Предприимчивые предки Дистергефта Петера Клаусовича ещё в начале прошлого столетия перебрались с семьями из разорённой Швабии в гостеприимный Крым, поселившись недалеко от Судакской крепости. Россия приняла их, а прапрадед Петера, бомбардир Макка фон Лейбериха, прибив на двери строящейся кирхи пожелтевшую газетную вырезку с манифестом Александра, воскликнул:

– Отныне наша земля здесь! Да будет мир на этом месте, так повелел бог Саваоф!

С тех пор сыновья и внуки дедов исправно служили новой родине, весьма успешно сражаясь во всех войнах, которые вело Отечество, поставляя ему верных солдат. А уж из пушек как палили – одно загляденье. И повелось со времён обороны Севастополя, после введения всесословной воинской повинности, когда было разрешено принимать в училища лиц всех сословий, мальчики Дистергефты, достигнув четырнадцати лет, отправлялись постигать искусство артиллерийской стрельбы, гордясь шапкой пушкарей с чёрным бархатным околышем, обшитым красной выпушкой. Казалось, ничто не изменит традиции и порядки. Однако события семнадцатого года перечеркнули весь вековой уклад жизни мужской части семьи.

Петер Клаусович в это время только окончил Михайловское артиллерийское училище, получил чин прапорщика и волею судеб встретил революцию в самой её колыбели. Вековые устои государственности рушились, и с отречением царя Петер, как и многие офицеры, оставил службу. Здесь он познакомился с Владиславом Иосифовичем Равдоникасом, который и заразил юного потомственного артиллериста археологией. Подражая своему приятелю, Петер поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета, с уважением отнёсся к идеям большевиков и, проучившись пару семестров, вскоре оказался на Карело-Финском фронте, в должности командира артдивизиона. Тут и начались у него неприятности, связанные с новой властью, преследовавшие его всю последующую жизнь. Этот день, когда он оказался на волосок от смерти, бывший прапорщик запомнил от и до. В апреле восемнадцатого финны захватили часть Кемского уезда. Отряды рабочих должного сопротивления не оказывали, стрелять толком не умели, а солдаты возвращались в траншеи, когда лишь выдавали водку. Девятнадцатого числа наступил переломный момент. Всем стало понятно – Советам не удержаться. Петер слал делегатов связи в штаб каждые два часа. Снабжение практически отсутствовало. Снарядов к его четырём гаубицам не подвозили и даже не обещали. Зато агитационная работа велась в полном масштабе. На ней и держалась видимая дисциплина. К двум пополудни на их участке фронта белофинны пошли в атаку. Комиссар примчался к батарее, вывалил бутыль самогона на одиноко стоящий рядом с лафетом первого орудия снарядный ящик и вместо долгих панегириков революции, принялся командовать:

– Стлеляйте! Стлеляйте быстгее!

– Нечем, вашблагородие, – ответил по привычке заряжающий.

– Как нечем? А вот!

Солдаты перестали обращать на комиссара внимание и пустили бутыль по кругу. На крики из блиндажа вышел не выспавшийся Петер. Протёр глаза и уставился на крикуна в кожаном реглане. С минуту он разглядывал его, а затем сплюнул себе под ноги, разворачиваясь обратно.

«Этот ничего путного не привезёт, – подумал он про себя, узнав комиссара, – и ведь не объяснишь придурку в кожанке, ставленнику самого Фишмана, для чего потребны дымовые пристрелочные, а ещё говорили, что при банке работал, образованный. На пушечный выстрел таких грамотеев к батарее подпускать нельзя. Да где только этот выстрел взять? Зря разбудили».

Прибывший представитель революционной власти поначалу окликнул артиллериста, и, видя полное пренебрежение к себе, скорчил от недовольства рожу, отчего запачканный в саже нос удлинился и он стал похожим на чёрта, в точности как на картине Пахера. Более того, как только комиссар выпучил глаза и надул толстые губы, сходство вышло прямо мистическим. Брызжа слюной, плохо проговаривая слова, он стал орать:

– Что вы вылупились на меня? Дгужков с той стогоны поджидаете? Сука! К огудию!

Все призывы потонули в громком солдатском смехе, тогда, вытащив маузер и указав стволом на ящики, он визгливо, с уже просящими нотками в голосе проскулил:

– Стлеляйте! Они сейчас будут здесь!

Дистергефт отказался, причём совершенно не литературным языком, в результате чего схлопотал пулю прямо в голову. К счастью Петера, криворукий стрелок лишь оцарапал кожу на его макушке, а когда он очнулся, то комиссара и след простыл. Возле брошенных орудий никого не было. Контуженый, с залитым кровью лицом, Петер Клаусович решил, что игры в революцию окончены.

В Питер он попал под Новый год. Через старых друзей получил все необходимые справки. И уже героем Гражданской войны, демобилизованным по состоянию здоровья, восстановился в университете. Окончив учёбу, дипломированный историк пристроился работать в архиве, попутно делая переводы для иностранной прессы. Шли годы, Петер женился – неудачно. Супруга наградила букетом болезней, от которых с трудом доставал лекарства. Но бог миловал, здоровье вернулось, а жена, в кокаиновой эйфории, сиганула с моста на бричке вместе с любовником. Тел так и не нашли, да и не искали наверняка. Оставшись один, Дистергефт принялся разыскивать родных. Слал запросы, писал письма, интересовался у знакомых и просто у людей, которые бывали в Крыму. О судьбе родственников он узнал лишь в середине тридцатых. Вести были утешительные. Отец с двумя сёстрами сумели перебраться в Штутгарт, а оттуда на юго-запад Вюртемберга. Разыскать их помог Владислав Иосифович, который и забрал Петера из архива к себе. Потом были экспедиции, раскопки, работа с документами, непродолжительные романы, радости и огорчения. В сороковом году, совершенно случайно, в Псковском кремле, он наткнулся на ещё не изученные записи Дерптского епископа. Это была сенсация. В какой-то Самолве, на берегах Чудского озера, семьсот лет назад, правил выходец из Швабии. И не абы кто, а сын императора Фридриха Гюнтер Штауфен. Петер пошёл на должностное преступление, скрыл от коллег первоисточник и стал по крупицам собирать информацию. Чем больше её скапливалось, тем невероятнее становились факты, ставившие Гюнтера в когорту величайших учёных того времени. Оставалось систематизировать данные и готовиться к защите. Докторская диссертация была не за горами, когда в начале лета возле здания университета он заметил того самого комиссара из восемнадцатого года. Постаревшего, обрюзгшего, но тем не менее его. Редко кто может запамятовать своего несостоявшегося убийцу. Дистергефта прошиб пот, заныл шрам на голове и, не помня себя, он побежал домой. Три дня Петер не высовывал носа, всё ждал, когда раздастся стук в дверь и его придут арестовывать. Это была пытка. Во сне снилось, как комиссар выуживает из папки его липовые справки, бросает их ему в лицо, спрашивает, куда спрятал древний фолиант, и тычет в лоб маузером. На третий день после кошмарного сна мысли о неминуемом возмездии настолько сильно стали угнетать его, западая в душу подобно скребущей когтистой кошачьей лапе, в самое сердце какой-то щемящей и неодолимой тяжестью, что Петер Клаусович чуть не полез в петлю. Рассудок вовремя отключился и, лишившись сознания, несостоявшийся суицидник свалился с табурета, вызвав переполох у соседей. Очнувшись, против всякого чаяния для себя, вместо покорного выслушивания претензий от скандальной супружеской четы, орущей через стену, он выругался в ответ, пообещав использовать орудийный банник не по назначению. Это оказалось настолько неожиданно для скандалистов, что претензии моментально прекратились, а Дистергефт вдруг вообразил себя победителем, после чего внезапно ощутил прилив необыкновенной силы. Совсем как перед опасностью, о которой ещё не знаешь, но чувствуя её смертельное дыхание, организм вырабатывает адреналин, стараясь защитить себя, и тебе сам чёрт не брат. Однако эйфория по безоговорочной победе в битве за доминирование на коммунальной собственности вскоре растаяла и вновь наступила унылая апатия. Верёвка всё ещё продолжала висеть на потолке.

В десять утра колокольчик дверного звонка протрезвонил два раза, и Дистергефт, прислонив к шкафу собранный в тюрьму чемоданчик, понуро опустив голову, стараясь не обращать внимания на подглядывающих сквозь замочные скважины соседей по коммуналке, пошёл отпирать дверь. Равдоникас стоял, опершись одной рукой на стену с облезшей краской, согнув правую ногу ступнёй кверху и внимательно разглядывая подошву своей туфли, водил по ней веткой, что-то счищая, бурча под нос: «Дворник зараза».

– Ты? – удивился Петер.

– Нет, НКВД, – с ходу выпалил Владислав. – Ты чего на работе не появляешься? Заболел? Постой, да на тебе лица нет. Ты как наш старый котелок, что уже год не видел огня, такой же серый. Доктора вызвал?

Дистергефт отрицательно покачал головой и подвинулся в сторону напичканной всевозможной верхней одеждой вешалки, освобождая проход в коридор.

– Проходи, в комнате поговорим. Доктор здесь не поможет.

Выслушав монолог своего друга, посматривая на привязанную к люстре верёвку, выпив рюмочку настойки, Владислав Иосифович встал, достал из портфеля ключи от своей квартиры и, оставляя их на столе, сказал:

– Сегодня воскресенье, переночуешь у меня, а завтра я оформлю командировочные, сопроводительные, ну, всю эту бумажную ерунду, скажем… позавчерашним днём, и привезу часиков в одиннадцать, нет, не успею, лучше в полдень. Ты отправляешься в Оршу. Мы в августе раскопки планировали начать, но так даже лучше. Так сказать, с опережением плана. Подготовь там почву, поработай с архивом, лучше тебя с этим никто не справится. С директором краеведческого музея контакты наладь, а к тому времени всё утрясётся. Кстати, тебе пришла бандероль из Берлинского университета, тяжёлая, на полтора кило. С письмом от самого Эриха Машке. Помнишь, ты запрос посылал?

– Ага, – тихо ответил Петер.

– В поезде посмотришь, я тебе с предписанием её передам. Этот твой «комиссар» из МИДа как раз бандерольку и привёз. Пренеприятнейший тип. Из-за таких уродов я в партию больше ни ногой! Мы тебя в обиде не оставим, помни об этом.

Через пару недель началась война. Командировочный Петер не попадал под план эвакуации музея. Пришлось осаждать кассы вокзала. Брошенный в водоворот беженцев, спасаясь от бомбёжек и трясясь над своим чемоданом с диссертацией, он оказался на перроне пригородной станции Колодня, что в семи километрах от Смоленска с бесполезной плацкартой в кармане. Состав остановили военные. Армии срочно потребовался паровоз. Железнодорожники посоветовали ждать у вагонов, но спустя сутки ситуация не изменилась. Казалось, что про них забыли, а когда отбомбилась немецкая авиация и рельсы выгнулись дугами, стало понятно, что состав никуда уже не поедет. Люди пошли пешком, на юго-восток, навстречу колоннам красноармейцев, ошибочно повернув не на Вязьму, а на Рославль. Кто-то подменил указатели, запутав и без того растерявшихся беженцев. Военные регулировщики постоянно направляли их на второстепенные дороги, вынуждая чуть ли не колесить по кругу. Осуществлялась переброска войск, и гражданское население, с пониманием относясь к подобным мерам, на свою беду двигалось прямо в лапы противника. С самого начала их скитаний к Петеру привязалась девочка Дайва, следовавшая с ним в одном вагоне по соседству. Её умудрённая жизненным опытом бабушка отправила внучку подальше из Орши и, как обычно бывает, провожая детей, просят за ними присмотреть соседей. Дистергефт и присматривал. Шли дни, за сутки колонна проходила с десяток километров, не более. Вскоре пропал завхоз, вместе с продовольственным аттестатом. Начались перебои с продуктами. У ребёнка с собой было два десятка варёных яиц; ими и питались, после того как закончились все припасы, купленные на станции. Да и сколько их было, пяток банок рыбных консервов с булкой ржаного хлеба. Когда в попутную с беженцами сторону перестали следовать машины с ранеными, а канонада стала слышна слева и справа от дороги, Петер сообразил, – они попали в окружение, а вскоре об этом с ужасом догадались и остальные. Переломный момент наступил на следующий день. Ближе к полудню их колонну обстреляли с воздуха. Началась паника. Вражеский лётчик, словно издеваясь, только с третьего захода смог попасть по единственной, брошенной непонятно когда полуторке, отправив попутно на тот свет два десятка женщин. Самолёт, едва не задев высоченную ель, безнаказанно улетел на запад, посеяв страх и безумие. Кондуктор с поезда, выполнявший роль начальника, был смертельно ранен, и сплотить людей возле себя оказалось некому. Убитых даже не стали хоронить, просто сложили у обочины, и колонна побрела дальше. Беженцы постепенно превращались в толпу, которая не то что себя не могла защитить, наоборот, стала опасна. Через несколько часов они вышли к какому-то крупному посёлку. У крайнего дома узнали, что добрались до Хиславич. День и так уже был полон мрачными событиями вроде бы до краев. Какого еще рожна? Но случилось именно то, чего люди хотя и со страхом, однако ждали. По одному тому, как вдруг затихали голоса, Петер догадался, что народ что-то настораживало. Лихорадочный шепот, полный тревоги и отчаянья, пронёсся сначала над посёлком, а потом и среди бесконечно бурлящего потока беженцев. Между тем объяснялось все просто – со стороны Корзово, медленным аллюром, покачиваясь в седлах, верхом скакали немцы. Люди сначала попятились, а затем бросились бежать кто куда, лишь бы не видеть эту страшную змею, одетую в «рогатые каски» с винтовками за спиной.

