, что Свиртил с утра и выполнил, оставив после себя травяной ежик на соседнем со стоянкой клеверном лужку. В общем, можно было сказать, что удача улыбалась отряду. Рагнхильд провел отряд до следующего форпоста, и в общей сложности «меркурьевцы» без каких-либо происшествий через неделю добрались до окрестностей Пскова. Безусловно, были затруднения. Накормить ораву в пятьдесят ртов еще было возможно, а вот полторы сотни лошадей не могла ни одна из попадавшихся на пути следования деревень со своими постоялыми дворами. Выданный в дорогу овес, как и прочий провиант, быстро подошел к концу. Спасали охота и большая сеть, с помощью которой, к примеру, литвины однажды наловили около четырех пудов рыбы за каких-нибудь сорок минут; а также серебро. Но самым весомым аргументом были мечи. Никто не посмел отказать в отдыхе и еде, вот только силы рано или поздно заканчиваются. Несмотря на хорошую выносливость, последние сто верст отряд двигался только на авторитете командира. Еще хуже пришлось лошадям, животные просто вымотались от бесконечной скачки и требовали отдыха. В итоге длина дневного перехода после десяти дней гонки сократилась до сорока пяти верст, но Свиртил успел вовремя. Третьего сентября он уже был в Самолве, затратив на весь маршрут ровно пятнадцать дней, что по тем временам можно было расценивать как рекорд.

– Три дня отдыха. Отсыпайтесь, отъедайтесь, можете упиться, но чтобы к назначенному сроку были как тот дуб: крепки, стройны и здоровы, ― отдал распоряжение Свиртил, показывая пальцем на дерево.

Литвины с радостью принялись выполнять команду. У Гюнтера волшебным образом оказалась пузатая, литров на пятьдесят бочка с вином, да не одна, как потом выяснилось. Также нашлись в огромном количестве говяжьи полутуши, срочно перерабатывавшиеся уже несколько дней на тушенку, к коим был дан доступ, и много хлеба. Так что праздник живота и души имел место быть. Только на следующее утро Свиртил узнал, что опоздал всего на пару дней и не застал Лексея, убывшего на корабле. Значения этому событию литвин не придал, посчитав, что купленный в этом году чудо-конь и еще пара невероятно быстрых лошадок, естественно, опередили бы его в скачке до Самолвы. А дело было не так.

В день, когда отряд Свиртила выехал из своей казармы, я очутился на острове. Первым делом спустив на воду надувную лодку и поставив парус, я взял курс на Самолву. Не пройдя и полутора миль, как навстречу мне попались местные рыбаки. Игнат с сыновьями ловил снетку с долбленки и чуть не выпрыгнул из нее, когда увидел меня с солнцезащитными очками на глазах. Поприветствовав тружеников озера, я пристроился рядышком.

– Игнат, – начал я разговор с рыбаком. – Завтра кеч должен быть на острове. Я тебе напишу записку для княжны, передашь ей.

– Конечно, передам, ― ответил рыбак. ― Лексей, а где ты пропадал все это время? Мы часто подходили к башне, кричали тебе. Только птиц распугали.

– В отъезде был. Не могу же я все время на скалах, как бобыль сидеть. В Смоленск ездил.

– И как там?

– Шумный город. Народ снует, все куда-то торопятся. В общем, как в любом большом городе.

– А правда, что Смоленск больше Пскова?

– Правда. Как война закончится, я тебя с сыновьями к себе приглашу.

– Какая война? Ах, да, ― посетовал Игнат, ― совсем забыл. Наш князь все воюет.

На следующий день Снорри привел кеч к острову, на котором я уже соорудил небольшой причал. Вместе с командой мы установили в трюме «Марты» (так окрестила судно Нюра) емкости с питьевой водой. Помимо этого, на корме был закреплен контейнер со спасательным плотом, примитивный гидравлический кран, а в рубке появился барометр и часы, закрытые от посторонних глаз дверками шкафчика. После этого обновления кеч совершил несколько рейсов до Самолвы, перевозя провиант, арматуру и строительные смеси, а за два дня до похода я и сам навестил Гюнтера. Замок за время моего отсутствия немного подрос. Была практически выстроена башня, не так, как в Орешке: нижняя половина из камня, а верхняя из дерева; только камень. Отрыт ров и завершена задняя часть стены. Катастрофически не хватало извести. Бочки с ней привозили даже из-под Ремды и Пскова, но этого было недостаточно. Выручил цемент. Мастера быстро освоили новую технологию скрепления камня, и мастерки застучали с удвоенной скоростью. Гюнтер тем не менее был недоволен и пообещал посадить каменщиков на хлеб и воду, если они не успеют в срок, то есть до первых заморозков. Строители угрозе вняли и работали даже при свете факелов. Впрочем, как и на каменоломне. Но на одном строительстве Самолва не зациклилась, хотя эта отрасль хозяйственной деятельности являлась катализатором для многих ремесел. Из Лоссимяги пришел сын разорившегося по решению суда кожевенника. Там начали строительство деревянных укреплений замка Каркси, и на работы сгоняли всех, кого только возможно. Как следствие, жители резко захотели оказаться как можно дальше от подобного несчастья. При каких обстоятельствах родичей кожевенника обобрали до нитки, так никто и не узнал, да и не интересовались особо. Представившись мастером по выделки шкурок, парень оказался никудышным скорняком, зато ловко тачал обувь. Пообщавшись с Захаром Захаровичем, он обратил внимание на его ботинки и стал интересоваться, где найти мастера, изготовившего сей предмет зависти, и можно ли у него поучиться. Об этом случае Захар рассказал мне, а я сделал отметку в блокноте: привезти для обувщика инструменты и посмотреть прибывшего, что и было сделано. Таким образом, появилась лавка башмачника, столь необходимая разрастающемуся поселку. Еще один человек, с которым мне надо было встретиться, оказался спасенный из дерптских застенков псковский купец. Игорь Васильевич в родном городе больше не показывался, лишь тайком, с помощью Трюггви перевез семью на новое место жительства, после чего маялся от временного безделья. Разговор с ним состоялся долгий и весьма продуктивный. Я предложил Игорю отправиться в вольный имперский город Любек, обосноваться там и открыть торговую лавку со складом. Дело вроде бы пустяшное, если бы все упиралось лишь в торговлю. В портовом городе предстояло создать перевалочную базу по приему и отправке моравского серебра в Орешек. Беньямин вроде бы справлялся со всем, но все же стоило иметь там своего человека. Предприятие выходило столь серьезное, что Игорю Васильевичу надлежало обзавестись на месте не только крепким домом, а еще и надежной охраной, помимо выделенных бойцов для сопровождения.

– И когда ж мне ехать туда, а семья? ― спросил Игорь Васильевич.

– Ехать надо было еще вчера, ― ответил я купцу, ― обстоятельства так сложились. Поставки серебра очень важны для нас, а ты человек проверенный, да и деваться тебе после известных событий некуда. Так что бери с собой жену, двух дочерей и езжай в Любек.

– Постой, Лексей, а сын?

– А сын твой на стажировку в Смоленск поедет, к Евстафию. Знаешь такого?

– Слышал, ― упавшим голосом ответил Игорь.

– Ты не переживай. Годик-два пробегут незаметно, а там, глядишь, и сынок твой к тебе приедет.

– Да понял я, в залог сына берешь. Думаешь, с серебром сбегу? Эх, ты…

– Ты меня на жалость не бери. Мне верный человек в Любеке нужен. Если не хочешь, откажись прямо сейчас. Неволить тебя не буду.

Немного подумав, Игорь Васильевич махнул рукой.

– Согласен. Где наша не пропадала?

Обсудив дорогу до Любека, мы ударили по рукам. На следующий день, в новых синих штанах с красными лампасами, заправленных в высокие сапоги, белой рубахе навыпуск и накинутом на плечи военно-морском кителе – купец был готов к путешествию. Предварительно загрузив в фургон две дюжины тюков с бархатом, с десяток больших ковров, несколько мешков с мукой и крупой, сухарей с полпуда, разнообразной консервацией, большой котелок с треногой, домашнюю утварь, одежду для семьи, он продолжал искать еще немного места, куда бы всунуть оставшиеся не у дел доски от поддона. Это по паспорту грузоподъемность телеги без прицепа семьсот пятьдесят килограмм, фактически же загружено было чуть больше тонны. С собой он имел письмо к Беньямину, а также грамоту от Гюнтера Штауфена, скрепленную имперской печатью, в которой сообщалось, что предъявитель сего документа является послом Самолвенского княжества и следует к Оломоуцкому епископу. Деньги были спрятаны в чурбаки, новоявленный посол не изменял своим привычкам. Наконец, жена с дочерьми уселись внутри возка, охрана потихоньку тронулась вперед, а Игорь задержался рядом с мальчиком и что-то наговаривал, гладя того по голове. Прощание с сыном было недолгим. Двенадцатилетний мальчуган пустил слезу и смотрел вслед удаляющемуся фургону, пока тот не скрылся за поворотом.

В этот же день, к полудню, или чуть позже, Игнат привез брата своей жены в Самолву. Соболек, как ни странно, был одет по-походному и имел за плечами необъятных размеров мешок, в котором легко угадывался круглый щит.

– Свояк по Нарове семь раз ходил, ― сказал мне Игнат, ― надо его с собой брать.

– Несообразно как-то, а почему семь, а не шесть или восемь?

– А потому, что в последнюю ходку купец на команде сэкономил, сам ладью повел, вот на порогах и оставил ее. Река-то с норовом. Свояк спасся и домой на своих двоих дошел. Года три назад это было.

– Игнат, я согласен. Припасов у нас с избытком, пространство позволяет. Пусть Леонид Ильич, тьфу… Соболек с нами идет. Оплата как лоцману, три монетки в день и прохождение порогов полностью на нем. Не подведет?

– Кто? Соболек ― ни в жизнь! Да и мне спокойнее. Сыновья у меня ладные, вот только опыта маловато. Мы со свояком по очереди кормщить будем.

Зачисление в команду произошло незамедлительно. Обрадовавшись, Соболек тем не менее не подал вида, ловко переместился на палубу и после краткого перешептывания с родственником исчез в трюме, устраивая свои вещи. В это время и поведал мне Игнат, насколько важно было для свояка оказаться на судне. Дело было в том, что у рыбака подрастали три дочери, одна из которых по возрасту уже могла выйти замуж, да только скромный доход от ловли рыбы не позволял накопить приличного приданого. Игнат об этой проблеме знал, и когда рассказывал своей жене о том, что отправляется в поход, и сколько будут платить, получил наставление пристроить родича. Вполне возможно, что принятый член экипажа являлся далеко не самым лучшим специалистом водных стихий, но других не было. Впрочем, мы все еще только учились, и любой мало-мальский опыт был просто необходим. Сентябрьским утром «Марта» отчалила от пристани Самолвы. По моим подсчетам, за два-три дня мы должны были пересечь Чудское озеро, выйти к Нарове и шестьдесят восемь верст, семь из которых приходились на Омутские пороги, преодолеть за четверо суток. Еще сутки на то, чтобы перетащить кеч через водопад. Итого через восемь, максимум девять дней выйти в Финский залив. Дальше все зависело от погодных условий. Ориентировочно, во второй половине сентября мы могли стать на якорь в устье реки Перона. Конечно, добираться по полноводной Эмбах до озера Выртсьярва, потом плыть по Тянассилма и через озеро Вильянди, а далее по речкам Раудне и Халисте прямиком до Пярну было гораздо быстрее. Одно но! Вояж должен был быть тайным, а значит, как все нормальные герои мы двинулись в обход.

Три дня отдыха настолько расслабили литвинов, что Свиртил даже подумывал о продлении выходных хотя бы до полудня. Рать полностью потеряла боеспособность из-за непомерного употребления вина. Где крепким словом, где кулаком, а иногда и холодной водицей, Свиртил сумел поднять, а через четверть часа и построить свое войско. Пошатывающиеся меркурьевцы вскоре были раздеты догола и загнаны в речку, где просидели до посинения, пока не пришли в норму.

– Мне за вас стыдно, ― поучал Свиртил полусотню, прохаживаясь по берегу Самолвы. ― Разве вы похожи на дуб, как я вас просил? Нет! Я вижу лишь жалкий кустарник, который сломает любая девка.

Пристыженные литвины вскоре повылазили из воды, переоделись и после завтрака уже выглядели молодцевато, как раз готовые к смотру. Только теперь они походили на тевтонцев, примерив на себя белые сюрко с черными крестами. Рядышком, в сорока шагах от отряда стояли пять телег, нагруженные провиантом и дополнительным оборудованием, необходимым для обустройства засады с возничими-пруссами. Готовую к походу рать провожал Гюнтер. Он окинул взглядом войско и подъехал к Свиртилу.

– Как окажетесь в Изменке, поверни на юго-запад, да смотри во все глаза. Сдается мне, шпионит там кто-то. Ну а дальше, по обстановке. Удачи.

Есть такое поверье, что желая удачи другу, ты делишься своим благополучием. Видимо, для Гюнтера настал тот момент, когда Фортуна на мгновенье прикрыла глаза. На следующий день в Самолве из плена бежал Рихтер. Попавшие в рабство по решению суда ливонцы работали на лесопилке. С утра и до ночи они таскали тяжелые бревна и складировали доски. По идее, сил у них должно было оставаться только для того, чтобы держать ложку в руках. Но побег имел место быть. Рихтер ушел по воде, похитив рыбацкую лодку и прихватив с собой двух подельников. По горячим следам Трюггви организовал поиски, послал рыбаков к ливонскому берегу, прочесал побережье, и вечером лишь развел руками, когда докладывал Штауфену о результатах.

– Чтоб этот Рихтер в болоте утоп! ― негодовал Гюнтер. ― Остальных пленных, за то, что не отговорили от побега ― пороть!

– Князь, порка ничего не даст, – возразил Трюггви, ― может, казнить их?

– А работать кто будет? Людей и так не хватает. Сделай, как я сказал: десять палок каждому и хлеба им больше не давать. Пусть одну рыбу жрут. Хотя подожди. Эти четверо не побежали, а ведь могли?

– Да. Лодка, что ливонцы увели, могла вместить их всех. ― Немного подумав, Трюггви добавил, показывая рукой на запад: ― Видимо, на той стороне их ничего хорошего не ждет.

– Приведи их сюда. Мысль у меня одна появилась.

Вскоре четверо ливонцев были доставлены к Гюнтеру. Рабы выглядели подавленными и жались друг к дружке, боясь поднять голову, за исключением одного. Явно постарше остальных, он заслонял своей спиной троицу и оказался как раз напротив Штауфена.

– Почему не побежали с остальными? ― спросил Гюнтер.

– Устал бегать, господин. Устал жить впроголодь, надоела такая жизнь. Сбежал бы я, а что дальше? Снова к епископу? Год пахать, сеять, растить хмель, а в итоге у тебя все забирают. Нет, лучше я здесь сдохну.

– Умереть торопишься? ― не ожидая такого ответа, поинтересовался Штауфен.

– Воля ваша, господин. Могу и умереть. Юнцов только пожалейте, это я им сказал на месте сидеть. Рихтер не рыцарь, он убийца. Если б они пошли с ним, точно б сгинули.

– Выходит, – усмехнулся Штауфен, – я тебя еще и благодарить должен, что мое добро спас?

– Ничего вы мне не должны. Это я вам сорок марок должен. Даст бог, отработаю.

Гюнтер постоял с минуту, посмотрел на подвешенный к потолку фонарь, обошел вокруг стола и уселся на стул. По его выражению лица было видно, что появившаяся идея сгорела в синем пламени, но спустя мгновение он щелкнул пальцами, приняв для себя какое-то решение.

– Значит, пахать и сеять. Это хорошо… текущий год вы будете работать на лесопилке, а в мае месяце на том берегу посеешь хмель и станешь его выращивать. Дом тебе построят, о податях у Захара расспросишь. Уводи их, Трюггви.

С каждым словом лавочница переворачивала, складывала и била тесто, словно под руками у нее был лысая голова ее пропавшего мужа.

– Времена изменились, госпожа Арна, – промокнув лоб рукавом, произнесла достойная и работящая женщина, принимаясь замешивать тесто. – Возьмите моих мальчиков. Я сто раз говорила Юхану, что отдать Антона в ученики, даже вашему брату, – это все равно, что бросить вызов Господу. Но он не желал слушать.

Лавочница особенно сильно ударила по тесту и отложила готовый колобок в сторону.

– Несмотря на то, что он часто бывал не прав, – продолжала она, – и ничего не желал слушать, я благодарна ему.

– Но разве Антон не говорил тебе…

– Да, Антон старается, – скатывая новый кусок по доске, ответила лавочница. – Но ему не стать таким человеком, как ваш брат.

– Ты не поняла. Мой брат больше не учитель твоего сына. Он объявил его своим преемником.

Антон из Бергена не был простым человеком, он был прирожденным купцом. Хотя за его спиной и не стояли несколько поколений торговцев, умножающих свой капитал из года в год, это нисколько не повлияло на решение кардинально изменить свою жизнь. Современная наука говорит, что в левом полушарии мозга у них какое-то нарушение. Мол, природа не досмотрела, в результате чего подобные Антону люди принимают авантюрные решения, подчас граничащие с безумием, но всегда верные. Сами того не осознавая, они моментально просчитывают информацию, выдавая это за интуицию или банальное везение и остаются в выигрыше. Кому-то везет больше, кому-то меньше, но именно из них получаются коммерческие гении. Норвежец был из таких. Вот уже как три года он возглавлял торговый дом, доставшийся ему при невероятных обстоятельствах. И бывший его наставник, недавно отошедший от дел, всецело ему доверял.

Оставив своих компаньонов распродавать ковры, Антон согласился на малую часть от прибыли (лишь бы серебро было сразу), скупил сколько смог олова и, загрузив им шнеку, отплыл в Самолву, не обращая внимания на предостережения своих друзей, что скоро начнется зима и есть шанс застрять на полдороги. Он чувствовал, что успеет, что товары из неизвестных стран, о которых рассказывал Алексий, уже лежат на складах, и он может стать первым. А что такое в коммерции опередить конкурентов? Это половина успеха, если не больше. Пусть реки скует лед – плевать, обратно можно добраться северным путем через корелов. Он видел, как непонятно как оказавшийся на озере византиец отнесся к своим товарам. Как к глине, валяющейся под ногами. Они для него ничего не значили. И даже редкие ковры, что привозили только купцы с тряпками на головах и цены драли заоблачные, не являлись для него чем-то особенным. А если удастся купить нечто, чего нет у других? Обязательно удастся.

Сделав остановку в Колывани, Антон случайно наткнулся на Ларса, оказавшегося в затруднении. Два дня тот метался по городу в поисках подходящего судна, готового отвезти его к родным берегам, и не находил. Максимум, куда его могли доставить, была Рига, и он был готов согласиться даже на это, но вот беда. На постоялом дворе его ограбили. Унесли все, даже сапоги уснувшего мертвецким сном Торвальда, а ведь верный слуга мог не пьянея выпить ведро пива. А здесь свалился от трех кружек. Единственное, что он помнил, так это мерзкую морду рябого новгородского приказчика, сидящего за столом напротив, да и то как-то смутно. И самое гадкое было то, что Ларс представился не своим именем. Стыдно ему стало, что у него уже нет своих кораблей, а просить в долг не позволяла гордость, да и не дал бы никто. Встреча с Антоном стала для него как последняя зацепка. Коротко поведав свою историю, Ларс попросил о помощи. И тут купец вновь принял решение, полностью противоречащее всему ходу его экспедиции. Он согласился помочь, рискуя вообще не добраться водным путем до Самолвы в этом году. Как тонкий аналитик, он моментально осознал, что коммерческую выгоду можно было удвоить, лишь став другом самолвинцев. А тогда станет возможным торговый кредит и еще многое другое, о чем можно только мечтать. На следующий день, вместо того, чтобы идти в устье Наровы, шнека Антона повернула к датским берегам и направилась к Сконе[41].

И пока норвежец совершал свои маневры в Янтарном море, на побережье Чудского озера происходили свои. В течение недели самолвинские рыбаки, случайно крутившиеся у западного побережья озера, перевезли около трех десятков переселенцев. В основном это были эсты, решившие поискать счастья на новых землях, о которых жена Соболька рассказывала чуть ли не сказочные истории. С ее слов, люди в княжестве были сыты и веселы, жили в добротных домах, подати платили шутя, радовались каждому родившемуся ребенку, за которого князь выплачивал несколько монет на воспитание. Самым же завлекающим было непонятное слово «подъемные». И когда женщины просили объяснить, что сие означает, то от ответа широко раскрывали рты и шли вразумлять своих мужей. Естественно, что словам соседки мало кто верил, разве можно доверять женщине? Но нашелся смельчак, что сватался к дочери Соболька, и не поленился отвезти какой-то сверток в Самолву, так сказать, гостинец для родственников. Парня встретили, сверток забрали и мимоходом спросили, уж не переселиться ли он пожелал? А если так, то ему надо идти к дому старосты, получить у него инструмент с домашней утварью, пять аршин полотна, сапоги, мешок муки, полпуда соли, два мешка ячки и ожидать телегу, которая отвезет весь груз к месту будущего дома. А если поденщиком пришел, то в трех верстах новая усадьба строится. Там и платят хорошо, и кормят сытно, и переночевать где найдется. Юноша поначалу подумал, что это какой-то розыгрыш, но к дому старосты пошел, поглядывая на каменную башню, над которой развевалось трехцветное полотнище с медведями. Выяснив, что все сказанное давеча правда, молодой человек упросил Захара обождать несколько дней, клятвенно заверил, что вернется, и сломя голову побежал к своей лодке. Через три дня после этих событий к хутору Соболька стали тайно стекаться молодые люди, где их и ждали самолвенские рыбаки.

Озимые уже были посеяны, так что отсутствие рабочих рук не грозило большими неприятностями княжеству. Ров вокруг холма с деревянным донжоном сто человек вырыли за неполную неделю. Еще через две недели возвели сруб с погребом, и пока печник ждал, когда просохнет печь, стали огораживать усадьбу частоколом. Если бы не пилорама и заранее заготовленные бревна с досками, строить с такой скоростью вряд ли бы получилось. Тем не менее всем миром до первых заморозков успели. К этому времени вернулся из похода кеч, и Трюггви все чаще стал выходить к пристани. Поглядывая на озерную гладь, он, всматриваясь вдаль, словно пытался что-то разглядеть, и та внутренняя борьба, что читалась на его лице, говорила об отчаянии. Навигация подходила к концу, а Ларса все не было.

– Обманул, – Трюггви сплюнул под ноги, резко развернулся и скорым шагом пошел к ожидающей его лошади. «С глаз долой – из сердца вон», – хотел добавить датчанин, но рядом стояли две девочки с такими грустными глазами, что рыцарю стало стыдно от таких мыслей.

– Дяденька Трюггви, невеста ваша завтра будет, – внезапно произнесла дочка Игната, – я во сне видела. Ее купец, что недавно тут был, везет.

– А больше ничего не видела?

– То она вам сама покажет, – дочка Игната загадочно улыбнулась, подняла гальку с земли и протянула рыцарю камушек.

Трюггви принял подарок, сжал гальку в кулаке, а когда раскрыл ладонь, то явно увидел на ней три черточки: две вертикальные и одну наискось.

«Хагалаз, руна надежды», – промелькнуло в голове.

Нет, такие совпадения невозможны. Девчушка подняла камень из сотни, значит, рукой ее руководили силы, о которых всуе не говорят. Это знак небес, завтра я ее увижу, и если этого не случится, то будьте вы прокляты все боги, вместе взятые. Трюггви снова сжал ладонь, и казалось, что галька вот-вот хрустнет, превращаясь в песок, и просочится сквозь пальцы, как крупинки в отмеряющем время сосуде.

За несколько дней до памятного разговора на берегу с дочерью Игната, ноябрьским утром, в сопровождении пяти своих товарищей, Трюггви прискакал в Самолву и сразу направился к Штауфену. Гюнтер уже переселился в замок, хотя отделочные работы были не завершены, а кровельщики из Тревизо, прибывшие две недели назад, еще не успели заложить крышу донжона какими-то странными, похожими на хвост бобра черепками, хотя бы на треть. Князя он встретил во внутреннем дворике вместе с византийцем, два дня назад приплывшим со своего острова, и Нюрой. Рядом с ними стоял плотник Иван, а за ним на четырех резных ножках возвышался невысокий шатер из бирюзового шелка. Завидев Трюггви, троица засуетилась, закрывая собой шатер, а плотник вообще спрятался за ним.

– Трюггви, ты немного не вовремя, – сказал Гюнтер с легким раздражением в голосе. – Но раз уже здесь, то сюрприза не получится.

– Не понял, – удивился датчанин, отдав свою лошадь в распоряжение подбежавшего мальчишки-конюха, – какого такого сюрприза?

– Ладно, – махнув рукой, произнес князь. – Смотри. Это тебе подарок на свадьбу. Кровать-шатер называется.

Нюра подошла к сооружению, ловко собрала бирюзовую материю в руку и заправила ее в специальный хлястик, прикрепленный к стойке, показывая внутреннее убранство. Перед обалдевшим Трюггви предстала шикарная двухспальная кровать, заправленная желтым покрывалом с тремя подушками такого же цвета, обшитыми по краю бахромой.

– А делать с ней что?

– Это тебе жена подскажет, – с улыбкой ответила Нюра, – у нас с Гюнтиком такая же.

– Прямо тут, во дворе?

– Трюггви, – вмешался Штауфен, – эту кровать тебе в усадьбу привезут, когда Гунндис здесь будет. Я тебя вообще к обеду ждал, а раз так, то ответь мне, какого лешего ты еще не поставил арбалеты на воротной башне? Мне доложили, что они у тебя уже как три дня лежат.

– С утра ставить должны были, – соврал Трюггви, показывая кулак за спиной одному из своих рыцарей, – там с воротами что-то не так. Створки перекосились. Вот я и сказал, что пока не исправят, арбалеты не трогать.

Значения слова «саботаж» тут еще не знали, но история с воротами была не единственная. И если бы Трюггви больше посвящал времени своей усадьбе, а не вздыханиям на берегу, то смог бы заметить некоторые совпадения. Они начались с момента появления двух мастеров из Пскова, пришедших на заработки, и как ни странно сторонившихся своих земляков. С этого времени вдруг стали скатываться уложенные для частокола бревна, раздавившие двух детей, сгорели пять кубов доски от случайной искры, и вот теперь, воротная арка оказалась кривовата. Учитывая, что тактика штурма фортификационных сооружений сводилась в основном к захвату ворот, то смело можно было считать, что усадьба Трюггви была не готова к отражению неприятеля.

– Я понимаю, что на все нужно время, но ливонцам ты это не объяснишь, когда они вдруг окажутся перед твоим домом, – со злостью в голосе сказал Гюнтер, – так что срок тебе три дня.

Штауфен торопился. Пару дней назад купец, что ходил на небольшой лодке по Желче, развозя немногочисленным кузнецам крицы, привез весточку от Пахома Ильича. Смысл ее можно было передать двумя словами: «Жди гостей». И гости эти могли появиться не с запада, а со стороны Новгорода. Ватажкам ушкуйников, собираемых под рукой какого-нибудь воинственно настроенного боярина было абсолютно все равно, кого идти грабить, тем более если этого боярина звали Строган, который и из воды умудрялся выйти сухим. В Новгороде уже поговаривали о Самолве как об одном из самых быстро растущих городков. Немудрено, ведь одной извести за неполных полгода закупили семьсот бочек, а когда прознали, откуда и кто такая хозяйка городка, то в своем решении враждебно настроенные к Пахому Ильичу бояре уже не сомневались. Запретить подобный поход новгородским боярам никто не мог, как ни крути, Орден меченосцев находился в состоянии войны, а новоявленное княжество располагалось на захваченной ливонцами территории. Как только реки покроются льдом, а богатые припасы будут сложены во вместительные закрома, сотня жаждущих добычи воинов двинется в путь, собирать дань с чуди, напоминая огнем и мечом, кто на этой земле хозяин. Обиженным и обобранным будет предложено влиться в отряд и отыграться на соседях. Так повторялось из года в год, и этот не должен был стать исключением.

Шнека Антона подошла к Самолве ближе к вечеру. О том, что судно приближается к городку, Гюнтера известил дозорный и к встрече гостей успели подготовиться. Никто не знал, есть ли на корабле Гунндис, но Трюггви в этом не сомневался, всецело положившись на пророческий сон маленькой девочки. К причалу повалил народ. На утоптанном берегу, вдоль деревянной мостовой от пристани до пригорка расположились самолвинцы, делясь своими предположениями о практической ценности товаров, собранных на швартовавшейся шнеке. Визит заморского купца всегда интересен. И дело даже не в том, что появлялась возможность выгодно сбыть свои товары, либо приобрести столь необходимые привозные. Приехавший издалека человек вез с собой новости. При полном отсутствии средств массовой информации торговый гость был чуть ли не единственным связующим звеном между живущими вдалеке от крупных городов людьми и остальным миром. Пусть они были полугодичной давности и не имели никакого значения для местных. Все вновь услышанное живо обсуждалось, передавалось соседям и нередко, где-нибудь на окраине Белого озера, можно было увидеть сочувствующие лица, говорившие о смерти датского короля, либо о судьбе папы всех латинян, уже несколько лет назад отошедшего в мир иной. Вот и сейчас самолвинцы меньше сетовали на скудность своих кошельков, готовя свои уши к новым сплетням.

Несколько сообразительных мальчишек забрались на крышу корабельного сарая и свысока кричали остальным о наиболее примечательных вещах.

– Воев пяток всего! Ребенок с ними! Это купец, что давеча у нас был!

Со шнеки спустили сходни, и первым на причал сошел Антон. Купец поправил подбитый мехом куницы тяжелый парадный плащ, демонстрируя золотую застежку, снял шапку и поклонился народу.

– Мир вам, добрые люди! – произнес Антон, с улыбкой смотря на пригорок, где стоял Гюнтер в окружении своих рыцарей. – Добрые вести я вам привез, и не только их.

Вслед за купцом на берег сначала сошли двое слуг с небольшим, но тяжелым сундучком в руках и проследовали за Антоном, направлявшимся к князю. Потом Торвальд, за ним Ларс, помогший перебраться на доски причала пожилой женщине, а за ней, закутанная в длинную соболью шубу, рыжеволосая девушка, крепко державшая за руку маленького ребенка, также укрытого драгоценным мехом с головы до пят, отчего мальчик это или девочка, было не разглядеть. Пятеро охранников, пропустив перед собой трех молоденьких девушек, скорее всего служанок, замыкали шествие. Экипаж оставался в шнеке и также глядел во все глаза, с той лишь разницей от самолвинцев, что высматривал наиболее привлекательных девиц из местного населения.