Определившись на уровне инстинктов с выбранным направлением, Дистергефт с Дайвой стремительно пересекли лужок, скатились по оврагу и, миновав берёзовую рощу, углубились в лес, где неожиданно для себя, когда духу идти уже не осталось вовсе, обнаружили пристанище. Случайно, али какие силы оказали помощь, но впервые за несколько дней мытарств они оказались под крышей над головой, чтобы решить для себя: куда дальше? Ещё оставался призрачным шанс дойти до наших, от которых жди лагерный барак либо пулю в затылок, а в том, что комиссар им заинтересовался и не отстанет, он не сомневался, было за что. Другим возможным решением рассматривалась вероятность дождаться германцев и при удачном стечении обстоятельств добраться до Вюртемберга, к родне. Второй вариант был предпочтительней, но абсолютно непредсказуем и, как он полагал – подлым. Петер Дистергефт, советский человек, немец по национальности, впервые в своей жизни почувствовал, что не знает, как правильно поступить. Оказавшись на распутье, в голову не приходила ни одна мысль, указывающая безошибочное направление. Направо пойдёшь – жизнь потеряешь; налево – сгинешь без чести. Возникла дилемма и её требовалось немедленно разрешить. Но как? Решение пришло само собой. Уж если выбирать планиду, то пусть это решит случай, а не тягостное умозаключение. Петер обратился к Дайве, выцарапав из кошелька с медными застёжками гривенник:

– Давай-ка мы с тобой, девочка, бросим, как некогда древние римляне, жребий.

– Это как? – не поняв сути предложения, спросила Дайва.

– Выпадет «орёл» – вернёмся в Хиславичи, как-нибудь отыщем порядочных людей, переждём войну, а там видно будет. Немцы здесь долго не задержатся. Если «решка», станем пробираться дальше, до Ельни.

– Да вы что, Петер Клаусович? – возмутилась Дайва. – Немцы – звери. Вы видели, что они сделали сегодня на дороге? Дяденьке железнодорожнику ногу оторвало. Как он теперь без ноги? Здесь нас убьют. Я боюсь оставаться или идти назад, только на восток. Не надо никаких жребиев.

– А я ведь тоже немец. Как видишь, нормальный человек, на зверя не похож. Так что на, бросай монетку, а я сейчас свечу зажгу.

Чиркнула спичка, фитиль нехотя разгорелся, освещая пожухлую траву. Дайва подкинула монетку перед собой, та перевернулась несколько раз в воздухе и воткнулась ребром между сучками и желтоватыми хвойными иголками, устилавшими пол шалаша.

– Это хорошо или плохо? – спросила девочка.

– Это странно, – задумчиво, как бы сам себе, произнёс Петер. – Я не склонен верить в предопределённость случая. Может, подбросим ещё раз?

– Будет нечестно, – возразила Дайва.

Петер вспомнил, как перед выпуском из училища, он по старой традиции, отправился к гадалке. Дождавшись своей очереди, кроме сердечных дел, поинтересовался и мировыми; победит ли Россия в этой войне? Та раскладывала карты и так и этак, смотрела в хрустальный шар и, в конце концов, тяжело вздохнув, сказала, что нет. На встречный вопрос, неужели Германия с Австро-Венгрией стяжает лавры победителя, ответ был аналогичен. Лицо гадалки в воспоминаниях Дистергефта стало размытым, а вот последняя её фраза: «В жизни, как и в судьбе отдельного человека, бывает не только «или – или», но и нечто третье, непредусмотренное»; сейчас почему-то вспомнилась отчётливо.

– Что ж, – посетовал Петер, – на то он и жребий, чтобы следовать ему. Это шалаш косарей, а тут, насколько я знаю, полно хуторов. Утром пойдём по протоптанной тропе вглубь леса. Теперь спать.

На рассвете они покинули шалаш. Петер подобрал обломанное косовище от «литовки», просунул под ручку чемодана, зафиксировал пучком соломы и, водрузив палку на плечо, последовал по дорожке, давно не видавшей колёс телеги. Дистергефт шагал широко, размахивал левой рукой и говорил не переставая. Дайва шла рядом, раскрыв рот, вникала в рассказы об экспедициях, тайнах летоисчисления, раскопках золотых курганов и стала первым слушателем защиты докторской диссертации своего спутника. Тот так самозабвенно декламировал ливонскую хронику, что незаметно для себя перешёл на немецкий язык, затем на латынь, и когда они подошли к узкому мостику через речку, то обернулся назад, ожидая услышать слова восхищения или как минимум одобрения проделанной им работы, но…

– Я… я ничегошеньки не поняла. Мы в школе не проходили, – Дайва запнулась на полуслове, – у нас учителя истории и иностранного языка замещает Любовь Константиновна, а она преподаватель математики. Нам обещали с нового учебного года…

Для Петера Клаусовича это стало подобно грому среди ясного неба. Система образования в Ленинграде, откуда была Дайва, была поставлена на высочайшем уровне. Или, как ему казалось, с позиции сотрудника университета, на весьма приемлемом. Молодёжь приходила подготовленной и жаждущей новых знаний. При прилежном обучении ученик после восьмилетки должен был овладеть одним иностранным языком. Обычно изучали немецкий. Девочка, с её слов, в сентябре пойдёт в шестой класс, значит, хотя бы должна была понять, о чём шла речь. Ладно язык, но история!

«Вот доберусь до университета, сразу напишу, куда следует. Какое кощунство! Историю преподаёт учитель математики», – подумал Дистергефт и поймал себя на мысли, что всё-таки думает о том, что, в конце концов, окажется в Ленинграде, а не в Вюртемберге.

За настилом из почерневших от времени брёвен дорожка поворачивала параллельно реке и уходила вглубь леса. Пропетляв с полтора часа мимо поросших осокой болотин, и похожими на маленькие ёлочки хвощом, путники вышли на поляну. За ней начинались болотные заросли, потом снова стало суше под ногами, а когда на пути встал густой ельник, через который напрямик можно было пройти только с помощью топора, Дистергефт испугался. Ему показалось, что кто-то специально водит его по лесу с одной целью: запутать и заставить вернуться обратно. Стало очень темно, и будь он один – повернул бы. Лихорадочно соображая, что делать, – Петер по какому-то наитию скрутил дулю и, удивляясь самому себе, пробормотал под нос частушку про лешего, которую как-то раз поведал ему Равдоникас, оказавшийся в своё время в аналогичной ситуации в буреломах Белоозерья. В лесу резко запахло грибами, хотя до этого Клаусович мог поклясться, что секунду назад он не воспринимал никакие запахи, кроме прелой травы и болотной тины. Посмотрев, как Дайва тоже стала шмыгать носом, он как кабан, положившись на своё обоняние, ломанулся, казалось бы, через непролазный ельник и спустя минуту выскочил на просеку, держа девочку за руку. Вновь обретённая дорожка выходила на увал, где впереди обозначался большой просвет. Как только глаза привыкли к яркому солнцу, к своему удивлению, путники обнаружили одиноко стоящий на холме дом, окружённый высоким, в некоторых местах обрушенным каменным забором, сплошь закрытым переплетающейся между собой ежевикой. Еле заметная тропинка заканчивалась у массивных ворот, возле которых угадывался давно потерявший свою глубину и значение ров. Дистергефт замер, внимательно всматриваясь и вслушиваясь. Изредка завывал ветряк, стальные лопасти которого, так похожие на пропеллер гигантского самолёта, живущие какой-то своей, обособленной жизнью, вибрировали от резких порывов ветра и были чужды древней архитектуре дома, как и видневшийся из-за крыши усадьбы тонкой стальной трубой с проводами. Кроме этого шума ничто не выдавало присутствия какого-либо живого существа: ни лая собаки, ни мычания коровы, ни храпа или звонкого ржания лошади.

– Дайва, – шёпотом обратился Петер к девочке, – спрячься пока вон за тем деревом, оно довольно широкое и скроет тебя. А я подойду к дому и осмотрюсь.

– Петер Клаусович, – девочка затеребила спутника за рукав, останавливая, – смотрите, вон на крыше. Это антенна торчит. Я вам точно говорю, это антенна, у нас похожая в радиокружке Дворца пионеров была, ГУГМСовцы подарили. Я туда три раза в неделю ходила и азбуку Морзе назубок выучила. Здесь наверняка метеорологи пост наблюдения поставили.

– Делай, что я тебе велел, – зашипел на Дайву Петер, – я тоже её заметил. Только для этого захолустья, куда и пешком с трудом, иметь такую новинку вместе с ветряным электрогенератором слишком неестественно. Как бы ни шпионы здесь поселились. Если я позову тебя по имени, то смело выходи, а нет, то беги со всех ног обратно, той дорожкой, что мы шли.

Подкравшись к воротам, Петер потянул на себя створку и с удивлением обнаружил, что за декоративными деревянными рейками покоится что-то весьма тяжёлое, как бы ни железное. Удвоив усилия, он ничего не добился – ворота ни шелохнулись. Бросив неудачную затею, Дистергефт стал обходить забор, внимательно вслушиваясь в малейший шум, и вскоре оказался возле крутого обрыва, обильно поросшего кустарником. Внизу простиралась речка, а в десяти шагах от него спускалась к воде деревянная лестница с частично уцелевшими перилами. Стараясь не уколоться колючей ежевикой, Петер протиснулся по краю крутого склона и отдал должное своей смекалке, когда наткнулся на ещё одни ворота и широкую дверь, которая оказалась незапертой. Оказавшись во дворе, он бегло осмотрел строения и остановился возле дома с крыльцом. Из-за забора он выглядел иначе, как и подобает старым деревянным зданиям. Теперь же можно было различить первый этаж, выполненный из камня, и понять, что видимый фасад для чужого глаза как бы бутафория. Вблизи постройка казалась крепостью. Окна наглухо закрыты плотно прилегавшими ставнями, флигель напоминает прямоугольную башню с чётко рассчитанными бойницами, а вместо клумбы серые гранитные плиты, исключающие подкоп. Причём всё это какое-то неживое, мрачное, наводящее чувство тревоги. Петеру не раз приходилось бывать на раскопках, и он хорошо знал, чем пахнет старина, так вот, глазами он видел, что дому не один век, а носом не чувствовал. Не было того запаха пыли со сгнившим деревом. Оставалось выяснить, насколько найденное строение обитаемо. Хотя изобилие на углах паутины и нескошенная трава, говорящая о том, что люди давно не появлялись здесь, на всякий случай Петер громко крикнул:

– Хозяева! Есть кто дома? Позвольте воды напиться?

В ответ скрипнул ветряк, перед самым носом прожужжал шмель, и вновь воцарилась тишина. Петер подошёл к колодцу, открыл дверцу, заглянул в шахту, аукнул, дождался эха и стал раскручивать подозрительно не скрипящий ворот, опуская окованное дубовое ведро на верёвке вниз, автоматически отмечая её длину. Когда дно ведра плюхнулось в воду и погрузилось, с непривычки пришлось приложить немалое усилие, вытягивая его обратно. Подобный «зюбер» Дистергефт помнил по своему детству, когда отец заставлял обмываться колодезной водой, закаляя здоровье. Тут и пригодился одиноко висевший на гвозде ковшик, с резной рукоятью. Напившись, он снял рубашку, с удовольствием обмыл ледяной водой торс, после чего пошёл осматривать с внутренней стороны ворота, которые он не смог даже пошевелить. Через пару минут, найдя поворотный механизм и разобравшись с редуктором, Петер попытался повернуть закисший, по его разумению, ворот и, толкая рукоятку взад-вперёд, случайно отпустил стопор, после чего сумел провернуть шестерню. Створка ворот медленно поползла по направляющей рельсе, утопленной в каменную кладку на длину ладони.

– Дайва! Выходи! – крикнул Петер, – Здесь никого нет.

Попасть в дом они так и не смогли. Входная дверь оказалась заперта на врезной замок, который больше бы подходил к сейфу, чем к жилому помещению. Даже узкие оконца башни прикрывались жалюзи из прочной стали, как в бронетехнике. Попытаться же без лестницы влезть на крышу к слуховому отверстию, через которое Дайва смогла бы пробраться, Петер посчитал чистой авантюрой. Тем более что в одной из пристроек была обнаружена кирпичная печь с утварью и запас стеклянных банок с крышками, залитыми воском. В них находилось целое сокровище для давно успевших проголодаться путников. Насущный вопрос о пропитании стоял остро, и всё остальное как бы отошло на задний план. Дайва наполнила чугунок водой, а Петер, раскупорив банку, высыпал дроблёный горох, после проверки которого отправил размокать, подкрепив весь процесс фразой:

– В мою бытность, во время Великого поста, мне как-то довелось попробовать одно замечательное блюдо в знаменитом «Строгановском» трактире. Мы с друзьями были веселы и настойчивы, и упросили повара поделиться рецептом.

– Вкусное? – В этот момент девочка сглотнула слюну, и в её животе забурчало.

– Через пару часиков можно будет сварить, а пока давай-ка сходи в лес. Я у края поляны маслят видел. Смальца у нас целая крынка, так что нажарим грибов и будем обустраиваться. Хотя день сегодня и скоромный, нам выбирать не из чего, – Петер заговорщически подмигнул. – Тем не менее, – подняв указательный палец вверх, – то, что я приготовлю, будет очень вкусно, как в старые славные времена, поверь мне на слово.

Отправив Дайву в лес, Петер вынул из чемодана обмылок, спустился к реке и оправился. После чего снял с себя одежду и осторожно вошёл в воду. Буквально через два шага он стоял по пояс, а следующим погрузился с головой. По-лягушачьи проплыв пару метров и ощутив силу течения, чертыхнулся. Пришлось возвращаться. Выстирав и выжав до скрипа одежду, довольный собой Дистергефт побрёл наверх, где переоделся и столкнулся с новой напастью. Во дворе не было натянуто ни одной верёвки, на которой можно было бы просушить одежду. Это требовалось исправить. На скрученной вчетверо суровой нитке, которую он натянул между колодцем и летней кухней, затрепыхались брюки с рубашкой, привязанные (чтоб не улетели) носки и светло-синие трусы, похожие на бриджи. Закончив, он снял с верха поленницы, сложенной у стены, впритык к печке несколько самых тонких поленьев и открыл дверцу топки.