Слуги, остановившись напротив Гюнтера, поставили сундучок и отошли в сторону. К нему подошел Ларс, открыл ключом замок и, откинув крышку, показал содержимое. Внутри вперемежку с монетами и рублеными слитками лежали серебряные кубки, высовывался край золотого блюда, виднелись украшения: кольца, нитки жемчуга, самоцветы и несколько кусков янтаря в оправе. Стоявший слева от Гюнтера Трюггви тотчас опознал среди сокровищ свои подарки, захваченные им с франкского корабля, но на них он взглянул вскользь. Взор датчанина был устремлен на рыжеволосую девушку, прижавшую к своим ногам ребенка, глаза которого буквально сверлили Трюггви.

– Матушка, это Гюнтер Штауфен, князь этих земель, – представил пожилой женщине встречавших Ларс, – это его жена, это Алексий, дядя княжны, Трюггви тебе представлять не надо, это народ Самолвы.

Пожилая женщина внимательно осмотрела каждого из представленных, фыркнула, глядя на Трюггви, после чего Ларс сделал шаг вправо и громко объявил: – Хозяйка Сконе Элки, жена славного Холлдара вместе с дочерью Гунндис и внуком Элуфом.

Штауфен еле заметно кивнул головой женщине и, обращаясь ко всем собравшимся, во весь голос заявил:

– Самолвинцы! Сегодня у нас праздник. К всеми любимому нами Трюггви из далекой Сконе приехала его невеста Гунндис. Готовьте столы и угощения, несите из подвалов замка вина и мед, разжигайте костры, надевайте лучшие одежды, скоро будет свадьба!

Люди возликовали. Возгласы одобрения словам Гюнтера передались на шнеку, и та немного закачалась, когда гребцы поняли, о чем шла речь.

Не ожидавшая такого поворота событий Элки даже не нашла, что сказать в ответ. Свадьба дочери, конечно, подразумевалась, но чтобы все произошло так быстро, да еще объявлено во всеуслышание, лишило ее дара речи. Правда замешательство это длилось всего секунду, и привыкшая повелевать женщина быстро взяла себя в руки. Гордо приподняв подбородок, хозяйка Сконе сухо промолвила:

– Мне долго еще ждать?

Однако эта фраза уже не имела значения. Приближенные Штауфена расступилась после слова «долго», и перед Элки показалась ковровая дорожка, ведущая к крытому возку запряженных четверкой лошадей. Дверца была предварительно распахнута, а Гюнтер взмахом руки предлагал пройти вперед. Удивленная таким почтением к себе, хозяйка Сконе растаяла как снеговик весной.

– Моя карета довезет вас к замку, госпожа Элки. Будьте моей гостьей.

В просторном салоне возка разместилась чета Штауфенов и Элки с дочерью и внуком.

За глаза Элки называли «баба в кожаных штанах». И еще не понятно, кто кого взял в жены тридцать лет назад. Холлдар Элки, или она его оженила. За то время, пока ее муженек шастал по походам, она умудрилась превратить захудалую усадьбу, данную ее отцом в качестве приданого, в настоящую крепость, а после того, как Холлдар лишился ноги, полностью взяла все управление Сконе в свои руки. Помимо прилежного домоводства, Элки знала несколько языков, держала при себе ученого раба и разбиралась в звездах, и уже больше как хобби, знала, как правильно засолить рыбу. Гюнтер из рассказа Трюггви это все знал, посему и решил показать, кто в Самолве хозяин, не умаляя достоинства Элки. Пусть чувствует себя как дома, но не забывает, что в гостях.

Карета медленно тронулась по укатанной дороге от пристани к замку. Проехали рыбный завод, пашню, засеянную озимой пшеницей, минули Изборскую слободу, новый причал. У мельницы с мастерскими, где дорога шла в горку, Гюнтер небрежно поправил шторку на окне, мол, смотреть особо не на что, и достал из шкафчика, спрятанного под ногами, жестяную коробочку с конфетами.

– Угощайтесь. Это леденцы. Жена бургомистра делает.

Гунндис достался зайчик на палочке, мальчику солнышко, а Элки выбрала, как и Гюнтер, медведя. Сладкие, немного с кислинкой леденцы Инга уже как неделю варила на продажу в Псков. Правда, до рынка города еще ни один не дошел. Все разбиралось на месте, либо расходилось по соседям. В перспективе их рассчитывали выдавать за товары с востока и даже изготовили пробную партию деревянных шкатулок, куда леденцы складывались, с непонятными для обывателей надписями на крышке. Возможно, какой-нибудь востоковед, чудом оказавшийся в районе Чудского озера, сумел бы прочесть название сладостей. Но что бы это дало? А так, буквы чужие, сладости со вкусом не произрастающего тут лимона, следовательно, товар не местный и стоит соответственно с учетом доставки немерено. Мечты, мечты. На практике все вышло иначе. В шкатулках стали хранить нитки для вышивания, а леденцами хрустеть дети.

– Необычный привкус, ― сказала Элки, катая за щекой кусочек леденца в виде головы медведя, ― на мед не похоже, хотя сладко и вкусно, как клюква. Из чего это сделано?

– Не поверите, ― Гюнтер продемонстрировал остатки леденца перед Элки, ― из свеклы. Полпуда на один такой леденец.

Хозяйка Сконе сделала выводы, что лакомство того не стоит, и лишь покачала головой, выражая тем самым неудовлетворение расточительности князя. В ее представлении, переводить пищевой продукт на всякую гадость, пусть и вкусную, не следовало ни в коем случае. Ну, ничего, за эту зиму она порядок здесь наведет. Пусть не у князя, но у Трюггви так точно, а то не видать дочке богатства и счастья.

– А поле, что мы проезжали, чем засеяно? ― поинтересовалась Элки.

– Пшеницей, озимой. Надеюсь, в июле снять урожай сам-десять.

– Таких урожаев не бывает, ― буркнула Элки. ― Что? У вас тут растет пшеница? Земля после нее год ничего не уродит!

– Каждый год сеем разное: в прошлом году рожь, сейчас пшеницу, а будущим гречу. Наш мельник удобряет землю. Видели корзины с крышками на подставках по всему полю? Там и хранятся удобрения, с Византии привезенные. А по краям ямы компостные. Я потом расскажу, что в них хранится.

– Я знаю, что это такое.

Пока карета ехала к замку, а Трюггви со своими рыцарями семенил вместе с охраной Элки следом, я отозвал Антона в сторону и, дождавшись прихода Снорри, поинтересовался столь внезапным появлением купца.

– Мне показалось, ― ответил купец, ― что я тебе нужен. Товаров у вас много, а торговать некому. Я могу принести пользу. На шнеке почти двести пудов олова и есть очень хороший мастер, умеющий изготавливать бронзу. Я показал ему твои украшения из желтой меди. Он готов прислать трех своих учеников, при условии, что его сын, которого я привез с собой, обучится секрету изготовления этого металла и будет отпущен домой не позже чем через год.

– Антон, ― перебил я купца, ― с чего ты решил, что в Самолве некому торговать? К тому же тут есть кузнец, умеющий работать с бронзой. Что ты еще можешь предложить, чтобы заинтересовать меня?

– Наверно, больше ничего. Я умею дешево купить и дорого продать. Думал, мы найдем взаимную выгоду.

«Не, – подумал я, – секрет изготовления латуни пусть останется со мной. Все равно без цинка ее не получить. А вот привлечь купца к новому направлению было бы совсем неплохо».

– Ты знаешь, что такое рыбная мука? – задал я вопрос Антону.

– Нет. Какое отношение имеет мука к рыбе?

– Сейчас поясню. Меня интересуют высушенные и перемолотые отходы от рыбного производства. Хвосты, плавники, жабры, кости, негодная в пищу рыба. В Самолве мы наладили ее выпуск, но объемы очень маленькие. Из семи пудов исходного материала получается только один пуд. Мне надо в сто раз больше, и это только здесь. Потребности Смоленска ― тысячи пудов и покупать я буду сразу. Хоть за серебро, хоть за понравившиеся тебе товары.

– Товары более интересны. Только, Алексий, никак не возьму в толк, для чего эта мука.

– Секретов нет, мы кормим ей домашних животных и птицу.

– У нас хрюшек тоже подкармливают рыбой. Но чтоб мукой, никогда не слышал.

– Если раз в год сможешь привезти три большие ладьи с мукой, это будет хорошим подспорьем. Безусловно, остальной товар, возможно, и будет пользоваться спросом, но муку я куплю всю и сразу, сколько бы ты ни привез. Теперь давай обсудим, с каким товаром ты уедешь из Самолвы. Через пару дней Нарова замерзнет, не пройдет и седмицы, как и озеро покроется льдом. Не успеешь – шнеку придется оставить здесь. Корабельный сарай, конечно, сделают, но как станешь договариваться с командой?

– Никак. Это судно уже принадлежит Ларсу, моих людей там только четверо. В Сконе мне возместили все расходы, а он нанял экипаж до весны с момента прихода в Самолву. Элки отправится вместе с ними до Колывани, а оттуда на попутном корабле до дома. Насколько я знаю, договаривались именно так.

– А шнека?

– Приданое Гунндис. Отец Элки тоже дарил Холлдару корабль. У них так принято.

– Тогда этот вопрос считаем закрытым. Пусть со своим добром Трюггви разбирается сам.

– Алексий, я же олово привез, ― напомнил мне Антон, ― как ты заказывал, две сотни пудов. Брать будешь али как?

– Буду. С утра начнем взвешивание, а пока пошли со мной, посмотришь, какой товар тебе на обмен нужен, раз серебро не интересно.

Купца из Бергена, безусловно, интересовал товар из восточных стран, поэтому на мечи с кольчугами он даже не обратил внимания. Дорого, да и продать тяжело. А вот ручная мясорубка ему понравилась. Редкий человек в средние века мог похвастаться целыми зубами уже в тридцать лет, не говоря о людях постарше. Следующим товаром на складе, который был отложен, оказалась фланель, зашитая по дюжине тюков в брезентовом мешке. К ней присоединился атлас разнообразных расцветок, ящики с гвоздями, двуручные пилы, коробка с иголками, шесть фунтов ладана, набор цветного стекла для витража с изображением Иоанна Крестителя, бутыль розового масла и пара сундуков сахара якобы из Гандхары. Каждое наименование товара, находившегося на складе, имело ценник, и когда сумма от стоимости олова сравнялась с выбранными товарами, а произошло это после утвердительного кивка в сторону двух кресел, с бархатными сиденьями, я остановил Антона.

– Это все, большего за олово ты не получишь. Ты знаешь, я не торгуюсь.

– Алексий, мне б еще пару саней загрузить, выручи.

– Хочешь торговый кредит? В принципе, возможно. Слышал про «Смоленский клуб»? Тут торгуют от него.

– Да, в Риге поговаривают, что члены клуба могут купить любое герцогство на выбор, либо разорить.

Ничего себе реклама, это кто ж такие слухи распространяет? Не иначе Ульманас со своим дружком попали в переделку, вот и пригрозили кому-то своим членством в клубе. А даже если и так, то оно к лучшему. Пусть боятся.

– Раз знаешь, то если пройдешь проверку, я походатайствую, чтобы тебя приняли в этот клуб. Только учти, войти, как говорится ― гривна, а выйти и двумя не отделаешься. Для начала, ты подпишешь договор на реализацию товаров «Смоленского клуба», а дальше будет видно.

В это время Павел показывал комнаты гостям замка, подробно объясняя, что для чего предназначено.

– Госпожа, здесь вы можете отдыхать вместе с дочерью и внуком. При желании можно растопить камин, но тепла от центральной печи достаточно. Это сейф для драгоценностей и личных вещей, открывается и запирается так, ― Павлик показал, каким образом вставляется ключ и поворачивается ручка на стальной дверце. ― Соседняя с вами комната предназначена для господина Ларса и его людей. Вызвать их можно, дернув за этот желтый шнурок. За стеной раздастся звон колокольчика, и они поймут, что вы их зовете. Столовая расположена на втором этаже, рядом с главным залом. Прием пищи по расписанию в строго отведенное время, но сегодня господин Гюнтер, в вашу честь, сделал исключение. Ужин принесут через два часа. Понять, который сейчас час, можно по часам. Когда будете в главном зале, рекомендую их осмотреть. В замке только одна ванная (как будто где-то есть две), княжна сама покажет ее вам. Туалетная комната на первом этаже, но в исключительных случаях можно воспользоваться «ночной вазой». Она за ширмой в углу. В этой баночке с дырочками на крышке лежит сода. Ею посыпают ноги, чтобы не потели в сапогах. Госпожа Нюра терпеть не может плохого запаха. В свободное время можно посетить библиотеку. Для увлекающихся астрономией и гномоникой на прошлой неделе привезли «Толедские таблицы», к сожалению, на латыни. Как и трактаты Ал-Баттани. А позавчера «Трактат о сфере» Иоанна Сокрабоско; сей труд даже господин Гюнтер еще не читал. Для развлечения и избавления от скуки там же можно полистать альбомы с картинками. Если есть какие-нибудь пожелания, я с радостью исполню их.

Павел поклонился дамам, отдал ключ от двери Элки и вышел из комнаты, позвав за собой Ларса с охранниками и двумя слугами, притащившими сундуки с вещами. Мужчинам все было объяснено гораздо проще. Здесь спать, мыться в бане рядом с конюшней, есть только в столовой, в туалет через внутренний двор рядом с прачечной; если приспичит, в углу стоит большое ведро с крышкой, которое сами с утра и выносите. Спать в пижамах, простыни не рвать, стекла не бить. Кому скучно, вперед, в Немецкую слободу, там трактир и очень дорогое пиво. Законы в Самолве строгие, так что лучше вести себя тихо.

Через полчаса Элки с Гунндис навестила Нюра с предложением помыться после дороги. Женщин она застала смотрящимися в большое зеркало. Одна из них пыталась разгладить морщины, нелепо подтягивая кожу у виска; вторая, широко раскрыв рот, пялилась на свои зубы. Кровать была смята, явно проверяли мягкость пружинного матраца, а ребенок одиноко сидел в кресле, держа обеими руками палочку от леденца. По дороге в баню Нюра на ушко сообщила Гунндис о том, что Трюггви будет поджидать ее поблизости и ей стоит мыться быстрее, дабы иметь возможность без посторонних глаз переговорить с будущим мужем. Перешептывание девушек от чуткого слуха Элки не ускользнуло, и как ни старалась Гунндис, отделаться от матери не получилось. Ребенка пришлось мыть самой, да еще выслушивать нарекания, что руки не оттуда растут. К тому же попариться не удалось. Негласное правило того времени рекомендовало избегать подобного действа в темное время суток[42]. К услугам женщин были предоставлены две объемные бадьи с горячей водой и пара банщиц с душистым мылом и мочалками, что вызвало трепет в сердцах датских дам. Элки и Гунндис нюхали желтоватый брусок с какими-то выдавленными на нем буквами, по незнанию утайкой попробовали на вкус, и даже не заметили фонарей, освещавших помещение бани вместо привычных лучин, настолько они были увлечены мылом. Служанки Элки мылись самостоятельно. Вместе вошли в мыльню (так назвала баню Нюра), вместе и вышли, оставляя Трюггви придумать новую возможность для приватного общения, где не будет диковин, забирающих все женское внимание.

Ужин принесли прямо в комнату. Творог и топленое молоко для мальчика, а женщинам тот же творог, только перемешанный со сметаной с добавлением горсти изюма и запахом ванили. Элки до смерти захотелось добавки, но как-то неудобно ей стало признаться в этом. Ведь она сама внушала своим детям, да и всем в усадьбе, что во время приема пищи на столе стоит столько, сколько может позволить хозяин этого стола. Посмотрев, как дочка вылизала свою миску, что и мыть не требовалось, хозяйка Сконе громко позвала одного из своих слуг, позабыв о сигнальном шнурке.

– Сходи на кухню и попроси для себя еды, которую приносили нам! Кухарке скажешь, что хочешь попробовать это лакомство, и тащи его сюда.

Вскоре добавка была принесена, только вместо изюма во взбитой творожной массе выглядывали оранжевые дольки порезанной кураги.

«Роскошь, – промелькнуло в голове Элки, – тут настолько богаты, что даже из еды получают наслаждение. Как бы отвадить соплячку-княжну от Гюнтера и пристроить свою дочку на ее место»?

Элки повернула голову в сторону уже заснувшего ребенка, потом скептически посмотрела на Гунндис, та явно проигрывала по красоте Нюре, и отбросила коварную мысль стать тещей князя. Лучшее – враг хорошего, в случае неудачи можно было опозориться на два поколения вперед. Зачерпнув ложкой творожную массу, она издала звук, похожий на мурчание, но насладиться до конца кушаньем ей не дала дочь.

– Мама, потрогай ложе, – Гунндис гладила простыню ладонью, подзывая мать, только что отложившую на столик пустую миску, с явным удовлетворением на лице. – Оно теплое, это какое-то чудо. Ой! Горячие какие.

– Бестолковая! – Элки отгорнула одеяло и убрала бутылки с водой, поставив их на пол, – когда ты была маленькая, я клала тебе в ноги завернутый в козлиную шкуру подогретый песок. Тут, вместо грелки положили зеленые камни. Запомни и передай своим дочерям, если они у тебя появятся: бабий зад должен всегда находиться в тепле.

Вскоре женщины улеглись на кровать и заснули. В это время на третьем этаже замка шел разговор. В кабинете Гюнтера сидело трое мужчин, обсуждавших предстоящие события. Говорили о свадьбе. Штауфен знал, что Трюггви холодно относился к христианам, но разделяет ли взгляды будущего мужа Гунндис, не имел никакого представления.

– Трюггви, с того момента, как ты получил от меня землю и усадьбу, ты стал моим бароном. До этого времени мне было безразлично, какой веры ты придерживаешься. Но все, что вокруг нас, называется Русью, а тут свои правила и порядки. На днях из Юрьевского монастыря Воинот привез священника. Здесь он будет еще день-два, а потом сдрыснет в Псков. Если захочешь, он вас обвенчает.

– Не надо священника. Если б не этот жирный боров, напросившийся в Сконе, у моего сына был бы давно законный отец.

Гюнтер недовольно поморщился. Совсем не это он хотел услышать.

– Ты меня не слушаешь. Вельможа на Руси не может быть язычником. Это для твоей и моей безопасности. Ты отвечаешь за моих рыцарей, за порядок в этих землях, и я хочу иметь на одну проблему меньше.

– Хорошо! – громко произнес Трюггви. – Я назовусь христианином. Что это изменит? Или христиане уже перестали резать своих собратьев по вере, и наступил всеобщий мир?

– Трюггви, сильный всегда будет разорять слабого, – ответил я, – по снегу проще идти на лыжах, чем без них, так устроен мир, и не нам его менять. На смену языческим богам пришел христианский бог. Не усложняй то, что можно решить по-простому.

– Я и Гунндис поженимся по старому обычаю. Вспомни, Алексий, когда ты нанял меня, что я сказал по поводу христианства? Я продаю свой меч, но вере предков не изменю. Это мой путь.

Штауфен встал из-за стола, обошел его и, зайдя Трюггви за спину, положил свою ладонь ему на плечо.

– Решение принято. Я уважаю твой выбор. Свадьба пройдет без священников, как ты хочешь, но в твоей усадьбе поставят маленькую часовню. К началу зимы обучишь с десяток мужчин стрелять из арбалетов, найми пару мечников, желательно с семьями и детьми, а я намекну Элки, что неплохо оставить ее воинов тут. И еще, разберись со своим гербом. Отнесись к этому серьезно.

Обрадовавшийся было Трюггви внезапно расстроился, стал загибать пальцы на руках, что-то считая в уме, после чего вымолвил:

– Гюнтер, за все время службы я скопил около двух дюжин гривен. Мне не под силу содержать и экипировать стольких воинов. Казна Гунндис не так и велика, как тебе кажется.

– Ха! Привыкай. На первых порах будет сложно. Ты видел купца Антона?

– Да.

– Алексий мне давеча предложил делать крытые возки, обозвать их «Жигули» и продавать разным богатеям. Так вот, рядом с твоей усадьбой я запланировал строить новую мастерскую. Антон привез сына кузнеца, работающего с медью, у плотника Ивана есть два смышленых младших брата, втроем, думаю, справятся. Эти «Жигули» будут продавать от твоего имени, а ты получишь долю.

– Доля это хорошо. А как она велика будет?

– Да как тебе сказать, крытый возок обойдется в три гривны, прибавь к этому стальные рессоры, упряжь для четверки лошадей, меховую обивку сидений, стекло, самовар, шторы из бархата, лак, ну и конечно, ковер на пол. Если все подсчитать, гривен пятьдесят выйдет. Продавать будем по триста марок. Десятая часть от прибыли тебе.

– Ого! – вырвался из Трюггви возглас удивления, восхищения и одновременно радости.

– Не ого, а огого. Но за эту долю ты будешь обеспечивать тайну секретов в мастерской и беречь ее как свои сам знаешь что.

– Мне что, стражника там ставить?

– Трюггви, хоть двух. Это не моя забота. Давайте обсудим церемонию. Кто за что будет отвечать и делать. Нюра рассказала, как это в Новгороде происходит, я знаю, как у меня в Швабии. А как свадьба происходит у датчан?

Трюггви стал рассказывать.

Свадьба всегда проводилась общиной или семьями жениха и невесты вскладчину. Праздновать начинали в пятницу, но если погода не благоприятствовала, то можно было начинать свадьбу в любой день недели за исключением понедельника, который считался несчастливым днем для такого торжественного момента. Помещение, где собирались гости, предоставляло семья невесты. Они же и украшали дом. Свадьба начиналась старинным ритуалом проводов жениха из отчего дома. Одновременно с женихом, под чутким присмотром старших женщин, свой дом покидала невеста, одетая в черное платье, двигаясь навстречу избраннику. В каждом селении имелось сакральное место, куда и направлялся объединенный свадебный кортеж. По дороге, согласно поверью, нельзя было останавливаться, встречаться с похоронной процессией, навлекать на себя стаю ворон и ни в коем случае не давать троллю перебежать дорогу. Это могло привести к несчастью. Для предотвращения этого молодые юноши садились на коней и скакали по дороге взад-вперед, разгоняя все напасти. На обратном пути делалось то же самое. При приближении к сакральному месту люди начинали петь песни как можно громче. Шум защищал жениха и в особенности невесту от злой силы. Дойдя до места бракосочетания, невеста становилась с левой стороны от алтаря богини плодородия, жених с правой стороны. Церемонию проводил наиболее уважаемый житель. Завершив обряд, он соединял руки жениха и невесты, клал поверх свою и произносил: «Что боги соединили, ничто не должно разъединить». После этого жених и невеста шли вместе, бросая хлеб и монеты ребятишкам, стоявшим среди зрителей. Чем больше будет брошено, тем сытнее и лучше станет жизнь молодоженов. По возвращении в дом невесты начинался свадебный пир. За свадебным столом гостей рассаживали в соответствии с рангом и внутренней иерархией. Тех, кому не досталось места, кормили отдельно. Обязательным это не было, но если достаток позволял, то делалось всегда. Гуляния продолжались почти сутки, пока приглашенные могли есть и пить.

– У меня есть идея, – обратился я к присутствующим, – насколько я помню, замок построен на холме, где стоял древний идол?

– Да, это так, – подтвердил Штауфен, – прямо по центру внутреннего дворика, где лежит самая здоровая плита. Когда ровняли землю, мы на нее наткнулись и от нее клали брусчатку.

– Следовательно, лучшего сакрального места нам не найти. А если во время церемонии будет присутствовать христианская реликвия из Константинополя, то ни один поп не посмеет пикнуть, не то что усомниться в легитимности таинства обряда. Для тебя, Трюггви, скажу одно, не у каждого герцога на свадьбе был гвоздь из Креста Господа, да и навряд ли у кого еще будет.

– Согласен с тобой, Алексий. Вот только не потянутся ли сюда паломники, посмотреть на реликвию, а заодно не появится ли у них желание перевезти такую ценность куда поближе к себе, например, в Рим?

– Гюнтер, эта реликвия принадлежит Смоленску. После свадьбы я отвезу ее Ермогену. Ты позволишь самолвинцам прикоснуться к ней, поднимешь свой авторитет в христианском мире, как выкупивший ее у каких-то разбойников, и заработаешь уважение Православной церкви, поскольку этот дар будет от тебя.

Идея Штауфену понравилась. Оставался единственный неразрешенный момент во всем мероприятии, как то: кто будет вести обряд бракосочетания? Этот вопрос я взял на себя, тем более что соответствующая церемониальная одежда была приготовлена, в Самолве я слыл человеком уважаемым, как-никак дядя княжны, да и выбирать особо не из кого. Торжество назначали на пятницу.

С рассветом в замке началось шевеление, переросшее к обеду в настоящую беготню. В центре внутреннего дворика возвели деревянный помост, девушки украшали его цветными лентами, а Нюра, забрав с собой Гунндис, подгоняла ей свадебное платье. В это время в башне донжона Трюггви примерял парадный мундир черного цвета, закрытый, двубортный, с отрезным лифом, застегивающийся левым бортом на шесть позолоченных пуговиц. Мундир имел стоячий воротник, пристежной лацкан с гербом на груди и два клапана с пуговицами внизу спинки; левый борт мундира и края клапанов имели белый кант; воротник, пристежной лацкан, обшлага и канты ― из красного сукна. На воротнике и обшлагах позолоченное шитье в виде лавровых листьев. Брюки были заправлены в начищенные хромовые сапоги со шпорами, а на витом желтом ремне нелепо покачивался палаш, который Трюггви старался подтянуть повыше к поясу.

– Ну как? – спросил я у жениха.

– Одежда красивая, материя превосходна, но чего-то не хватает. Что именно, никак не пойму.

– Головного убора нет.

– Чего? – переспросил меня Трюггви.

– К мундиру фуражка прилагается. Это такая шапка с козырьком, наподобие той, какую Пахом Ильич носит.

– Ни разу не видел. Может, мне шлем надеть?

– Вариант. В сундуке есть, давай попробуем.

Латунная сфера, покрытая черным лаком с козырьком и наборным затыльником, была снабжена белым мельхиоровым прибором, что эффектно сочеталось с мундиром. Султан из перьев добавил нарядности, а сам Трюггви сиял от удовольствия, как начищенный самовар. Датчанин присел, вытянул вперед руки, затем вновь поднялся и свел ладони в замок, за спиной. Сукно не треснуло и не расползлось по швам, только ножны палаша бряцнули о пол.

– Ну, хватит красоваться, – сам себе сказал Трюггви, – пора в усадьбу наведаться.

В пятницу, с рассветом в Самолву стали съезжаться старосты близлежащих деревень. Говорили о предстоящей свадьбе и хвастались друг перед дружкой, кто что привез в подарок. Из Чудской Рудницы и Заходов пригнали пяток дойных коз с коровой, из Замошья ― разделанные туши семи кабанчиков, из Гоголяк и Козлово ― живых гусей в клетках. Вотчина Воинота одарила медом, а Федор Лопухин из Луг, привез три десятка лисьих шкур, подвязанных к шесту как знамя. Подарков было такое множество, что Захар заполнил ими весь свой двор, потеснив бочки с соленой рыбой и пивом, сложенные у него на хранение.

К полудню, после удара колокола, началось шествие. Тройка рыцарей появилась на окраине Самолвы со стороны Немецкой слободы, возвестив о своем прибытии протяжным звуком рога. За ними следовал Трюггви в окружении свиты с развевающимися флагами. Минуя площадь, кортеж жениха двинулся по направлению к замку, а за всадниками стали пристраиваться самолвинцы. Перед мостом через ров кортеж остановил мальчишка, натянув веревку через дорогу. С заметно выступающими из-под вязаной, подвернутой в накат, по краю шапки ушами, он как заправский стражник выставил перед собой левую руку, держа во второй короткое копье.

– Проезд закрыт! – возвестил Ваня Лопухин.

– Это как так закрыт? – возмутился Астрид.

– Звонкая монета или интересный рассказ откроют дорогу. Иначе – никак.

Астрид попытался вспомнить какую-нибудь интересную историю, но кроме пошлых баек в голову ничего не лезло. Жених уже приближался, времени оставалось все меньше, и сопровождаемая возгласом «Эх!» в сторону Вани полетела серебряная монетка.

– Щедрым гостям всегда рады, – веревка упала на мостовую, – Добро пожаловать!

Кортеж двинулся дальше, переехав мост, миновали украшенные разноцветными флагами ворота, и вскоре остановился на внутреннем дворике возле башни донжона. Здесь спешившегося Трюггви встретили чета Штауфенов и будущая теща.

Гюнтер, облаченный в роскошную парчовую мантию, подбитую белоснежным мехом горностая, восседал на обитом красным бархатом с золочеными ножками и подлокотниками троне. Рядом с ним, на троне поменьше, но не менее красивом и богатом, размещалась Нюра, в порфире, украшенной стразами и речным жемчугом. Наряд княжны представлял собой длинный плащ из темно-красного шелка с песцовым мехом, обволакивающим шею, рукава и с отороченным им же низом. Справа от князя на пуфике сидела Элки, вся в мехах.

– Что привело тебя, барон Трюггви, в мой замок? – спросил Гюнтер.

– Дошла до меня весть, мой князь, что в твоем доме гостит прекрасная Гунндис из Сконе. Несколько лет назад я обещал на ней жениться.

– Это так? Достопочтимая Элки?

Хозяйка Сконе кивнула головой в ответ на заданный Штауфеном вопрос и улыбнулась. Торжественное мероприятие ей нравилось, особенно размах, с которым оно проходило. Единственное, о чем она сожалела в этот момент, так это отсутствие родственников из Мальме. Вот бы они рты пораскрывали, глядя на то, как ее дочка выходит замуж. Но и эта проблема была частично решена. В свите Элки находился поэт-песенник, иными словами – скальд. А в том, что он использует происходящие события для сложения своих виршей, сомнений не возникало, как и то, что первым, кто их услышит, будет она. Рано или поздно правильную версию услышат и в Мальме.

– Трюггви, – продолжил свою речь Гюнтер, – ты самый храбрый и самый сильный из моих рыцарей, а Гунндис, несомненно, одна из красивейших женщин на свете. Если ваши дети станут такими же, как их родители, то слава о них разнесется по всей земле. Благословляю тебя. Живите в любви. Да будет так!

Штауфены и Элки поднялись со своих мест, и по этому сигналу из шатра, разбитого в углу дворика, вышла Гунндис в сопровождении двух девочек, поддерживающих длинный шлейф невесты. Черное свадебное платье из драгоценного бархата, украшенное ниткой жемчуга, облегало фигуру Гунндис, блестя каждой складкой, как полированный срез антрацита. С каждым шагом ткань перекатывалась волнами, создавая впечатление не идущей, а плывущей по водной глади женщины. Голова невесты была покрыта белоснежной фатой, зафиксированной серебряным обручем в виде изящной короны. Гунндис остановилась перед ступеньками помоста, дождалась Трюггви, и вместе, рука об руку взошли на подиум по красной ковровой дорожке, где их поджидал дядя княжны, стоящий за небольшой трибуной, облаченный в белую мантию. Протяжный рев рога заставил собравшуюся публику замолчать – началась церемония бракосочетания.