Грибница у опушки оказалась богата. Несмотря на очень засушливое лето, Дайва набрала целую плетёную корзину с горкой и успела сплести венок из цветов, как ей захотелось пройти дальше, вглубь леса. Углубившись по только ей заметной тропке в болотные заросли, пройдя шагов пятьдесят, она повернула налево и, перескочив через яму, напоминающую давно осевшую могилу, заметила бьющий из-под земли ключ. Проследив, куда течёт студеная водица, от которой кожа покрылась мурашками, стоило только коснуться ладонью, девочка двинулась вдоль бегущего ручейка, аккуратно обойдя земляничные кусты, вышла к зарослям малины и остановилась. Здесь обитало пернатое царство. Повзрослевшее птичье потомство уже давно покинуло родительские гнёзда, но не собиралось далеко улетать. Где ещё можно найти столько ягод? Залюбовавшись обилием ярких расцветок холок и спинок птиц, Дайве стоило неосторожно хрустнуть сухой веткой, как птичье царство сразу встревожилось, залопотало, забило крыльями, и малинник вмиг ожил. Птицы вспорхнули и, выражая свое недовольство гамом, разлетелись по веткам деревьев. Углядев среди высохших огромные, ярко-бордовые, готовые взорваться своим соком от одного прикосновения ягоды, девочка не утерпела и поднесла ветку прямо ко рту, с жадностью проглатывая слетающие от лёгкого прикосновения языка плоды. Они были одновременно сладкие и кислые, даже медовые, отчего очень скоро утолили жажду, но возбудили голод. «Волшебный лес», – пронеслось у неё в голове, когда услышала, как её зовёт Петер Клаусович, которого она про себя называла товарищ профессор. Хотя он и представился ещё в поезде как кандидат наук, профессор звучало более подходяще для такого образованного человека. Тем более что внешностью, особенно пенсне, он очень походил на одного учёного, увиденного ею на картинке в музее истории религии и атеизма, когда в позапрошлом году они всем классом ходили в культпоход.

«Дайва! Ау! Дайва!» – разносилось по лесу.

Дайва побежала к поляне, где оставила корзинку, и кусты расступались перед ней, подобно верным пажам, указывая дорогу.

Петер Клаусович, одетый в футболку с модной оранжевой полоской, заправленной в нелепые, явно от пижамы брюки, подтянутые по самые рёбра, и парусиновые теннисные туфли, был взволнован. В одной руке, измазанной сажей, он держал бумажный кулёк, из которого виднелись пшеничные сухари, а во второй газету.

– Ой, сухарики! – обрадовалась Дайва.

– Ты знаешь, какое сегодня число? – строго спросил «профессор».

– Двадцатое июля. Скоро каникулы закончатся. Я у себя в дневнике отмечаю, так Любовь Константиновна посоветовала, а что?

– Снова эта Любовь Константиновна! – вскипел Дистергефт. – Эти сухари я только что обнаружил в печке, когда проверял топку. Вместе с ними лежали спички и эта газета. Всё очень странно. Я точно помню, что заглядывал туда, когда двигал заслонку на трубе, там было пусто. Но это всё мелочи. Газета «Правда» свежая.

– Товарищ профе… извините, Петер Клаусович, можно мне на газету взглянуть?

– Чего уж, посмотри, почитай. – Петер протянул Дайве газету и буркнул под нос: – Мистика какая-то.

Девочка задержалась на заголовке передовицы, над которым стоял номер, дата девятнадцатое июля и цена пятнадцать копеек. Прочла расположенное в правой колонке сообщение от Советского Информбюро (как утреннее, так и вечерние), раскрыла газету, ища что-либо о Ленинграде, всмотрелась в фотографию лётчиков, беглым взглядом пробежала по последней странице, где печатались международные новости, и внизу увидела напечатанные мелким шрифтом телефоны отделов редакции. Улыбнулась, подглядывая за вытирающим несвежим платком испачканную руку профессором и, прочла вслух: «О недоставке газеты в срок сообщать по телефону Д3-30-61». После чего сложила многотиражку, возвращая Петеру Клаусовичу.

– Видимо, здесь подписчик жил. Газету сбросили с самолёта, а она угодила в трубу, провалилась вниз и попала туда, – Дайва указала пальцем на дверцу печи. – А спички, как и сухари, в печке хранили, чтобы не отсырели. Вы их просто не заметили. Вспомните, как мы набросились на банки с горохом. Всё внимание к запасам было. Зато теперь у нас есть хлеб, я принесла маслят, и мы устроим пир!

– Ну да. Вот я дурак старый. Оказывается, всё так просто.

– Петер Клаусович, – Дайва хлопнула ресницами, – разрешите я печь растоплю, мне бабушка в Орше показывала, я умею.

Дистергефт согласился. Растапливать печь не так уж и сложно, но для ребёнка сей процесс являлся своеобразной наградой, так что поощрение, особенно после столь блестяще, для юного ума, логического объяснения возникновения газеты было закономерно и педагогически верно. Прихватив с собой корзинку с грибами, Петер вооружился перочинным ножиком и пошёл к речке чистить маслята, где, устроившись на берегу, стал размышлять. Конечно, он не поверил, что для доставки газеты редакция специально выделяет аэроплан, но способ попадания печатного издания в печку, о котором не додумался, имел шансы быть. Летел самолёт, выпала газета, да залетела в эту «тьмутаракань». Как говорят чопорные островитяне: If it looks like a duck, waddles and quacks, then it’s probably a duck[1]. Теперь спички. Обработанные парафином, с двухцветными головками, зажгутся от любого трения. Подобные он видел, но чтоб именно такие – нет. Да это и не важно, вон, ложки тоже разные бывают: и столовые и чайные; а суть всё равно одна. Правда, коробка, в которой они лежали, немного странновата, скорее всего, из алюминия, не оловянная. На исцарапанном, похожем на многократно уменьшенный чертёжный тубус футляре никакой маркировки нет – самодел. Такие безделушки авиаторам делают их механики, а те таскают с собой, хвастаются. У них и портсигары из алюминия ценятся дороже посеребрённых. В многочисленных экспедициях Петер и сам прятал спички в непромокаемые футляры, не доверяя картонным упаковкам. У Владислава, например, так вообще в рукоять ножа были сложены, а он человек бывалый, знать и тот, чьи спички, из этой же когорты. Вот только держать средство розжига в топке – насколько это разумно? Может, их владельцу так удобно было, но сухари… они не могли сохраниться в печи. Грызуны нашли бы и съели. Этого человек, живущий в лесу, не знать не мог. Не зря в народе говорят о мышке-подпечнице. Значит, предметы оказались в печи совсем недавно и к хозяину дома никакого отношения не имеют. Что имеем: газета попала по воздуху, другим способом привезти её из Москвы за один день физически невозможно; спички могут принадлежать лётчику или человеку, привыкшему к путешествиям; ржаные сухари в авиации не дают – только пшеничные. Снова совпадение. Все три предмета связаны с одной профессией. Следовательно, можно предположить, что летел самолёт, что-то случилось, и лётчик спустился на парашюте сюда во двор сегодня рано утром или прошлой ночью. Спрятал в печи свои вещи, открыл изнутри выходящую на реку дверь и пропал. Возможно, пошёл искупаться и утонул. Течение в речке о-го-го, а дно какое коварное – три шажка и с головой. Только где парашют? Если его найти, то всё объяснится. А вдруг это не наш лётчик, а шпион? Советская газета для отвода глаз или, ещё хуже, печка – тайник. Три предмета что-то означают, и тот, кто их обнаружит, сделает для себя соответствующие выводы. И ведь не докажешь ничего. Точно, как же я сразу не догадался? С каких это пор дом в лесу запирают на такой хитрый замок? Ладно дом, а сарай напротив реки чем дорог? Стоп, а если шпион никуда не уходил и в доме прячется? Там же Дайва хворост собирает одна!

В этот момент сверху, звонкий, беззаботный девичий голос попросил спички, и Петер оставил рассуждения о шпионах, посчитав мысленный бред приступом усталости, связанным с последними днями, полными напряжённости и опасности. Потом всё как-то закрутилось в делах и заботах, что всякие мысли об агентах и вражеских разведчиках более не возникали. Ближе к полудню Дистергефт соорудил возле колодца солнечные часы и с помощью карманного компаса стал их настраивать, сетуя, что точности можно добиться лишь тридцать первого августа. А вот тогда он будет готов поспорить с любым владельцем хронометра о точности времени именно в этом месте.

– Скажите, профессор, – Дайва не стала исправляться, – часы будут показывать точное время круглый год?

– О нет. У каждого простого прибора, к сожалению, ограниченный срок действия. Наклонные солнечные часы, расположенные в Северном полушарии, будут показывать время лишь с двадцать второго марта по двадцать второе сентября. Собственно говоря, нам этого срока хватит с головой.

– Ошибаетесь, Петер Клаусович. Красная Армия столько ждать не будет, да и мне первого сентября в школу надо.

За последующие дни в поисках огорода, грибов и всего того, что можно употребить в пищу, новосёлы изучили местность вдоль и поперёк. Даже выходили на большак, по которому когда-то шли с беженцами, но к своему сожалению, а может и к счастью, никого не встретили. Местность словно вымерла, и если б не отдалённые залпы орудий, то могло показаться, что наступил всеобщий мор. Помыкавшись, они уяснили, что лучшего места им не найти: тут тебе и баня с веничком, и рыба свежая, прямо из воды – речка неподалёку, и дичи вдоволь – лес кругом, только силки ставить успевай возле малинника. Утро у них начиналось с физзарядки, после которой Петер Клаусович выуживал из реки три корзины, закрытые сверху мешковиной с отверстием. Рыба попадалась некрупная, но на двоих хватало. Затем учил Дайву плавать, после чего они шли готовить завтрак из гороховой каши со смальцем и одним сухарём. До полудня, чередуясь, ходили в лес, стараясь не отклоняться от дороги к дому. Обедали ягодами, а если повезёт, то и рябчиком, и до вечера, за разговорами, пытались связать лестницу из двух берёзовых жердин и лыка. Дайва настояла, что по ней она смогла бы пробраться на второй этаж дома, где под крышей располагалось слуховое окно, не имеющее защитного жалюзи. Глупо ютиться в пристройке, когда целый бесхозный дом под боком. Лестница выходила хлипкой, постоянно переделывалась, но Петер не сдавался. И вот, когда она была готова, а продукты стали подходить к концу, что-то громко щёлкнуло, ветряк сам собой развернул лопасти, захватывая ветер – закрутился, и входная дверь в дом стала медленно отъезжать вбок. Из темноты коридора раздался голос:

– Давайте знакомиться. Алексей Николаевич. Это мой дом, а вы, с позволения сказать, мои гости.

Честно говоря, я рассчитывал, что мои незваные гости уйдут на следующий день, как пришли. Я им даже газету подсунул со сводками и сухари на дорогу. До начала августа они имели хоть и призрачные, но шансы выбраться, только вместо того, чтобы ими воспользоваться, почему-то остались и стали обустраиваться. Один раз, когда они вместе вышли за ворота, я уже хотел закрыть их и не впускать. Но как-то не по-людски это было. Выйди они к Хиславичам, так сразу бы угодили в лапы наступающим немцам. 23-я и 197-я пехотные дивизии вермахта в это время атаковали группу генерала Качалова, и ротация происходила по дороге на Рославль. Пошли бы на северо-восток, к Починкам, оказались возле аэродрома Шаталово. Его сейчас обстреливали и бомбили советские войска. В общем, как говорится, при известной доле везения… С каждым днём линия фронта отодвигалась на восток, и мой дом уже находился в зоне глубокой оккупации, а гости соорудили горе-лестницу, присматриваясь к слуховому окну. Ждать дальше было нельзя. Сколько раз я себе говорил, что всем не поможешь, но чёрт побери, воспитали нас так.

– Проходите в дом, – позвал я своих гостей, – поверьте, здесь гораздо удобнее, чем стоять у крыльца, когда вот-вот пойдёт дождь. В это время у меня le petit déjeuner[2] и я приглашаю вас разделить со мной скромную трапезу.

Мужчина с девочкой смотрели на меня как на привидение и молчали. Дайва с испугом, долей любопытства и непониманием происходящего. Петер же ухватился двумя руками за жерди, и взгляд его говорил, что в случае опасности он не побежит. Первой не выдержала девочка:

– Вы всё это время, пока мы были здесь, прятались?

Мужчина хмуро посмотрел на неё. Выпустил из рук бесполезную лестницу, подобравшись, как кадровый военный, только не щёлкая каблуками, хорошо поставленным голосом представился:

– Петер Клаусович Дистергефт. Простите великодушно мою племянницу за несдержанность. Возраст-с, – Петер впервые за многие годы использовал в своей речи словоерс, переводя напряжённую обстановку в немного ироничную, – позвольте представить мою спутницу, хотя у современной молодёжи это уже не в чести…

– Меня Дайва зовут, – вдруг перебила она. – А товарищ профес…

Девочка умолкла, покраснела и виновато посмотрела на спутника. Она хотела сказать, что никакая она не его племянница, и познакомились они всего две недели назад и вообще советские люди так не поступают. То есть прячутся, когда вокруг такое творится. Но не сказала, а наоборот, поняла, что Петер Клаусович поступил правильно, а она оказалась невоспитанной дурой. Точно такой, как её подружка Электрина, влезающей во все мыслимые неприятности благодаря отсутствию чувства такта.

– Хм-м… Дайва, – поперхнувшись, закончил свою речь Петер.

– Алексей Николаевич, – я слегка наклонил голову в сторону девочки, – весьма рад знакомству, мадмуазель. Петер Клаусович, прошу.

Проводив своих новых знакомых в дом и включив в кабинете освещение, я рассадил их по креслам, предоставив в распоряжение библиотеку, покоящуюся на дубовых стеллажах, а также фотоальбомы. Напечатанные на глянцевой фотобумаге листы старинных книг были подшиты в папках с тиснёными наименованиями на корешках переплёта. Большинство на языках оригиналов и в два раза толще их первоисточников, так как каждая фотография размещалась на картонной странице, снабжённая листом кальки. Были там и журналы, к примеру, весьма популярный «Cosmopolitan», позиционирующий себя в начале двадцатого столетия как «журнал четырёх книг», а не развлекательных статей, как станет позже. Отдельный шкаф занимали просто альбомы, составленные из диапозитивов в рамках с видами животных, морских рыб и красивыми пейзажами водопадов, так заинтересовавших Дайву; как и диапроектор с надписями на иностранном языке. Вскоре на столе, сервированном на три персоны, появился завтрак. Конечно, не le petit, как я обещал в начале знакомства, ибо сытый голодному не товарищ. Овсяная каша, хлеб с маслом и ветчиной, яйца всмятку, кофе для мужчин и какао с вафельными трубочками для девочки. Первые пятнадцать минут гости усиленно двигали челюстями, не проронив ни слова. Когда очередь дошла до кофе, Петер завёл разговор о книге, которую он внимательно изучал, вздыхая и мотая головой, явно с чем-то не соглашаясь.

– Алексей Николаевич, я нашёл у вас фотокопию великолепного венского издания записок Герберштейна от тысяча пятьсот сорок девятого года.