– Бабушка, – обратился мальчик к Элки, – почему мама в черном платье?

– Так принято[43]. Твоя мама сегодня невеста. Видишь, какая она у тебя красавица?

– Да. Она самая красивая на свете, – чуть слышно пробормотал ребенок, – и такая счастливая.

Свадебный пир затянулся глубоко за полночь. Накрытый на тридцать кувертов стол сиял серебром и отражался в гранях хрусталя, ослепляя невиданным богатством. Блюд было не перечесть. На место опустошенных подносов тут же выставлялись новые, с пылу-жару, дразнившие аппетит гостей подрумяненными корочками и легким дымком копченостей. Виночерпий еле поспевал, развозя на тележке несколько видов напитков и еще не известного тут сока, принимаемого за столом за особый сорт сладкого вина. Пили много, впрочем, как и закусывали. Дошло до того, что в столовой замка самолвинский пес рыжей масти стал воротить нос от подкидываемых ему костей. Чуть ли не волоча раздувшимся брюхом по полу, он заполз под стол и, обессилевший от обжорства, устроившись в ногах Элки, уснул. Хозяйка Сконе несколько раз понажимала носком сапожка живот собачки, получая от этого удовольствие, а когда к столу поднесли фрукты, забыла об увлечении и как практически все гости обратила свой интерес на заморские диковины.

На широком оловянном подносе были разложены гроздья бананов, окружавшие водруженный по центру блюда огромный ананас.

– Как называется дерево, которое плодоносит подобным «шишкояблоком»? – спросила Элки у Гюнтера.

– Госпожа Элки, – ответил Штауфен, – этот чудесный плод привез дядя моей жены Алексий из очень далеких стран, что находятся на краю света[44]. Насколько я знаю, они растут на кустах.

– А эти длинные стручки?

– Это бананы. Они растут в Индии, откуда нам доставляют специи купцы Смоленского клуба. К моему глубочайшему сожалению, стоимость одного стручка равна всему урожаю княжества. Но ради сегодняшнего торжества…

В разговор вмешалась Нюра:

– А вы знаете, что еще Плиний Старший в своем трактате «Естественная история», писал о том, что великий Александр Македонянин во время своего похода в Индию пробовал этот фрукт и даже повелел привезти его в Грецию?

Элки приняла задумчивый вид, вроде как вспоминая бессмертные труды Плиния, и согласно кивнула головой. Ни у кого из присутствующих даже не возникло вопроса, каким образом фрукты удалось довезти в целости и сохранности, преодолев столь огромное расстояние, как тогда, так и сейчас. Однако Нюра пояснила, а все согласились с ее мнением, что везли дерево целиком, в бочке с землей.

Финальным блюдом стал торт, украшенный двумя лебедями из желатиновой мастики в белковой глазури, плывущими по кремовому пруду в виде пурпурного сердца, выложенного маленькими жемчужинами. Нюра предупредила гостей заранее, что жемчуг лучше не глотать, дабы не уподобляться Клеопатре. Это сразу вызвало жуткий интерес, с требованием просветить, что это был за случай.

– Существует легенда, изложенная все тем же Плинием Старшим, о египетской царице Клеопатре. Принимая Марка Антония у себя во дворце, она выпила уксус, в который положила и растворила две жемчужины невиданной красоты, дабы подчеркнуть богатства своей страны. Я проверила эту легенду и скажу одно: неправда. В уксусе целая жемчужина не растворится[45].

– Жемчуг не так прост, – перебила Нюру Элки, – женщина та, о которой ты рассказала, была довольно хитра. И сделала она это исключительно для мужчины. Сама я не пробовала, Холлард меня и так любил, а вот некоторые… глотали и добивались своего.

Гунндис проглотила три жемчужины, Нюра решилась на одну, а Элки просто сложила крохотные белые шарики в свой кошелек.

Между тем, пока рассуждали про жемчуг, Астрид похабно ухмыльнулся и поделился своим мнением с соседом:

– Я бы сказал, дружище, о каком жемчуге на самом деле писал тот Плиний, да только не все поняли. Одно правда, не всякая женщина их глотает, иногда выплевывает. Ха-ха.

Для простых горожан на площади, возле дома Захара, был сбит длиннющий стол. Вокруг него установили жаровни, рядом выставили ящик, полный соли, а ближе к реке на вертелах поджаривалась птица и бараньи туши. Хлеб, как и бочки с пивом, лежали на телегах. Гости поначалу ходили за угощением самостоятельно, но вскоре все как-то расселись, окружили себя яствами и принялись праздновать. Когда к вечеру стало подмораживать, люди и не подумали расходиться. Жаровни давали тепло для тела, а общение согревало душу. Разделившись на множество компаний, самолвинцы и гости из соседних сел вели беседы о своей жизни, вспоминали повод, по которому собрались, поднимали глиняные и деревянные кружки за здоровье Трюггви и его жены, поминали добрым словом своего князя и, конечно же, пели песни, под которые танцевали. В эту ночь Чудское озеро схватилось льдом, скрепив тем самым союз двух сердец. Гуляние продлилось три дня.

В этот вечер, пока в Самолве полным ходом шло свадебное торжество, из княжеского терема Городца, в сторону Новгорода не торопясь ехал отряд всадников, сопровождающий закутанного в соболиную шубу важного боярина. Состоявшийся полчаса назад разговор между двумя влиятельными вельможами – был итогом многодневной кропотливой работы по обрабатыванию ближников Новгородского князя. Аудиенция у Александра принесла долгожданные плоды. Строган выторговал себе право собрать подати с восточных земель Чудского озера, заплатив десятую часть предполагаемого сбора в княжескую казну. В принципе, согласия князя до этого года было не надо, но в связи с тем, что территория стала спорной, вернее подверглась оккупации, и ответственные на этом направлении бояре как-то не спешили, то Строган Наездинич сыграл на опережение. Предложив свои услуги первым, он сорвал банк. Подобная практика была распространена. Боярские дружины ходили на север, трясти корелов. Пахом Ильич взял на откуп Ижору с Копорьем, другие отправлялись в сторону Онежского озера, на Оять и Свирь. Институту власти подобный расклад взимания дани был выгоден. Княжья дружина не отвлекалась на собирание товаров народного промысла с подвластных земель, получая живые гривны авансом, и лишь в критических ситуациях, когда необходимо было показать военную силу, отправлялась в ратный путь. Вот и сейчас, в преддверии похода на Псков, Александр, сильно нуждающийся в серебре, с легкостью согласился с предложением Строгана. Тем более что других и не поступало, хотя боярину сообщили немного другую версию.

«Вот и настало мое время, – рассуждал про себя Строган. Назначенный Александром контролировать сбор дани со стороны администрации Новгорода, Домаш Твердиславич, конечно, попьет крови, но и от него можно избавиться. Ишь, паскуда, мзду он не берет. За Новгород ему обидно. Ничего, и не таких обламывал. Все мы смертны, особенно в Водьских лесах. Надо бы к немцам человечка верного послать, дабы действия скоординировать. А хотя бы Степана, сына Андрея Бандеры, что от угров прибежал. Холоп с гнильцой, изворотлив, за вранье не раз порот, однако предан как собака. Такой в самый раз подойдет, и веры с немцами он одной, хоть и скрывает это».

– Степка, сучий сын! – гаркнул Строган.

– Тут я, отец наш родной! – отозвался холоп.

– С утра напомни о себе.

Строган вновь погрузился в раздумья. Засланные пару месяцев назад в Самолву плотники, давеча дали о себе знать. Как и было условлено, один из них сбежал, принеся с собой подробный пересказ всех событий, происходящих у берегов Чудского озера. Боярин поначалу не поверил словам соглядатая, лично пытал шпиона. Но даже на дыбе плотник пересказал изначальную версию. Сознался, где прикопал заработанное на стройке серебро, как не смог подпортить крепостной арбалет, и вспомнил, кому продал в прошлом году лошадь со Строганской усадьбы, якобы задранную волками. Анализируя полученную информацию, боярин даже стал немного сомневаться в успехе задуманного мероприятия. «До реки Желчи, отправленный в разгон отряд дойдет без особых происшествий. Пошалит возле Ремды, скорее всего с легкостью почистит деревеньку Гологляк, а вот дальше, если не будет притока добровольцев, то зять Пахома Ильича с десятком своих закованных в железо рыцарей вырежет его сброд в первом же столкновении. Надо что-то думать. Как обмануть Штауфена? А может, с помощью ливонцев отвлечь дружину Гюнтера, а самим сразу подобраться к Самолве? Какой смысл щипать по мелочи, если все богатства наверняка лежат в замке? Хотя, с другой стороны, наемникам нужна добыча, а ее много не бывает. Теперь нужно покумекать. Что предложить немчуре? Кабы изыскать того рыцаря, сбежавшего из плена, как его имя… черт, из головы вылетело и доносчика уже не спросить. Рихард вроде. Он точно Штауфена ненавидеть должен. Погодь, а если я Домаша выведу на этого Рихарда или Рихтера?»

Строя коварные планы, Строган добрался до своего терема в полной темноте. Размер предполагаемой добычи он оценил в девять пудов серебра. Сумма по его понятиям не такая уж и большая, но тут было важно моральное удовлетворение. Он искренне считал, что Самолва детище Пахома Ильича, следовательно, любой нанесенный Гюнтеру вред автоматически ложился в копилку мести проклятому новгородскому купчишке, недавно принятому в боярское сословие. Открыто выступить против партии Ильича он уже не мог, Новгород любит героев и не жалует обчищенных под орех ворами неудачников. Строительство крепости на острове, запирающем Ладогу, практически бескровный поход в Копорье, дармовой хлеб, железные плуги для смердов, сказочные пожертвования церкви и многое, многое – сделало Пахома Ильича с сотоварищами непробиваемыми. И самое обидное, что они приветствовали централизацию власти, ставя под сомнение боярское самоуправление.

После сытного завтрака Строган позвал с сеней дожидавшегося с рассвета своего часа Степана. Младший Бандера сиротливо пристроился в углу светлицы, комкая в руках заячью шапку, внимательно выслушивал своего хозяина.

– Ты отправляешься вместе с моим купцом Трифоном в Колывань. Там, на новгородском подворье отыщешь рябого Витька. Трифон укажет на него.

Строган подошел к стоящему под лавкой сундуку, выдвинул его и, раскрыв, вытащил завернутый в рогожу кружок кожи. Развернув тряпку, боярин протер от пыли клеймо, выжженное на поверхности тайного знака, и, крутя его в руках, молвил:

– Из Колывани вы вдвоем поспешите в Дерпт. Отыщете казначея епископа, он рябого знает в лицо, покажешь ему этот знак, и передашь на словах следующее: «На востоке солнце стало светить слишком ярко».

– Запомнил, хозяин. После этого домой?

– Нет! Твоя задача найти рыцаря Рихтера, рассказать ему, что к концу зимы, начало весны мой отряд будет возле Самолвы. Если он желает отомстить Штауфену, то пусть собирает своих воинов и будет готов действовать. В случае если он согласится, то отдашь ему карту и пергамент, которые тебе сейчас зашьют в тулуп. Вот после этого сразу дуй в Новгород, а рябой останется в Дерпте.

– Главным кто будет?

– Степан, конечно, ты. Неужели бы я мог доверить такое дело Витьку? Ты там присматривай за ним, опосля мне все расскажешь.

– Все сделаю, как ты повелел, отец родной, – Степан поклонился в пояс, – а если рябой заартачится?

– Тогда, как с Филиппом поступишь. Только аккуратно.

Отослав холопа, Строган пошел в скотницу. Запалив свечу, боярин стал рассматривать долговые расписки, ставшие собираться вновь, после ограбления.

– Так, Сазон задолжал три гривны, – вслух размышлял Строган, – отдать их он не сможет, значит, пойдет отрабатывать вместе со своими братьями в ушкуйниках. Филимон потопил мою ладью, благо товар частично удалось спасти, но доски до места, скотина, не довез, нанес мне убыток. Вместе со своей командой тож пойдет в отряд.

К моменту, когда солнце стояло в зените, а на правом берегу Волхова, у кремля, ватага неженатых юношей обсуждала завтрашний воскресный кулачный бой, Строган вышел во двор. По его прикидкам он мог выставить сорок семь человек. Это были должники и десяток его личной охраны, но для планируемого похода их было катастрофически мало.

«Еще б два десятка людишек», – подумал боярин, как услышал залихватский посвист молодых драчунов, пролетевший над замерзшим Волхвом.

– Андрей, – позвал Строган собиравшего в дорогу своего сына Бандеру, – завтра, как игрища закончатся, брось клич среди молодых. Мол, боярин ватажку храбрецов собирает, дань с чуди получать. Кто захочет, хай ко мне во двор идут.

– Сколько людей привести, хозяин?

– Дюжины две, те, что покрепче.

Строган слепил снежок и с силой бросил его в собственные ворота, угодив точно в стык створок, вызвав одобрение дворни. Драться на кулачках он особо не умел, зато снежки метал весьма метко, поэтому очень любил демонстрировать свой успешный навык окружающим. Прислушавшись к голосам, отметил про себя, что конюх Данила промолчал, боярин вернулся в терем. Оставался один нерешенный вопрос – кто поведет сборную рать? Самому воеводить не хотелось, да и других дел хватало, а перепоручить столь ответственный пост оказалось некому. В этот момент Строгана посетила мысль: «А что, если Андрея Бандеру приблизить? До Ремды отряд поведу я сам, а оттуда, с собранной данью и верными людьми… Господи, что я несу? Как можно холопу войско доверить? Воеводу надо нанять, и лучше привлечь иноземца».

К середине следующей недели такой иноземец был найден. Бывший дружинник из Чернигова, назвавшийся Семеном, десятником Ростислава Михайловича, обиженный князем и оставивший службу, не захотев отправляться с ним в Венгрию, завербовался к Строгану. Новоиспеченный воевода был отнюдь не богатырских пропорций, однако статен, высок, черноволос, кареглаз, с тонкими губами и редкими, крысиными, торчащими хаотично, в разные стороны усами, которые он старательно разглаживал.

Боярин основательно потолковал с Семеном, рассказал официальную версию похода, обозначил количество людей, посулил достойную оплату и ударил с ним по рукам. С этого момента все заботы о войске ложились на черниговца, а тот так рьяно взялся исполнять свои обязанности, что Строган только диву давался, как много всего надо, и как дорого оно стоит. Семен собирался слепить войско по образцу Черниговского княжества; с разведкой, конницей, ударной пехотой и стрелками. Еще не добытые гривны от похода, в связи с растратами стали заметно сокращаться, а через двенадцать дней прибыльность мероприятия оказалась под вопросом, если не под угрозой срыва. Воевода озвучил количество амуниции, оружия, лошадей и провианта, отчего Строгану поплохело.

Для начала Семен отобрал из приведенных Бандерой способных к ратному делу десяток новгородцев, посадил их на лошадей и увел в лес в сторону реки Веряжа. Не прошло и пяти дней, как черниговец прискакал снова, взял еще шестерых и снова укатил. В следующий раз с ним отправилось трое. Через две недели ко двору Строгана вернулся всего десяток. Злые, исхудавшие, в потрепанных тулупах, с плоскими котомками, закрепленными на груди и спине, юноши озирались по сторонам, плотоядно поглядывая на суетившихся у хлева дворовых девок. По команде Семена новгородцы соскочили с лошадей, отвязали от себя дубовые доски, зашитые в мешковину, прикрепили их к седлам и стали за спиной своего командира. Черниговец подошел к Строгану.

– Из всего молодняка только эти десять смогут идти в поход на Водь.

– А остальные где?

– Кто сбежал, кого волки задрали.

– Девять душ?

– Лучше сейчас, чем потом, – ответил Семен, – за год я бы сумел сделать из них близкое подобие воев.

Строган сплюнул на снег.

– Я не собираюсь воевать! Дань собирать, только и всего.

Семен ухмыльнулся. Кто ж просто так свое добро отдаст?

– Я что-то смешное сказал? – спросил боярин и нахмурился.

– У Теплого озера, в земли, которые мы идем, построили новый городок Самолву. Я спрашивал у новгородских купцов, что к нам в Чернигов торговать ходили, так там сидит князь с дружиной, стригущий ливонцев как баранов. Они только шерстью обрастут, а он уже тут как тут, с ножницами. И сделать ему ничего не могут. Необученное ополчение в первом бою превратится в рабов.

– Ты многого не ведаешь. На силу всегда другая сила найдется, и этим князем займутся. А пока готовь людей, а не теряй. На Николая день[46] выступаем.

Как часто бывает на Руси, запланированная дата постоянно перекладывается на более поздний срок, если это не праздник. Поход Строгана исключением не стал. Под конец года ударили такие свирепые морозы, что птицы замерзали на лету. Следующей напастью стал снег, побивший все рекорды по месячной норме. Люди сидели по домам, не высовывая носа на улицу из-за пронизывающего ветра и непрекращающейся вьюги. Торговля замерла, а от постоянно горящих костров стали случаться частые пожары. В церквах приказали звонить в колокола, в надежде отогнать природную беду. И лишь к началу января, совместными усилиями звонарей, молящихся священников вместе с паствой, а может, внезапным антициклоном – погода наладилась. Снежные бури прекратились, но трескучий мороз остался.

Ровно за месяц до похода на Псков Новгородского князя Александра Строган вывел свой отряд в количестве пятидесяти трех человек вместе с обозом в окрестности города к заимке, где в настоящее время располагается деревушка Поддубье, дабы оттуда двинуться к устью речки Луга. В дальнейшем маршрут пролегал к реке Плюсса, где уже можно было начать сбор дани, затем к Желче, и так до самой Ремды. Если посмотреть на пергамент с картой тех областей, то он пестрел населенными пунктами с рисунками куниц, соболей и белок, которые добывались там в изобилии. Над рисунком и склонились боярин с воеводой, спрятавшись от внезапно наскочившей вьюги за толстыми стенами избушки, поставленной на сваях.

– Скажи мне, Семен, что у вас с Ростиславом произошло? – стал выспрашивать Строган у воеводы. – Ты ж с ним с давних пор, по Новгороду тебя помню, когда Михаил своего сынка двухлетнего с собой привозил[47].

– Понимаешь, не по пути мне с ним. Нет у него родины, не чует он землю нашу. Степняки его княжество разорили, а он, вместо того чтобы людей сплотить, да силу крепить, на запад подался.

– Значит, – Строган стал сворачивать карту, – князей ты не любишь?

– А за что мне их любить! В горе и в радости князь людям своим служить должен, а не искать, где сытнее и теплее. Умом разумею, что сопляк он еще, но если в отрочестве любви к Отчизне не привили, толку с него для Чернигова не будет.

– Я тож князей не жалую. Видишь, кое в чем мы с тобою схожи.

– Ой ли? – усомнился Семен.

В этот момент заскрипела открывающаяся входная дверь. Медвежья шкура, висевшая над порогом, колыхнулась, и в избушку зашел Домаш Твердиславич. Решивший совместить во время похода приятное с полезным – то есть поохотиться на лося, новгородец был весь в снегу, а борода позвякивала сосульками.

– Шушукаетесь? – заявил Домаш с порога.

– Ага, – ответил Строган. «Лучше б тебя в том лесу волки загрызли», – подумал про себя боярин, а вслух произнес другое: – Ну как, догнал подранка?

– А то! Сазон с братом тушу на волокуше тянут. Сейчас свежатинки поснедаем.

Охота Твердиславича чуть не стала помехой шпиону Пахома Ильича, шедшему параллельно с войском Строгана. В жизнь бы Домаш не смог бы догнать лося в густом лесу, кабы сохатый не учуял человеческий запах на пути его бегства. Зверь отвернул в сторону, провалился в сугроб, а когда пытался вылезти, метко пущенная сулица лишила его жизни. Новгородцы шпиона не обнаружили, а неприметный мужичок, одетый в белый балахон поверх добротного овчинного тулупа, ватных штанов и непромокаемых высоких сапог на меху, потихоньку отполз в сторону, встал на лыжи и поспешил к ближайшему селению, где его дожидалась верная лошадка. В Плюссах, как и во многих последующих деревнях, Строгана ждало полное разочарование. Задолго до подхода сборщиков дани местные жители исчезали, прихватив все ценное, оставляя в деревнях только стариков, которые, рассказывая о страшной болезни, непременно указывали на огромные следы от костра, где якобы сгорели умершие больные.

Платить дань никто не хотел, и, учитывая тот факт, что материальный достаток был особо невелик, а потерянная недвижимость легко восстанавливалась, еще с давних времен люди старались спрятаться от мытарей. Система мероприятий была проста: перебраться в лесной схрон на недельку-две, дождаться ухода плохих людей и отстроиться заново. Сбой начался, когда окрепла родовая знать. Им проще было расстаться с частью своего добра и соплеменников, чем начинать все заново. Конечно, были и исключения. В наказание деревни беспощадно подвергались сожжению, но в этот раз новгородцы столкнулись не с бегством, а с повальным мором. Это было нечто новое, страшное, а посему опасное для своего здоровья. Единственные союзники, на которых могли опереться сборщики дани – старосты, в этот раз сами бойкотировали фискальные мероприятия. И делали они это не со страха, а благодаря тонкой и очень расчетливой политике, проведенной Пахомом Ильичом совместно с кипеньским старостой Железняком. Невдомек было Строгану, что еще летом в Гостилицах был проведен сход всех представителей водьских старейшин, который принял решение: Новгороду дани не платить, а свозить определенное количество своих товаров в новую крепость у устья Невы, где за него получать пусть невысокую, но зато заранее оговоренную оплату вместе с грамотой, что подати сданы исправно. На этой декларации стояли две печати. Одна из них принадлежала Пахому Ильичу, а вторая – доверенному лицу новгородского князя Александра, Якову Полочанину. Прибыль от продажи полученных товаров с лихвой компенсировала положенный процент в княжью казну, долю посреднику, а также пополняла звонким серебром обитые железом сундуки узкого круга новгородских бояр. Сам князь Александр в экономические дебри не лез, и когда давал согласие на сбор дани Строгану, то душой не кривил. А если и умолчал чего, то только по простоте своей, о войске родном заботясь.

Единственный угол, который надо было грамотно обойти – это как объяснить старостам, что надо прятаться и разыгрывать спектакль. С этой задачей превосходно справился младший сын Железняка. С его слов отряд Строгана был описан как банда грабителей. Хотите ждать помощи – придет, но только уже поздно будет. Посему надо хитрить и делать все, что говорят умные люди. Многие старосты поступили правильно. В результате чего и себя спасли, и добро деревенское. Но нашлись и сомневающиеся. Благо таких были единицы. Озверевший от неудачного похода Строган выгреб их скотницы подчистую. Не спас и пергамент, с важным видом преподнесенный старостой разоренной деревни. Боярин бросил его в огонь, даже не читая, а зря.

Спустя две недели после оставления сгоревшей деревеньки на озере Долгом новгородцы вышли к Низовицам, расположенным в десяти верстах от Чудского озера, оставляя болота Чистого мха и реку Желчу слева от себя. Здесь заканчивались границы земель, с которых Строгану разрешалось собирать дань. Пополнения отряда за счет местных жителей не произошло, пришлось изменять планы. Дальше, следуя по льду Желчи, можно было выйти к погосту Ремды, но там начинались Орденские земли. В Низовицах боярина ждала первая удача за весь убыточный поход. Охотники не успели попрятать приготовленные на продажу шкурки, вследствие того, что были на промысле, а весть о разорении соседей не дошла по вине непогоды. Семен грамотно обложил пять дворов своим конным отрядом, сгоняя женщин, стариков и детей в один дом. Строган в это время дал команду выносить все более-менее ценное добро на улицу. Целых два возка сумели наполнить одними шкурками. Еще один продовольствием, но боярину показалось этого мало.

– Вытаскивайте всех женщин и детей! Продадим в Новгороде. Деревню сжечь!

– Не позволю, – возразил Домаш. – Нельзя людей трогать, они уплатили данью с лихвой.

– Да? А дюжина погостов, – брызжа слюной, завопил Наездинич, – с которых я ничего не получил? Они заплатят за них!

– Строган, когда ты спалил Ореховцы, ты уже перешел дозволенную черту. Но там староста отказался платить. Здесь дань получена, отзывай людей. Не гневи Бога. Есть закон, и нарушать его я не позволю.

– А вымершие Лосицкий и Быстреевский погосты Шелонской пятины[48], которые твой братец два года назад чуть ли не с землей сровнял, это как, по закону?!

– Нет, там другое, тебя там не было, – неубедительно начал возражать Домаш. – Так надо было сделать.

– Конечно, надо было, – передразнил Строган. – Ладно, я отзову людей, пусть все знают, что Наездиничи милосердны, но Семен пойдет собирать дань дальше. Можешь идти с ним.

– Куда? Может, – с издевкой пошутил Домаш, – сразу в Юрьев?

– Куда скажу, туда и пойдет. Семен! Живо ко мне!

К боярину подскакал Семен, остановив коня в полуметре от спорящих новгородцев.

– Слушай меня внимательно, воевода. Я со своими холопами увожу рухлядь, а ты с остальными пойдешь дальше, вниз по реке.

В этот момент из дома стали выводить женщин с детьми, и Твердиславович не выдержал, стукнул пятками в бока своего коня, посылая скакуна вперед, остановить преступный приказ. Не обращая на это внимания, Строган продолжил:

– Твоя цель Изменка, это деревня паромщиков. Иди по льду озера, как показано на этой бересте, – боярин вынул из сумки берестяную карту и протянул ее Семену, ― там дождешься рябого Витька, он покажет тебе тайный знак, клеймо на куске кожи. С ним будет рыцарь Рихтер и наемники, он поможет тебе захватить Самолву. Домаша, если пойдет с тобой, можешь убить в любой момент. Пять гривен за это получишь, но сделай это без свидетелей.

Семен промолчал. Гривны были нужны, но уподобиться убийце черниговец не хотел. Не вязалось это с его понятиями воина. Однако и слова «нет» он не сказал.

– Заканчивай здесь. Смердов можешь оставить. Собирай людей. Уходим.

Этим же утром дружины Александра и Андрея Ярославовичей вошли в Псков. Город, который с легкостью мог выдержать годовую осаду, взяли «тепленьким», без боя и практически без кровопролития. Воинот с поддельной грамотой провел в кремль отряд из двадцати литвинов Свиртила в одеждах крестоносцев, которые по-тихому сняли всю охрану и заперли в порубе двух братьев-рыцарей, забрав предварительно пару рогатых шлемов, подаренных еще в прошлом году Гюнтером. Пока суд да дело, швабец проник в комнатку с архивом и вынес с собой копию грамоты, любезно предоставленной Штауфену, на право владеть землями Самолвы[49], и еще несколько свитков. Теперь купчая оставалась единственным документом о праве собственности на земли у Чудского озера. Служащий архива, помогавший отыскать пергамент, нечаянно слетел с лестницы и сломал себе шею.

Псков проснулся освобожденным, и самое интересное, что горожане не ощутили разницы, вернее, поначалу даже не поняли, что поменялась власть. Булочники пекли хлеб, молочники повезли на рынок молоко, рыбаки утренний улов, а стражники на кромских[50] воротах продолжали нести караульную службу. И лишь когда малая дружина князей стала подъезжать со стороны Охабня к кремлю, псковчане забеспокоились. Ливонцы просто проморгали внезапное нападение, будучи уверенными, что все военные силы Северной Руси находятся на южных рубежах. Кто их заверил в этом – до сих пор не известно.

Окрыленные успехом князья принялись наводить в городе порядок. Полетели головы предателей и сочувствующих старой власти. В городском порубе стало не продохнуть от количества людей. Дети подозреваемых в измене бояр были отправлены в Новгород. Но главного, а именно богатой казны, князья не обнаружили. Взволнованный начавшимися репрессиями и экспроприацией продовольствия народ Пскова собрал вече. Как ни радостно было освобождение от оккупантов, но наличие князей с дружинами в городе стало тяготить. Псковчане хотели самостоятельности, как в прежние времена, и когда полупьяный молоденький барчук в окружении своих друзей заорал:

– На запад! Немца бить!

Все тут же подхватили клич. Это только и надо было Ярославичам.

Псковское ополчение собрали за двое суток. Пять сотен человек, из которых только шестая часть имела оружие и кое-какую амуницию, влились в объединенную армию князей. Торжественный молебен, проведенный по случаю похода, воодушевил русскую рать. Сплошной колонной войска двинулись на запад, к Изборску, где два года назад псковчане потерпели сокрушительное поражение от немцев. Для Пскова это было, как заемщику получить назад отобранную банком по ипотеке квартиру, когда чувства превосходства и вседозволенности с немалой долей злорадства перехлестывают через край, а униженные банкиры рвут на себе волосы и посыпают голову пеплом, не понимая, как такое могло случиться.

Ливонский гарнизон Изборска, состоявший из сорока кнехтов и одного рыцаря, драпанул еще до полудня, когда русской рати оставалось пройти до полувосстановленной крепости городища чуть больше пяти верст. Бежали в такой спешке, что оставили овес в яслях конюшни и большую часть награбленного добра, не уместившегося на сани. По дороге бросили и их, так как охромевшая лошадь не в силах была тянуть украденное. Страх расплаты за все издевательства принесенные русской земле, гнал ливонцев вплоть до Изменки.

Остановившись на Жеравьей горе, князья провели смотр войску. Александр располагал тремя сотнями конной дружины, из них около ста гридней, прекрасно обученных и экипированной по последнему достижению оружейной мысли. Сотней конных лучников Бата Сухэ и четырьмя сотнями новгородского ополчения, в основном пеших, под предводительством бояр: Пахома Ильича, Сбыслава Якуновича, Гаврилы Алексича и Михайлы Сытинича. Впрочем, назвать новгородцев ополчением не поворачивался язык по двум причинам. Это были наемные вои бояр: ушкуйники, шестники, кмети, даже вооруженные смерды и бывшие пленные; а вторая причина заключалась в том, что совет города не давал добро на созыв покрута (ополчения). Так сказать, налицо исключительно личная инициатива. Сотни стояли в ровные линии: в первом ряду мечники, за ними три ряда копейщиков с невероятно длинными копьями, четвертая шеренга сплошь вооружена топорами с граненым штыком на двухметровых топорищах, а в пятой арбалетчики с ростовыми павезами. У каждого отряда два десятка конницы со своим стягом, укомплектованный обоз (на каждый десяток санки) и лекарский фургон. Все воины в шлемах с бармицей и кольчугах до коленей, на ремнях ножи с клевцами, обуты в сапоги. Десятники имеют бриганту, поножи и наручи. Фактически, на первый взгляд, сборные боярские дружины были довольно могучей силой.

Другой Ярославович, Андрей, командовал владимиро-суздальской ратью, в количестве одной тысячи воинов, где конницы было ровно треть, зато из пехотинцев двести человек были копейщиками, по вооружению не уступающими княжьей основной дружине, остальные, к сожалению, кроме простеньких луков и примитивного разношерстного оружия не имели ничего. Всего в объединенном войске, вместе с псковчанами, насчиталось две тысячи триста человек и около сотни обозников, в которых были и дети со стариками, и торговцы, и прочие нужные люди. Воинот, после взятия Пскова, увел литвинских рыцарей к Самолве и в смотре участия не принимал.

– Смотри, Андрей, какую силищу собрали, – обратился Александр к брату, – пора и Юрьев навестить.

– Зачем нам этот город? – пожал плечами Андрей. – Даже если мы его захватим, то без отца удержать не сможем. Или ты договорился?

– Сговорились али не сговорились, – недовольно произнес Александр, – какая разница? Отец сказал: «действовать по обстоятельствам».

– Сил нам не хватит, брат. Да и союзники нужны.

– А это посмотрим. Под ливонцами сейчас земля горит, думаешь случайно, Святополк Поморский присылал своих послов? Кабы не так! Он сейчас рать собрал, и как было оговорено, в первый день весны достанет свой меч.

– Так вот почему мы к Пскову так спешили, – сделал вывод Андрей. – Орден разделил силы?

– Да. И у нас появился реальный шанс одолеть его. Против нас будет только епископ Герман. Вспомни, как восемь лет назад мы уже были там. Юрьев дань обещался платить, так что пора долги[51] забирать.

– Тогда чего мы ждем? Вперед!

Русское войско покинуло Жеравьевую гору на следующее утро. Рассыпавшись веером, конные отряды поспешили по всем известным населенным пунктам в поисках продовольствия, встречаясь вместе в заранее оговоренных местах. Словно щелчком клешни, обрабатывая территорию за территорией, набивая переметные сумы трофейным добром, реквизируя домашний скот и живность, дабы прокормить свою армию, войско двигалось на запад. Одного не знал Александр, что Святополк затянет с выступлением, а многие чудинцы, польстившись на венецианское золото, станут в ряды ливонцев, князь же Миндовг будет выжидать, к какой стороне присоединиться. Вследствие этого на помощь Дерпту придет вице-ландмейсер Ливонского отдела Тевтонского ордена Андреас фон Вельвен с тридцатью пятью рыцарями и семистами пятидесятью кнехтами-ветеранами. Это будет настолько неожиданно для Ярославовичей, что, не дойдя до Юрьева каких-нибудь тридцать верст, всего одного перехода, русская рать повернет обратно. Но не к стенам Псковского кремля, как ожидали ливонцы, а к Самолве. Причиной такого маневра стал новгородский отряд боярина Строгана.

Двенадцатого марта одна тысяча двести сорок второго года через блокпост на въезде в Самолву проследовал гонец из Пнева. Мальчишка вез весть, которую просил передать его отец. Миновав Немецкую слободу, всадник промчался мимо площади, прямиком к замку. Через пятнадцать минут, выпив с пол-литра теплого киселя, гонец докладывал Гюнтеру.

– В Изменке бой вчера был. На нашу сторону побитый немец прибег, еле живой, просил, чтоб сховали. Отцу алатырь-камень[52] размером с кулак отдал.

– И как, сховали? – поинтересовался Гюнтер.

– Батька его в сено спрятал.

– А с чего он именно к вам прибежал?

– А к кому ж еще? – Мальчик с удивлением посмотрел на Гюнтера, словно тот сморозил какую-то глупость. – У нас на дверях щит с медведями. Батька спрашивает, что с немцем делать?

За два дня до этого события Семен привел свой отряд в конечный пункт назначения, деревню Изменка. Пройдя мимо острова Пийрисар, где удачно вырезали ливонский разъезд, новгородцы обзавелись тремя лошадьми и, пограбив прибрежных рыбаков, стали на отдых. Обещанного Строганом связного, как и рыцаря с дружиной, на месте не было. Грабить паромщиков или работников волока на Руси считалось великим грехом, да и незачем это было. Поселок был откровенно беден. А вот судя по слухам, на той стороне озера, куда бежали люди в поисках лучшей жизни, строился новый городок. Черниговец Семен много о нем знал. Там лежали средства для воплощения его мечты. Семен жаждал вернуться домой, выцарапать место воеводы небольшого городка и управлять им по своему усмотрению. Оставалось ждать. Людям был необходим отдых. Целый месяц с гаком они шли по лесам, замерзшим рекам и озеру в постоянном напряжении. Вымотались капитально, и черниговец позволил отряду расслабиться, но только не десятку, набранному из молодых новгородцев. На них у него были особые виды. С ними он связывал будущее, гоняя ребят до седьмого пота, пытаясь слепить хоть какое-то подобие воинов для своей дружины. Это они жгли деревню и убивали людей, привыкая к вкусу крови, видя в своем командире вожака стаи. Расставив караул, Семен переговорил с паромщиками, уяснив для себя одну неприятную вещь. Рябого Витька тут никогда не было и его никто не знал, а Рихтер не появлялся с прошлого года, с того самого момента, как побили на переправе не то тевтонов, не то литвинов.

Днем следующего дня, когда Семен уже отдал приказ сниматься и уходить из Изменки, согласившись с предложением Домаша пошалить на большой дороге у схизматиков, – мол, раз уже здесь, то грех оставлять поле не паханым, – в деревню стали входить ливонцы. Деморализованный гарнизон Изборска, еле передвигая ноги, брел по дороге с такими обреченными лицами, что черниговец усомнился, те ли это, кого он ждал? Но вера в свою мечту была настолько огромна, что наплевав на безопасность, Семен поскакал к единственному всаднику, возглавляющему отряд.

– Ты Рихтер? – спросил Семен, не доезжая шагов десяти до остановившихся ливонцев.

Рыцарю послышалось «риттер», и он ответил:

– Да.

– Витек с тобой? Я от боярина Строгана. Второй день уже вас дожидаюсь.

Продлившееся с секунду замешательство, вызванное русской речью, закончилось отборным немецким матом и осипшим выкриком.

– Тревога! – заорал рыцарь. – Новгородцы!

Измученные долгим переходом, вернее паническим бегством, спасаясь от новгородцев Александра, кнехты решили, что угодили в ловушку. Должного сопротивления не оказали и после первого залпа стрел и вида конного отряда, готового к атаке, не успев даже построиться, бросились бежать. Лошадка рыцаря, спасая раненого седока, получившего хлесткий удар кистенем, повернула направо, на лед озера в сторону Пнева, остальные за ним. Таким образом и оказался единственный спасшийся из Изборска ливонец в копне сена за дверьми запертого сарая пневского старосты. А через два дня его уже допрашивали в замке Гюнтера.

Допрос протекал в форме беседы. Ливонец лежа в кровати расслабился, иногда трогал перебинтованную голову и болтал не переставая, чему способствовал подогретый херес в оловянном кубке. Узнав, что Гюнтер два года назад находился в составе свейского войска на Неве, поведал, что хорошо знаком с Рудольфом из Касселя, бывшим комтуром Вендена.

– Я помню его, – подтвердил Штауфен, – когда состоялась инкорпорация меченосцев в Тевтонский орден, он один из немногих возражал. Этакий непримиримый: то с Фольквином лаялся, то Герману Балку палки в колеса вставлял.

– Но ведь добился же своего: Балк покинул пост ливонского ландмейстера.

– А где он сейчас, Рудольф фон Ну?[53] Так он вроде себя называет?

– Насколько я знаю, – отвечал раненый, – он направился в Дерпт. На следующий день, как мы покинули Изборск, я послал своего оруженосца с письмом. Как раз тогда, когда охромела лошадь, тянувшая сани с воском. Верст десять, дюжина кнехтов еще тащила их, а потом… сорок пудов все же.

– Груз хоть догадались спрятать?

– Пришлось. Я ж думал, что новгородцы дальше Изборска не пойдут. А оно вон как вышло.

– Да не переживай ты так. Подумаешь, простой воск.

– Если бы, там алаты… – ливонец запнулся на полуслове, выронил из рук кубок, проливая вино прямо на одеяло, и потерял сознание.

Гюнтер посмотрел на недавнего собеседника, мысленно сплюнул и стал подсчитывать. «За день отряд мог отмахать сорок верст, не меньше, ибо спасались и двигались в максимально возможном темпе. Прибавим еще десять, про которые поведал ливонец. Получается полсотни верст от Изборска. Но почему они поперлись в Изменку? Они должны были идти по дороге на Дерпт. Заблудились? Нет, тут что-то не так. Целые санки алаты… наверно, янтаря, запрятанного в воск. Фунт янтаря по стоимости равен фунту серебра, а на юге так еще дороже. Проклятье, сорок пудов янтаря лежат где-то рядом, а этот гад болезненный опять без сознания. Сорок пудов, сорок пудов. Думай, Гюнтер, думай». Дойдя до кабинета, Штауфен стал наматывать круги вокруг письменного стола на изящной резной ножке.

– Нюра! – позвал Штауфен жену, не выдержав мозгового штурма.

Обрисовав возникшую ситуацию, Гюнтер уставился на супругу и стал ждать от нее предложений.

– Так, Гюнтик. Доставай дядину карту и бери циркуль. Измеряем пятьдесят верст, ставь иголочкой в Изборск и черти полукруг. Сделал?

На столе зашуршала карта, и раздался скрип грифеля по бумаге.

– Готово.

– Теперь смотрим пересечение линии с дорогами. Лесом и болотами они идти не могли. Вот тут, где в прошлом году псковский отшельник пещеру вырыл, чуть повыше и находятся спрятанные санки. От дороги они отволокли их недалеко, скорее всего, просто забросали еловыми лапами, да снегом припорошили. Если порыскать с двух сторон от тракта – обязательно найдем.

– Умница!

– А то, – Нюра кокетливо подмигнула мужу, – завтра дядя Алексий обещал приехать, еще раз все обдумаем, ливонца, как очнется – потрясем, да в путешествие отправимся. Я тут прикинула, стену, что напротив окна, как раз янтарем выложить можно[54]. Князь ты, или как?

Гюнтер обнял супругу и поцеловал. Затем подхватил обеими руками за талию, приподнял и закружил вместе с Нюрой в некотором подобии вальса.

Рано утром Павел известил супружескую чету, что ливонец умер. Бездыханное тело лежало на кровати в том самом положении, в котором его оставил Гюнтер после разговора. Так и не приходя в сознание, рыцарь тихо скончался. Горевать по усопшему никто не стал. В знак благодарности за поведанный клад Гюнтер приказал смастерить гроб и положить вместе с телом меч, запоротый молодым смоленским кузнецом, производящим эксперименты со сталью и закалкой. Незадолго до полудня на самолвинском кладбище возле недостроенной ротонды часовни появился новый холмик земли с торчащим из нее березовым крестом. К этому времени отряд из восьми человек с заводными лошадьми направлялся к острову Городец, догоняя меня и Снорьку.

Рассказ Гюнтера о несметных сокровищах несколько озадачил меня. Оставалось чуть больше полумесяца до субботнего дня пятого апреля, когда произошел решительный поворот в затяжной войне между Новгородом и Орденом, а тут такая напасть. Одно утешало – вся экспедиция займет не больше недели по времени. Но у меня возник ряд вопросов. Почему ливонцы из Изборска направились не к хутору Кирумпяэ, откуда шла прямая дорога на Дерпт, а к Моложве? И если это так, то не написал ли ливонец в своем письме, где он собирается припрятать возок с янтарем, так, на всякий случай? Ведь понятно, что янтарь не его, а значит, за ним непременно придет хозяин, когда узнает о недавних событиях в деревне паромщиков. И если бы не плотник из-под Пскова, поведавший, что из-за обширных болот другой дороги просто нет, то мы бы еще долго ломали голову над нашим маршрутом. А возможность повстречать конкурентов в поисках драгоценных саней подтолкнула нас к немедленным действиям. Я со Снорри, пообещав все подготовить к походу, поскакал к острову, а Штауфен стал собирать отряд сопровождения.

Опережая основной отряд где-то на два часа хода, мы подъехали к скале с белой башней. «Белой» я называл ее больше по привычке, нежели из-за цвета камня, из которого она была сложена. Два дня работы – и мое сооружение, обработанное специальным составом, слилось с песчаником, не давая ни малейшего шанса случайному путнику обнаружить следы творения человека со стороны озера.

От Волховой косы мы немного углубились в лес, где была построена маленькая конюшня для двух лошадей. Здесь я оставлял свой транспорт. В сарайчике был запас сена, овса и двухсотлитровая бочка, которая наполнялась ключевой водой из незамерзающего источника посредством самодельного акведука. Сам же ручеек благополучно втекал в озеро в пятнадцати шагах от строения. Пока Снорри ослаблял подпруги и разбивал лед в бадье с водой, дабы напоить коников, и разводил огонь, я уже был в комнате перехода.

Идешь в поход на неделю – бери продуктов на десять дней. Это золотое правило туриста. Лучше пусть останется, чем быть голодным. Исходя из этого, я подсчитал количество галет, хлеба на первые три дня, консервов, яичного порошка, масла и самое главное – корма для лошадей. После прохода по области (где лежал наш маршрут) армии Ярославовичей никакого фуража там быть не должно, а если и остался, то отдавать его будут с кровью. Спать мы будем в двух палатках. Думаю, для Нюры с Гюнтером хватит большого двухместного спальника, Снорька, как и остальные датчане, кутается в медвежью шкуру, ну а Павел, как будущий рыцарь, должен привыкать к тяготам и лишениям, а значит – спать тоже в меховике. Правда, своего теплого атрибута для сна он еще не добыл, но то – дело наживное. Прихвачу для него одеяло из верблюжьей шерсти и свитер. Готовить пищу будем в одном двадцатипятилитровом казане и на чугунной сковороде. Оценив вес и объем приготовленного к переброске груза, и как это будет крепиться на лошадиных спинах, да прибавить к этому оружие и доспехи, понял – без санок не обойтись. Пришлось покупать. Собрав и упаковав все необходимые вещи, я вновь оказался в средневековье.

Мешки с овсом, связанные как переметные сумы, и продукты перенесли к косе. Туда же выкатили оби фанерные конструкции на лыжном шасси с уже уложенным рулоном прессованного сена и стали приделывать оглобли с хомутом. Работа спорилась, и где с шуткой, а где с крепким словцом ремешки и уздечки были пристроены и, положив упряжь на сани, осталось время перекусить. Конечно, полдничать на свежем воздухе хорошо, но делать это лучше подальше от лошадей, ибо запах свежепроизведенного навоза нисколько не способствует аппетиту. Дожевав отварную курицу, мы принялись ждать. Снорри это надоело, и он вышел на лед, всматриваясь в сторону самолвинского берега, а когда никого не увидел, стал возвращаться обратно и замер.

– Смотри, Лексей, кто-то едет.

Со стороны собольничьего берега (так мы называли его, потому что там проживал Соболек, да и рыбка такая водилась) брела лошадка, запряженная в пошевню[55]. Огромная копна сена с торчащей наверху жердиной, от которой шли веревки, крепящие груз, и возничий, державший коня под уздцы, двигались прямо на нас.

– Долгих вам лет, люди добрые. Вялламяги из Парапалу меня звать, – представился мужичок, поклонился и, похлопав рукой в меховой рукавице четвероногую труженицу по шее, еле слышно сказал ей: – Чтоб вы сдохли.

– Куда путь держишь, Валламяги? – спросил Снорри.

– Известно куда, в Самолву сено везу.

– Далековато тебя от дома занесло, – произнес я, подходя к возку.

«Ваша правда, далековато. Но лучше я продам или обменяю свое сено здешним упырям, чем новгородцы заберут его просто так, как на соседских хуторах Саре и Лане», – подумал хуторянин, но вслух об этом говорить не стал.

– Люди добрые, так я пойду? – жалобно попросил эст.

Снорька просто махнул рукой, отпуская крестьянина. Со стороны Самолвы уже был виден отряд всадников, спешащий к нам на соединение.

– Эй! Валламяги, – крикнул я мужичку вдогонку, – а много у тебя еще сена?

– Это все, что есть, господин.

– А ты поищи, вдруг еще есть. В Самолве платят серебром.

Мужичок ухмыльнулся: «Это только пока серебром… но если вас не изведут, то на будущий год здесь платить будут острым железом. Жуки новгородские расплодились, землю нашу занимают».

– Добрый господин, если только у соседей поспрашивать, – остановившись, произнес Валламяги. – Только вряд ли повезут они. Одна лошадка у нас на всю округу осталась.

– Найди в Самолве Захар Захарыча, – сказал я. – Он подсобит с лошадью, да и сено купит сразу, али на косы с топорами поменяет. Только сделать это надо в ближайшие дни. Скажи ему, что Лексей тебя прислал.

Эст что-то сказал в ответ и вдруг вжал голову в плечи, полусогнулся, не то поклонился, притулившись к своей лошадке.

Всадники обошли остановившиеся сани не притормаживая, вздымая в воздух ледяную крошку из-под копыт лошадей, и выскочили на Волхову косу.

– Трюггви с Гунндис ждали, – объясняя свою задержку, сообщил мне Гюнтер. – Он в замке побудет, пока мы в отлучке будем. Алексий, – с недоумением, – куда нам столько мешков?

– Не забывай, Гюнтик, – подала голос Нюра, – там, куда мы идем, днем с огнем крошки хлеба не найти. Дядя Лексей, а вкусненькое что-нибудь есть?

– А как же! Хлеб пустыни – финики.

Через полчаса мы тронулись в путь. Обогнув побережье по льду, уже к вечеру отряд оказался в Пнево. Гюнтер заехал к старосте, похвалил его за своевременный доклад, напомнил о бдительности, а также о казенном коне, который от частого использования чужого хомута сбил холку. Староста даже отнекиваться не стал. Предназначенную для срочных донесений лошадь он использовал в своем хозяйстве и иногда давал соседу Путьку, женившемуся на его старшей дочери и построившему хутор в версте от него. Впрочем, о лошади больше не вспоминали, так как обязанности были исполнены, а селение являлось пограничным. Учитывая данную специфику, на кое-что можно было прикрыть глаза, тем более что на днях прибудет небольшой табун одомашненных тарпанов и несколько из них будут направлены именно сюда.

На заре мы продолжили путь, а через два дня вышли на дорогу, по которой отступали ливонцы из Изборска. По пути нам повстречался небольшой обоз, охраняемый псковскими ополченцами. Везли награбленное и троих раненых. Руководил обозом монах Елизарий, сменивший на время крест с рясой на топор и явно трофейный шлем, так как был с вмятиной и с обрезанным подбородочным ремешком, замененный веревкой. Из его короткого рассказа, поведанного нам за кашей с тушенкой, которой мы любезно поделились, выходило, что псковские богатыри, поддерживаемые княжьими дружинниками и прочей солянкой, сейчас находятся где-то слева от Меэлваских болот. Победоносно маршируют к Юрьеву, который к концу месяца обязательно вновь станет нашим, а проклятые схизматики умоются кровью. Когда же Елизарий опрокинул флягу с вином, то посетовал, что войска разбрелись и занимаются больше грабежом, нежели спешат разделаться с ливонцем. Те же новгородские бояре уже больше сотни чудинцев повязали и отправили в Новгород немыслимое количество полезных вещей. А вот псковчане в этом состязании пока уступают. Сам он везет лишь малую толику от того имущества, упертого немцами из его монастыря в прошлом году, ну и соответственно героев, помогавших эту толику возвертать.

– Жрать нечего, а Ярославович в большой печали, что сокол его крыло поранил, – сказал под конец разговора воинствующий монах и закашлялся. – Кому война горе, а кому мать родная, князьям же – одно развлечение.

Собранное на Псковском вече ополчение охотно шло грабить, но ни в коем случае не воевать. Все смелые и отважные пали два года назад вместе со своим воеводой, когда помогали Изборску. Новое псковское ополчение этими качествами уже не обладало. Как только Ярославовичи углубились в территорию Дерптского епископства, охотникам за зипунами стало понятно, что и до Юрьева обязательно дойдут, а там немец с острой пикой. Кому ж охота дырку в брюхе получить, да и за что? Ополчение стало катастрофически таять. Отряды уходили на поиски продовольствия и более не возвращались. Тоненькими змейками, используя всевозможные обходные пути, «богатыри» спешили к себе домой, под теплые бока жен. В итоге от первоначальных пяти сотен псковичан остались неполные две, не успевшие разжиться оружием и обрасти трофеями.

Расстались мы с псковским обозом, не дойдя до реки Пижма, где-то с десяток верст. Гюнтер вроде бы заметил медведя и настоял на немедленной охоте. Елизарий дожидаться результата ловит не стал. С этого места начинались наши поиски, и лишние глаза были ни к чему. Прочесывать местность стали по квадратам: сто шагов по дороге на сто шагов вглубь леса. И так с каждой стороны. За день искомых саней не нашли и вечером, сидя у костра, Нюра предложила искать не сани, а приметные ориентиры.

– Я когда маленькая была, – говорила Пахомовна, – мы с девочками часто что-нибудь прятали. «Секретами» это называли. Соседки все время свои тайники под каким-нибудь камушком положат или у деревца прикопают. Я всегда их «секреты» находила.

И надо же такому случиться, как на рассвете, в пятидесяти шагах от нашей стоянки, Нюра нашла оставленные ливонцами сани. Рядом с валуном, на северо-востоке от дороги в неприметном овражке, прикрытые хвоей и засыпанные снегом лежали сокровища. Вот только не приметный камень открыл тайное место, а оставленные лапками мелких зверьков следы, ведущие к воску[56]. Видимого ущерба грузу грызуны не нанесли. Янтарь, залитый воском, хранился в бочках, и если и погрызли клепки с черемуховым обручем, то совсем немного, не до дыр. Мы стали перетаскивать содержимое возка на свои санки. Один из бочонков, с наиболее пострадавшим обручем, рассыпался. Снорри поднял выпавший кусок воска и резко стукнул по нему рукоятью ножа. Воск разломился, как скорлупа, представляя нам великолепный образец янтаря. Прозрачный, чуть светло-золотистого оттенка и с небольшим насекомым внутри, похожим на крошечного скорпиончика. К свею подошли Гюнтер с Нюрой.

– Этому янтарю нет цены, – сказал Штауфен, рассматривая камень, – у отца хранится подобный. Его привезли с Сицилии. Торговец запросил сундук золота и получил.

– Целый сундук?!

– Ну, не совсем сундук, ларец.

– Что ж в нем необычного? – поинтересовалась Нюра.

– Как тебе сказать, среди весьма образованных людей, – Гюнтер загадочно улыбнулся жене, – определенного круга; существует мнение, что обладатель подобного камня будет защищен от всех магических действий против него. Но это не все.

Гюнтер набрал в грудь воздуха, словно собрался рассказывать дальше, но замолчал.

– Гюнтик, вот ты всегда такой, – не вытерпев, произнесла Нюра, когда пауза затянулась. – Не томи. Рассказывай.

– Того, кто будет носить этот янтарь, – невозможно отравить. Камень сообщит о наличии яда в кубке.

Нюра посмотрела в голубые глаза мужу и процитировала отрывок из Публия Овидия Назона, которого она прочла в этом году:

– Разве Публий упоминал о яде? Только об украшениях. Ладно, с этим камнем разберемся потом. Ты помнишь, что мне обещал?

Нюра проследила утвердительный кивок Гюнтера и передала Снорри следующий кусок воска, рассыпавшегося на снегу.

– Разбей!

Снорька расколол. Во втором куске отполированного янтаря вновь оказалось насекомое, похожее на комара. Бочонок содержал сплошь инклюзы. На этом невероятное везение закончилось. Когда вскрыли следующий бочонок, в нем оказался обыкновенный янтарь, частично крупный, очень красивый, но без застывших насекомых. С весом Гюнтер практически угадал. Четыре десятка, навскидку однопудовых бочонков, может, чуть тяжелее переместились на пару наших санок. Немудрено, что лошадка ливонцев надорвалась. Освобождая санки, мы загрузили всех лошадей как вьючных животных. Жадность, она, как известно, много нехороших людей сгубила. Повторять ошибки прошлых владельцев сокровищ мы не стали. Часть отобранных мною инклюзов Гюнтер положил в переметные сумки Нюры. Некстати, предварительно вытряхнув из них разнообразное женское барахло. Что тут началось.

– Это мне нужно! Это нельзя трогать! Без этого я никуда не поеду! Это я в зубах потащу, но не брошу.

– Остынь! – крикнул Гюнтер. – Случись что, у тебя одной есть шанс добраться до дома.

– Случись что, моя сабля лишней не будет, – огрызнулась Нюра.

Пришлось вмешаться.

– Павел, забери вещи госпожи. Понимаю, что повесить некуда, но ты самый легкий из нас, день потерпи. До завтра мы и лошади съедим десять пудов продуктов, свой овес положишь на сани.

За час до полудня мы тронулись в обратный путь. Очень долго поили коней. Для каждой лошадки приходилось растапливать снег, а это время. Зерно тоже не просто так ссыпают в торбу. Овес предварительно плющат или дробят. В походных условиях это делают древком копья прямо в торбе, постепенно досыпая зерно. Про остальной уход лучше не говорить. Полтора часа в день надо тратить на лошадь, и это вычитается из светлого времени суток, когда совершается дневной переход. Двигаясь невероятно медленным темпом, пока не ступили на лед озера, одолели всего двенадцать верст. На открытом пространстве скорость немного возросла, но до острова Мтеж добрались только к ночи. Половина пути до Самолвы была пройдена.

Нас выследили уже на подходе к острову. Недалеко от Мтежа проходил санный торговый путь по Псковскому озеру. Начинался он от Выыпсы, по реке Выханду, а оттуда поворачивал либо на Псков, либо к устью реки Черная. Место было облюбовано разбойничьими шайками издревле, и псковские дезертиры, пережидавшие здесь войну, решили разжиться за наш счет. Подождав, пока мы поставим палатки и закончим весь комплекс мероприятий, связанный с ужином и отходом ко сну, наиболее ловкий псковчанин стал подбираться к лошадям. Расчет был прост. Оставшиеся без коней люди либо пошлют кого-нибудь добывать их, и тогда гонца надо будет перехватить; либо потянут свои сани самостоятельно, оставив второстепенный груз на месте, под охраной одного-двух человек, что наиболее вероятно или спрячут. При любом раскладе бандиты были с добычей.

Псковский лоботряс Гриня, выгнанный в начале этого года мастером-шорником из подмастерьев, прятался в зарослях камыша. Из-за холода и промозглого ветра зуб на зуб не попадал, но синяк под левым глазом, вчерашнее напоминание атамана за нерадивость, заставлял терпеть. Минут пятнадцать назад его чуть не заметили. В двух шагах от него иноземец (судя по одежде) справлял нужду, да так неудачно для Грини, что теперь помимо холода пришлось еще воротить нос.

«Ну, пес, попадешься ты мне, – мечтал расхрабрившийся Гриня. – Жрать твое дерьмо заставлю».

Когда пламя от костра возле палаток стало постепенно ослабевать, недоучившийся шорник пополз на карачках, аккуратно подгибая камыш. До стоявших невдалеке лошадей оставалось рукой падать, как Гриня почувствовал, что зацепился за что-то.

Трынь, брынь! – застучали камушки в пустых консервных банках из-под тушенки, подвешенных на толстой рыболовной леске.

Гриня с испугу дернулся – банки ответили участившимся перезвоном – и замер, как крыса, попавшая в ловушку. Тихо стоявшие и жующие найденную под снегом растительность лошадки встрепенулись, жеребец Гюнтера заржал и стал бить копытом. Псковчанин попятиться назад и, встав на ноги, ломанулся через камыш, потянув за собой тройной крючок с леской. Если кто видел, как хулиганы привязывают к хвосту несчастного животного пустые консервные банки, а затем отпускают его, то поймет, какой шум сопровождает это непотребство. Гриня бежал, как обосравшийся кот, волоча за собой средства сигнализации, и непонятно чего он боялся больше: наказания атамана или постоянного трезвона за спиной, который не смолкал, а становился все громче.

– Куда прешь, щенок? – приглушенным, картавым голосом заскулил атаман, прятавшийся за толстой осиной. – Спалить нас хочешь?

Но шорник-недоучка ничего не слышал. Из его горла вырывалось только одно слово, оглашая всю округу на несколько верст:

– Бесы! Бесы!

Эхо в ответ подсказывало, что надо делать, и Гриню не пришлось упрашивать дважды. Проскочив мимо своих подельников, он споткнулся, растянувшись во весь рост и стукнувшись головой обо что-то мягкое – зажмурил глаза, а когда раскрыл, то перед собой увидел старый трухлявый пень, который при лунном свете казался маленьким старичком с моховой бородой и одним глазом. Тело Грини само подпрыгнуло, а ноги понесли в обратную сторону, в то самое место, откуда он начал стайерский забег.

– Ааа! Леший!

Трынь, брынь, – звучали банки.

Тут уже и разбойники струхнули. Атаман углядел, как за спиной шорника подпрыгивают, пытаясь его догнать какие-то предметы, подсвеченные ярким лучом, и душа ушла в пятки. Про мешки с добром, сложенные у саней, как-то позабылось, и вместо того, чтобы бежать, укрываясь в рощице острова, псковские дезертиры бросились к палаткам у берега озера, к людям. Подумаешь, ограбить хотели – так не ограбили же, и у них хоть какая-то защита от нечисти в виде языков пламени и ярко-белого луча.

Гриню сбили с ног возле костра. Леска с банками зацепилась за кустарник и оборвалась за пару секунд до этого, прекращая звон. За ним выскочили обезумевшие пятеро псковчан и, рухнув на колени, прикрывая глаза от света фонаря, заголосили:

– Христа ради, спасите!

Дезертиров быстро связали, и, усадив захваченных у огня, я начал допрос. На спине у самого молодого из них торчал крючок с оборванной леской, и он вздрагивал при каждом шуме, доносившемся из леса. Остальные хоть и боялись, но открытого страха уже не показывали.

– Кто такие? – спросил я.

– Псковские мы, купца… Травкина люди, – придумал на ходу атаман разбойников.

Травкина в Пскове многие знали. Прозвище сие он получил за попытку продать в прошлом году испорченное вино, превратившееся в уксус. Событие тогда приобрело широкую огласку в городе, и самого купца ждали серьезные неприятности, если б не заступничество его покровителя Твердилы. Но слов из песни не выкинуть, и после недельной отсидки в порубе купца по имени более не кликали – только по прозвищу. Об этом случае мне еще рассказывал Игорь Васильевич, сообщив, что в приказчики к Травкину более никто не идет, так как оболгал их купец, себя выгораживая.