– Вы имеете в виду «Записки о московских делах» этого шпиона? – уточнил я.

– Да, да. Именно их. В Ленинграде мне довелось довольно долго изучать этот шедевр, и я обнаружил, – Петер выдержал паузу, – что в вашей книге присутствует утерянная гравюра Василия III. Позвольте, а почему шпиона?

– Ничего удивительного, любой путешественник в то время занимался разведкой. Что же касается гравюры, то при переизданиях они довольно часто терялись. Вы, наверно, знакомились с переводом базельского издания от семьдесят первого года?

– Что вы, это было венское, от пятьдесят седьмого. Типография Эгидиуса Адлера и Иоганна Коля. Более раннего, известного науке, давно не существует, армия Корсиканца постаралась, поэтому и удивился, найдя его у вас. Многие мои коллеги, к сожалению, предпочитают уже переведённые. – Петер гордо, явно хвастаясь, приподнял голову. – Только при Екатерине II книга издавалась три раза, но я предпочитаю читать с оригинала. Ошибки перевода могут стоить дорого для историка.

– Если не ошибаюсь, первый перевод на русский язык осуществил Кирияк Кондратович. Замечу, очень приличный перевод, – констатировал я, уходя от щекотливой темы по поводу фотографий давно сгоревшей книги.

– Абсолютно верно. Но я хотел задать вот какой вопрос, учитывая подборку, вы серьёзно увлекаетесь историей?

– Если так можно сказать, то да, именно увлекаюсь. Собираю предметы старины, выписываю журналы, как видите, – указав рукой на полку, – даже подобрал небольшую коллекцию народного творчества дохристианского периода.

– Весьма любопытно, – Дистергефт подошёл к процарапанной, с остатками краски гальке под стеклом, – я находил подобное на Ладоге. Позвольте спросить, а не встречались ли вам какие-нибудь сведения о князе Гюнтере Штауфене? Это период середины тринадцатого столетия.

– Бастарде Фридриха? – Я поставил чашку на блюдце. – А в чём собственно интерес?

– Вам знакомо и это? – с удивлением произнёс гость.

– Как видите.

– Исследование древности моя работа, – продолжил Дистергефт, – я практически закончил диссертацию об этом человеке. Для учёного совета моих трудов будет вполне достаточно, но для меня самого осталось слишком много неясного. Совсем недавно, перед самой войной, я получил письмо от Эриха Машке, где есть упоминания о деятельности князя в Моравии и Кракове. Знаете, сопоставив известные события, я пришёл к выводу, что его роль в истории, которую мы знаем – не полная.

– Это вы мягко сказали. История самая загадочная наука, так как скрывает за покровами и личинами вечно двойственный, если не больше, вечно противоречивый и навеки искажённый до безобразия истинный лик. Даже противоположные по своей сути сведения от источников могут являться истинными. Всё зависит от того, чью сторону представлял рассказчик.

– И всё же вам что-то известно?

– Вы точно хотите знать, каким был Гюнтер, князь Самолвы, вице-гроссмейстер Ордена Меркурия, серый кардинал Ливонии, учёный, колдун и меценат Православной церкви? Понимаете, что узнанное будет настолько не вписываться в прописные истины современной истории, что вы никогда, подчёркиваю, никогда не сможете опубликовать свой труд? Замечу, даже рассказывать об этом станет не безопасно. Наука не приемлет мистики. Сочтут сумасшедшим.

– Откуда? Откуда вам это известно? – заволновался Дистергефт. – Было только одно-единственное упоминание, – пробормотал он, – и оригинал рукописи никто не… Расскажите мне всё! Я готов к этому. Шлиману тоже пророчили психиатрическую лечебницу.

– Тогда вам придётся уделить этому вопросу куда больше времени, чем вы располагаете. Информация обширна, – указывая на полку с альбомами, – а выносить фотокопии, тем более артефакты, я не позволю. В вашей же ситуации каждый час на счету. Война, знаете ли. К тому же у вас, наверно, есть свои планы, а как всё закончится – милости прошу, с удовольствием устроим дискуссию.

– Минуточку, вы только что обмолвились… У вас есть связанные с Гюнтером артефакты? Какая удача! – Не обращая внимания на предостережение и намёки, он буквально навис надо мной. – Я смог разыскать только одну затёртую серебряную монетку, отчеканенную при Штауфене, где с трудом просматривается изображение белки, зато есть дата. Она у меня с собой, хотите, я сейчас её принесу?

– Только одну? Я думал, что их должно было остаться гораздо больше, – и, видя недоумение на лицах, пояснил: – Ах, да, слишком хорошее серебро – переплавляли. Варварство, конечно, но за блага всегда приходиться платить, – посетовал я, – нумизматика знает примеры и похуже. Гюнтер владел несколькими рудниками, и когда сыну Ярослава потребовалась помощь, то ссудил ему пару тонн серебра в монетах. Насколько я знаю, в Сарае из них начеканили дирхемов. Впрочем, в качестве залога за папку с документами сгодится.

Услышав про деньги, Дайва отдёрнула руку от трубочки со сгущённым молоком и отодвинула от себя недопитую чашку какао, изобразив на лице маску презрения, словно увидела на скатерти счёт, который придётся закрыть. На минуту настала тишина. Не будет лишним напомнить, что в глубине души всё это время было понимание о недавних поступках, ведь проникли они во двор чужого дома и вели себя подобно разбойникам. Нет, угрызений совести Дайва не испытывала, меры социальной справедливости, особенно по отношению к буржую применять можно. Однако осознание, что поступили они с профессором не совсем правильно, и по-хорошему им бы стоило загладить свою вину перед хозяином, хотя бы с материальной стороны, вдруг стало тяготить. Об этом подумал и Петер Клаусович, лихорадочно ставший подсчитывать дни до аванса, протирая стёкла пенсне платком. Когда же осознав тщетность своих умозаключений, он выпрямил спину и произнёс давно продуманную с оттенком смущения в голосе фразу:

– Не поймите меня неправильно, но на сегодняшний момент у меня есть некоторые затруднения, материального свойства. Тем не менее, как только появится возможность, я непременно оплачу все затраты, связанные с нашим пребыванием.

– Возможно, вы меня неправильно поняли. Простите, немного увлёкся. То, что принято в среде коллекционеров, никоим образом не распространяется на рамки приличия в обыденной жизни. Ваше предложение неуместно и к тому же излишне. В моём доме действует закон гостеприимства, так что не стоит беспокоиться. Тем более что вы находились почти в катастрофическом положении и не только не имели крыши над головой, так и ко всему прочему были банально голодны. Посему к этим вопросам больше возвращаться не станем. Я хотел поговорить совершенно на другую тему, кое-что прояснить для себя. Времени для беседы у нас немного. Насколько я понимаю, вы не рассчитывали здесь задержаться?

– Да, вернее нет, это входило в наши планы.

– Хочу вас огорчить, дом хоть и стоит в глухом лесу, но дорожка к нему есть, и рано или поздно придётся столкнуться с неприятностями оккупации. Вы понимаете, какую ответственность хотите на себя возложить? Я не смогу постоянно находиться тут. К тому же здесь нет подсобного хозяйства, даже элементарной приусадебной грядки. Вопрос пропитания встанет для вас так остро, что более ни о чём вы и думать не сможете и закончится всё печально.

– Вы намекаете, что мы нежеланные гости?

– Увольте, я пояснил ситуацию, в которой вы с молодой барышней оказались волей злого случая. Впрочем, раз вы ещё живы, то возможно, бог проявит заботу и далее.

Историк задумался. В скором завершении войны он не сомневался, по крайней мере, хотел в это верить. Значит, требовалось немного потерпеть, а там уже всё станет на свои места. Уйти от столь желанного источника информации не хотелось и вовсе. Сам бы он мог просуществовать пару недель на одной выловленной в реке рыбе, да и немецких солдат он не боялся. Был у него один запасной вариант. Коллега из Берлинского университета, столь охотно предоставлявший бесценные материалы для его диссертации, тоже просил кое-что сделать. То фотоальбом передать одному знакомому, то по определённому адресу зайти, поинтересоваться, как здоровье у какой-то тётушки. Выполнял Петер Клаусович эти несложные поручения, а вспомнил об их странности только тогда, когда из бандерольки извлёк книжицу, а в ней на сорок первой странице текст, к автору произведения совершенно не относящийся. Писалось на той странице письмо: как высоко ценят его помощь университету, что не забывает свои германские корни, а также сообщался адрес и номер телефона с именем абонента в Берлине, куда можно позвонить, хоть днём, хоть ночью, если возникнет необходимость. Помимо этого, коллега с той стороны был абсолютно уверен, что Гюнтер Штауфен обладал алтарём из янтаря, который следует искать и в случае обнаружения находку скрыть. Поделиться же этой информацией с другом из Берлина будет вообще хорошо, так как тому, кто найдёт – и премии, и слава, и должность в университете. В каком? В каком пожелаете. Скудоумием Петер Клаусович не страдал. Сразу сообразил, куда тёмная дорожка ведёт, и даже поначалу испугался, но великая вещь преданность Родине. Кровью на роду было написано: «Отныне наша земля здесь!» И раз обманули его единожды, то на грабли предательства он более не наступит. А вот использовать это сомнительное знакомство, если жизни будет угрожать опасность можно. Только в прикупе оказалась Дайва, а раз обещал Дистергефт незнакомой бабушке присмотреть за девочкой, то обещание выполнит. Иначе грош цена ему будет и позор на весь род. Спустя минуту он дал ответ:

– Алексей Николаевич, я пришёл сюда вместе с Дайвой, с ней и уйду. Но если есть возможность нам остаться, то не прогоняйте. Я столько сил потратил на эти исследования, что они для меня цель и смысл жизни. И вот, я сталкиваюсь с человеком, который обладает столь нужными для меня знаниями, которые я нигде не смогу получить. Вы правильно заметили, идёт война, а значит, всякое может произойти в следующую минуту. Защитить племянницу у меня получится. Обещаю! А вот с остальным… подскажите, как нам быть?

– Вы даже не представляете всей серьёзности ситуации, в которой оказались. Сегодня, до полудня, я ещё могу подсказать, как выйти к линии фронта и перебраться на ту сторону, вечером уже нет. Только с риском для жизни. Не хотите? Что ж, это ваш выбор. Хорошо, если вы так уверенны, это ваше «остальное» я возьму на себя; но давайте сразу договоримся. В моих с вами отношениях будут некоторые правила. Первое и основное – слушаться меня беспрекословно. Считайте, что я мобилизую вас. Второе и последнее – делать всё, что скажу, как бы нелепо или опасно это ни выглядело. Только так вы сможете выжить, да ещё пользу принести. Особенно это вас, мадмуазель, касается.

– Никакая я не мадмуазель, – воспротивилась девочка.

– Дайва! – одёрнул её Петер. – Немедленно прекрати. Мы согласны со всеми условиями.

– Правильное замечание, – продолжил я, – больше не мадмуазель. Учитывая ситуацию, подходяще говорить: фройляйн Дайва. И зарубите себе на носу, соизвольте при обращении к собеседнику упоминать герр. Для всех вы немцы, приехавшие сюда перед войной к своему родственнику. С этого момента я жду от вас только холодной рассудительности, вежливости, скромности в быту и выдержки в преследовании целей. Придётся сменить одежду. Та, что сейчас – не практична. Что такое попасть без головного убора в лес, уже известно?

Девочка кивнула. Вчера она запуталась волосами в сухих ветках, и было ощутимо больно, когда, не заметив этот казус, пыталась срезать гриб. После этого случая, как ни жалко было, надевать выходной берет, купленный на углу Аптекарского проспекта, а волосы дороже. Получить же обновки, так для девочки это в радость, посему Дайва продолжила слушать уже с улыбкой и трубочка с какао вновь оказались в её руках.

– Сегодня я покажу вам дом, – продолжал я, – ваши спальни и как пользоваться некоторыми приборами, особенно в туалетной комнате. После обеда можете принять ванну и постирать бельё в стиральной машине. Радио удобно слушать в кабинете, а в гостиной вечером посмотреть кино.

– У вас есть кинопроектор? – удивился Дистергефт.

– Не только. К нему собрана обширная фильмотека. Хотите посмотреть фильм с Диной Дурбин?

Конечно, гости захотели посмотреть кино, забыв обо всех неприятностях и лишениях, свалившихся на них с началом войны. На этом наш завтрак был закончен. Дайву отправили мыть посуду, а Петер Клаусович, немного смущаясь, поинтересовался насчёт табака и, получив утвердительный ответ, вышел со мной во двор. Как я и обещал, начал накрапывать дождь. Скрывшись под навесом крыльца, я протянул Петеру портсигар. На юго-востоке стала слышна канонада.

– Генерал Качалов пошёл на прорыв, – прокомментировал я.

– Снарядов у него негусто, – глубоко затягиваясь, ответил Дистергефт, – да и гаубиц кот наплакал. Я ж в Гражданскую артдивизионом командовал.

– Вот как, то-то я смотрю, что вы при звуках орудий как-то подтянулись, стали прислушиваться, а взгляд цепляется за ориентиры. Вы что заканчивали?

– Михайловское артиллерийское. Выпуск одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

– Ускоренные? Чин прапорщика и на передовую?

– Нет. Отучился от и до. А вот на передовую я не попал. Революция… новая власть, не по совести мне стало Керенскому и иже с ними служить. В отставку подал. Потом снова призвали, красный бант, вы понимаете…

– А большевикам, значит, по совести?

Ну не хотел Дистергефт отвечать на этот вопрос. Врать не хотел, а правду и сам не знал.

«Все тогда говорили, – подумал Петер, – что воюют за землю Русскую. Только проиграли в итоге как те, так и другие. Господи, нет для России времён хуже смуты. И сейчас смута начнётся. Дети тех, кто пожалел, что за землю воевал и ничего толком не получил, снова за винтовки возьмутся. Злобу свою на остальных вымещать. А что я? За большевиков пошёл, потому что они новый мир, равенство и братство обещали? Нет. Просто за другом, за компанию пошёл».

Посему и ответил так, как тот комиссар из восемнадцатого года, вопросом на вопрос.

– А вы кому служите?

– Земле Российской! Ей и только ей. Она меня вырастила, выкормила и всему обучила. И сейчас она в опасности. Родина-мать зовёт землю Священную защищать. Пришло время каждому из нас долги отдавать. Согласны?

«И вправду… верно говорит хозяин дома: Родина-мать зовёт. Только что я один сделаю? Хотя какой-то план у него наверняка есть», – подумал про себя Петер и произнёс:

– Я вижу, вы что-то задумали? Так знайте, служить Отечеству у Дистергефтов в крови. Видимо, действительно настало время отдавать долги. Можете рассчитывать на меня.

– Я рад, что вы меня поняли, Петер Клаусович. Вы же германских кровей? Поволжье?

– Немец! Никогда этого не скрывал. Из Судака, это в Крыму.

– Приходилось там бывать. Климат просто великолепный. Родители, родственники на полуострове остались?

Собеседник отрицательно мотнул головой.

– Перебрались обратно, в Швабию. Вот судьба-то, откуда пришли, туда и вернулись. По окончанию службы, если оставались в живых, Дистергефты заканчивали свой век в Судаке. Вы правильно подметили, великолепный климат. А что ещё нужно человеку, в чьих лёгких больше пороха, чем воздуха? У меня две сестры, младшие. Тринадцатого ноября двадцатого года отец сражался под Симферополем, добровольцем, а потом на яхте добрался до Констанцы. У нашего соседа по улице яхта своя была, он и увёз моих, от греха подальше. Спустя годы я узнал, что иного выхода для них не было. Про тот ужас[3] сейчас не принято вспоминать, но тех, кого он коснулся, не забудут об этом никогда.

– Переписываетесь?

– Как сказать, – почесав кончик носа, ответил Петер Клаусович. – По почте боялся, только весточки передавал. Есть у меня в Берлине коллеги, будь они неладны, через них и посылал. Ну и они, соответственно, мне от моих слали.

Сигарета в руках Петера стала тлеть почти у пальцев, и он стал смотреть по сторонам, куда бы выкинуть окурок. Увидев, как я показываю на старое ведро, он с благодарностью кивнул и ловко зашвырнул остаток сигареты, как гаубичный снаряд, по крутой параболе.

– Петер Клаусович, оставьте его себе, – сказал я, протягивая портсигар, – нам ещё многое надо успеть перед моим отъездом. Кстати, попрошу вас об одной услуге, обучите девочку пользоваться столовыми приборами.

Дел и вправду было невпроворот. Так что, не тратя времени на различные условности, я решил посвятить Петера Клаусовича в круг его первостепенных забот. Едва мы разобрались с гардеробом и насущными вопросами, как настало время обеда. За столом я рассказал о том месте, где волей случая оказались мои гости, немного о себе и о видении сложившейся ситуации в целом. В своё время мне стоило немалых трудов, дабы участок непролазного леса, где стоял дом, стал пользоваться дурной славой в округе. Местные обходили его стороной из-за различных слухов о блуждающих болотных огнях, не упокоенных мертвецах и прочей нечисти, а другого мне было и не надо. Пришлым рассказывали о чарусе, в которой сгинули не один десяток любознательных, познавших коварство трясины. Конечно, были люди, которые знали, что дом обитаем, но их количество можно было пересчитать по пальцам одной руки. Как бы удобно это ни было, но накатанный жизненный уклад пришлось поменять. Первый раз в сорок первом году я появился в конце апреля, а уже в мае, на праздник, с оказией навестил близлежащий районный центр, как уже свой, чуть ли не местный. Причиной этого была проверка телефонного кабеля, проложенного в основном по дну реки. До этого момента в усадьбе была прямая связь с почтой Хиславичей, о существовании которой почтовые работники даже не догадывались. Для них мой звонок воспринимался как иногородний, и я мог связаться практически с кем пожелаю. Подняв трубку и поняв, что «халявы» почему-то нет, а сигнал поступает, я собрался в дорогу и вышел за дверь. Каково было моё удивление, когда во дворе я застал то ли беглого зека, то ли заплутавшего путника, пытавшегося вскрыть амбар. Проделав необходимые манипуляции с пистолетом, я направился к нарушителю спокойствия, и ничего умнее не придумал, как окликнуть его. Только я крикнул, как тут же получил удар в грудь, слившийся с сухим треском выстрела. Подельник ломавшего дверь амбара стоял чуть в стороне и стал мне виден в самый последний момент. Сам он был маленький, метра полтора, в кепке, надвинутой на самые глаза. В руке у него был револьвер, едва видневшийся из широкого рукава пиджака, явно с чужого плеча. От неожиданности я упал, выдохнув что-то короткое и нечленораздельное. Бронежилет защитил, но в груди просто горело огнём. Мужичок возле амбара обернулся, небрежно бросил взгляд и вновь занялся своим делом, обронив пару неприличных слов на каком-то суржике, похожем на польский язык. Меня посчитали убитым. Теперь, когда стрелявший приблизился, я смог разглядеть этого человека: пиджак не виноват в том, что висел на нём, он был пошит на обычный рост и на обычного мужчину. Просто стрелок был уж очень щуплым и походил на подростка, но с оружием в руках, а это решало всё. Как только он, обрадованно известив своего приятеля звонким голосом по-русски о новых сапогах, я выстрелил. Сначала в коротышку с револьвером, а потом во второго. По два выстрела на каждого. Низкорослый согнулся пополам, обхватив руками живот, упал на колени и заскулил, подвывая нечеловеческим голосом. Стоявший же у амбара не упал, хотя я был уверен, что попал в него, только присел и швырнул в меня молоток. С десяти шагов он промахнулся на какой-то сантиметр от моей головы. Ещё две пули в него, одна из которых угодила в шею, и кровь брызнула как из лопнувшего шланга. Несмотря на рану, он ещё сделал пару шагов, и я всадил в прущего на меня как танк здоровяка остаток магазина. За эту минуту я взмок, ощутив, как пот бежит по спине. Всё же молоток чуть не убил меня. Отдышавшись, я встал с земли и смахнул кепку с мелкого. С револьвером была женщина. Короткая стрижка под мальчика, подведённые глаза и румяна на щеках. Её спутник, настоящий атлет, с которым не захочешь встретиться в рукопашной, имел в кармане на груди золотой крест четвёртого класса. Таким награждали только наиболее отличившихся польских офицеров. Каким образом они угодили сюда и что собирались делать, я так и не узнал. Ни бумаг, ни каких-либо документов с ними не было. Не стала стрелять бы в меня женщина, может, и разошлись бы миром. А с ворами и убийцами, каковы бы ни были их заслуги в прошлом, разговор короткий – смерть. Именно тогда я установил камеры наблюдения, которые для несведущего человека были не более чем торчащими из стены деревянным декором, и не выходил за дверь, пока не просматривал хотя бы получасовую запись, не считая наблюдения в реальном времени. Так что в Хиславичах, несмотря на наличие велосипеда, я оказался только к обеду. И то спасибо попутке из Починок, спешившей дальше, в Мстиславль. Доехал с ветерком и в относительном комфорте, так как сидел в кузове, и десятком анекдотов настолько расположил к себе шофёра, что прямо к двери почтамта подвезли.

На почте посетителей не было, празднование Первомая перешло от трибунных мероприятий к застольным, и народ собирался поближе к гармони. За перегородкой сидела сортировщица, телефонистка и кассир в одном лице. Меня здесь знали как инженера из Смоленска, бывшего в прошлом году с бригадой подсобных рабочих, установившего новый телефонный коммутатор и радиорепродуктор взамен внезапно перегоревшего. Встретили меня с радостью. Но не только потому, что с собой я привёз гостинцы: шоколад – детям начальника почтового отделения, крутившимся тогда возле меня как цыплята, и блеск для губ – Авдотье Никитичне, моложавой двадцатисемилетней барышне, тщетно пытающейся повторно выйти замуж. Всё объяснялось счастливым избавлением от возникшей проблемы. Каково же было моё удивление, когда мне сообщили о поломке моего же коммутатора. Случилось это утром и ещё человека не успели послать за мастером, а я тут как тут; как не обрадоваться? Пришлось разбирать. Электромагнитное вызывное реле, которое считается почти вечным – сгорело. Реле моста питания тоже. Батарея на десять вольт (ГБ-10-У-1,3) признаков жизни не подавала и выглядела так, словно инструкция по эксплуатации ничего не значащий документ. Но самое невероятное, мой встроенный коммутатор был отсоединён. Видимо, Авдотья Никитична или её начальник пытались починить самостоятельно и, заметив лишние детали, решили их отключить. Когда же я спросил, лазил ли кто-нибудь, то оба дружно ответили: нет! Клятвенно заверив, что завтра привезу новые детали, которые есть только в Починках, я укатил. На следующий день моего появления ждал уже милиционер. Органы правопорядка тоже остались без связи, а сводку после праздника подавать надо. Поздоровавшись и вывалив на стол перед Авдотьей Никитичной ворох плакатов: по технике безопасности, соблюдения режима секретности и разнообразной агитационной тематике, по типу – «Овладевая техникой, будь первый в рядах строителей социализма», я принялся за ремонт. Участковый отобрал к себе в контору пяток плакатов, связанных с его работой, и, узнав, что связь восстановится не раньше чем через час, убыл восвояси, подальше от горящих глаз телефонистки, жестикулирующей ему всеми известными способами, что неплохо бы было оставить инженера наедине с ней. Я-то думал, что она мне дружбу предложит, ан нет. Служащую заинтересовала косметика, с которой в области, да и чего греха таить, в самом Смоленске, мягко говоря, было не очень. Выслушав, какие тяготы и лишения приходится преодолевать интеллигентной женщине с мизерной зарплатой, пришлось пообещать посильную помощь. Так я обзавёлся нужным агентом. А вскоре уже никто не обращал внимания на изредка заезжавшего инженера из Смоленска и появлением на телефонистке дефицитных даже в столице чулок со швом, вкупе с изящными наручными часами и летними туфлями. Только поговаривали иногда, мол, снова к Авдотье хахаль с подарками прикатил, а она бл**ь такая, перед каждым мужиком хвостом всё равно крутит. О ней и рассказал я Петеру Клаусовичу, намекнув, что вскоре ему придётся посетить посёлок и разыскать телефонистку. За её судьбу я не беспокоился. Она твёрдо была уверена, что выполняет секретную работу Коминтерна, и последнее время активно готовилась к новым условиям работы, а именно усиленно штудировала немецкий язык, беря уроки у школьного учителя Евгения Владимировича Ржецкого. Это и позволило ей занять прежнюю должность при новом режиме. Незадолго до оккупации Хиславичей, пятнадцатого июля, я позвонил ей и приказал вскрыть оставленный мною тайник. Там лежало письмо с инструкциями, деньги и записка для её учителя. Именно с этими людьми и предстояло повстречаться Петеру Клаусовичу, узнать их настроение, надобности и просто передать привет с гостинцами.

С момента знакомства с моими гостями прошло уже больше трёх недель. Как и обещал, через несколько дней после нашего разговора я «уехал». Как мне это удалось провернуть, гости не догадались. Для них я закрыл за собой дверь в полуподвал и вышел по подземному ходу. Петер Клаусович с Дайвой передали со мной письма в Ленинград. Одно было адресовано Равдониксу, где Петер сообщал, что жив-здоров, хоть и попал в переплёт, работает над диссертацией, близок к научному открытию и готов принимать корреспонденцию по адресу в Севастополе, но когда он её получит – не известно. Второе письмо было для родителей Дайвы. Написанное на шести тетрадных листах сочинение повествовало о событиях последних дней. Я заранее объявил, что письма подвергнутся перлюстрации, тем не менее пришлось ретушировать. По-моему, знать для родителей, что их дитя уцелело в адском водовороте эвакуации, гораздо важнее, чем выяснить подробности точного местонахождения. И вот, двадцать пятого августа я вновь оказался в сорок первом году, в доме под Смоленском. Со мной была перевязанная шпагатом пачка газет, папка для бумаг и крупный арбуз. Просмотрев записи камер наблюдения, я поднялся к себе в кабинет, где испугал своим появлением Петера. Он был настолько сосредоточен на чтении, что не услышал, как я поднимаюсь по лестнице, и выронил альбом с фотокопиями себе под ноги.

– Как вы оказались здесь? – промолвил Петер. – Двери же заперты.

– Я пришёл так же, как и ушёл, – сказал я, размещаясь в кресле. – Это сейчас не важно. Вы выполнили мою просьбу?

– Да, – быстро взяв себя в руки, произнёс Дистергефт. – Признаюсь, это не составило особого труда. Ваш документ не пригодился, меня даже никто не останавливал для проверки. Авдотья Никитична продолжает работать на почте. Очень красивая женщина, необычайно эффектна. Она так бойко говорит по-немецки, вы не предупреждали, признаюсь, я растерялся.

– Ничего удивительного. Она на треть немка. В тридцать восьмом овдовела.

– Что случилось?

– Её покойный муж был из одесских немцев, колония Мариенталь. В своё время трудился в Киеве, учил детей родному языку. Потом донос, неделя допросов с пристрастием, подорванное здоровье и чуть ли не ссылка сюда. Сами знаете, насколько жестокие нравы в преподавательском коллективе. Квартирный вопрос испортил не только москвичей. Продолжайте.

– Так вот, меня направили в недавно созданную управу. Руководит ею некий Ржецкий Евгений Владимирович. Ему я передал записку от Авдотьи Никитичны, и мне выдали временное удостоверение личности, недействительное для разъездов. Дайву я записал на свою фамилию. Он же сказал мне сдать имеющиеся у меня велосипеды, лыжи и голубей. Велосипед пришлось там и оставить. Что ещё, – Петер подошёл к висящему на стуле пиджаку и вынул из кармана сложенный вчетверо листок, – вот, я записал на всякий случай. «Административное устройство по волости утверждено такое: в самой волости – управа, там бургомистр, писарь, бухгалтер, агроном и сельхозгруппа, которой подчинены заготовительные и налоговые органы, а также волостная полиция порядка; в деревнях – староста, заместитель волостного агронома и один полицейский из расчёта на двадцать дворов». Мне надлежит поступить на службу, либо устроиться на работу, иначе будут неприятности. Все прибывшие в посёлок обязаны отметиться в комендатуре, что я и сделал. После этого вернулся сюда.

– Ясно, – недовольно произнёс я. – Велосипед, конечно, жалко. Как обстановка в Хиславичах? Что видели, какое настроение?