– Во как? Какая удача, – произнес я. – Значит, вы и приказчика его Калистрата Федоровича знать должны?

– Конечно, знаю, – подтвердив слова кивком головы, сказал атаман.

– А брат его, Веня, вернулся уже из Владимира?

– Не, как уехал, так и не было от него вестей.

– Я ж про удачу не зря упомянул. Травкин мне серебра задолжал. Целых пять пудов. Вот с вас я должок и получу.

– Не Травкина мы! – стал оправдываться атаман. – Ушли мы от него.

– Это уже без разницы. Не было у купца приказчика Калистрата Федоровича с братом Веней. Я их только что выдумал. Проверял тебя. Тать ты и врун.

Слушавшая допрос Нюра усмехнулась и, указав пальцем на атамана разбойников, приказала:

– Астрид, убить.

Шестопер Астрида мелькнул в воздухе и угодил точно в висок псковчанина. Атаман замертво рухнул на снег, не издав и звука.

– Следующий, кто соврет, – прокомментировала Нюра падение тела, – ляжет с ним рядом. Только я не такая ловкая, с одного удара могу и не убить, а вот с двух – точно.

– Это все он, мы не хотели! – заговорил мужичок, поглядывая слева от себя на труп своего предводителя. – Он и Гриню избил. А он пацан еще, пятнадцать годков.

– Начнем сначала. Кто такие?

– Я с Полонища, Никифором звать, – продолжил мужичок, – Гриня на Завеличье живет, у Мирожского монастыря, Степан и Фима с Остролавицкого конца, а Еремей-немой вообще неизвестно откуда. То Горислав знал, но его уже не спросишь.

– Как здесь оказались?

– На вече Изборск освобождать звали – я пошел. А кровушку за князей с боярами пузатыми лить, да мошну их безразмерную серебром набивать – не хочу. Такого насмотрелся, что воротить стало. Тут Горислав и позвал с собой, мол, айда домой. Досель дошли, а Горислав говорит: «Негоже нам с пустыми котомками возвращаться, возьмем свою долю здесь». Вот и взял сполна свою долю.

– Что ж ты от него домой не ушел?

– Боялся.

Остальные рассказывали душещипательные истории о том, как атаман чуть ли не под страхом смерти заставил их заняться разбоем, а они, несчастные овечки, только волю его исполняли. Утром, когда я с Астридом пошли проверять стоянку разбойников, то обнаружили четыре закоченевших женских трупа с колодками на шее. Раздетые догола девушки просто замерзли в землянке. Астрид, сожалея, покачал головой, а я вернулся и зарезал пленников. Всех, кроме немого Еремея. У него не было возможности сообщить о девушках, хоть и показывал он мне четыре пальца на связанных руках, да я его не понял.

После казни мы тронулись в путь. Немой с минуту постоял у затушенного костра, перекрестился и побежал за нами. Миновав с версту, Гюнтер остановил лошадь.

– Алексий, ты подарил разбойнику жизнь, значит, ты за него в ответе. Либо убей его, либо забирай с собой. Мы не куриц на ярмарку везем.

Я развернул лошадь и поскакал обратно. Сблизившись с Еремеем, крикнул ему:

– С нами хочешь?

Немой кивнул, изобразил подобие улыбки на лице, уже шагом подошел поближе, подпрыгнул и, вцепившись в меня обеими руками, сдернул с седла. Как низкорослому, не обладающему видимой силой мужичку удалось проделать подобное, да так ловко, что я и удивиться не успел – осталось для меня загадкой. В следующее мгновение он уже сидел на моей лошади и пытался укротить ее. Конь поднялся на дыбы, дико заржал, потом взбрыкнул, высоко поднимая задние копыта, и все же сбросил нового седока на лед. Еремей грохнулся практически рядом со мной. Опомнившись, я приподнялся, выхватил кортик, и, надавив коленом на его грудь, прижимая второй ногой его руку, поднес острие оружия прямо к его глазу. В голове была только одна мысль: почему он это сделал?

Немой, словно прочитав мои мысли, оскалился, моргнувшее веко коснулось ресницами стали и свободной рукой, ухватившись за мою с кортиком, вогнал клинок себе в глаз.

На следующий день, когда мы сидели в каминном зале замка, занятые сортировкой янтаря, Нюра спросила меня:

– Дядя Лексей, чем ты так опечален?

– Да никак не выходит из головы поступок Еремея.

– Ты имеешь в виду, что вместо благодарности за оставленную жизнь он обманул тебя?

– Нет, не это. Видя, что он уже ничего не может сделать, он убил себя. Понимаешь, Нюра, если бы каждый русский так ненавидел своего врага, сражался бы с ним до конца, невзирая на страх смерти, как тот немой Еремей ― мы бы горы свернули. Но в этой ненависти не было любви к своей земле, а без этого Еремей не воин. И смерть его посему напрасна. Вот что меня печалит.

– Смотрите! ― воскликнул Гюнтер.

На дне последнего бочонка лежал пергамент. Развернув его, мы увидели рисунок разрезанного наискось и растянутого на плоскости цилиндра. Фигура была расчерчена на множество ячеек по бокам, а на верхней плоскости был отчетливо виден знак коловрата. Части ячеек объединялись в отдельные фрагменты и были обведены широкими линиями с рунными обозначениями.

– Вот почему на бочонках были нацарапаны руны, ― прошептала Нюра.

– Когда янтарь снимали, ― продолжил мысль жены Гюнтер, ― каждый фрагмент клали в отдельный бочонок, дабы в случае сборки восстановить алтарь. Перед смертью ливонец говорил не об алатыре, а об алтаре. Хотя, возможно, он и не знал, что именно находилось в бочонках. Сам янтарь уже представляет сокровище, а алтарь из него ― это уже символ.

– Мы смешали содержимое бочонков. Как мы восстановим алтарь? ― спросила Нюра.

– При желании, можно попробовать. Но тогда все твои идеи об украшении комнаты янтарем и ожерелье, о котором ты мне все уши прожужжала ― придется забыть.

После этих слов Нюра скривила лицо, поджала губы и вдруг улыбнулась.

– Дядя Лексей, что ты можешь предложить за этот янтарь?

– Таких денег у меня нет, ― сказал я, разводя руками, ― ума не приложу, что можно дать взамен.

Пришлось задуматься. Грамм натурального янтаря в моем времени стоит порядка трех евро и цена постоянно растет. У Гюнтера в наличии около шестисот пятидесяти килограмм. То есть почти два миллиона евро. А если подсчитать стоимость инклюзов? Да плевать на подсчеты. Возможно передо мною алтарь из храма Святовита.

– Тем не менее, Алексий. Мне надо заплатить моим рыцарям их доли, да и твое участие…

– Гюнтер, я никогда не подсчитывал, сколько стоит моя помощь вам. Но если вопрос зашел о цене клада, то отвечу, ― он бесценен для большинства людей.

– А для меньшинства?

– Годовой доход Смоленского княжества, если оценивать просто по весу.

Гюнтер кивнул головой, поглядывая на Нюру.

– Я так и думал. Но есть одна проблема. Я хочу, чтобы из алтаря не пропало ни одного камня.

Штауфен подошел к шкафчику, открыл дверцу и извлек янтарь размером с кулак.

– Ливонец отдал его старосте в Пнево, думаю, он просто похитил его из сокровищ. А теперь я расскажу вам легенду, которую мне поведал Рагнар, когда мы были на Неве. На северо-восточной оконечности острова Рюген, восемьдесят четыре года назад, верховный жрец гадал по трем черно-белым дощечкам. Он бросал их на землю, и если две из них падали светлой стороной к небу, то год был удачным, но в этот раз все три показали черную спину. Жрец не поверил своим глазам, сославшись на какой-то грех, он повторил гадание. Дощечки были брошены вновь, однако результат повторился. Третий раз гадание было произведено у статуи Святовита. Деревянный идол стоял на голой земле, утопив в нее подошвы своих ног по самые щиколотки. Четыре его головы, каждая на массивной шее смотрела в разные стороны света. Левая рука упиралась в бок, а правая держала скальсу[58]. На поясе статуи был приторочен гигантский меч. Жрец подбросил дощечки высоко над головой, но они все равно упали черной стороной к небу. Бывало и раньше, что две из трех показывали черную сторону, тогда непременно возникали болезни и всяческие несчастья преследовали остров, но чтобы все, да еще три раза подряд ― не случалось никогда. Жрецы приняли решение поставить новый алтарь, дабы отвлечь от себя беду. Был вынут янтарь из сундуков и наняты лучшие мастера. Говорят, было сотворено что-то особенное, отчего над храмом возник столб света, светившийся несколько дней. Только вот какая неувязка. Когда в том же году Вальдемар датский захватил Аркону, то янтарного алтаря там не оказалось.

– Гюнтер, ты хочешь сказать, что у нас в замке этот алтарь? ― спросила Нюра.

– А вы посмотрите на пергамент. Да ему сто лет будет. Мое предположение такое. Внук Мономаха все же нашел на Рюгене этот алтарь и тайно отправил его в Псков. Из сокровищницы крома его изъяли ливонцы и готовили к отправке, но внезапное нападение разрушило все их планы. Янтарь будут обязательно искать. Поэтому я и предлагаю отдать его Алексию на сохранение. Он не продаст камни, твой дядя ценит подобные вещи дороже золота.

Пергамент действительно выглядел старым. Краска выцвела, сам лист потемнел, а при свете свечи вообще приобрел немного жутковатый грязновато-желтый оттенок. Рассматривая его, я даже поверил в легенду, услышанную от Гюнтера. Но представив размер деревянной колоды, которую по идее надо было обложить янтарем, ― усомнился. Скорее всего, алтарь так никогда и не собрали. Жрецы часто планировали возведение культовых исполинов, но в итоге за все время олицетворения религии, мифологии, искусства, власти и науки выразились лишь в семи произведениях.

– Я заберу янтарь на хранение и даже постараюсь собрать из него алтарь по рисунку, но, сколько уйдет на это времени, даже предположить боюсь. Теперь обсудим доли участников похода.

Пахомовна выложила на стол толстую тетрадь, в которой она вела расход и доход княжества, и, взяв в руку карандаш, сообщила:

– В казну отходит четвертая часть от всей полученной добычи, будь она взята на воде или на суше. Нарушать это правило нельзя.

– Это так, ― подтвердил Штауфен, ― на собрании старост мы установили размер налога. С него мы кормим войско и строимся.

– Одна четверть предводителю похода, то есть Гюнтеру. Четверть тебе, дядя, как ответственному за подготовку и снабжение, остальное участникам. И еще, давно хотела спросить, когда тут Свиртил был, то рассказал, что многие его литвины дают свое серебро Евстафию в рост.

– Я слышал об этом. Но у Евстафия развитая торговая сеть, банк, наконец. А у вас что?

– Мы тут с Гюнтиком посовещались, ― Нюра посмотрела на мужа, тот ей подмигнул, и Пахомовна продолжила: ― в Самолве тоже должен быть банк.

– И чтоб монета своя была, ― добавил Гюнтер.

– Вот оно что. Я так понимаю, что вы хотите подкорректировать торговый путь из Пскова в Дерпт?

– Да! ― хором ответила чета Штауфенов. ― Он должен проходить через Самолву.

– И чем вы станете торговать?

– Книгами, ― ответила Нюра. ― Мы хотим собрать переписчиков. Гюнтер переведет на латынь мои учебники по математике, геометрии и инженерному делу. Помимо этого большим спросом будут пользоваться пустые книги.

– Это как пустые? ― не понял я.

– Книги для ведения учета, как вот эта моя тетрадь. Любой состоятельный купец или монастырь сразу поймут ее превосходство, как только сравнят специально подготовленный образец записи со своими каракулями.

– Хорошо, а банк вам зачем? Монеты свои для чего? В этом году Евстафий вместе с рижскими купцами планировал открыть филиал «Смоленского клуба» в Пскове. Его сотоварищи хотели в Дерпте, но там у нас нет поддержки. Если бы в Самолве жило десять тысяч человек, тогда был бы полноценный банк, а так, даже для Пскова достаточно комнатки с сейфом и одного банкира с нотариусом. Гюнтер, княжество пока не доросло до этого, в той же Риге только лавка менялы. Точно такая же история с чеканкой монет. Два пуда «белок» для внутреннего рынка вам хватит с головой и на днях они у вас будут.

– Алексий прав, Нюра, ― с сожалением в голосе сказал Гюнтер. ― Я как-то не подумал посмотреть с такой стороны. Банк и своя монета нам пока не по зубам. Тем не менее мы к этому должны стремиться и меняла у нас тоже должен сидеть.

Беседу прервал стук в дверь. Дождавшись разрешения, в кабинет вошел Павел.

– Господин, прибыл гонец от епископа Дерпта. Послание передать отказался, просит аудиенции.

Штауфены приняли посланника в главном зале на втором этаже замка, где справляли свадьбу Трюггви и Гунндис. Это было самое красивое помещение замка. Стены возвышались на два этажа в высоту и заканчивались массивными балками потолка, к которым были прикреплены на специальных подъемных механизмах две люстры, на тридцать свечей каждая. Окна выходили во двор и были застеклены витражами. Пол выстелен досками и прикрыт красной ковровой дорожкой, начинавшейся от двустворчатых дверей из темного дуба, обитых бронзой и заканчивающейся у двух кресел. По обе стороны от дорожки стояли по четыре двухместных софы, между которыми до самого потолка простирались гобелены со сценами охоты и битв. Внимательный зритель мог заподозрить на самом большом гобелене портретное сходство воина в кольчужном доспехе и главы замка, если бы не герб короля Сицилии на щите с двумя орлами. Позади кресел размещался камин, а над ним было прикреплено мозаичное панно с изображением герба княжества. Справа и слева от панно стена была увешана разнообразным оружием: щиты, скрещенные секиры, сабли и мечи. Великолепие зала не подавляло человека, оказавшегося под его сводами, но вызывало чувство благоговения перед мастером, его создавшим. Однако, как только кресла оказались заняты, все великолепие окружающей обстановки моментально аккумулировалась в атмосферу власти.

– Говори, ― сухо приказал Гюнтер посланнику.

Гонец, в не совсем чистых сапогах, потоптался у ковровой дорожки, переборол чувство страха и, сделав два шага, поклонился.

– Преосвященный епископ Герман просит прибыть в Дерпт Гюнтера Штауфена со своими рыцарями и оруженосцами не позднее двадцать пятого числа сего месяца.

– А что случилось?

– Епископ собирает войско. Король Новгородский Александр идет войной.

– Дай подумать, ― Штауфен обхватил ладонью подбородок, ― жена, ты не в курсе, мы воюем с новгородским королем?

– Нет, ― ответила Нюра.

– Наверно, епископ Дерпта хочет нанять моих рыцарей? Я правильно понял?

– Добыча ожидается знатная, ― важно заговорил посланник, ― под знамена епископа встанет Орден и датские рыцари, а после победы наиболее отличившиеся будут вознаграждены угодьями вновь покоренных земель. Леса и поля западнее Желчи до самого озера наверняка понравятся господину.

– Да будет известно епископу, что эти земли я уже купил. Со мной десять рыцарей и сто оруженосцев, два барона со своими дружинами. Все в стальных доспехах, прекрасно вооружены и обучены. ― Гюнтер поправил на своей груди столу[59], как хулиган подтяжки ― оттянув и резко отпустив. ― Что еще, кроме болот может предложить Герман?

Видимо, посланник был готов к такому ответу. Расправив плечи и подняв подбородок, он подошел к Гюнтеру, протянул грамоту, скрепленную печатью, и молвил:

– После того, как христианское войско разобьет новгородского короля, все отказавшиеся присоединиться к походу и не внесшие лепту в пятьсот марок, будут отлучены от церкви.

Гюнтер мысленно усмехнулся. Католиков в Самолве, кроме швабцев, было раз-два ― и обчелся. Коренное население вроде как исповедовало православие, но со своими латентными особенностями язычества. Интердикт ни капельки его не пугал, но уточнить все же стоило. Штауфен вдруг задал вопрос на латыни.

– И какой вид интердикта собирается применить Герман? Личный, местный или смешанный?

– Мixtus[60], ― не задумываясь ответил гонец и снова перешел на немецкий. ― Так что мне передать преосвященному епископу?

– Я напишу ответ. Тебя проводят на кухню и накормят. Ступай.

Едва дверь за посланником епископа захлопнулась, как Нюра спросила у Гюнтера:

– Где ты так врать научился? Сто оруженосцев, землю купил. Ну, ты и лис. Гюнтик, не находишь, слишком уж он образован для гонца, ― Пахомовна указала пальцем на дверь, за которой скрылся посланник, ― да и первоначальный страх чересчур наигранный.

– А он вовсе и не гонец. Это шпион епископа и далеко не лучший. Судя по его уверенной речи, Герман уже имеет серьезную силу, а вот для чего ему нужны мы? Давай прочитаем послание.

Суть письма была в принципе передана на словах. Ничего нового, кроме слов заискивания в начале и предостережения в конце ― супруги не узнали. Свернув в трубочку, размером с тетрадный лист пергамент, Гюнтер с Нюрой отправились в кабинет, посовещаться со мной.

– Вы ему нужны, чтобы отрезать путь к отступлению Ярославовичей, ― ответил я на вопрос Штауфена, склонившись над картой. ― Но сам епископ до этого не додумался бы. Кто-то, имеющий представление о стратегии, подсказал ему. Вот ты, Гюнтер, как бы повел себя на месте полководца?

– В идеале, необходимо нанести поражение армии противника в генеральном сражении.

– Правильно. Но заметь, этот кто-то перед сражением старается измотать противника маневрами и заставить двигаться Ярославовичей в сторону Пскова по тому самому маршруту, по которому наступала русская рать. То есть по разоренным областям.

– Я тут вот что подумала, ― Нюра подошла к карте, ― нам вдруг сообщают точную дату выступления, зная наше отношение к Дерпту. Это с чего такая щедрость?

– Вот тут Нюра правильно подметила. Скорее всего, это расчет на то, что мы известим Ярославовичей, ― ответил я.

– А вот этого мы как раз делать и не будем. Я напишу Герману, что войска готовы выступить, но для этого требуется обеспечение продовольствием и денежное вознаграждение. Пока будет вестись переписка, выйдут все намеченные сроки. И еще, пусть шпион услышит, что мы собираем ополчение для похода. Алексий, ты на прошлой неделе говорил, что Савелий к нам в гости едет, и по всем пессимистичным прогнозам он должен появиться завтра-послезавтра? Сколько с ним людей будет?

– Три десятка, да еще два, что у Трюггви разместились.

Я не стал говорить Штауфену, что война все равно придет на эти земли. А вдруг Ярославовичи все же займут Дерпт, и история пойдет немного другим путем?

На следующий день, промурыжив до обеда, посланнику епископа вручили письмо, но не отпустили, а сказали обождать возле караульного помещения, пока не выпишут пропуск. Вскоре ему дали подорожную с гербом княжества, мешок с провизией на дорогу и флягу с вином. Когда он садился в седло, то заметил, что оруженосец, сопровождавший его на аудиенцию к князю, о чем-то беседует с важным господином. Незнакомец в дорогом, открытом на правом боку с парчовыми вставками меховом плаще, с горностаевым воротником[61], идущим от шеи и до груди, застегнутом фибулой с самоцветом, и шапке, отороченной соболем, стоял, уперев руки в бока. На его груди, висящая на массивной цепи, сверкала золотом внушительного размера медаль, а на поясе, помимо ножа, была прицеплена связка ключей к разнообразным замкам. Проезжая мимо, посланник придержал лошадку и стал прислушиваться к разговору.

– Князь распорядился созывать ополчение, ― рассказывал оруженосец, ― скоро прибудут рыцари.

– Ах! Зачем ему безлошадное ополчение? Ему своих, что ли, мало? Ну, теперь хоть понятно, зачем вызывает.

– Захар Захарыч, кому ж как не вам, бургомистру, первым новость узнавать?

– А хоть кого воевать собрались?

– То не ведаю. Знаю только, что помощи у князя запросили.

Лошадь посланника уже выехала за ворота замка, как в подтверждение услышанного разговора на окраине Самолвы раздался рев рога. К площади, на которой уже стал собираться народ, приближался отряд всадников с обозом, растянувшийся на две сотни шагов. Впереди ехал Трюггви, показывая рукой в разные стороны, что-то громко объясняя двум собеседникам на огромных лошадях, укрытых белыми попонами. За ними следовали знаменосцы, крепко сжимающие древки с разноцветными вымпелами, а за ними колонна «тевтонских» рыцарей. На треугольных щитах, притороченных к бокам лошадей, на плащах всадников и на выглядывающих из-под них сюрко были нарисованы кресты.

– Десять рыцарей? Как же, да тут с полсотни будет, ― прошептал шпион, ударяя пятками в бока лошади, как вдруг обратил внимание на странные сани с полотняной крышей и намалеванным на них красным крестом. ― Понятно, почему Штауфен плюет на слова епископа, он и с тамплиерами снюхался. Ну, ничего, господь поможет отделить зерна от плевел.

Савелий и Свиртил уже во дворе замка слезли с лошадей, испили с дороги подогретого вина и принялись обниматься со мной, сетуя на вынужденный маскарад с переодеванием.

– Мы эти фартуки уже на Псковском озере надели, возле островка. ― Савелий указал пальцем на свое сюрко с черным крестом на груди. ― Только переоблачились, как прямо на нас, из-за мыса, трое санок наяривают. Едут и едут, нам-то что? А как только возничие кресты увидали, то сразу к берегу и тикать в лес. Добро побросали. Народ какой-то пуганый.

– Здесь война, Савелий. Ярославовичи на той стороне Ливонию грабят. Вам, наверно, счастливчики попались по дороге, что добычу домой везли.

– Добычу? Да там такое барахло, что у нас и не возьмет никто. Вот, помню, в январе мы обоз степняков перехватили. Так там добыча. Я, кстати, пару кубков золотых сюда привез. Гюнтеру в подарок.

– А что за степняки?

– Ты ж знаешь меня, Лексей. Я их в полон не беру, спрос не учинял. Неча им по земле русской ходить.

Закончив с формальностями и осмотрев по предложению Гюнтера красоты природы с высоты башни донжона, мы отправились обедать. Предстояло объяснить Савелию сложившуюся вокруг Самолвы обстановку и возможные варианты по использованию его отряда. Ситуация была следующей. Епископ Дерпта, заручившись поддержкой датского наместника в Колывани, собрал у своей столицы местное ополчение и наемников, готовых отправиться на помощь королю Беле, общей численностью около тысячи человек. Это были те самые войска, которые вербовали за венецианское золото, так некстати прошляпленное нами. Со стороны Риги на помощь епископу двигался отряд орденских рыцарей в количестве около семи с половиной сотен под предводительством Андреаса фон Вельвена. Ярославовичи в свою очередь, застряли на подходе к Дерпту и практически упустили возможность его занять, дав очухаться Герману. Блицкриг не удался. Русское войско оказалось пресыщено взятой добычей, а мысли о том, как бы половчее донести награбленное до дома, только ослабляли боевой дух. Мое предложение сводилось к тому, чтобы убедить Ярославовичей разбить неприятелей порознь, до момента их объединения, после чего захватить столицу епископства и принудить Орден к миру. На переговорах Гюнтер мог выступить посредником, и при должной сноровке имел возможность оттяпать себе Юрьев, который в итоге мог стать столицей его княжества. Уплатив некоторые отступные Ярославу, на подобное расширение земель можно было рассчитывать.

– А если Александр с Андреем не согласятся? Может, они ждут, что Герман, наложив в рясу, попросит заключить мирный договор? – спросил Савелий.

– Кабы знать, – пробормотал Гюнтер. – А если к тестю гонца послать? Пусть известит о наших планах Пахома Ильича.

– Еще бы знать, где Пахомушку искать. А то получится у нас, что «на деревню дедушке» письмо напишем. С той стороны вестей не было? – спросил я у Гюнтера.

– Нет. Последний раз известия получали из Пскова, но выяснить можно.

Пахом Ильич находился в арьергарде русской рати, стоявшей на берегах Аарна йыге (так местные называли реку Ахья), готовой двинуться по первому приказу вперед. Ждали возвращения отрядов фуражиров – так, по крайней мере, озвучили трехдневное топтание на месте Ярославовичи. На самом деле князья считали часы до возвращения посла-разведчика, повезшего к Герману требование о выплате дани и возобновлении торговых отношений. Будучи уверенным в своих силах и зная о численном превосходстве над противником, Александр до этого времени и не помышлял о подобном. Но все изменилось. Вот уже несколько дней (спасибо учителям, рассказавшим об изобретении Аристотеля), как князь расшифровал текст, написанный на длинном, не шире ремешка от шлема, пергаменте для скиталы[62], заботливо привезенный неким тайным агентом новгородского боярина Строгана. Из послания выходило, что к Дерпту движется четырехтысячная армия. Тевтонцы собрали все свои силы для ликвидации угрозы на востоке. Такое событие можно было предположить, но только не такое количество живой силы. Если в ближайшее время епископ не даст ответ, то дружины надо уводить из-под удара. Добыча взята приличная, Псков с Изборском отбит – первичная поставленная задача выполнена и поход удался.

– Пелгуй, – обратился к своему оруженосцу Александр, – сходи к братцу моему, пусть он человека ко мне пришлет. Верного, да смышленого. Того переяславца, что позавчера на охоте отличился. Скажешь – время вышло. Брат поймет.

Минут через пятнадцать полог княжьего шатра переступил широкоплечий, выше среднего роста мужчина, в потертом меховом чепчике, завязки которого свисали как косички. Сняв головной убор, вошедший отдал должное иконе, прикрепленной к столбу шатра, после чего поклонился князю.

– Звал, княже? Кербет меня звать.

– Помню я, как тебя звать. – Александр присел на сундук, не сводя глаз с Кербета. – Возьмешь с собой десяток и рано утром поскачешь в сторону Пылвы. Всех, кого из наших на пути повстречаешь – шли сюда. Ну, а ежели большой отряд немцев заметишь, то постарайся сосчитать их и сразу незаметно уйти.

– А если не повстречаю и не замечу?

– Дай бог, чтобы так и было. Запомни, иная весть – дороже жизни десяти людей будет. Ступай, Кербет.

На закате дня Новгородский князь собрал на совет всех сотников похода. Усевшись в шатре полукругом на сундуках, военачальники травили байки, хвастались своими успехами и поглядывали в сторону Пахома Ильича, стоявшего напротив Александра. Князь читал письмо от Штауфена.

«…Самолвинское княжество с вами и, твердо уповая на милость Божию, не остановится ни перед какими жертвами, пока Дерптское епископство не будет сломано и достоинство Руси не будет ограждено. Бог любит победителей и многое им прощает. Зная о том, как будет сложно удержать Юрьев от тевтонского посягательства, предлагаю тебе, мой брат, свою помощь в переговорах с Орденом. Я сяду в Юрьеве и буду благодарить тебя справедливой данью».

Фактически Гюнтер Штауфен предлагал поставить его на место Германа, а само епископство упразднить или переформатировать. Для этого надо было лишь захватить город, оставить там новгородский гарнизон и осмыслить сумму ежегодной благодарности. В принципе, все к этому и шло. За последнее время крестоносцы терпели поражения за поражением. Эзельское епископство пожертвовало частью своих владений и было похоже на раненого кабана, раздираемого волками. В феврале тридцать восьмого года Генрих уступил четверть провинции Ляэнемаа и половину замка Леаля, а год назад вообще передал права на управление и доходы с большей части своих земель. Если раздавить Германа, то тевтонцы согласились бы на мирные переговоры. Генрих Эзельский для них более выгодная и, несомненно, сговорчивая фигура, нежели Дерптский епископ с его непомерными амбициями в спорах с датчанами. Если поделить епископство между Новгородом и орденом, то все может получиться. Латгалия отойдет к Пскову, а Штауфен станет наподобие вала между Русью и ливонцами. Учитывая проявленные в Самолве административные способности, можно не сомневаться, что и большее ему по плечу. Но как убедить немцев не вмешиваться сейчас, и будет ли Гюнтер лоялен Руси?

Князь развернул второй, в три раза больше предыдущего пергамент с подробно нанесенной на нем картой, чтобы еще раз все обмыслить. Икшильское епископство, занимавшее земли Талавы и Евсики со своей столицей в Риге, было самым крупным. Сааре-Ляэнемааское епископство, на северо-западе. Ревельское и Виронское на севере под датчанами. Здесь Дерптское епископство. Расплодились волки!

– Завтра выступаем на Юрьев! – объявил князь сотникам.

Невдалеке от селения Мамасты, как раз в том месте, где в прошлом году Свиртил обустраивал засаду, Кербет оставил своих людей. Посланная вперед разведка чуть не напоролась на немецкий разъезд. Пришлось срочно уходить в лес. Подождав, пока конные кнехты скроются из поля зрения, Кербет пошел осмотреться. Подкравшись к дубу, стоявшему у самого края большой поляны, переяславец увидел многочисленные палатки. По дороге к лагерю непрерывным потоком подходили сани с обозом, судя по говору – местные жители, а у замерзшего ручья только что поставили необычайно пестрый шатер. Рядом с ним крутились несколько девиц, периодически выставляющие обнаженные части своего тела на всеобщее обозрение. Смеркалось, от овражка до самого леса сновали немцы, громко разговаривали, жгли костры и собирали лапник. Сосчитать их количество из-за постоянного мельтешения не представлялось возможным. Вот к одной из палаток подошел эст, что-то сказал караульному, и его тут же впустили. Спустя минуту полог палатки распахнулся, и эст вышел в сопровождении рослого немца, державшего меч с болтающимися ремнями перевязи в руке и начавшего отдавать резкие команды. Ветерок стал поддувать в спину Кербета, и дальнейшее наблюдение становилось опасным. Вдруг псины в лагере есть, зачем рисковать?

«Тьма, не меньше», – отметил про себя Кербет, отходя от дуба.

Пройдя две дюжины шагов, опытный глаз бывалого воина приметил подрубленное прошлогоднее деревце слева от себя и отчетливую просеку, ведущую в сторону стоянки его отряда. Кербет ускорил шаг, хрустнул корочкой подмерзшего снега и, едва различив посторонний щелчок, резко присел. Ловушка, поставленная на косулю, сработала. Острога с костяным наконечником пролетела в трех пядей от него, вонзившись в пучок пожухлой травы, закрепленной на коре дерева. Кербет усмехнулся. Его дед в свое время так же промышлял в лесах. На деревьях развешивал комки сена обмакнутые в солевой раствор, а напротив одного из них снаряжал самострел. Животное шло в подготовленную ловушку, лакомилось соленой травой и теряло бдительность. Именно при отсутствии опасности сохраняются ценные свойства хвостов оленей. Пахучая железа непотревоженного животного, расположенная на нижней стороне хвоста, выделяет особый секрет. Лучшего лекарства для заживления ран, приготовленного из этих желез, Кербет не знал, вот только своими знаниями ни с кем не делился. Еще раз оглядевшись по сторонам, переяславец продолжил путь.