– Страх. Всё пропитано страхом. Как рассказала Авдотья, пока шли беженцы, местные скупали у них скот, утварь, одежду. Немцы всё отобрали. Переписали поголовно евреев и заставили их нашить на рукав жёлтую повязку. Срок дали один час. Кто не успел – расстреляли. В этот день, говорят, в госпиталь машина пришла с ранеными, так на заднем дворе уже мест для могил нет, вот и зверствовали. Магазин не работает, на рынке пустота. Хотел молока купить – не вышло. На консервах сидим. Одно хорошо, сумел подстричься. Евгений Владимирович рекомендовал парикмахера. Рубли не принял, а за шоколадку согласился.

– Спасибо, Петер Клаусович. Вы прекрасно поработали, а теперь, как я обещал, держите фотографии артефакта.

Петер принял снимок и, подойдя поближе к окну, тут же схватился за увеличительное стекло. На фотографии был меч. Лежавшая рядом с ним градуированная рейка указывала его длину. Второе фото являлось увеличенным снимком лезвия, где едва просматривалось потускневшее травление, клеймо кузнеца Данилы из Смоленска. На третьем снимке рукоять с крупным янтарём, вставленным в стальное кольцо.

– Какая сохранность! – восхитился Дистергефт. – Но где подтверждение о принадлежности предмета Штауфену?

– Я ждал этого вопроса. Вот снимок обратной стороны лезвия. Читайте монограмму.

– Потрясающе. Надпись на латыни немного затёрта, но читается. Никогда не слышал о Ордене Меркурия. Скажите, вы видели клинок? Где он находится?

– Видел и даже держал в своих руках. Это один из предметов частной коллекции. В конце тринадцатого столетия меч в качестве трофея захватил Карл Анжуйский, в пятнадцатом его выкупил у Джованны II вюрцбургский епископ, а почти через сто лет Юлий Эхтер фон Мешпельбрунн отдал его за некоторую услугу одному русскому боярину Ивана IV по имени Илья. Его потомки и владеют им, как и остальными артефактами, до сих пор. Боюсь, ни вам, ни кому-либо другому коллекцию посмотреть не удастся. Во-первых, она очень далеко; а во-вторых, владелец пожелал остаться инкогнито. Из документальных подтверждений есть только копия купчей с описанием. На начало нашего столетия оригинал находился в архиве замка и, по-моему, до сих пор там. Окажетесь в Баварии, поинтересуйтесь.

– Может? – с надеждой в голосе спросил Петер и поджал губы, когда я отрицательно покачал головой.

– Мы слишком увлеклись. Есть дела насущные, и они никуда не денутся. Для начала ознакомьтесь вот с этими бумагами, – я протянул Дистергефту папку, – в Имперском министерстве оккупированных восточных территорий создана интересная организация. В её состав входит ряд гражданских лиц аналогичных с вашей профессией. Скорее всего, вы их даже знаете. Эти учёные занимаются грабежом; шныряют по музеям, потрошат коллекции, вывозят библиотеки. Полномочия у них очень серьёзные. Понятно, что это не афишируется, но власти на местах в курсе, что они есть, так что грех не воспользоваться этим.

Я даже предположить не мог, насколько я угадал. Пробегая глазами по бумагам, Дистергефт брался за платок. От волнения у него выступал пот на лбу, а пенсне предательски соскакивало. Когда предварительное ознакомление было завершено, я продолжил:

– Обстановка такова, что очень скоро в Смоленске станут выпускать газетное издание. Как это будет обзываться: «Брехушка», «Обмани себя – продайся оккупантам» или как иначе – значения не имеет. Важно лишь то, что советские граждане оказались отрезаны от правильных средств массовой информации. Необходимо побороть страх, о котором вы, Петер Клаусович, упоминали. Поэтому мы начинаем операцию под названием «Редакция приносит свои извинения о недоставке газеты в срок». Советские люди должны знать, что их не оставили.

Партию в два десятка газеты «Правда», спрятанную в потайной карман на спине пиджака, Петер повёз на почту, оседлав новый велосипед уже следующим днём. Только теперь перед въездом в Хиславичи он прятал его в лесу, пристёгивая специальным замком к дереву. Авдотья Никитична, получив газеты, подняла список подписчиков и разнесла «Правду» после работы по домам вместе с какими-то бланками из управы. К сожалению, подобное распространение прессы продолжения не получило. Кто-то испугался провокации, и большинство газет, оказавшихся в гетто, сами евреи принесли в комендатуру. Судьба этих несчастных оказалась печальна. Сам же Дистергефт навестил госпиталь. Сочувствующий своим соотечественникам немец подозрений ни у кого не вызвал, тем более что с собой он принёс наполненный зёрнами кофе кулёк. Врачи были в восторге, раненые раздували ноздри в попытках вдохнуть как можно больше столь забытого аромата. Естественно, напиток достался только офицерам. Солдаты довольствовались «вторым отжимом», это когда гущу заварили повторно, но даже его предпочли эрзацу. Об этом случае доложили, и из комендатуры примчался фотограф-любитель, недавний пациент госпиталя, запечатлевший Дистергефта на фоне выздоравливающих солдат с кофейником и чашками. Представитель научных кругов и вермахт, иначе знания и сила в одном флаконе. Подобные аллегории во время войны всегда в почёте. Вскоре этот снимок был опубликован в Рейхе, в газете «Атака», а Петер Клаусович стал узнаваемым лицом, перед которым теперь открывались многие двери, по крайней мере, в больнице уж точно.

Перед двумя путниками, вышедшими из леса на большак, открылось широкое холмистое поле, на котором сновали фигурки людей, вяжущие последние снопы. Высокий, широкоплечий мужчина в однотонном костюме по последней венской моде и маленькая девочка с беретом, из-под которого выглядывали две косички, шли и о чём-то беседовали. Дорога, подобно ленте, извилисто петляла, обходя возвышенности и, казалось, что конца ей не видно. В первый день осени Петер Клаусович пришёл в Хиславичи вместе с Дайвой. В одной руке он нёс портфель, а второй держал девочку за ладошку. Одетая в белую блузку с галстуком и тёмно-синюю юбку, как её немецкие сверстницы из «Союза девочек», Дайва смотрелась бельмом на глазу среди поселковых детей. Улицы, за исключение предместья, отделённого от центра села оврагом пустовали. И если в русской части, где поселились оккупанты, и было хоть какое-то движение, мальчишки кричали: «Смотрите! Немка, немка идёт», – кидая в мужчину с девочкой огрызки груш, то по окольной дороге к управе их встретила тишина. В Хиславичах к тому времени существовало гетто со всеми его правилами и на дорогу выглядывали в основном старики, которые уже ничего не боялись. Пройдя мимо беседки госпиталя, Петер поприветствовал вышедшего покурить врача и, приняв его приглашение, присел на лавочку. Дайва пристроилась чуть в стороне.

– Петер, – начал разговор врач, – у вас дочка – красавица.

– Племянница, – поправил его собеседник.

– Извините. Зря вы водите её по улице. Заместитель коменданта Майс любит устраивать публичные казни. Я вам как педиатр говорю, это зрелище не для детской головки.

– Что делать, – посетовал Дистергефт, – начался учебный год. Иду в управу, узнавать, будет ли работать школа?

В этот момент к госпиталю подъехал автомобиль. Из «фиата», прозванного в народе за компактность «мышкой», выскочил солдат. Оббежав машину сзади, видимо, чтобы не загораживать своим телом «царю и богу» Хиславичей в одном лице архитектуру бревенчатого дома, открыл дверь, вытягиваясь в струну. Спустя пару секунд из салона высунулись начищенные до блеска сапоги, а затем вальяжно вылез и сам пассажир. Начальник района Шванде. Брезгливо посмотрев на покрытый пылью и грязью автомобиль, немец прошёл рядом с беседкой по дорожке к крыльцу и как только денщик-водитель подсуетился с дверью, исчез в приёмном покое госпиталя.

– Бог шельму метит, – усмехнулся врач, – Шванде подхватил какую-то срамную заразу ещё в Польше. За порошками приехал, тварь. Иногда, Петер, я сомневаюсь, что у таких, – кивок в сторону двери, – есть мать. Вот и всё, – посмотрев на часы, врач привстал с лавочки, – пойду ассистировать, сейчас привезут новых раненых. Говорят, под Ельней творится ад. Ребята передавали спасибо за кофе.

Управа находилась в коротком переулке, который все называли по фамилии первого владельца дома. Здание бросалось в глаза ещё с улицы, своим просторным, «в двенадцать столбов и двенадцать венцов» особняком, широким двором, как и положено обнесённым забором из отёсанных досок и ярко-красных ворот, вот уже много лет висевших на почернелых дубовых вереях. Отчего их не покрасили, вместе с воротами, наверняка таким вопросом задавался ни один десяток проходивших здесь людей. Тем не менее у каждого строения есть своя неразгаданная тайна. Эта объяснялась просто – скаредность. С приходом Советов хозяин дома выкрасил ворота остатками дорогой краски, стараясь подчеркнуть свою принадлежность к новой власти, но так, чтобы в случае чего, не сильно бросалось в глаза. Это ему не помогло. Сначала его раскулачили, а затем отправили рыть канал, где он и сгинул. Потеряв хозяина, всё с воротами осталось по-прежнему, а дом закрепился за колхозом, где разместилось правление, не иначе выбравшее его исходя из конспиративного опыта. Тыном двор выходил на небольшую пустошь, где с самой весны обычно росли лопух с крапивой. За ней простиралось колхозное поле. А с северной стороны, как раз где соприкасались эти участки земли, был глубокий овраг, который терялся в сизой полыни и постепенно раздавался в стороны, пока не достигал леса, затем распадался, образуя лощину, поросшую по краям репейником. Идеальный путь для скрытного отхода. В начале этого оврага было глинище, там брала глину для стен и печей вся деревня, потому почти всегда летом дорога под окнами в переулке была словно окрашена. И стоит задуматься, случайно ли у первого хозяина дома была фамилия Краснов? В самой управе Петер Клаусович задержался недолго. Как бывший учитель, Евгений Владимирович уже озаботился у начальства на предмет возобновления работы школ. Ответ был отрицательный, но не окончательный. Красная Армия вела наступление на Ельню и Рославль, вследствие чего немецкому командованию было не до проблем каких-то школьников. Хиславичи вновь могли стать прифронтовой зоной, но вслух об этом не говорили. Расставаясь, Ржецкий попросил на обратном пути заглянуть к фельдшеру, жившему недалеко от госпиталя. Кто-то активно строчил доносы в комендатуру, подкидывая их в курилку. Отличительная черта кляуз, со слов полицая-переводчика, читавшего их Майсу, состояла в каллиграфическом почерке и правильно расставленных знаках препинания. Исповедь стукача Евгений Владимирович не видел, а то б сам или с помощью учительницы русского языка вмиг бы определил негодяя. Чего греха таить: не одно поколение школьников прошло через их руки, и не одна тысяча тетрадей, проверенная под светом керосиновой лампы, а то и простой лучиной. Но то, что уже стали доносить, являлось тревожным сигналом для многих людей. Одним из них был местный фельдшер Семён Пантюхов, подавший перед самой войной заявление о вступлении в партию, и кто знает, будет ли в следующем доносе информация о нём? Из управы, перейдя дорогу, Петер заглянул в комендатуру. На приём к коменданту Долерману необходимо было записаться, сообщив цель аудиенции. Задумавшись, Дистергефт сказал секретарю два слова: «покупка машины». Тот с удивлением посмотрел на него и стал выводить пером буковки в журнале посещений. Едва он успел поставить точку, как зазвонил стоявший под лампой с зелёным абажуром телефон. Секретарь представился и соединил абонента с Долерманом. За дверью стали слышны слова: «Не имею возможности», «Все койки заняты», «Я не майор медицинской службы (Oberstabsarzt)», «Будет исполнено».

– Ганс! – раздался крик из-за двери.

Секретарь, он же, видимо адъютант, подскочил со своего места и предстал перед начальником.

– Немедленно организовать двадцать семь панцирных кроватей для госпиталя. Пусть Майс перетряхнёт всю эту жидовскую деревню вверх дном, и через три часа доложит о выполнении приказа.

– Есть!

– Из бывшей больницы наверняка остались врачи. Мобилизовать в помощь. Пока они работают, их семьи будут жить. И ещё, на переливание крови отобрать здоровых русских. Лучше детей. Пусть будет с запасом.

Услышав про детей, Петер Клаусович поспешил из комендатуры. Дайва одна оставалась на улице, и стоило кому-либо заговорить с ней, как стало бы понятно, что к немке она никакого отношения не имеет. Заученных слов из учебника (по типу: «родители запрещают мне разговаривать с незнакомыми людьми») хватило бы ровно до второго вопроса. Следовательно: то, что Петер выдавал её за свою племянницу, выглядело как минимум странно. К счастью, девочка стояла в гордом одиночестве возле доски объявлений, делая вид, что читает один из приказов, на немецком, кстати, языке. У Петера аж от сердца отлегло. Поправив шляпу, он подошёл к объявлениям, пробежал глазами и, взяв у Дайвы портфель, тихо сказал:

– Нам пора домой.

Как ни спешили они оказаться возле дома фельдшера, раньше солдат не получилось. К тому времени, когда Дистергефт выяснил, где конкретно живёт нужный ему человек, дом уже пустовал. Только какой-то паренёк что-то откапывал на огороде под присмотром мужичка с белой повязкой на руке, вооружённым охотничьим ружьём. Не задавая вопросов, Петер с Дайвой прошли мимо. К госпиталю из гетто потянулись люди, неся попарно кровати. Некоторые несли матрацы и подушки. Их сопровождали плачущие и причитающие старухи. Всё это шествие сопровождалось лаем собак, словно хвостатые просили вернуть добро хозяев обратно. Вдруг со стороны русской части села заголосили женщины. У них уводили детей, в основном мальчиков старше десяти лет. Эту какофонию звуков нарушил вид самолёта, за хвостом которого тянулся шлейф дыма. Сероватый, с жирными чёрными крестами бомбардировщик тянул на аэродром в Шаталово. Едва он скрылся за лесом, как раздался взрыв. В Хиславичах закричали «ура»! Кричал и фельдшер, сдёрнув с головы соломенную шляпу.

Бах! – раздался выстрел. Майс спрятал пистолет в кобуру и, не обращая внимания на начавшего возмущаться врача, назначил поисковую группу из трёх кавалеристов взвода охраны.

Фельдшер так и остался лежать у стены с радостной улыбкой на лице. Радостной – потому, что взорвавшийся самолёт это была победа; потому что на одно врага стало меньше; потому что проклятые фашисты на себе испытали смерть. Жаль лишь, что с собой не успел утянуть одного из них. И скальпель уже в руке был, и подошёл почти. Чуть-чуть не успел.

Разбившийся «юнкерс» обнаружили недалеко от Шимановки. Немцы выставили пост и больше этого кавалериста никто не видел. Узнать судьбу пропавшего можно было по листку бумаги. Нанизанная на ветку сломанной груши записка сообщала: «За каждого казнённого жителя Смоленщины мы закопаем одного из вас». Ветер вскоре сдул листок, а утонувшему в болоте немцу было всё равно, что напишут о нём. Полез он в трясину за портмоне погибшего лётчика, да надышался болотного газа. Много ли для асфиксии надо – две-три минуты подышать, и начинается головокружение, потемнение в глазах, а за ними общая слабость. Если сердечко слабое – этого достаточно, чтобы подкосились ноги и человек стал беспомощным. Оказавшиеся рядом мальчишки из Шимановки спасать врага в болото не полезли, зато листочек с надписью оставили. Единственное, побоялись подписаться, посчитав, что их косвенное участие в гибели фашиста не придаст авторитета пионерскому отряду. Где-то в это время и началась партизанская война в этих краях.

Утром третьего сентября Петер Клаусович попал на приём к Долерману. Выслушав «чокнутого историка», комендант пытался вспомнить, есть ли формуляр, запрещающий приобрести автомобиль в личное пользование не гражданину Рейха, но немцу по национальности? В памяти документ не объявился, и пришлось действовать по наитию, с известной долей прагматизма, когда истина зависит от множества переменных.

«Вермахту и так не хватает техники, даже у него нет служебной легковой машины. Все перемещения на пролётке с извозчиком, а тут какой-то «учёный прыщ» желает! Но как уверенно он себя ведёт. Надо отказать», – подумал Долерман и, не успев произнести слова, раскрыл рот от удивления.

– Я понимаю, – видя задумчивость коменданта, сказал Петер, – моя просьба выглядит необычно. Но то, чем я занимаюсь тут, очень важно для Берлина. Я мог бы дать телеграмму или позвонить своему товарищу профессору Поссе, и поверьте, вопрос бы решился незамедлительно. Однако тратить драгоценное время светоча науки, а тем более генерала Герхарда Утикаля считаю верхом попустительства.

В голове коменданта прозвенел звоночек. Фамилия какого-то профессора, известного в научном мире, ему ни о чём не говорила, а вот про Утикаля он слышал. Причём на уровне слухов, а они, как известно, зачастую стоят рядышком с правдой. Слухи же эти утверждали, что камрад Герхард Утикаль пользуется необычайным доверием у руководителя Имперского министерства оккупированных восточных территорий.

– Простите, герр Дистергефт, Вы имеете отношение к Айнзац-штабу Розенберга? – заинтересованно произнёс Долерман.

В ответ загадочный вздох, который можно было расценить как: «конечно, имею, только есть ли у тебя допуск, услышать правду».

– Но мне ничего неизвестно, – комендант прикусил губу, – …какие ценности могут быть в этой дыре?

– По понятным причинам я не могу об этом рассказывать, есть приказ генерал-фельдмаршала Кейтеля о содействии нашей работе и там всё чётко сказано. Хорошо, – видя, что Долерман ожидает хоть какого-то, понятного для себя ответа, Дистергефт пошёл с козыря. Настоящий игрок всегда знает, с какой карты, когда ходить. Его ни чёрт, ни сам сатана не собьют. И Петер сыграл: – Я напишу номер телефона в Берлине. При желании можете уточнить, кто такой Петер Клаусович Дистергефт и что значит для Германии наследие Штауфенов. Если вам будет недостаточно и этого, то у меня нет больше аргументов.

– Да, напишите номер, это бы сняло все возможные подозрения. Поймите, – стал как бы оправдываться Долерман, предлагая перо и бумагу, – по роду своей службы я обязан знать о каждом.

Спустя минуту он уже читал строчку цифр с фамилией. Позвонить в Берлин из Хиславич комендант теоретически мог. Заказать разговор через Смоленскую комендатуру при наличии свободной линии в Починках, затем дождаться соединения с Минском, оттуда с Варшавским узлом связи и лишь потом поговорить с абонентом в столице. Загвоздка была только в том, что ему пришлось бы ждать до самого вечера, не отходя от телефона. Слишком незначительную ступень он занимал в иерархии. Вошь – в масштабах Рейха.

– Тогда позвольте рассказать мне, – взял инициативу разговора в свои руки Петер, – как я вижу решение моей проблемы.

Комендант, соглашаясь, кивнул головой.

– Отступающие большевики бросили огромное количество автотранспорта. К сожалению, эксплуатировать какую-то часть легковых автомобилей весьма сложно, если не сказать опасно. Русские совершенно не умеют обращаться с техникой. Я готов выкупить не представляющий интереса для доблестного вермахта один из таких автомобилей, например, ГАЗ-М1, её ещё называют «эмка», и соответственно отблагодарить. Скажем, на всё это я могу истратить восемьсот рейхсмарок, если автомобиль будет ремонтопригоден и у меня не возникнет проблем с документами на него.

Комендант вновь кивнул, но уже с улыбкой, размышляя над словами профессора. «И надо было затевать всю эту историю про людей Розенберга? Хотя это объясняет наличие у него шальных денег. Сказал бы сразу, возьми, Долерман, восемьсот марок, да дай команду привезти из Починок одну из разбитых машин. На бывшей станции МТС их там с десяток стоит, сам видел. Как раз вчера поступил приказ о направлении туда на работы слесарей. Бригада бронетехнику ремонтировать не успевает, а легковушки так вообще в последнюю очередь будут. Значит, стоять им там долго и упорно, пока не заржавеют. Так что Герман, старый австрийский лис, мне не откажет, наоборот, с удовольствием избавится от лишнего хлама. Ну, «прыщ учёный», только тумана вокруг себя напустил. Одну минуту, а не совместить ли нам наши интересы?»

– Герр Дистергефт, завтра в пять утра я отправляю четверых русских в Починки. Вы удивитесь, но именно там есть возможность посмотреть на интересующий вас предмет. Рабочих повезут на комендантском грузовике. Вы же, как мне говорили, живёте в заброшенной усадьбе в двух часах хода отсюда?

– Да. Вверх по реке.

– Прекрасно, – поглядывая на карту района, произнёс комендант. – Ждите машину в Черепово, возле дома старосты. В пять тридцать, вас подберут. Не побрезгуете проехаться в кузове вместе с быдлом?

– Разве в кабине места не найдётся?

– Я не могу назначить вас старшим машины, – вежливо возразил Долерман. – В канцелярии на вас выпишут проездные документы.

– Хорошо, поеду в кузове.

– И ещё, человек, который будет всё решать на месте, из Вены, большой любитель кофе. Для получения хорошего результата будет не лишним сделать скромный подарок, – произнёс Долерман, руками показывая размер подарка, где-то на четверть фунта зёрен. – Для вас это не составит труда? Передать можно с водителем.

– Как я вернусь обратно? – забеспокоился Петер.

– Если всё получится, то на этом же грузовике вместе с вашим грузом. К тринадцати часам машина должна стоять у комендатуры пустой. С номером, как я понимаю, проблем не будет?

– Надеюсь, что нет, – неуверенно ответил Петер.

– Единственное, что посоветую, так это оставить на первое время прежний. Так многие делают, особенно проныры из люфтваффе. Поставим штамп нашей полевой почты, а буквы WH дорисуете на крыльях. Я больше вас не задерживаю.

– Спасибо, герр комендант, – произнёс Дистергефт, оставаясь сидеть на стуле. – У меня будет ещё одна просьба, служебного характера. С двадцать пятого июля введён двухзначный почтовый индекс, так мне на почте сказали. Без него мою бандероль принять не могут.

– А я чем могу помочь? – удивлённо ответил Долерман.

– Дело в том, что почта ещё не получила индекса этой территории[4]. Я не могу правильно написать обратный адрес. Фрау Авдотья отказывается пересылать бандероль.

Комендант чуть не схватился за голову.

– Герр профессор! Какие же вы учёные сложные люди! Вы можете проще изъясняться. Что конкретно от меня надо?

– Отправьте бандероль в Берлин по своему ведомству.

– Да я точно так же отправляю письма, как и все солдаты! Хотя что я объясняю. Давайте бандероль. Так, а марки где? Что-то много. Это рукопись?

– Не совсем, – еле слышно ответил Дистергефт.

– Ладно. Идите уже, Петер Клаусович, идите. Отправим бандероль. Завтра только не опаздывайте.

Петер вышел из комендатуры и утёр платком лоб. С момента отправки бандероли в Берлин начиналась многоходовая операция, после которой археолог становился самым настоящим «иезуитом войны». От него не требовались навыки ликвидатора, умения ножевого боя или скрытого минирования; всё оказалось гораздо сложнее: будучи на виду, ему предстояло прикрывать собою товарищей.

Дистергефта я встретил у края лесного бора, в полуверсте от Хиславичей. Увидев, что я вооружён, Клаусович как-то обмяк и даже стал ниже ростом. Но парочка шуток, два-три анекдота и «профессор» повеселел. По дороге он рассказывал, как сумел договориться, и что ни свет, ни заря ему придётся переть в Черепово, и что он совершенно не понимает, где будут сгружать автомобиль, так как грузовик по мостику не проедет. Пришлось раскрыть часть плана. На самом деле Петеру Клаусовичу машина была нужна как собаке пятая нога. Он-то и с телегой, запряжённой лошадью, плохо справлялся, не говоря о «стальном коне». Но тут был важен сам факт наличия авто. Даже если бы Петер и научился «шоферить», то всё равно бы не перестал интересоваться запасными деталями, топливом и всем тем, что связано с обслуживанием автомобиля. На данный момент восстановление «эмки» означало регулярную возможность официально посещать Починки, или, при некоторой удаче, и иной районный центр. Сначала самому Дистергефту, а потом, возможно, и нанятому водителю. Легальное передвижение на первых порах для снабжения подполья, в том числе и газетами, вот чего я добивался. Как только это было выяснено, Петер изъявил желание взять с собой в дорогу какую-нибудь агитацию. Ведь проезжать они будут через несколько деревень, и он сумеет незаметно скинуть с кузова листовку, газету или какую-нибудь брошюру. Отказывать не стал.

В три часа утра я посадил Петера Клаусовича на велосипед, снабжённый фонарём, поправил резинку на багажнике и, объяснив, как добраться до хутора Тростянки, где и придётся сгрузить «эмку», а оттуда по дороге на Черепово; запер за ним ворота. Дистергефт из озорства трынкнул звоночком и закрутил педали, освещая себе путь. Спустя два часа, вслед за Петером, вышел и я. Дайва осталась на хозяйстве с методическим пособием по радиостанции. Успехи у девочки были потрясающе. Безусловно, занятия в радиокружке заложили тот самый базис, без которого никуда, а присовокупив усердие, трудолюбие и талант – результаты превосходили все ожидания. Ей не хватало только усидчивости, но это было поправимо. Она уже знала, как настроить на приём или передачу практически любую рацию, которые были у меня. Умела работать как в телеграфном, так и в телефонном режиме. И один раз, думая, что никто не узнает, передала в эфир послание для своей мамы. Ребёнок, что с него взять?

К деревне Прилепово, по мало исхоженной лесной тропинке, двигаясь параллельно реке, я добрался через час. Чаща простиралась отсюда от самой реки, прерываясь на широкую подковообразную поляну, где и расположились дома, и уходила дальше, отдав покосным лугам весь северо-запад. Здесь, у приметного дерева, в двухстах шагах от околицы у меня был тайник. Вынув из футляра бинокль, я осмотрел местность. Ничего примечательного, деревня как деревня. На берегах Сожа они все примерно одинаковые: с соломенными крышами на избах и гумнах; с волнистыми, обязательно разнообразной высоты изгородями бесчисленных огородов; с фруктовыми деревьями вдоль дороги. Так было и пятьдесят лет назад, и сейчас ничего не изменилось, хотя кое-что добавилось. Недавно появившиеся электрические опоры в виде столбов, просмоленные на аршин от земли, несущие на своих ярко-белых изоляторах провода. Смотришь на всё это – вроде как и войны нет, даже лошадь с жеребёнком пасётся. Почти полтора десятка дворов, если точно по шнуровой книге – шестнадцать, но не всё так просто.

Военного гарнизона для мелкой деревушки оккупанты не оставили, только назначили старосту. Точнее он назначил себя сам, даже хлеб-соль преподнес немецким мотоциклистам в июле, чем заслужил доверие. А затем и удивление, когда разведывательный взвод фашистов танковой дивизии генерала Шааля, следуя указателям на столбиках, встретил возле его дома накрытый накрахмаленной скатертью метров в пять длиной стол; с водкой, с караваем, с салом и даже патефоном, игравшим песни чуждой здесь, но радостной для германского слуха Цары Леандер. То, что немцы задержались в Прилепово на пару часов, тем самым дав возможность эвакуировать техников с Шаталовского аэродрома, знали единицы. Одним из них, который и рассказал о хитрости, был участковый из Хиславичей, успевший ускакать на лошади буквально из-под носа фашистов. В начале августа, когда у оккупантов стал вопрос об усилении местной власти за счёт полицаев, староста, не дожидаясь помощи, в свою очередь учредил силы самообороны из трёх братьев непризывного возраста, вооружив их дробовиками. Даже фотографии с характеристиками в комендатуру отвозил. Немцы нарадоваться не могли такому сообразительному и, что важно, инициативному помощнику. Потом Савелия Силантьевича на несколько суток забирал третий отдел абвера. Контрразведчики интересовались недалёким прошлым деревенского старосты. Обнаружив архив Смоленского НКВД, кто-то глазастый просматривал списки «врагов народа» и наткнулся на инициалы с буквами «С», пошутив, что для одной властной организации большевики уже заранее готовили кадры. Шутка шуткой, а это был тот самый Савелий. Пришлось ему рассказать, как прятался в подполье и сколько натерпелся от старой власти, пока не пришли «освободители». В ответ на откровения ему показали донос, на основании которого было заведено дело. Натан Соломонович, внештатный корреспондент-фотограф смоленской газеты, сообщал, что некий бывший белогвардеец собирает в доме оружие. Всё написанное было правда. Солдатом призвали его в армию. Служил, до унтера вырос, чего ж отрицать? Собирал ли оружие? Собирал и прятал! Только не для борьбы с законной властью, а чтобы германца достойно встретить. «Такого молодца хоть на доску почёта вывешивай», – подумали абверовцы и отпустили. Когда же призванные следить за порядком братья, на следующий день по возвращению Савелия Силантьевича из фашистских застенков, спалили дотла в центре деревни еврейский дом, засняв деяние на фотоаппарат погорельца, то Прилепово навестил мрачный эсэсовец. Все жители получили новые документы, а Савелий выправил им какие-то должности, гарантировавшие работу по месту жительства. С тех пор в лояльности новому режиму со стороны старосты никто не сомневался, а зря.