– Дело плохо, – сказал Кербет, собрав свой десяток вокруг себя. – Рядом с нами войско латинян стало лагерем, сотен десять, очень много лошадей. Знамена сосчитать не смог, пальцев не хватило. Встанем затемно и с рассветом тикаем отсюда, надо князя известить.

– А коли на дозор наскочим? – спросил земляк Кербета – Валуй.

– Вукомир и Дичко самые лучшие из нас стрелки, прикроют отход, а остальные поскачут дальше, не останавливаясь, даже если голые девки обступят.

Среди десятка раздался смешок. Кербет умышленно разрядил обстановку. Разведчики, перекусив всухомятку, стали готовиться ко сну. Лошадей укрыли попонами, а для себя набросали еловых лап, создав подобие шалаша.

В семи верстах от них новгородский отряд Семена готовил тайник с награбленным добром, дабы с утра налегке напасть на Мамасты, разорить деревеньку и двинуться в обратный путь к Самолве. Семен уже просчитал, что отправит в Новгород захваченных рабов под охраной Сазона и двух его братьев вместе с Домашем, а сам немного погодя все же попытается напасть на городок. До сегодняшнего дня все складывалось просто великолепно. Сопротивления им не оказывали, боеспособных мужчин в деревнях практически не было, и казалось, удача надежно зажата в боевой рукавице. Главное – не разжимать руку. А золотой языческий божок в семь фунтов веса, завернутый в тряпицу и уложенный на дне седельной сумки – наглядное тому подтверждение. Это вчерашняя добыча, что будет завтра?

Ночное небо заволокло свинцовыми тучами, временно стихший ветер внезапно стал набирать силу, появившиеся снежинки вихрем закрутились в воздухе, а потом все успокоилось, и до самого восхода солнца снег валил хлопьями. Семен проснулся одним из первых. Выбрался из шалаша, попутно растолкав спящих вповалку новгородцев, и обомлел от увиденного. Прямо на его глазах здоровенный мужик в одежде, сшитой из шкур, душил караульного. Возле второго шалаша уже собрались незнакомые воины, выставив вперед копья и готовые пронзить всякого, кто поднимется на ноги. Украдкой взглянув на лошадей, Семен сказал про себя: «Проспали, сучьи дети» и заорал:

– Тревога! Все ко мне! Враг в лагере!

Еще была возможность отбиться и, бросив добычу, ухватившись за гривы лошадей, выбраться на запорошенный снегом лужок, а оттуда на дорогу и бежать без оглядки. Половина поляжет здесь, но остальные смогут спастись. Минутой позже этой возможности уже не будет. В сторону Семена полетело несколько копий. Черниговец кувыркнулся, подхватив со снега длинную щепку, через мгновенье оказался на ногах, как раз напротив полузадушенного часового и одним движением в прыжке вогнал деревяшку в глаз здоровяку. Если бы на месте часового стоял простой новгородец, то Семен не стал бы так рисковать, но своих «волчат», он был готов защищать как собственных детей. Поверженный враг еще падал, а подхваченная Семеном рогатина караульного уже взвилась с земли, найдя новую жертву, разрезая остро отточенным краем горло близстоящего чудинца. Путь к лошадям был открыт. Черт с ним, с седлом – можно обойтись, но переметная сумка в шалаше? «Я успею», ― решил Семен, бросился вправо, сбил в сторону неуклюжий тычок вил, рубанул рогатиной по рукам еще одного и споткнулся. Под коленкой стало нестерпимо больно. Превозмогая боль, черниговец поднялся и странно завыл. Сначала тихо, а затем настолько пронзительно, что, услышав его подражательный вой, волки прижали бы уши. Не будучи стреноженными, лошади от испуга встрепенулись и ломанулись в сторону лужка. За это время часть новгородцев успела проснуться, а в окруженном шалаше раздались вопли умирающих. Чудинцы стали тыкать копьями сквозь наброшенный лапник и окровавленные наконечники, исходившие паром, каждый раз вонзались в человеческую плоть.

Семен потрогал рукой под коленкой. Сухо. Значит, просто ушиб. Кто-то метнул дубинку и попал наудачу. Только беда не приходит одна. Через секунду кривоватая стрела с костяным наконечником воткнулась в его спину, и рубаха стала жадно впитывать кровь. Обидно, он, прошедший десяток битв, оказался в положении загнанного раненого зверя без возможности вырваться из ловушки. И кем раненный? Ополченцами-чудинцами, едва умеющими обращаться с оружием.

– Сема, к шалашу! Я закрою! – крикнул Домаш, прикрывая щитом бездоспешных новгородцев, выбравшихся из шалаша.

– Уходите, – обреченно прохрипел Семен, сплевывая кровь. – Мне уже не помочь. Домаш, берегись Строгана, он падаль.

Пошатываясь, опираясь на рогатину, Семен поднялся во весь рост, только для того, чтобы принять на себя еще несколько стрел, давая остальным пару мгновений жизни. Черниговец качнулся, рука, державшая рогатину, поползла вниз по древку, и мертвое тело рухнуло в снег.

Оставшиеся в живых новгородцы с одними ножами бросились на неприятеля. Чудинцы отпрянули, давая проход, но не выпуская из ловушки. За ними у края лужка стояли немецкие кнехты. Шестеро новгородцев, выбегая из леса, наткнулась на новых врагов.

– Вправо, к лошадям! – отдал команду Домаш. – Клином за мной.

Возле коней крутилось человек пять чудинцев, ловивших разбежавшийся по лужку табун, а перед ними растянутые в цепочку копейщики с черными крестами на белых сюрко. Беглецы на ходу построились, и, выставив перед собой единственный круглый щит, пошли в последнюю атаку. В Домаша Твердиславича, находившегося во главе клина, уткнулись сразу два копья. Одно чиркнуло по щиту, а второе угодило прямо в ухо, распоров кожу головы до самой кости. От резкой боли и удара Домаш на секунду потерял сознание, но бегущие за ним новгородцы подхватили его и понесли вперед. Цепочка копейщиков распалась. Прорвавшиеся сквозь строй новгородцы, потеряв одного из своих, бросились врассыпную ловить лошадей. Чудинцы от них. Казалось, что еще немного везенья и удастся вырваться из кровавой бойни в лесу. Но везенья больше не было. По команде сержанта немцы развернулись и по утоптанному снегу начали преследовать беглецов.

Сазон успел запрыгнуть на лошадь, младший брат пристроился на соседней, а средний, помогая оглушенному Домашу взобраться на гнедого, опоздал. Немецкий кнехт проткнул спину новгородца, ловко, на одном дыхании выдернул копье и тут же вонзил окровавленный наконечник в Твердиславича. В это время в лесу у шалашей, осмелевшие чудинцы впятером накинулись на последнего из оставшихся в живых и повалили того в снег. На помощь к нему уже никто не пришел. В резне у Мамаст уцелело лишь трое новгородцев: Сазон с братом и приказчик Филимон. Выбравшись на дорогу, они мчались во весь опор, прижимаясь обеими руками к шеям скакунов, молясь всем святым, что остались живы.

К девяти часам утра в немецкий лагерь вернулся отряд Рудольфа из Касселя. Тевтонец, не дожидаясь, пока оруженосец возьмет коня под уздцы и подведет его к пандусу, проворно соскочил на снег, принял из рук сопровождающего его сержанта увесистый завернутый в холстину предмет и вошел в шатер Андреаса фон Вельвена.

Хозяин шатра развалился на походной кровати, заложив левую руку под голову, а правой почесывал огромного пса за ухом. Одна нога была согнута в колене и упиралась в раму кровати, вторая же покоилась на прикроватном коврике, напоминавшем молитвенный половичок сарацин. Скомканное заячье одеяло у изголовья создавало подобие высоко взбитой подушки, и с ходу невозможно было определить – полусидит или лежит человек.

– Приветствую, брат, – сказал Рудольф вице-ландмейстеру.

– Судя по улыбке на твоем лице, чудинец сказал правду, – махнув рукой вместо приветствия, с заметным штирским акцентом ответил Андреас. – Располагайся, в кувшине подогретое вино.

Рудольф приблизился к круглому столику, стоявшему у главного столба шатра. Взял с подноса серебряный кувшин с узким длинным носиком и немного погодя поставил вместо него золотую статуэтку идола. Холстина слезла с фигурки наполовину, и при свете жаровни золото заблестело красновато-желтым дьявольским светом. Налив вино в чашу, Рудольф сделал глоток, поглядывая на вице-ландмейстера. Андреас был неравнодушен к золоту.

– Мы обнаружили новгородцев. Это те, что были в Изменке. Только вот пленный о янтаре даже не слышал. К Избургу они не ходили. Единственное, что у них было ценное, перед тобой. Остальное я отдал чудинцам, кроме рабынь, конечно.

– Постой, постой, – Андреас встал с кровати. – А кто тогда взял янтарь? Ты же сам мне говорил, что посланные тобою люди обнаружили лишь пустой возок.

– Этого я пока не знаю, но клянусь Девой Марией, тайной это долго не будет. – Рудольф поднес к губам маленький кожаный мешочек, висевший у него на груди, и сухо поцеловал.

– Дело плохо, – поджав нижнюю губу, процедил Андреас, – этот янтарь уже не принадлежит Ордену. Пленник с тобой?

– Да.

– Прикажи вбить столб у дороги и пусть подготовят хворост. Я хочу допросить его.

Фон Вельвен стал одеваться. Под низ зимнего полукафтанья, подбитого мехом черной козы, вице-ландмейстер закрепил широкий пояс, по цвету и по структуре не отличавшийся от шерсти его собаки. Вечно тревожащая поясница тут же перестала ныть. Довольный, он еще раз почесал пса, делящегося с ним лечебной шерстью, и, накинув меховой плащ, поспешил из шатра. В голове витала только одна мысль: «Как можно скорее вернуть потерянное сокровище». Дело в том, что в начале этого года с берегов далекого Леванта, из самой Акры пришло зашифрованное письмо. Тамплиеры до сего момента, без проблем ссужавшие деньги – потребовали залог. Но не просто земли или замок, а именно янтарь, найденный в кроме Пскова. Как тамплиеры узнали о нем, для Андреаса осталось неразгаданной загадкой. Янтарь, готовый к транспортировке, хранившийся в Избурге (так тевтонцы называли Изборск), должен был быть отправлен в Венецию, дабы оттуда, в составе каравана на кораблях Сакугулло, в июне месяце отбыть на Кипр, а затем в Акру. И дернул же черт его написать ответное письмо, в котором сообщил, что запрошенный янтарь будет отправлен в срок. Воистину говорят: «Поспешишь – людей насмешишь». Пройдя площадку перед своим шатром, Андреас повернул направо, обходя палатки первого треффена, кивнул в ответ на приветствие командира одного из баннеров брата-рыцаря Генриха Штанге, стоявшего рядом со своим братом Германом и, повернув на восток, оказался рядом с обозом чудинцев.

– Вот пленный новгородец, – произнес брат-священник, и подтолкнул в спину сильно избитого и связанного по рукам и ногам человека, отчего тот завалился в снег.

– Переверните, я хочу видеть его глаза, – приказал Андреас.

Новгородца перевернули. Фон Вельвен присел на корточки, схватив за подбородок лежащего пленного, и стал говорить с ним через переводчика.

– От правдивости твоих слов зависит твоя жизнь. Вздумаешь врать – сгоришь на костре. – Андреас повернул голову новгородца, дабы тот смог увидеть столб с вязанками хвороста. – Понял?

– Да, – ответил новгородец.

– Кто командовал отрядом?

– Семен из Чернигова.

– Шернигов, – прошипел Андреас, – далековато что-то. Как в отряд попал?

– С Новгорода мы. Боярин отправил с чуди дань собирать.

– Дань с земель Ливонии? – Ухмыльнулся вице-ландмейстер. – А куда с данью идти дальше думали?

– Известно куда. Воевода в Самолву хотел. Семен сказал надо вдоль побережья пошукать.

– Стоп! Самолва, что-то знакомое. Рудольф, Изменка далеко от Самолвы? – крикнул Андреас.

– День пути, – ответил Рудольф, стоявший невдалеке от вкапываемого в промерзлую землю двухметрового столба.

Задавая второстепенные вопросы, Андреас внимательно следил за реакцией пленника. Минут через шесть-семь он прислонил указательный палец к губам новгородца, давая тому понять, что надо заткнуться и внимательно слушать.

– А теперь последний вопрос. Куда вы спрятали бочонки с янтарем? Отвечай!

– Я уже говорил, не было никакого янтаря. А если и был, кто ж мне дозволит в добыче копаться?

Андреас отпустил подбородок новгородца и выпрямился. К нему подошел Рудольф.

– Лжец! – выдал вердикт вице-ландмейстер. – Когда он говорил про янтарь и Самолву, кадык дернулся, а зрачки расширились. Кстати, про остальное он не врал. Рудольф, после приема пищи собери конвент в моей походной палатке. Наши планы меняются.

Уже собравшись уходить, Андреас внимательным, буквально прожигающим взглядом посмотрел на брата-священника, и словно что-то вспомнив, спросил у него:

– Я тебя где-то уже видел. Ты из комменды Зоннтаг?

– Да, я родился в южной Штирии. Три года назад меня отправили на помощь в Ливонию, крестить язычников.

– И как успехи? Новгородец согласился принять истинную веру?

– Нет. Он наоборот считает, что его вера истинна.

– Жаль. Как жаль. – С грустью в голосе вице-ландмейстер развел руками. – Сжечь еретика!

Через четверть часа в шатре с кожаной крышей и полотняными боковинами собрались шестеро братьев-рыцарей. Это были командующие трех треффенов со своими заместителями, являвшимися командирами первых баннеров. Они стояли полукругом, напротив вице-ландмейстера. На столбе за предводителем была закреплена карта области.

– Братья! – начал свою речь Андреас. – Вы все знаете, что сейчас идет строительство укреплений замка Штаркенберг[63], нашей резиденции в Палестине. Орден собирает средства. Эх!

В этот момент штирцу так прострелило спину, что он чуть не выгнулся от боли. Не спас и пояс из собачьей шерсти. С секунду он простоял как статуя, но потом боль отошла, и он продолжил:

– Нам надлежало отправить груз янтаря, нашу лепту, но так сложилось, что сокровище похитили.

– Святотатство! – воскликнул Герман.

Андреас кивнул головой, соглашаясь с рыцарем.

– Шпион выследил банду новгородцев, вырезавших отряд сопровождения из Избурга, и вчера известил брата Рудольфа. Теперь вы знаете, почему Рудольф уводил свой отряд ночью из лагеря. К сожалению, похищенное сокровище не найдено. По моему предположению, оно попало в лапы короля Александра. Нам надлежит немного скорректировать свой маршрут и двинуться к Самолве.

Андреас обвел взглядом собравшихся братьев-рыцарей. По правилам конвента все участники были равны и имели право голоса. Но в данной ситуации не первый год знающие друг друга рыцари, кроме двух новичков, прекрасно понимали, что в условиях похода единоначалие незыблемо и вице-ландмейстер уже принял для себя решение. А если прибавить тот факт, что Андреас фон Вельвен считал себя непревзойденным мастером по раскрытию правды, то когда он говорил «предположение», это можно было считать утверждением. Перечить самому дураков не было. Зная все это, предводитель тевтонцев внутренне наслаждался такой ситуацией. Ему очень нравилось кого-нибудь поучать и выводить на чистую воду. И сейчас он ждал только единственного слова против, чтобы тут же доказать свою правоту.

– Кхе, кхе, – прокашлялся Генрих Штанге. – Насколько я помню, мы отправились в поход на помощь епископу Герману. Войско новгородского короля сейчас находится где-то недалеко на юго-востоке от Дерпта. При чем тут Самолва? Она вообще на той стороне озера. Нам надлежит придерживаться установленного плана и идти на соединение с союзниками.

«Как слепые котята, дальше собственного носа не видят, – подумал про себя Андреас, – братьев надо обучать не только мечом махать, а еще основам тактики и стратегии. На будущий год обязательно привезу книги из Рима». С этими мыслями Андреас вплотную подошел к Штанге.

– Притом, дорогой мой Генрих, что новгородскому королю уже не нужен Дерпт. Он понимает, что не сможет удержать его и только потеряет свои лучшие войска. Герман это никак не возьмет в толк, но то к лучшему. Смотри на карту. Русские повернут обратно, и мы должны не дать уйти Александру к устью реки Желча, откуда он с легкостью добежит до самого Новгорода со всем награбленным добром. Мы обязаны вынудить его отступать к Пскову, а когда их войско растянется – нанесем удар. Поэтому мы и идем в Самолву. Оттуда можно контролировать все озеро. Кстати, в Самолве сидит Гюнтер Штауфен, Рудольф был с ним на Неве и знает, что он из себя представляет.

– Образован, невероятно хитер, амбициозен и очень опасен, особенно в бою на мечах. Мне он сказал как-то, что прибыл сюда завоевать себе землю, а яблочко от яблони далеко не падает, – выдал информацию Рудольф, но по знаку вице-ландмейстера закрыл рот.

– Так вот, в его лояльности я немного сомневаюсь, посему наше присутствие должно напомнить ему, что нового епископства Орден не допустит. Это первое. Второе, Герман просил защитить Дерпт, мы защитим. Каким образом это будет сделано, по-моему, это наша забота. И последнее, без похищенного янтаря обратной дороги нам нет. Только в этом случае наша миссия будет успешной.

– Все равно мне непонятно, – забормотал Штанге. – Почему Александр будет отступать? А если он разобьет войско епископа на этих днях?

– Да и пусть. Не это сейчас главное. Александр получил подброшенное письмо, и как мне доложили, он отправил к Герману переговорщика. Значит, он глуп и слаб, раз стал думать о мире. Запомните! Победитель принимает капитуляцию, побежденный заикается о мире. Только так и не иначе. Сворачивайте лагерь, мы выступаем.

– Heilen-Wehren-Helfen, – хором прокричали свой девиз тевтонцы и вышли из шатра вице-ландмейстера.

Рудольф немного задержался и, дождавшись, пока последний командир выйдет из шатра, задал вопрос:

– Андреас, а ты знаешь, что Фридрих в прошлом году послал в Ливонию своего эмиссара Геца?

– Да, я слышал об этом. К чему ты мне это говоришь?

– Может, ты слышал, – с легкой иронией в голосе, – что в Равенне Гец стал кардиналом?

– Нет, – тревожно ответил Андреас.

– А это так, я точно знаю.

– Странно все это. Уж не думаешь ли ты, что Гец прислан на замену Герману, а Штауфен его военная сила? Если это так, то нам стоит опасаться швабца больше, чем новгородского короля.

– Все может быть. У меня в Дерпте свой человек. Со дня на день я жду от него весточки с подробным отчетом.

– Как интересно получается, Рудольф. После серии предательств Фридрих перестал доверять многим. Даже тем, кому верил безоговорочно – нам. Куда катится мир? Пошли, слуги сейчас будут упаковывать шатер.

Спустя час тевтонское войско покинуло поляну. Передовой отряд немецкой разведки, состоявший из чуди, словно ищейка, вынюхивающая следы зверя, чуть ли не наступала на пятки десятку Кербета, подобравшего троих новгородцев. Русские уходили по замерзшему болоту, чтобы после полудня выйти к Ахье и уже по ней, извивающейся ледяной дороге, достичь рати Ярославовичей. Там новгородцы сделали привал. Сазон выпросил у Кербета кое-что из одежды и оружия, изъявив желание вернуться, брата похоронить. Понимая, что в данной ситуации троица беглецов только станет помехой, десятник и слова не сказал. Каждая минута была дорога. Отдал все, что просили, и, попрощавшись, пустил лошадь в галоп, задавая темп всему отряду.

Ранним апрельским утром в русском лагере близ селения Ляэнисте было тихо. На краю лагеря, рядом с водой, у коновязи переминались с ноги на ногу лошади, раздавалось фырканье и редкое ржание. За поваленными верхушка к верхушке соснами рядами стояли палатки новгородских отрядов. Возле них дымили костры и были видны скучающие караульные, с арбалетами в руках. Слева от палаток были видны наспех отрытые землянки, изобилующие лапником вместо крыши, и богатые шатры суздальской знати, окруженные санями. Ближе к холму, окаймленному рукавами реки Ахья, юрты степняков. На вершине холма, насыпанном самим Калевипоэгом, который по преданию притащил в подоле своей рубахи землю, дабы устроить ложе для отдыха, когда возвращался с торга из славного города Пскова (да, да, не удивляйтесь, археология исследует в тех местах культурные слои с отметкой до нашей эры), пестрел красновато-синими полосами шатер Александра. Солнце еще только собиралось вставать, осветив небосвод на востоке, как чудом уцелевший петух прокукарекал о начале рассвета, гордо выпятил грудку, потряс шикарным гребешком и лихо слетел с жердочки, прячась в поленнице сложенных дров у невысокой избушки. До Пасхи оставалось ровно двадцать дней.

Десяток всадников неспешно приближался к лагерю, объезжая дугой заваленные деревья – от греха подальше. Новгородцы с недавних пор стали окружать свой лагерь ловушками и волчьими ямами. Подъехав к промежутку между стволами, обозначавшими что-то вроде въезда, перекрытым кривоватой рогаткой, всадников остановил хриплый и очень требовательный голос караульного:

– Стоять! Кто такие? Стоять, я сказал! Ща стрелу пущу.

– Ты давай дорогу освободи, да поживее. Кербет меня звать, слыхал про такого?

– Слыхал, – недовольно забурчал караульный, отодвигая толстую жердину с кольями. – Давайте по одному.

Наконец, кавалькада спешилась у подножья холма, встреченная охраной княжьей дружины. Кербета просили обождать, пока будят Александра. Ехавшие всю ночь, благо погода позволила, уставшие воины уселись у костра и вскоре задремали, пока их командир ждал с докладом о разведке. На самом деле, в шатре у князя сидел гонец из Дерпта. Герман соглашался на мир, но выдвигал заведомо невыполнимые условия. Одним из них была отправка заложников из семей новгородской знати в Оденпе. Разочаровавшись, Александр отпустил гонца и принял доклад разведчика. А уже в шесть утра все сотники похода собрались на большой совет. Князь заметно нервничал, крутил свой меч, как юлу, уперев его кончик в землю, придерживая пальцами яблоко рукояти. Было видно, что Ярославович расстроен, недоволен и ищет кого-нибудь, дабы сорвать на нем свой гнев. Тем не менее приглушенным голосом Александр начал:

– Сегодня получены сведения, что немцы в двух переходах от нас. Идут с юга.

Сотники переглянулись, руки инстинктивно потянулись к поясам, и, не найдя искомого оружия, дружно посмотрели на подставку, где до входа в шатер были приторочены мечи. Князь повысил голос.

– Отряд Домаша Твердиславича, брата посадника, посланный нам на помощь, вырезан тевтонцами. В живых осталось трое – и то благодаря Кербету.

Александр умолчал об истинных целях побитых новгородцев. Домаша уже не вернуть, пусть лучше так будет. Голос нарастал.

– Епископ Герман призвал датчан, нанял латгалов и выдвигается из Толовы к Ахье, навстречу немцам. И все потому, – голос князя набрал полную силу, – что Святополк Поморский блудит с новой наложницей, вместо выполнения своих обещаний. Проклятье! Надеяться не на кого. Мы уходим домой, но не просто так. Сначала накажем епископа. Слушай приказ, – князь с силой вогнал клинок в землю. – Сворачиваем лагерь немедленно. Все мешающее быстрому продвижению, отправляется к устью Желчи. В обозе оставить минимум продовольствия. Идем к Омовыже. Будем готовиться к битве.

– Князь, зачем на север? – возмутился Михайло Сытинич. – Дадим бой здесь. Силищу-то какую собрали.

– Нет! Будем биться в том месте, где сможем реализовать все наши преимущества. На реке мы слишком уязвимы. Нет места для маневра конницы. Данов и чудь одолеем, а немца не сдюжим.

В шатре тут же поднялся гам, обобщением которого была мысль о непобедимости русского воинства, но князь уже никого не слушал. Дальнейшее обсуждение его не интересовало. Пелгуй подводил походного коня к шатру, и Александр обдумывал речь, которую он произнесет перед войском, воодушевив бойцов на кровавую сечу.

Покинул Ляэнисту, русская рать разделилась на две части. Пахом Ильич повел обоз с реквизированным у эстов добром на семидесяти санях на восток, через Изменку и Самолву к Желче. Ярославовичи, взяв только продовольствие, отправились на север, угрожая Дерпту внезапным наскоком, как это было восемь лет назад. Принял бы это решение Александр тремя днями раньше, смог бы успеть повторить рейд отца, но в этот раз эсты соорудили засеки прямо на льду реки. Чудь стала вести партизанскую войну со всеми атрибутами коварства и внезапности. Авангард русской рати несколько раз попадал в засады. После стычек знахари хватались за голову – стрелы были отравлены. Потери стали расти, особенно в лошадях, а воины перестали снимать доспехи, заметно снизив темп перехода. Вдобавок ко всему, на второй день пути войско лишилось практически всего провианта. Вялламяги из Парапалу со своими сыновьями пустил лишь три стрелы с подожженной паклей в сторону вставших на привал новгородцев. Одна из них расколола горшки с конопляным маслом, а остальные устроили большой костер, где сгорела вся мука с крупой. Испуганная лошадь с горящим возком страшная штука. Потеряв продовольственный обоз, рать Ярославовичей была вынуждена повернуть к Чудскому озеру. Разбить противника поодиночке оказалось невозможным. Третьего апреля князья провели ревизию оставшихся запасов продуктов, сократили рацион и вспомнили про Пахома Ильича. Его обоз, по всем подсчетам, уже должен был быть в районе Самолвы. А это – худо-бедно одного меда пять саней. То, что новгородского боярина послали сбить след немцам, князья старались не брать в голову, сам напросился. Кербета срочно послали с письмом в Самолву. Новгородский князь просил боярина задержаться у зятя и подготовить любой возможный запас провианта, а в случае если Гюнтер согласится поддержать объединенную рать, то обещать ему всяческие блага от его имени.

Гонец от князя был совершенно случайно встречен возле острова Городец, когда я, Гюнтер, Нюра с отцом и Снорри гнали по льду лисиц. Буквально через час в моей башне был составлен ответ, и Кербет умчался обратно, везя с собой проект договора. Сам же Пахом Ильич, склонившись над картой, высматривал земли на север от Самолвы, вплоть до устья реки Нарова, где проживали немногочисленные племена с одноименным с рекой названием. Дани с них новгородцы собирали мизер, а учитывая нестабильную ситуацию на юго-восточных рубежах и невозможность защиты западных от датчан, данные земли вообще находились под угрозой потери. Их и предложил, после согласования со мной, приобрести для себя Гюнтер, в обмен на продовольствие, амуницию и военную помощь в войне против ливонцев. Действуя по заранее оговоренному плану, мы подготовили договор, переданный с Кербетом, и условились о посыльном, который встретит и проведет интендантов до условленного места. Оставалось только оценить прибрежные леса с многочисленными болотами да победить в войне. В душе Ильич надеялся, что война уже закончена, но, украдкой посмотрев на меня, с сожалением покачал головой.

Кербет не проскакал еще и половины пути в обратную сторону, как из ворот замка стали выезжать посыльные. Один из них последовал в сторону Собольничего берега. У него не было ни длинного копья, ни крепкого, окованного железом щита. Всадник был невысок, на голове имел шапку-ушанку с черным кожаным верхом, плечи покрывал теплый дорожный плащ с капюшоном, а внушительные меховые рукавицы, державшие поводья, были прикреплены эластичными тесемками к рукавам куртки. На боках лошади пузырились переметные сумки, возле седла торчала рукоять меча, а ближе к шее скакуна свисали две кобуры с выглядывавшими из них рукоятями арбалетов пистолетного типа. Вроде и не было на всаднике заметного глазу доспеха, однако никакая стрела, попади она в туловище наездника, не смогла бы пробить жилета, поддетого под пуховик. Павел ехал нехотя, с заметной ленцой отдавая команды лошади, часто поглядывая в сторону таверны, наверно, самого большого после замка строения, где недавно разместились два десятка литвин. Он хотел быть среди них, среди рыцарей-меркурьевцев, но не получилось. А ведь как все хорошо начиналось: со Свиртилом договорился, госпожа Нюра дала согласие, сам князь был не против. Если б не дядя княжны… Юноша еще раз представил, как ему, забрызганному чужой, и возможно, немного своей собственной, капающей из наспех перевязанных ран кровью, вручают рыцарские шпоры. И, уже будучи рыцарем, он непременно привезет из далеких земель красавицу-невесту, куда-нибудь поближе к Самолве, чтоб недалеко от дяди Воинота и от Трюггви.

Когда колонна русских войск подходила к острову Пийрисар, Кербет уже передал все бумаги князю.

– Гюнтер Штауфен предлагал свою помощь, – сказал брату Александр, – вот и настало время воспользоваться его предложением. Пополним запасы, передохнем, заодно посмотрим, что за силу представляет этот Штауфен, князек Самолвы.

– Бой там дадим? – спросил Андрей.

– Брат, скажи мне, ты веришь в предсказания?

– Да. Хоть церковь и отрицает их, но ведь сбываются же?

– Вот и я верю. К сожалению, все уже предначертано. – Александр положил свою руку на руку брата. – Через два дня, Андрей. Все будет хорошо, верь мне.

К полудню четвертого апреля русские войска вышли к усадьбе Воинота. С едва заметным, почти нулевым уклоном к замерзшей воде, на полсотни метров простирался поросший тростником берег. Со стороны озера было невозможно разобрать, где начинается земля, а где граница ледяной глади. Ветер с берега колыхал стебли, отчего развесистые поникшие метелки покачивались буро-желтоватыми волнами, закрывая собой небольшую поляну перед лесом. Проводник помахал флажком и, дождавшись ответного сигнала, направил своего коня прямо в высокие заросли тростника. На поляне уже ждали. Барон Воинот в окружении двух смердов, восседавших на низкорослых корельских тарпанах, сторожили от лесного зверья волокуши с продовольствием. Соленую и копченую рыбу привезли из Самолвы еще утром. А вот корзины с хлебом – только что.

– Доброго здоровья, дядя Воинот! – поприветствовал барона проводник.

– И тебе не хворать. Все нормально, Павел?

– Как сказать, не взял меня Свиртил с собой. И все из-за византийца этого, – посетовал Павлик. – Как же я рыцарские шпоры получу, если меня в бой не пускают?

– Не скажи. Вот я, например, когда зимой двадцать девятого года был в Яффе, услышал одну историю. Давным-давно, во время Великого похода к Иерусалиму, когда воины воевали за славу и честь, а не за мешок серебра, как сейчас, был у Боэмунда Тарентского отважный племянник. Звали его Танкред. Так вот, в первый месяц лета одна тысяча девяносто седьмого года после захвата Никеи крестоносцы разделились и двинулись в Киликию по двум долинам: Дорилеи и Гаргона. Одну колонну возглавил Готфрид Бульонский, второй командовал Боэмунд. Султан Солиман выждал, пока Боэмунд переправится через речушку Бафус, и атаковал своей конницей норманнов. И если бы не оруженосец Танкреда, два раза доставивший донесения о ходе боя Готфриду, то Великий поход там бы и закончился. После боя Боэмунд снял свои шпоры и наградил ими отличившегося оруженосца.

– А что было дальше? – заинтересовался Павел.

Воинот обратил внимание, что за спиной Павлика стали появляться пробравшиеся через тростник всадники авангарда. Копыта чужих коней коснулись берега и вступили на его землю.

– Хм… в следующий раз расскажу. – Барон нахмурился. – Передай князю, что без верховного ризничего я провиант не отдам. Это распоряжение Гюнтера Штауфена.

Обязанности интенданта, квартирмейстера и казначея в объединенной русской рати исполнял сын Михайло Сытинича, Василий. Пересчитав с помощью помощников сложенное на ржаной соломе продовольствие, с недоумением покрутил в руках накладную и, спрятав ее в сумку, молодой боярин поехал докладывать князю. Рыбы и хлеба было на один день. Овса, сена для лошадок, мяса, круп, соли – не было вовсе. Немного соломы не в счет.

В этот день, только рано утром случилось еще два события. Одно в самой Самолве, а второе в деревне паромщиков. Хоть и разделяли два населенных пункта почти десять верст по прямой, происходящее тем не менее было связано в одно целое.

Рихтер наконец-то посетил Изменку. Прибыв туда с явным опозданием к оговоренному со Строганом сроку, он выяснил, что новгородцы с огромным обозом перешли на ту сторону озера всего два дня назад. Недолго думая, подначиваемый рябым Витьком Рихтер рванул вдогонку. Едва его отряд пересек пролив, как на окраине села Пнева появились беженцы. Эстам хорошо было видно пятеро нагруженных под завязку всяческим барахлом саней, направляющихся в сторону Чудских Заходов. Где на последних, с высокой копной яркого тряпья, поблескивал притягательным желтоватым сиянием, сделанный в Самолве самовар. Сверкающая на солнце латунь тянула наемников, как магнит железо, но памятуя о прошлогодней засаде, Рихтер сдержался.

– Груженые сани мы с легкостью нагоним через версту! Хейки, – Рихтер окликнул своего заместителя. – Пошли кого-нибудь из новеньких вон к тем камням.

Сууркаск покрутился в седле, ткнул пальцем в сторону двух эстов.

– Ты и ты. Обойдите домишки по околице, взберитесь на холм и посмотрите, что к чему. Если что-то заметите, дайте знать.

Наемники в овчинных полушубках и островерхих козьих шапках, сжав в руках короткие копья, резво побежали, обходя деревню с двух сторон. Рихтер, сидя на коне, видел, как оба скрылись за строениями и спустя некоторое время стали взбираться на возвышенность. Постояв там с минуту и проводив взглядами уходившие сани, эсты поспешили обратно. Хейки Сууркаск недовольно покосился на своего командира, бормоча себе под нос:

– На воду стал дуть. Добычу упустил. А надо было схватить, и на кресты, на кресты всех.

Словно услышав бормотание эста, Рихтер громко рявкнул:

– Что встали? А ну-ка пустите тут красного петуха! Сжечь все!

Крыши домов загорелись нехотя, как отсыревшие дрова в камине. Сначала потянулся жидкий сизоватый дымок, в воздухе запахло одновременно гнилью и гарью. Потом дым стал усиливаться и устремился вверх, освобождая пространство для оранжево-желтых языков пламени. Огонь взял свое спустя четверть часа и, смотря на него, Рихтер вспомнил, как приемный папаша частенько говорил ему, что он появился в день, приносящий знаменья. И, судя по тому, что пророчила полная кровавая луна, озарившая небо в ночь его рождения, будущее, должно быть, уготовило ему удачу и всевозможные блага. Он провел кончиками пальцев по гриве коня: неужели предсказанья начинают сбываться? Однако что-то внутри него опасалось грядущих событий, о которых он едва мог догадываться, но от которых на душе становилось тяжело.

Покинув сгоревшую деревню, Рихтер стал анализировать сложившуюся ситуацию. «Скотины у смердов не было. То понятно – новгородцы сожрали. Но почему воевода Строгана не реквизировал лошадок? И вообще, откуда у пневцев лошади? В прошлом году здесь голь перекатная жила, а теперь даже огороды жердями обнесены и все как-то правильно, до противного ровно, под линеечку. Порядок. В деревне Пнево был идеальный порядок, даже на укатанной дороге были отчетливо видны канавы по краям обочин. Это все Гюнтер, собака швабская! Ненавижу! Всех ненавижу!»

Рихтер пустил коня в галоп. Впереди были Чудские Заходы, деревня, в которой его публично унизили. И теперь он вернулся, чтобы свершить свой суд: за лжу ― язык вон, за навет ― глаза. Пятеро приближенных, сумевших раздобыть лошадей, поддержали заданный темп. Остальные побежали на своих двоих, топча начинавший подтаивать апрельский снег. Слава богу, недалеко.

В семь утра из замка Гюнтера в колонне по двое через поднятую решетку ворот стали выезжать облаченные в доспехи всадники. Со стороны мельницы, Изборской, Рыбацкой и Немецкой слобод к ним присоединялись конные воины, и на выезде из Самолвы, перед таверной, отряд почти в пятьдесят человек под протяжный рев рога перешел на рысь. От лязга железа и топота копыт закладывало уши, и было невозможно услышать ровным счетом ничего, кроме звука рога. Свиртил повел полусотню в Изменку. Отданный мной вчера вечером приказ он воспринял с радостью, словно чувствовал, что настал час выполнить последнюю просьбу жмудинских воинов. Он шел мстить.

Литвины завтракали на ходу. Закрытые бутерброды с колбасой уминались прямо в седле, пирогов не было, печи уже второй день подряд пекли хлеб. Следуя неспешной рысью, сторожко, посматривая по сторонам, меркурьевцы приближались к деревне. Чудские Заходы встретили их полным отсутствием дымов над крышами. Гюнтер еще вчера вечером приказал начать эвакуацию населения, и Свиртил должен был проконтролировать выполнение распоряжения. Лопухины, повстречавшиеся им по дороге, наверняка уже на подходе к Самолве, а здесь что-то было не так. Дома пустые – это нормально, но где же жители? Неужели в лесах попрятались, предпочитая надежным укреплениям замка незаметные землянки? Посланный в разведку Славка проскакал метров триста от крайнего дома деревни, остановился, посмотрел в подзорную трубу, круто развернул коня и помчался обратно.

– Сани! – докладывал литвин. – В двухстах саженях от нас. Четверо или пяток, змейкой идут, шибко идут, не иначе – тикают, а за ними в полуверсте всадники с пешцами. Много, с полсотни будет. В деревне саночников нагонят.

– Слушай мою команду! – крикнул Свиртил. – Витовт, поставить распорку с маскировочной сетью прямо посередине дороги. Тяжелой коннице укрыться за строениями. Стрелки на правый фланг, скрыться за холмом и, когда я крикну: Ура! – истребить всадников. По сигналу рога общая атака.

С двух заводных лошадей, на которых были навьючены котелки, кое-что из амуниции, запасные копья, щиты, командирская палатка и прочая мелочь, которую надо иметь с собой, но на боевого коня не навесить, литвины сняли свернутые в рулоны сети. Просунув копья через крайние ячейки и растянув маскировочное полотно поперек дороги, воины воткнули наконечники стоек в снег. Хлев и стоящий напротив него через дорогу цех по засолу капусты вместе с сеткой скрыли литвинов, слезших со своих коней. Едва все приготовления были выполнены, как на прямой, чуть в горку участок дороги, ведущий в деревню, выкатились первые сани с беженцами из Пнева. Низкорослые тарпаны, явно не предназначенные тянуть перегруженные пошевни, двигались тяжело, но еще не роняли пену. Витовт выскочил из-за сетки, как привидение, и заорал:

– Уводи сани с дороги!

Передовой возничий с перепугу потянул вожжи вправо, лошадь, высоко задрав голову, недовольно всхрапнула, пытаясь изменить вектор движения, а вслед идущие почему-то повернули влево. В итоге санки столкнулись и, зацепившись полозьями, завалились, рассыпая на снег крестьянский скарб. Оставшиеся трое саней сумели вывернуть, причем четвертые сани везли детей, и как только движение на дороге замерло, пневцы, увидев сквозь ячейки и лоскуты белой материи людей при конях и оружии, бросились врассыпную. Повстречаться нос к носу с отрядом вооруженных до зубов воинов, когда по пятам идет погоня, даже для очень храброго человека вещь неприятная, а для крестьянина и вовсе из ряда вон выходящая. Пневский староста уже сто раз пожалел, что не уехал вчера вечером, все вещи собирал, как же, вдруг что-то ценное забыл? Но чувство ответственности взяло верх. Собрав волю в кулак, он грозно крикнул воинам за сеткой:

– Да кто вы такие?

– Не отсвечивай! – раздалось в ответ. – Убери людей за дома, и сидите тихо. От князя мы вашего.

Не задавая больше вопросов, цыкнув на жену, пытавшуюся отвязать самовар – символ власти, данный князем, староста резво увел деревенских за хлев, а спустя минуту украдкой выглянув из-за поленницы дров, стал подсматривать за дальнейшими событиями. Жена старосты тем не менее самовар прихватила. Для кого символ, а для кого незаменимая посуда, в которой одновременно можно варить и щи с грибами, и кашу, и травы для питья заваривать. Тем временем воины князя выставили позади перевернутых саней какой-то бочонок, из которого заструился сизый дымок. Не такой, когда в костер бросаешь охапку еловых лап, а чуток пожиже. Тем не менее дымок вполне достаточный для того, чтобы скрыть от глаз происходящее на дороге.

Как только Рихтер приблизился к брошенным на дороге саням, он приказал своему конному отряду остановиться. Впереди, за оставленными санями и дымовой завесой был виден высокий сугроб, перегородивший дорогу. «Санки оставили из-за невозможности проехать» – решил он и огляделся по сторонам. Рябой Витек обратил внимание на отсутствие шума в деревне, но вспомнив, как на него рявкнул рыцарь, когда он предложил минут пятнадцать назад срезать по полю путь, посчитал лучше промолчать и не развивать правильную мысль. Пехота уже подходила. Гвардия, состоявшая из саксонцев, недовольно поглядывала на пошевни – сверкающего латунного самовара не наблюдалось. Четыре рижских марки (именно столько судья Дерпта заплатил за модернизированный автепс) как корова языком слизала. Командиры и до этого дня крысятничали, так что ничего удивительного не было. Эсты в свою очередь, не сговариваясь, стали готовить мешки. Для них и старая рубаха добыча, а если попадется чугунный котелок, который по слухам есть в каждом доме в этих местах, то это уже удача.

– Ура! – Боевой клич прорезал воздух.

Десяток стрел, пущенных навесом, упал в место, где топтались всадники. Двое рухнули с коней без звука. Рябой Витек получил стрелу прямо в темя. Шикарная, отполированная до блеска, девятнадцативершковая, с гусиным оперением на осетровом клею, со стальным наконечником; такую и в короля запустить не грех, а досталась вору и прохвосту. Подшлемная шапочка из турьей кожи защитить Витька не смогла. Вторым стал десятник саксонцев Тунор-топор. Оперенная смерть угодила ему в глаз, когда он опрометчиво задрал голову, пытаясь определить, откуда идет свист. Но как говорится, своей стрелы не услышишь. Лошадкам повезло еще меньше. Одним стрелы впились в круп, другим в шею, целых не осталось ни одной. Вслед за первым залпом последовал второй, пузатый бюргер из Оснабрюка, пытавшийся прикрыться щитом, прислонился к гриве своего коня и с громким стоном сполз под копыта. Оставшийся в живых Рихтер вместе с Сууркаском, бросив раненых коней, которые в любой момент могли пасть, побежали к опешившим от внезапной атаки кнехтам. В удирающие спины заревел рог меркурьевцев. Свиртил повел своих бойцов в атаку. Рихтер обернулся и на его вылезших от удивления из орбит глазах снежный, как он думал, сугроб, насыпанный между строениями, в мгновенье растаял, а за ним, сквозь пелену дыма уже начинала разбег рыцарская конница. Предводители наемников даже не успели добежать до нестройных рядов своих копьеносцев, приостановивших движение к саням после атаки стрелами. Сууркаска проткнули копьем, Рихтера сбил в снег конь Рукли, и спустя несколько секунд Чудские Заходы огласили вопли, вперемешку с глухими ударами бардингов лошадей о людские тела. Как таковых тяжелых доспехов на эстах не было, да если бы и были, все равно не помогли б. Кости трещали и ломались под тяжелыми копытами, внутренние органы разрывались от удара о бронированную конскую грудь, а выставленные перед собой короткие копья первых рядов только разозлили лошадей. Однако эсты были знакомы с теорией борьбы против всадников. Двум лошадям из первой тройки острия клина подрубили ноги. Литвины вылетели из седла прямо в ревущую от ужаса толпу. Таранный удар на мгновенье ослаб, а потом таранить оказалось некого. Наемники побежали, но не назад по дороге, а вперед, по капустному полю к сараю, в надежде то ли укрыться, то ли сдаться на милость победителя, а может, просто дернули за каким-то безумцем, который всегда найдется среди людской массы во время паники. Главное, не попасть под скачущую конницу. Оставив тяжеловооруженных всадников за спиной, они напоролись на всадников второго эшелона. Эстов буквально смяли и разорвали как оберточную бумагу. В пылу боя сдающихся и просящих о милости литвины не пощадили. Когда тяжело дышавшего Руклю и едва живого, с переломанными ногами Витовта положили на освобожденные от крестьянских пожитков сани, Свиртил отдал приказ прикончить всех раненых наемников. Встав в цепь, литвины пошли по дороге, добивая врагов. Рихтера, как единственного имевшего меч, оттащили в сторону. Портить дорогую кольчугу не стали, да и плащ с подстежкой из меха жалко стало. Два сдавшихся эста, не имевших никакого оружия, каким-то чудом избежавших смерти, под пристальным присмотром раздели своего предводителя, сложили доспехи и всю одежду в кучки, оставляя голого, так и не пришедшего в сознание подыхать на снегу.

– Кто это? ― спросил Свиртил у эстов.

– Рихтер, ― отвечая, эст поклонился, и уже чествуя Свиртила, масленым голосом добавил: ― мой господин.

– Тот, который в прошлом году обоз в Изменке захватил?

– Да. Это он самый. Совсем от него житья не стало.

– Вот это удача! ― воскликнул Свиртил. ― Придется нам немного задержаться. Дарож, приготовь кол.

Свиртил покрутил головой, выискивая место, где установить предмет казни. На холме – слишком много чести. Посреди деревни – так люди скоро с детьми вернутся, зачем им это? А вот на обочине дороги – в самый раз. К моменту, когда литвин принял решение, Дарож отломал оглоблю от опрокинутых саней и несколькими взмахами топора заострил один из концов.

– Здесь, ― указал место у дороги Свиртил.

Оглоблю вбили, затем с помощью топора и ножа придали оконечности деревяшки вытянутую конусообразную форму, после чего Рихтера подали двум всадникам, которые и насадили мерзавца на кол. Очнувшись от дикой боли, Рихтер заорал благим матом, схватившись за литвинов обеими руками. Те подали лошадей в разные стороны, и заостренный конус оглобли пропорол живот казненному, выйдя острием наружу.

Посмотрев поверх корчившегося на колу человека, Свиртил громко, говоря в небо, перечислил имена жмудинов, павших в прошлом году, разгреб ногой снег, наковырял пригоршню земли и швырнул ее в еще живого Рихтера.

– Передаю тебе, мать Жямине, убийцу и насильника Рихтера. Да будет принят он в мир Гильтине! И не коснется нога его этого света более!

Совершив обряд, Свиртил умылся снегом. Выделил провожатого к саням с ранеными, приказал оттащить трупы в одно место и, подмигнув крестьянским ребятишкам, разрешил им выбрать себе ножи из трофейного оружия. Все это произошло так обыденно, словно и не было ни какого боя и казни. Оставалось проверить дорогу до Пнева и привести в порядок отряд.

В это время расхрабрившийся пневский староста, видя, что до него никому нет дела, стал складывать разбросанные пожитки, причем привлек для этого дела пленных эстов, чем спас их никчемные жизни. Как-никак, а с соседями с Изменки ему еще предстояло жить бок о бок дальше, а этих двоих он знал лично. Из пяти саней у них остались только трое, но мастерски связав обломанные древки копий и используя другой подсобный материал, спустя сорок минут были готовы волокуши. С молчаливого согласия Свиртила пневцы увели эстов с собой. Литвины двинулись дальше. Несколько верст, отделявших Чудские Заходы от Пнева, отряд преодолел быстро, и едва из поля зрения скрылись еще дымящиеся бревна сожженной деревни, как навстречу вылетел Славка. Выслушав доклад разведчика, Свиртил решил посмотреть все сам. Тевтонцы заполонили весь противоположный берег. Крестоносцы явно готовились перейти границу Самолвинского княжества, и Свиртил приказал развернуть знамя с двумя медведями. Продефилировав на восточном берегу, настолько, чтобы быть замеченными, литвины повернули назад. Война продолжалась, но уже вступила в завершающую стадию. Оставалось выявить победителя.

На прекрасном черном жеребце, чья шерсть блестела, как поверхность озера, освещаемая полной луной, укрытым плащом из дорогих соболей восседал старик. И любой житель Дерпта безошибочно опознал бы в нем самого влиятельного человека тех мест, ибо выше него не стоял никто. Неспешно перебирая четки, он вел беседу с сопровождающим его воином. Осторожным, неуклюжим шагом за ними плелся мул, нагруженный мешками и дорожными сумками, покачивая плохо закрепленным походным креслом.

– Gebranntes Kind scheut das Feuer[64], ― ответил Герман Иоганну старой немецкой поговоркой, когда тот вновь стал жаловаться на опрометчивость похода.

– Но вы сами говорили… – попытался возразить собеседник.

– Забудь, – коротко ответил старик, вглядываясь куда-то вдаль. – Только Господь все знает наперед, а я лишь слуга Его.

Войско епископа подходило к Изменке, где должно было соединиться с тевтонцами, и Герман с высоты своего коня заметил десятки стягов союзников. Теперь можно было забыть, как всего час назад он, с заметным сомнением правильности своих действий, выслушивал родственника. Епископ даже хотел послать еще одного разведчика к Чудскому озеру, но постоянные доклады о том, что новгородский король повернул на восток и в спешке уходит к устью Желчи, каждый раз успокаивали его. Сейчас же все сомнения рассеялись. Герман вздохнул полной грудью и шепотом прочел короткую молитву «Pater noster»[65]. В этот момент конь епископа оступился, и четки из ливанского кедра соскочили с руки обтянутой шелковой перчаткой, нырнув в сугроб. Епископ очень дорожил четками. Привезенные из Иерусалима, в сто пятьдесят бусин, или как принято было говорить, в пятнадцать десятков, в память о главных событиях в жизни Иисуса и Его Пречистой Матери, эти четки достались ему при возведении в сан.

– Стоять! – заорал Герман. – Мои четки! Отыщите их!

Ближайшее окружение перерыло весь снег, даже покопалось в земле, проверив пятачок обочины под сугробом вершок за вершком, но четок не нашли. Герман заподозрил, что под шумок их сперли, всматривался в глаза искавших, однако все без толку. Расстроенный потерей, епископ впал в апатию и пришел в себя, когда Андреас фон Вельвен поносил на чем свет дерптских воевод, за то, что те дали возможность уйти новгородцам на восток, а не удержали их на Омовыже.

– Какого дьявола? Мы должны были их поджидать, а не они нас! – брызжа слюной, орал вице-ландмейстер. – Александр имеет фору в сутки, если не двое.

– Один день ничего не решает, – возражал ему Энгельберт из Тизенгаузена, чей шлем украшали позолоченные рога, копируя верхушку герба, – наоборот, новгородцы думают, что все уже закончилось. Я знаю этих русских; во время опасности они хуже разъяренного медведя, а как только считают, что все хорошо, их можно брать голыми руками.

– Что-то я не заметил, чтобы вы хоть раз взяли их голыми руками.

– Да не раз. Бил я их всегда. Трусы! Бегут, поджав хвосты! – вставил реплику предводитель датского отряда.

Андреас даже не стал отвечать на бахвальство. Лучше немецких рыцарей – воинов нет! Если сам Герман Балк (а его слово многого стоило) не советовал воевать с Русью без должной подготовки, то куда там датчанам, которых новгородцы гоняют по Балтике и в хвост и в гриву. Усмехнувшись, он отвел Энгельберта в сторонку. Из всего окружения епископа Энгельберт из Тизенгаузена единственный, кто серьезно интересовался политикой, вершащейся за пределами его лена. Все же тесное знакомство с графским родом Вельпе не прошло даром, а братья Изо и Бернхард, слывшие незаурядными политиками, привили свое хобби бывшему вассалу. И если кто-то сходил с ума по охоте или выпивке, то Энгельберт находил утешение в получении информации, иными словами, был изрядно любопытен. Имел резидентуру в Новгороде, Полоцке, Риге. Вел обширную переписку и был больше дипломатом, нежели военным, и, следовательно, вменяемым собеседником.

– Скажи мне, сколько вы оставили людей в Дерпте?

– Двадцать мужчин из ополчения во главе с судьей, ― тихим голосом ответил Энгельберт, ― как мы и договаривались. А что?

– Были сведения, что какой-то обиженный венецианец, с шайкой в три десятка собрался отомстить.

– Насколько верны слухи?

– Один купец, да ты его знаешь, весточку прислал. Ладно, не бери в голову. При такой численности гарнизона город в безопасности. По крайней мере, от этого урода Сакугулло уж точно. Пора переправляться на тот берег, да и новыми помощниками обзавестись. Надеюсь, епископ против не будет, если я привлеку его людей?

– Этих? – Энгельберт указал стеком в сторону деревни. – А разве тебе кто-то может помешать?

– Тогда постараемся убить двух зайцев одной стрелой.

– Не помню, что бы это у кого-нибудь получилось.

– Легко, – с улыбкой ответил Андреас фон Вельвен. – Если стрелять в нору, где они спрятались.

По приказу вице-ландмейстера мужское население Изменки, как и в предыдущих деревнях было мобилизовано. И если Рихтер взял с собой только желающих, то тевтонцы забрали по мужчине от одного дома и всю скотину. Одна тысяча восемьсот человек вышли на берег перед проливом, и разведка уже была готова начать движение, как на противоположной стороне показались два десятка всадников. Чудинцы замялись, стали поглядывать в сторону тевтонских командиров, и когда конный отряд внезапно появившихся латников на том берегу последовал за своим знаменосцем, скрывшись из прямой видимости, робко отправились вслед. К трем часам дня объединенное войско тевтонцев, дерптского епископа, эстов и датчан появилиось у Чудских заходов. Колонна двигалась по дороге, к великому своему удивлению обнаруживая полосатые черно-белые столбики на всем протяжении пути, названные вице-ландмейстером миллиариями. Однако встреченный очередной столб на околице деревни мало напоминал дорожный столбовой.

– Новгородцы не умеют даже человека на кол правильно посадить, – заявил Андреас, остановив коня напротив казненного Рихтера.

– Почему не умеют? – поинтересовался Рудольф. – Вроде задуманное достигнуто.

– А вот и нет! Поймайте мне кого-нибудь из местных жителей, и я объясню, как правильно сажать на кол. Острие должно пройти через гортань и показаться изо рта, вместо языка. Вот в Леванте в этом толк понимают.

Приказ тут же принялись исполнять. Орденские кнехты прочесали всю деревню, обыскали дома, заглядывали в пустые погреба и только обнаружили сложенные тела убитых утром наемников да порубанную на куски конину, припрятанную в крайнем сарае. Проявить перед публикой свои умения Андреас не смог. Деревня была пустой, даже собак не было. Настроение предводителя заметно испортилось. Вице-ландмейстер стал орать на растянувшееся войско. Колонна заметно прибавила ходу. Понукаемые лошади, мулы, ослы и прочая животина норовили быстрее передвигать ногами. К тому же близился закат, и, дойдя до хуторов Лопухиных, было принято решение разбить лагерь. В Самолву послали Рудольфа из Касселя в сопровождении двух оруженосцев с требованием приготовить провиант, собрать ополчение и ждать гостей.

Ориентируясь по дорожным столбам, посол благополучно добрался до Самолвы. На въезде в городок, у одиноко стоявшей с обрезанной верхушкой вишни, всадники остановились. Дорогу перегораживал шлагбаум с прикрепленным посередине круглым красным щитом, на котором отчетливо выделялась белая полоса. Чуть дальше, в трех шагах от шлагбаума, с обеих сторон дороги стояли два сруба. Правый был в два раза выше левого и заканчивался навесной крышей на шестах. Объехать препятствие всадники даже не пытались. В начинающихся сумерках был виден просевший снег, сигнализирующий о наличии рва, прорытого перпендикулярно дороге, и сбитые из толстых жердей острые рогатки. Измерять его глубину и пробовать на собственной шкуре острия фортификационных сооружений было явно неразумно. Один из оруженосцев приблизился к шлагбауму. В этот момент на вышке зажегся необычайно яркий фонарь масляной лампы, и по высоко торчавшей на крыше палке пополз красный треугольный флажок, освещаемый желтоватым светом. Из сруба с вышкой выскочили облаченные в кольчужные доспехи и шлемы сферической формы стражники. Двое из них угрожали арбалетами, а третий каким-то новым оружием, которое Рудольфу было незнакомо. Вооруженный необычным топором с искривленным, наподобие полумесяца, лезвием и отходящим хищным крюком на обухе, насаженным на длинное, окованное железом ратовище, стражник недовольным голосом рыкнул.

– Стоять! Кто такие?

– Брат-рыцарь Рудольфе следует к своему другу Гюнтеру Штауфену! Освободите дорогу немедленно!

Ответ оруженосца с явным пренебрежением к вопрошавшему стражнику не понравился. Прусский акцент с «е» на окончаниях был для него родным, и если бы солдат Ордена говорил на языке отца с матерью, то и не возникло бы неприязни, но как часто бывает, перебежчики начинают люто ненавидеть все то, что раньше им было дорого. Человек с бердышом прищурился, словно оценивал, как половчее стащить ливонского прихвостня с седла, злорадно хмыкнул, покосился на крюк, вокруг которого была намотана веревка, удерживающая шлагбаум, и медленно, после того, как вместо красного флажка появился зеленый, отпустил узел. Открывая проезд, он махнул рукой, давая понять, что можно ехать, и крикнул:

– Проезжайте!

Тевтонцы проскочили караулку, немного задержались возле таверны, вокруг которой скопился пяток волокуш с сеном, и, миновав освещенную многочисленными факелами площадь, на которой прямо из фургона шло представление детского театра, выехали к замку. Тут Рудольфа ожидало событие, в которое он старательно не хотел верить, вследствие чего даже задержался. Невдалеке от башни донжона стояли десять палаток с овальными крышами и ярко-красными крестами тамплиеров на боках. Возле каждой из них жевала сено пара лошадей, и, присмотревшись, Рудольф заметил, что палатки на полозьях, а суетящиеся возле них люди имеют поверх теплой одежды белые котты, где так же просматривался крест. Возничие убрали сено от лошадей, поправили упряжь и по команде сопровождающего их всадника начали движение. Подозрения о связи Гюнтера с тамплиерами подтверждалось. Его шпион из Дерпта сообщил верные сведения. Если Штауфен пригласил, или, хуже того, вступил в их орден, то конфликты, периодически вспыхивающие в Палестине между орденами Христа и Соломонова храма с Тевтонской братии церкви Святой Марии Иерусалимской, перенеслись и сюда. Как руководство ордена могло проморгать такое? Ведь требование, которое он вез сюда, даже на правах сильного, предъявлять князю Самолвы или тамплиеру Гюнтеру Штауфену совсем разные вещи. Проехав мост, Рудольф с оруженосцами оказался у опущенной решетки ворот. Снова пришлось рассказывать, кто такой и зачем беспокоит хозяев. Начальник охраны, с заплетенной в косички бородой, через слово вставлял датские ругательства, суть которых сводилась к проигранной в кости четверти марки, и, казалось, не очень-то слушал оруженосца Рудольфа. В конце концов, решетка плавно поползла вверх, без скрипа, с приятным шелестом смазанных шестеренок. Во дворе замка пара мальчишек, пообещав всестороннюю заботу о животных, приняла лошадей, и пока их отводили в конюшню, Рудольф смотрел на вычищенную от снега и вообще любого мусора мостовую. На память пришел «Лес побед». Замок, в котором он восемь лет прослужил кастеляном. Там тоже поначалу чистили двор, а потом… времени не хватало даже залатать крышу. Магистр настолько любил охоту, что в перерывах между осадами все только и занимались тем, что тенетили[66] лесное зверье, а потом выпускали навстречу Фольквину.

– Рудольф фон Кассель! Рудольф, это ты?

Голос раздался откуда-то сверху, и рыцарь задрал голову, пытаясь увидеть говорившего. На самом верху из распахнутого окна выглядывал Гюнтер Штауфен.

– Старина, поднимайся наверх! Мы тебя уже заждались.

Рудольфа провели в кабинет Гюнтера. Перед дверью попросили оставить меч, указывая на полку, где на подставках уже покоились четверо клинков. Тевтонец спорить не стал, отвязал оружие и вошел внутрь. Первое, что ему бросилось в глаза, это огромная фреска на стене, облаченная янтарными панелями, на которой была изображена Первая базилика, построенная еще при Константине. Круглый мраморный стол и свисающая над ним люстра с дюжиной свечей. Причем не простых восковых, а с использованием эфирных масел, отчего в помещении витал очень приятный запах лаванды.

– Знакомьтесь, Рудольф фон Кассель, магистр Вендена, покоритель Веронии, мой старый приятель и боевой товарищ, ― отрекомендовал вошедшего рыцаря Гюнтер. ― Позволь тебе представить: Алексий из Смоленска, дядя моей жены, Савелий из Рязани, почетный магистр «Смоленского клуба», Свиртил, командир сотни рыцарей-меркурьевцев, а это Яков из Полоцка, доверенное лицо новгородского короля. Это мои друзья и очень влиятельные люди.

Рудольф кивнул головой и присел в свободное кресло, покрытое белой овечьей шкурой. Из амфоры с изящным носиком разлили вино по хрустальным кубкам и предложили присутствующим. Слуга обошел всех по кругу и с пустым подносом скрылся за дверью. Тевтонец обождал, пока Гюнтер первым сделает глоток, после чего и сам испробовал напиток. Необходимо было собраться с мыслями, но янтарное ожерелье на шее Якова не давало ему сосредоточиться. «Не из Избурга ли янтарь?» – пронеслось у него в голове.

– Как дела, Рудольф, какими судьбами здесь? ― завязал разговор Штауфен после очередного глотка вина.

– Мой меч понадобился Ордену, – пожав плечами, ответил Рудольф. – И я здесь с его войсками.

– А если серьезно?

– Король Александр разорял земли Ливонии. Безнаказанно это остаться не должно.

– Братья из Вендена с тобой?

– Некоторые откликнулись на зов, Гюнтер, ― сухо ответил Рудольф. – О ком ты конкретно спрашиваешь?

– Так, просто хотел прояснить, сколько с тобой последователей[67].

Образовавшуюся в разговоре паузу заняла слегка скрипнувшая дверь и минутная сервировка стола. Появилась ваза с печеньем, бонбоньерки с конфетами и пастила.

– Рудольф, вот ты говорил про войска, хотите отомстить или пришли показать силу? ― попросил уточнить Свиртил.

– Скорее наказать, ― фон Кассель почесал бороду, ― Рим распахнул объятия, а Александр отказывается от короны и тянет за собой остальных.

Яков покачал головой. Он сам присутствовал при встрече представителей папы с Александром и очень хорошо помнил, как монах стал юлить, когда речь зашла о конкретной помощи. Рим предлагал строить монастыри, церкви и аббатства за русский счет, да еще и приплачивать. А что до короны, она того не стоила. Ярослав бы не простил такой открытой измены. Ведь Александра хотели короновать как великого князя, а не просто как новгородского короля. Яков тогда просек, что идет прощупывание почвы, и сделал все возможное, чтобы дальше разговоров дело не пошло. Не знал он только одного, что с подобным предложением обращались и к Андрею, да и к самому Ярославу Всеволодовичу.

– Он в своем праве, и поверь мне, Русь за Римом не пойдет, – сказал Гюнтер. – Живущие здесь люди обращаются в молитвах не столько к Богу, как к его святым, которые заменили языческих богов. И просят они не о «вечном спасении», а о помощи в повседневных нуждах. Улавливаешь разницу?

– Кто не с нами ― тот против нас. Даже Константинополь поклонился Риму. А то, о чем ты говоришь ― вовсе не ересь, ― макая печенье в вино, произнес Рудольф. ― Просто на первоначальном этапе можно идти на уступки. Дальше начнется очищение.

– Это последнее слово, ― с усмешкой сказал Яков, ― «очищение», ― явно передразнивая, ― мне слышится уничтожение. Я думал, что верующие в Спасителя смогут договориться.

– Договориться? – повышая голос, возбужденно произнес Рудольф. – Мы же предлагали совместный поход на куршей. Что вы ответили? Добыча того не стоит! И стали помогать нашим врагам. Но это все дела минувшие и не столь интересные. – И уже успокоившись, добавил: – Я не уполномочен вести переговоры, но мое слово может стать решающим, по крайней мере, среди братьев меченосцев. А поговорить с мудрыми людьми я всегда готов.

– Рудольф, а тебе не кажется, что война затянулась, и пора спрятать мечи в ножны? ― неожиданно спросил Савелий.

– Это так, – взвешенно и ненадуманно произнес ливонец. – Но не решены многие вопросы. Рано или поздно они всплывут вновь. Война неизбежна.

– А что хочет получить орден? ― подключился к разговору я.

– Вернуть Псков с Изборском и то, что было оттуда увезено. Помимо этого, орден беспокоит судьба короля Белы. Вместо того чтобы обратить свои взоры на Палестину, многие рыцари готовятся к битвам с кочевниками.

– Отдать добычу? Наши города? На это мы не пойдем, ― заметил Яков.

– Вообще-то я говорил о янтаре из Изборска, ― парировал Рудольф. ― Это стало бы шагом к примирению.

В комнате воцарилась тишина. Свиртил переглянулся с Савелием, но тот был в полном недоумении. Яков лишь отрицательно покачал головой.

– Вас уничтожат, ― вдруг сказал Гюнтер. ― Тебя, Андреса, епископа с его сарафаном, датчан. Вы обречены. И если твои соратники не значат для меня ровным счетом ничего, то тебя мне искренне жаль.

– Посмотрим. За пятьдесят два года я много раз слышал эти слова. Как видишь, жив и разговариваю с тобой, сын Фридриха.

– Случай… Помнишь ту загадочную игру с монеткой, так увлекшую нас там, на Неве? Как ты тогда сказал: «Неясная и неизбежная игра, в которую мы начинаем играть, едва рождаемся на свет».

– И бросаем эту монетку, – продолжил Рудольф, – вздыхая и задерживая дыхание, не ведая, будет ли судьба милостива к нашим желаниям, нашим открытиям, нашим иллюзиям и мечтам. Я помню.

– В этой обманчивой игре, заставляющей нас позабыть о наших страхах, мы идем вперед всякий день, принимая или отметая удачи и неудачи, несмотря на то, что все старания избежать ловушек судьбы столь тщетны, как попытки улизнуть от смерти. – Гюнтер вытащил откуда-то из одежды золотой августал и протянул Рудольфу. – Брось монетку, обмани смерть.

Ливонец внимательно изучил ее, после чего подкинул монету и та, стукнувшись о мраморную столешницу и пронзительно зазвенев, скатилась на пол, где остановилась у стены с фреской, стоя на гурте, не явив не аверса ни реверса.

– Давай посмотрим, – предложил Гюнтер.

– Не стоит, друг мой. Ловушек судьбы не избежать.

Яков Полочанин встал с кресла, подошел к Рудольфу и, заглянув в его глаза, сказал:

– Ты смелый рыцарь. Мы встретимся завтра, на поле битвы. В полдень, в трех верстах на север от замка Гюнтера есть хорошее место, мой князь будет ждать твое войско.

Рудольф поднялся в ответ, тоже посмотрел в глаза Якову.

– Мечи рассудят нас. Мы будем на том месте.

Попрощавшись со всеми, Яков посетовал на невозможность участия в завтрашней охоте, от которой он вынужден отказаться в связи с известным событием, и довольный уехал из замка. По крайней мере, свое удовлетворение он мог пояснить двумя причинами. Первая из них – это истинность предсказания, переданного через Алексия смоленским епископом. В нем Ермоген косвенно сообщал дату великого сражения, требуя от православных князей через пятнадцать дней, на Пасху, почтить павших в бою у Чудского озера. Вторая – создание форпоста на западных рубежах новгородских земель за чужой счет. Договор, подписанный князем Александром в присутствии трех уважаемых бояр, был сказочно выгоден. Ярославович обязался посодействовать (вернее, не мешать) переселенцам из разоренных кочевниками земель селиться вдоль побережья на север от Самолвы вплоть до самого устья реки Гдовка. Там разрешалось поставить острог. Земли были отписаны Гюнтеру в обмен на немедленную единовременную помощь продовольствием, оружием и некоторой суммы серебра с отсрочкой на год для пополнения оскудевшей казны великого князя Ярослава. Выехав из замка, он с пятеркой сопровождения быстро нагнал лекарский обоз, перекинулся парой словечек с последним возничим и, поравнявшись с командиром санного поезда, придержал коня, переходя на шаг.

– Все загрузили? Или как всегда, что-то забыли? – грозно спросил Яков.

– Все по описи, – равнодушно ответил Павел. – Копья, кольчуги, шлемы, топоры. В последних санях стрелы.

– А что у тебя за спиной, палица? Дюже странная.

– Не, это фонарь на шесте. Дорогу освещать, сейчас покажу. Но если потребуется, то один раз можно и как палицу использовать.

Павел осторожно вытащил из петель крепления шест с фонарем, открыл на конструкции маленькую заслонку, несколько раз чиркнул кресалом и поджег фитиль. После этих манипуляций он закрепил фонарь и остановил санный поезд.

– Светильники зажечь! – крикнул Павлик.

По этой команде возничие запалили свои лампы, и десяток саней засветился, как новогодняя гирлянда. Стало не то чтобы светло, но дорога просматривалась.

– Это слабенький фонарь, – продолжал Павел, – вот, как потеплеет, византиец разрешит использовать фонари с горючим камнем. Карбид называется. Тот фонарь может всю ночь светить. Мы когда из Моравии ехали, на сто шагов вперед дорогу было видно.

– Врешь! – не выдержал Яков. – Не может камень гореть.

– А я и не говорил, что камень горит. На него водой капают. Так дядя госпожи рассказывал, а как там все происходит, я не знаю.

«Малец еще, – подумал Яков, – все в сказки верит».

Вскоре санный поезд выбрался на широкое поле, заканчивающееся с левой стороны береговой полосой озера, где чуть дальше (если следовать вдоль нее) располагалась усадьба Воинота, а с правой – густым, непролазным ельником. За этим лесом, на холме стоял маленький деревянный замок Трюггви, но верхушки елей были настолько высоки, что даже макушку сторожевой башни было не разглядеть. Вдалеке мерцали огни костров, и уже спустя три сотни шагов стало различимо конское ржание и гул человеческой речи. Обоз с оружием достиг русского лагеря. Во все времена мужчины не могут равнодушно относиться к трем вещам: женщинам, еде и оружию. К санкам вскоре подошли князья с ближним окружением. Павел протянул Василию сложенный вчетверо листок с описью груза и отошел в сторонку. При свете костров и факелов Александр с Андреем отобрали себе кольчуги, после чего перешли к копьям. Здесь братья задержались. Полосы металла, отходившие от втулки наконечника и заканчивающиеся на трети древка, были стянуты кольцами и закреплены заклепками. Перерубить такое древко было проблематично, и они очень понравилось Андрею, но приваренный крюк, почему-то из идеально круглой арматуры, как назло сопровождал каждое копье, а длина и вес соответствовали оружию пехоты. Привычных кавалерийских копий не было. Пересмотрев десятка три-четыре и ничего не найдя для себя, князья с сожалением перешли к другим саням. Оружие и доспехи были крепки, добротны, но лишены всяческих изысков, посему братья вскоре утратили интерес. Зато сопровождающие их воины с удовольствием порылись, и вскоре некоторые из них нацепили на головы каски, а за пояса засунули топоры.

Андрей Ярославович предложил устроить соревнование на меткость. Старые сани поставили вертикально, подперли бревнами и разожгли дополнительные костры. Перед санями вбили столб высотой в человеческий рост, насадили на верхушку треснувший трофейный шлем, а кто-то наиболее веселый проковырял ножом два углубления и попытался вставить туда угли. Головешки вскоре потухли, но обожженные пятна все воспринимали как глаза. В столб полетели топоры. Князья бросали первыми, удачно угодив прямо под шлем, чем вызвали бурю восторга среди собравшихся русичей. Гаврила Алексич метнул топоры с двух рук, некоторые повторили, и спустя пять минут на столбе почти не осталось свободного места. Но лучший бросок остался за Сбысловым. Столб крякнул почти человеческим голосом и раскололся. Соревнование в воинской удали плавно переросло в дегустацию меда.

В этот момент, пока в кабинете замка шла беседа, Вялламяги из Парапалу вышел к окраине Самолвы со стороны озера, подошел к крайнему дому и тихонько ухнул филином три раза. Спустя минуту в ответ такой же звук повторился дважды, и Вялламяги продублировал уханье.

– Здравствуй, Тыыну.

– И тебе долгих лет жизни, дядя.

Родственники пожали руки и отошли под камышовый навес крыльца. Тыыну вместе с молодой женой Пирет и полугодовалым ребенком переехали в Самолву осенью прошлого года. Ему поставили дом, выделили огород, дали работу в мастерской, а его жене Пирет подарили прялку, на новоселье. Живи, радуйся, Тыыну, плоди детишек да благодари Бога, что есть такая Самолва. В начале года, правда, пришлось немного потесниться и урезать семейный бюджет, так как на постой определили коня, зато появилась возможность получить в собственность жеребенка. Однако внезапно появился его дядя. Привез на продажу возок сена, рассказал бургомистру, кто его послал, и уже вместе с ним (точнее, Захар Захарыч просто проводил его до нужного дома) навестил родственника. А уж потом дядя стал появляться чаще, да все выспрашивал, намекая то на здоровье матери с отцом, то рассказывая о судьбе сестры. Так Тыыну стал шпионом.

– Мне лошадь нужна, сможешь дать?

– А с твоей что?

– Новгородцы отняли, вместе с сеном. Так как, выручишь? Я через три дня назад приведу.

– Хорошо, дядя. Я дам лошадь. Проходи в дом, переночуешь, а с рассветом уже поедешь. Неспокойно у нас стало. На площади говорили, что ливонцы с епископом уже в Чудских Заходах.

– Как в Заходах? Это ж совсем рядом. Они же в… – Вялламяги запнулся, похлопал племянника по плечу и прошел за ним в дом.

В новой избе с белой печью горели два светильника. Пирет сидела в углу на лавке, изредка покачивая подвешенную на веревках люльку, и напевала колыбельную, нажимая ногой на педаль прялки. Шерстяная нитка крутилась в ее тонких пальцах и наматывалась на стержень веретена.

– У нас гости, дорогая, – тихим голосом произнес Тыыну.

– Хозяюшко домовой, не трогай моей прялочки, пусть она тут полежит. – Пирет, повернув голову в сторону угла дома, подмигнула и, сложив пряжу, подошла к печке.

На столе появился чугунок с остатками еще теплой каши, копченая рыба и квашеная капуста. Вялламяги жадно набросился на еду. Утолив голод, эст облизал ложку, вытер рукавом рот и попросил чего-нибудь выпить. Пирет пошла на улицу, где возле дома был отрыт ледник.

– Тыыну, как можно незаметно уехать отсюда? Прямо сейчас, – спросил Вялламяги, как только дверь за женщиной закрылась.

– По льду Самолвки, у старого причала. На том берегу дом Ганса-хмельника стоит. Мимо него через поля, а там и до дороги недалеко.

– Готовь лошадь да собери мне котомку с едой.

Когда все было приготовлено к отправке незваного гостя, родственники вышли во двор. Не говоря ни слова, Вялламяги принял котомку из рук Тыыну, забросил ее за спину, взобрался на коня и попытался приободрить его ударом пяток. Лошадь не сдвинулась с места.

– В чем дело? – не понял Вялламяги.

– Конь с норовом, – ухмыльнулся Тыыну, – ночью не поедет. И не вздумай его бить, укусит и соседи услышат.

Озлобленный гость слез с лошади и пошел к речке. Когда Вяллаямяги сумел выйти к дороге, впереди мерцал удаляющийся свет факелов. До Чудских Заходов было несколько верст пути. Повторив про себя заученное немецкое выражение, по которому стража или караул проведут его до сведущего человека епископа, эст прибавил шагу.

Рудольф вернулся в лагерь к девяти вечера. Разговор с Гюнтером еще больше запутал его. Швабец вел себя так, будто за ним стоял его папаша с десятитысячным войском сицилийцев, то есть спокойно и нагло. Он так и не понял, какой реальной силой располагал оппонент, ибо на все вопросы получал какие-то расплывчатые, уходящие от сути ответы, и спроси он у него про здоровье собаки, то узнал бы точную температуру у соседского кота с несколькими взаимоисключающими вариантами состояния пса. Гюнтер Штауфен блестяще владел риторикой, и знай Рудольф, что такое софизмы, то не попался бы на крючок швабца. Ведь то, что при поверхностном рассмотрении кажется правильным, в итоге оборачивается ложью. Одновременно с этим складывалось впечатление, что Штауфен говорил искренне, особенно когда излагал свои требования, провожая его. Предложение отдать ему в управление Дерпт звучало не как ультиматум, а как помощь ордену, причем за которую еще придется благодарить. Из всей полуторачасовой беседы Рудольф уяснил только то, что Гюнтер готов продавать зерно, какие-то комфортабельные повозки и шерстяные ковры. Отряды чужих воинов видеть на своей земле не хочет, а командир сотни рыцарей-меркурьевцев с тамплиерским крестом может целый год оборонять его замок. И что интересно, помогать тевтонцам не намерен, так как те не очень-то помогают его братьям в Палестине. Поэтому когда Андреас выслушал его доклад, то попросил еще раз рассказать все, что он увидел и услышал но, не упуская ни одну подробность.

– Завтра мы разобьем руссов, а потом войдем в Самолву. Вот там и поговорим с этим мутным Штауфеном, – подвел итог беседы вице-ландмейстер. – А пока пригласим на совет епископа, да пошли пару кнехтов посмышленее, пусть уточнят, где новгородцы стоят, и не приготовили ли они нам какую-нибудь пакость.

Герман на совет не явился, прислав вместо себя Энгельберта, и сославшись на плохое самочувствие, просил вообще не беспокоить. В принципе это так и было. Несмотря на то, что после потери четок семидесятидевятилетний епископ пересел в палантин, он так и не оправился от длительного путешествия. Епископ Дерпта банально уснул, разрешив себя будить лишь в случае появления мессии. Поэтому Энгельберт слукавил, а Андреас не стал уточнять, так как выслушивать бредни маразматичного старика ему было не интересно. Все помнили его былые заслуги, но время на месте не стоит, и Ливонии были нужны новые герои. Без сомнения, Андреас считал себя героем. Еще одним плюсом присутствия Энгельберта стало его заявление о нахождении места лагеря руссов. Теперь стало известно и численное соотношение сил. Войск у новгородского короля было больше, обоз растянулся на версту, а моральное состояние – скорее добраться до своих печей.

– Александр будет ожидать нашего появления со стороны дороги, – рассуждал вице-ландмейстер. – Мы так и сделаем, но он наверняка приготовит крупный отряд конницы, дабы ударить нам во фланг. Эту уловку руссы всегда применяют. Поэтому ты, Энгельберт, вместе с доблестными датскими рыцарями пройдешь через Самолву и по льду озера сам выйдешь им во фланг. Ваша задача продавить полк правой руки руссов и отвлечь на себя их резерв. Мы же ударим по центру, расколем их ряды и постараемся связать боем личную дружину короля. Остальное в руках Господа.

В семь утра немцы начали движение. Оставив за спиной хутора Лопухиных, они вышли на тракт, ширина которого позволяла разъехаться двум телегам и, утаптывая липкий, начинавший подтаивать снег, под стук барабана двинулись к полю битвы. Энгельберт за час до этого повел датчан назад, к Чудским Заходам, дабы оттуда начать обходной маневр.

На развилке дорог передовой отряд эстов остановился. К Самолве хода не было. Поваленные ели перекрывали всю ширину дороги шагов на сто вглубь и просочиться через этот буерак на лошадях мог только безумец. Командир разведчиков отдал команду спешиться и рассыпаться, ожидая обстрела со стороны засеки. Минут десять ничего не происходило. Замыкающий разведчик вновь вскочил на лошадь и, выслушав наказ рассказать о засеке, помчался назад. Эсты вновь вылезли на дорогу, и когда самый любопытный полез на дерево, посмотреть, что к чему, то с глухим стоном свалился в снег. Сообразив, что опасность исходит с левого края, где с елки вроде как слетел снег, разведчики достали луки. Больше они сделать ничего не успели. Первый, кто потянул тетиву, схватившись за живот, сложился пополам. Остальные присели, пытаясь просчитать невероятную траекторию выстрела, и один за другим упали бездыханные. Это было предупреждение – в Самолву ходить не стоит.

Трехметровый памятник открыт по инициативе ветеранов 20-й дивизии СС. Его автор – скульптор Куно Рауде.

Рыбопромышленное обычно однопалубное судно с надстройкой, смещенной к носовой части для лова рыбы кошельковым неводом.

Рулевое весло с накладной лопастью на плоту.

Уток – поперечные нити ткани, расположенные перпендикулярно к нитям основы и переплетающиеся с ними.

Дровяная плашка, кусок дров такой длины, как они идут в печь, обычно 10–12 вершков, колотые кругляки. Из долготья три чурбана, из чурбана по четыре полена.

Согласно Ливонской Правде, за возок дров для топки, уведенный у владельца леса, налагался штраф в три марки серебра. В данном случае феодал учинил явное самоуправство.

С 1030 г. по 1224 г. и с 1893 г. по 1919 г. – Юрьев, с 1224 г. по 1893 г. – Дерпт, после 1919 г. – Тарту.

Имеется в виду Герман фон Зальца, глава Ордена немецких рыцарей, доверенное лицо Фридриха.

Наместник области. Назначался сроком на один год.

Обычно возводили так называемые «черные» печи без дымоходов. С дымоходом строились печи в исключительных случаях, их называли «белые».

Нюхчем называли в тех местах лебедя.

Артрит.

Стивидорные работы – это работы, связанные с разгрузочно-погрузочными операциями, укладкой грузов на судне.

Смерть! Смерть! Смерть!

Для людей в 1241 г., когда все говорили о конце света, фальшфейер красного огня в десять тысяч свечей, предназначенный для подачи сигнала бедствия, был воспринят как начало Армагеддона.

Сенокос в описываемых областях начинается в последних числах сенозорника (июня) и заканчивается первой неделей июля.

Самсона сеногноя, день 27 июня.

Ручной лаг состоит из тяжелого фанерного треугольника, прикрепленного к линю, на котором завязаны узлы через каждые 7,71 м. Лаг бросают за корму судна, и число узлов, которые пройдут через руку за 15 с, укажут скорость судна.

Советник городского судьи.

Hermann von Buxhöwden, епископ Дерпта с 1224–1248 гг. По другим источникам (например, Goetze, Taf. I, #3) приводят в качестве доказательства тот факт, что документально Герман, епископ Леаля и Дерпта, носил фамилию Апельдерн. Дело в том, что мать Альберта выходила замуж дважды, и вторым браком была замужем за Хогеро из деревни Аппельдерн. От двух браков она имела шестерых сыновей с разными родовыми именами. История не сохранила надежного документа, который помог бы установить, кто из них был кто.

После смерти Альберта (I) Буксгевдена (Апельдерна) в 1229 г. бременский архиепископ, считая себя митрополитом Ливонии (т. к. первые епископы – Мейнгард, Бертольд, Альберт были посвящены в сан в Бремене), назначил ливонским епископом каноника бременской церкви Альберта Зюрбера. Но рижский соборный капитул избрал на это место священника из Магдебурга – Николая, который был утвержден папой в 1231 г.

Теодорих был женат на одной из дочерей князя Псковского, Владимире. Стоит заметить, что дети полностью искупили грехи родителя, а в сентябре 1803 г. Федор Федорович Буксгевден стал военным губернатором в Риге. Епископ Герман как в воду смотрел.

Название административной единицы у древних куров.

Bractea (лат.) – жесть, Brakteat, Holfpfennig (нем.) – серебряная монета, чеканившаяся на тонком монетном кружке лишь с одной стороны (верхним штемпелем), так что рисунок на ней получался на аверсе выпуклым, а на реверсе – вогнутым. Эта монета появилась около 1130 г. в Германии, потом ее чеканили другие страны: Польша, Чехия, Венгрия, Дания и страны Скандинавского полуострова.

Саелас, означает «счастливый». Древнее германское имя.

Ермоген рассуждает сугубо с экономической точки зрения. Великие Вержавляне, ежегодно в виде налогов платили по тысяче гривен серебром. Торопец – четыреста. Всего налогов собиралось приблизительно три тысячи сто гривен. Выражаясь современным языком, потеря третьей части бюджета неизбежно ведет к дефолту.

Schlagschatz (сокровище, добытое от чеканки), которым обозначали чистую прибыль производителя, полученную от реализации монетной регалии. Доля чистого дохода от чеканки монет по отношению к общему тиражу монет была очень различной. В Нюрнберге, например, она в 1385 г. составила 1,45 %, на средневековом монетном дворе в Вене – 5 %. Ермоген, естественно, не хочет упускать возможность получить дополнительный доход для церкви.

Пруф (англ. proof,нем. Polierte Platte, реже Spiegelglanz). Самое высокое качество чеканки монет, достигаемое путем применения при их производстве специальных станков и особых способов обработки заготовок и чеканного инструмента.

Тройская унция = 31,1034768 грамма. В старой русской системе мер до 1927 г. – 1 аптечная, или тройская унция = 29,860 грамма. 1 русский фунт = 0,40951241 кг.

Если быть точнее, то вес монеты соответствовал 0,41 грамма серебра.

Лот – старорусская дометрическая единица измерения массы, равная 1/32 фунта или трем золотникам или 12,797 грамма, 1/50 лота = 0,255945 грамма.

Имеется в виду генуэзцы.

Названия постоянного и зимнего лагерей у римлян.

22 сентября 1236 года, когда произошла битва при Сауле, был день осеннего равноденствия. Литвины посвящают его богине Жямине – Матери-Земле.

Праздник летнего солнцеворота – солнцестояния. В 1241 г. приходился на 24 июня.

Соболек немного увеличил размеры. Высота камня Линды семь метров, а диаметр сорок.

Бобровая струя – секрет, выделяемый из особых желез речных бобров; плотная бурая масса, обладающая мускусным запахом с дегтярным оттенком. Струя бобра применяется как антиспазматическое и успокаивающее средство в медицине.

В 1207 г. в Венеции было постановлено, что каждый гражданин республики, снарядив экспедицию за свой собственный счет, может овладеть любым островом Эгеиды или любым прибрежным пунктом, не успевшим стать чьим-либо ленным владением.

Поминальный пир.

В старину в некоторых местностях колом называлась полоса пахотной земли шириной в две сажени (около 4,5 метра). Не иметь кола значило «не иметь и маленького клочка земли», то есть наивысшая степень бедности.

В Средние века полуостров принадлежал Дании, перешел к Швеции в 1658 г. по Роскилльскому миру.

Боялись банника – крохотного, но очень сильного старичка, голого, с длинной, покрытой плесенью бородой, совершающего всякие пакости.

У датчан, вплоть до начала ХХ века, свадебный наряд невесты был черного цвета. Только после Первой мировой войны невесты стали наряжаться в белые платья.

Родиной ананаса являются сухие плоскогорья центральной Бразилии, был открыт Христофором Колумбом во время его путешествия на остров Гваделупу.

Существует и другой вариант этой легенды. Клеопатра бросила жемчуг в вино и выпила, чтобы быть более сексуально привлекательной перед Марком Антонием (так как в то время в Египте и Китае существовало поверье, что жемчуг обладает именно этим качеством).

День святителя Николая Чудотворца приходится на 19 декабря.

Князь Михаил в 1228 г., встав на сторону Владимира Рюриковича киевского против Даниила Романовича Галицкого, отправился в поход на Каменец, а после неудачной осады этого города и заключения мира, через Брынь уехал с младенцем-сыном Ростиславом в Новгород, в 1229 г..

Число пятин соответствовало числу концов города Новгород. К северо-востоку от Новгорода, по обеим сторонам Онежского озера, лежала пятина Обонежская; к северо-западу, между Волховом и Лугой, – Водьская; к юго-востоку, между Мстой и Ловатью, – пятина Деревская; к юго-западу, по обеим сторонам реки Шелони, – Шелонская, наконец, на юго-востоке простиралась пятина Бежецкая.

Имеется в виду право на получения земли «manbusze». Для обозначения собственности в «Ливонских Правдах» употребляются термины «gutli» («движимое имущество»), «erue» («наследство», «наследственное владение», под которым в первую очередь подразумевается недвижимое имущество, в том числе и земля), «egendom» («собственность на землю и угодья» в «деревенском праве»), «meinheit», «gemeinheit» («коллективная собственность»).

Кром – кремль в Пскове.

В 1234 году князь Ярослав Всеволодович с сыном Александром совершил марш к Юрьеву. Объединенные силы новгородских, псковских и переяславских дружин разбили орденское войско, загнали его на речной лед Эмайыги, где многие утонули. 'И поможе Бог князю Ярославу с новгородцы, и биша и до реки, и ту паде лучших немец неколико: и яко быша на реке на Омовже немцы, и ту обломишася, истопе их много, а иные язвени вбегоша в Юрьев, а другие в Медвежью Голову'. Магистр ордена Фольквин фон Винтерштеттен запросил мира, обязуясь платить дань, который соблюдался в течение четырех лет.

Янтарь.

В 1240 г. Рудольф фон Кассель сражался в битве на Неве, после чего именовал себя также Рудольфом фон Ну (Нева) (Benninghoven, Schwertbrüder, S. 428 ff.).

Здесь Нюра заблуждается и предлагает явно ущербный вариант по использованию янтаря. Натуральный янтарь боится прямых солнечных лучей.

Широкие крестьянские сани, обшитые лубом или тесом.

Пчелиный воск инертен, не прилипает к зубам и не переваривается желудочно-кишечным трактом, но оказывает противовоспалительное и антиоксидантное действие. Лесные звери иногда подъедают его в малых количествах – когда это удается.

Публий Овидий Назон (43 г. до н. э.-18 г. н. э.).

Скальса – рог изобилия. Помимо статуи, в храме находились седло и уздечка соответствующих размеров.

Широкая, перекрещенная на груди лента, была заимствована от византийского императорского облачения, являлась исключительной принадлежностью императорского одеяния.

Смешанный интердикт (interdictum mixtus), налагается не только на местность, но и на ее обитателей.

Такой воротник, известный уже в начале XIII в. как знак отличия самых высокопоставленных сановников, стал впоследствии неизменной принадлежностью королевского орната.

Простейшее криптографическое устройство. Обычно стержень цилиндрической формы, на который наматывали полоску пергамента или шелковую ленту спиралью. После этой манипуляции на витках вдоль стержня писали текст.

Больше известен как замок Монфор.

Пуганая ворона и куста боится.

«Отче наш».

Ловили в сети.

Имеется в виду группа братьев-рыцарец во главе с Рудольфом фон Касселем, не одобрившая договор с датчанами в Стенсби в 1238 г.

Основа такого доспеха сшивалась из дважды вываренной кожи. На каждую нашивались полоски крепкой кожи с нанизанными на нее колечками. Дабы колечки не вставали дыбом, на стыки рядов нашивали сверху полосы кожи.

Клафтер (Klafter) – маховая сажень. Примерно равняется расстоянию между широко расставленными руками взрослого мужчины. Спанн (Spanne) – пядь, вершок. Приблизительно 20–25 см. Приведенные величины являются старинными немецкими мерами длины.

Понятие засада в том смысле, в котором мы привыкли понимать, появилось после XV века. В то время это означало находиться гарнизоном в защищенном месте.