Отодвинув в сторону булыжник и потянув за кольцо, я приоткрыл дверь тайника. Помимо нужных вещей там лежал завёрнутый в полиэтилен ящик с радиоприёмником. Закладка была сделана ещё до войны, и пока было время, я проверил работоспособность муляжа под трёхламповый 6Н-1. Подсоединив питание и сделав громкость на минимум, я прислонил эбонитовый наушник к уху. Раздалось шипение. Без выносной антенны поймать на коротких волнах Всесоюзное радио не получалось, но приёмник работал, а это главное. Теперь мне необходимо было подать сигнал, что встреча может состояться. Каждую вторую неделю месяца, с понедельника по среду, Савелий Силантьевич выходил из деревни в лес к семи часам утра, якобы проверить силки. Если у трёх берёз была воткнута в землю палка, то он оставался ждать. Вот и сейчас, оставив опознавательный знак, я скрылся за деревьями, высматривая связного. За четверть часа до назначенного времени к околице вышел человек: высокий, немного грузный, как случается нередко, когда пошёл пятый десяток, медлительный, но нисколько не скованный в движениях. Зевнув, он посмотрел на запястье левой руки и твёрдой походкой направился к опушке. За плечом у него виднелась двустволка. Пройдя рядом с берёзками, он на секунду задержал на них взгляд, вынул из кармана кисет и стал мастерить самокрутку. Закурил.

– Савелий Силантьевич, – позвал я его, – корову в деревне продают?

– Нет, только козу, – услышал отзыв.

Я вышел из-за дерева. Поздоровались.

– Что-то раньше ты, Савелий, ружьишко с собой не таскал.

– Так и я смотрю, не с палкой ты сюда пришёл. Снедать будешь? – Староста вынул из кармана завёрнутый в холстину брикет. – В лесу, чай, с харчами негусто?

– Это смотря в каких лесах, – отшутился я, – присядем?

Положив мою плащ-палатку на землю, мы уселись. Савелий развернул холстину. Два куска ржаного домашнего хлеба, а посередине пластинка сала, толщиной в два пальца. Отмахнув ножом половину и взяв угощенье в руку, я впился зубами в хлеб.

– Вкуфно, – промолвил я с набитым ртом.

– А то. Ты, Николаевич, ешь, не стесняйся. Голод не тётка.

Закончив завтрак, мы перешли к делу. Развязав мешок, я вытащил радиоприёмник.

– Помнишь, перед войной ты антенну к печной трубе мастерил?

– Помню. Диковинная такая, с вертушечкой, как забыть?

– Там на конце чёрного провода «пимпочка» есть, штекер называется. Так вот, ты его в эту дырочку воткни, бублик, вот здесь, со щелчком покрути и будет тебе радио. Хочешь так слушай, а хочешь через наушники. Этим колёсиком ловят радиостанции. Только ты без нужды пока не трогай его, там уже всё настроено. В восемь часов Москва «Последние известия» передавать будет. А как закончишь, вот сюда красный проводок всунешь, стало быть, аккумулятор подзарядить.

– Вот спасибо. Это ж получается, люди Сталина услышат? – заволновался Савелий.

– Если он по радио выступать будет, то услышат.

– Надо чтоб выступал. Сил у меня уже терпеть нету! Деревенские бабы каждый день у меня спрашивают: Красная Армия когда придёт? А я им – терпите, бабоньки, недолго осталось. Двойную личину на себе ношу. В соседних деревнях упырём величают.

– И я тебе так же скажу. Терпи, Силантьевич. Не везде такие люди, как ты, есть. Не станет тебя, кто им надежду даст? Красная Армия сейчас за Ельню бой кровавый ведёт. Рвёт врага, да только много их.

– За Ельню бьются? Что ж они за Прилепово не бились? Стратеги, прости Господи! Пойду я, Николаевич. Восьмой час уже скоро. Буду радио ловить.

– Я тебе тут газет свежих насобирал, конфет детям, табака мужикам, чай, лекарство для Серафимы, колени мазать. Ты осторожнее там. Вдруг кто? – на прощанье сказал я.

– Не боись, – с блеском в глазах ответил Савелий, – они у меня во где, – показал мне сжатый кулак и ударил себя в грудь, – я для прилепчан советская власть!

«Дай-то Бог, чтоб ты сохранил жизни прилепчан, Савелий Силантьевич», – подумал я и скрылся в лесу.

К двум часам дня, изрядно пьяный, на велосипеде прикатил Петер Клаусович. «Эмку» ему дали, вернее продали и даже презентовали насос. Только ездил он не в сами Починки, а на станцию Энгельгардтовская, что по расстоянию не так и существенно. Впечатлений набрался до рвоты. Разбитую русскую технику не восстанавливали, чинили только немецкую, но с привлечением пленных красноармейцев. Нелюдь Герман на его глазах застрелил одного из них, когда понял, что военнопленный соврал, представляясь механизатором. Многие специально называли дефицитные гражданские профессии, так как появлялся шанс сбежать из лагеря на работах или пообедать сухим пайком, а не баландой. Немцы это знали и своими зверствами пытались эту практику пресечь. Ещё одного «австрийский лис», так называли его сослуживцы, до смерти забил кувалдой. На этот раз ему показалось, что тот был евреем. Перед этим он построил всех военнопленных, накалил на горелке сделанную из толстой проволоки шестиконечную звезду, и ходил вдоль шеренги, выявляя кандидата для пыток. Когда всё это мне рассказывал Петер, его рвало. Единственное, что он попросил – это водки. Утром, искупавшись и гладко выбрившись, Петер Клаусович встал на колени перед Дайвой и попросил прощенья за весь немецкий народ. Девочка заплакала и убежала к себе в комнату. Пришлось поднимать «профессора», усаживать на диван и пытаться выяснить все подробности. Сделал он немало. Без четверти пять Петер попал в Черепово, велосипед – великая вещь. Подъехав к дому на площади, это было здание бывшего поселкового совета, Дистергефт как сеятель обронил газету у забора с объявлениями и, оставив двухколёсного друга напротив парадного входа, стал дожидаться машины. Спустя полчаса к нему подбежал запыхавшийся старичок, выяснил, не из Хиславичей ли он ждёт транспорт и, перекрестившись со вздохом: «еле успел», пристроился рядом. Это и оказался староста Черепова. Клаусович разговорился с ним, узнал, что тот бывший учитель начальной школы, угостил сигаретами. Когда болтали за жизнь, подъехал грузовик. Петер оставил на сохранение новому знакомому велосипед, а сам, подхватив поклажу, пошёл показывать свои документы старшему машины. И тут он обратил внимание, что из кармана учителя торчит его обронённая газета. Потом была тряска в кузове грузовика. Ни о какой сброшенной по дороге листовке речи не шло. Четыре пары глаз с ненавистью смотрели на немца. Единственное, что смог сделать Дистергефт, так это постучать по кабине на въезде в Хицовку, просясь в туалет. Там он и оставил на гвозде часть пропагандистской литературы. Возможно, это был самый лучший способ донести печатное слово в массы. Всяк посетивший будочку с выпиленным ромбиком на двери, мог в тишине и спокойствии прочесть призыв и сделать выводы. Затем они въехали в Шаталово, где впервые машину проверили и через пару километров уткнулись в кирпичное здание, напоминавшее конюшню, вокруг которой расположилось кладбище техники. Штук шесть лёгких танков, три десятка грузовиков и пяток легковых автомобилей. Причём слева от здания земля была перепахана воронками. Как потом рассказали Петеру, тут поработал русский бомбардировщик. Осмотревшись, Клаусович передал пакет с кофе в лапы водителя, и тот через несколько минут подвёл к Дистергефту начальника ремонтной базы Германа, абсолютно рыжего по кличке «Австрийский лис». Перебросившись парой слов с немцем в замызганном комбинезоне, Герман указал пальцем на более-менее приличную «эмку», пометил её мелком, собрал несколько ключей в сумку, бросил между сиденьями легковушки, после чего положил туда насос и, выдав какую-то справку водителю, приказал работягам из Хиславичей заталкивать по доскам автомобиль в кузов грузовика. Толкали задом, руль у машины фактически не функционировал, что-то где-то сломалось и хорошо бы только там. Правое крыло с тремя глубокими царапинами, передние колёса пробиты; и это оказалось лучшее, из чего можно было выбрать. Как выяснилось, Петер Клаусович являлся далеко не первым охотником за машинами, и вся техника, которая могла своим ходом покинуть свалку, досталась более расторопным. После этого привели военнопленных, и начался ад. «Профессор» настолько испугался и впал в ступор, что напрочь забыл про газеты. Мечтая быстрее унести ноги из этого места, он вжался в заднее сиденье машины и не высовывался. Когда уезжали, Петер впервые за многие годы молился. Благо учитель из Черепова сообразил, да налил стакан самогона, снял стресс. Там же в деревне силами местных и сгрузили «эмку».

– Вы, Петер Клаусович, задание своё выполнили, только я же не просто так просил сгрузить автомобиль на хуторе в Тростянке. Придётся нам его в Черепово оставить, жаль.

– А если лошадей запрячь, – подал идею Петер, – да до Тростянки дотянуть?

– Где вы лошадей возьмёте, Петер Клаусович? Их в первую очередь реквизировали.

– Да, правда, я как-то не подумал. Постойте, можно попросить у коменданта людей. Он очень любит деньги. Когда я был на станции, то сам слышал, что из лагеря военнопленных красноармейцев забирают на работы.

– Это не в его власти. Хотя отсюда до Шаталово недалеко. Попробуйте. Скажите ему, что нужно четыре человека, желательно, чтобы один из них был шофёром. Предложите ему по пятьдесят марок за каждого, поторгуйтесь, но с условием.

– Каким?

– Люди останутся у вас для работ. Наврите, что вы затеяли раскопки, тут, кстати, недалеко есть курган. Я предоставлю артефакт времён императора Фридриха. Покажите ему якобы найденную вами восковую печать или ржавый меч.

– Долерман, по-моему, не имеет даже среднего образования. Он не отличит Фридриха Второго от Третьего. Но я попробую. Меня вот что волнует, а не слишком ли много денег? Инженер в Германии четыреста марок получает, учёный моего уровня триста в месяц. Откуда у меня подобные сбережения? Очень подозрительно и как быть с конвоиром и где разместить людей?

– Скажем, я не сильно ограничен в этой резаной бумаге, именуемой рейхсмарками. Но вы отчасти правы, не стоит сорить денежными знаками, посему каждую марку отдавайте скрепя сердце.

– Хорошо.

– Теперь о конвое. Чужаки нам здесь не нужны. Можно договориться со старостой из Прилепово, он у Долермана на хорошем счету. Савелий Силантьевич четверых приютить сможет, но лучше, чтобы вам разрешили носить оружие, хотя бы гладкоствольное. Тогда и отсутствие конвоя объяснить можно.

С таким напутствием Петер Клаусович отправился в Хиславичи. С собой он взял тысячу рейхсмарок и на своё удивление довольно быстро договорился с комендантом. В этот раз он даже не записывался на приём, хотя и с ноги дверь тоже не отворял. Секретарь просто доложил, что явился профессор. Прозвище почему-то приклеилось к Дистергефту, вероятно, по судьбе у него было им стать. Комендант приветствовал вошедшего стоя, предложил присесть и во время разговора всё время ухмылялся. Видимо, ему рассказали про поездку, как трясло Клаусовича после казней, и чувство превосходства своего духа перед «учёным прыщом» скрыть не мог. Даже когда Петер заикнулся об охотничьем ружье, Долерман всё с той же улыбочкой не увидел препятствий, предложив любое на выбор из трофейного арсенала. Только вот с патронами была проблема. Оказывается, в районе уже есть спортсмен-охотник, расстрелявший их практически все. Так что если «профессор» найдёт пути подхода к начальнику района Шванде, то милости просим. Но есть и ещё один путь. Это поступить на должность переводчика. Тогда и пистолет получить можно, а то и целый карабин. Подумаешь, привлекут пару раз что-нибудь перевести, зато на службе Рейха. Петер Клаусович пообещал подумать, сделав упор, что на службе он находится уже давно, а службы они разные бывают. После этих слов ухмылочка у Долермана пропала, и было от чего. Утром из Смоленска пришла телефонограмма, извещающая все комендатуры об усилении охраны любого мало-мальски значимого музея по всей области. Готовились к прибытию в середине сентября какого-то шишки из аппарата Розенберга. У Долермана это вылетело из головы, музеев-то в Хиславичах не было, а «профессор» возьми, да напомни, с кем дружбу водит. В итоге сошлись на ружье без патронов, номер которого был вписан в разрешение. Так что рассчитался Дистергефт тысячей марок и за машину и за услуги, условившись, что месторасположение военнопленных, о прибытии которых староста известит, будет в Прилепово. А уж с конвоированием он как-нибудь сам решит. Как только за посетителем закрылась дверь, комендант пересчитал деньги и приказал соединить с Германом из мастерских в Шаталово. Через несколько минут секретарь доложил о выполнении, и Долерман услышал:

– Здесь Рейсс.

– Приветствую, Австрийский лис. Это Долерман.

– Машина добралась до тебя?

– Да. Всё, как договаривались. Сам заберёшь, или матери выслать?

– Лучше домой. Сегодня ты жив, а завтра русские бомбы превратят тебя в фарш. Ты поэтому позвонил?

– Нет. Похоже, мы можем провернуть дельце, как когда-то в Польше. Окажи услугу, пришли завтра мне четверо русских. Один из них должен быть водителем.

– Где я тебе возьму водителя?

– Двадцать за каждого.

– Тридцать.

– За водителя двадцать пять. Это последнее слово. Рядом с тобой за крынку сметаны можно выменять. И чтоб не буйные были.

– Так пойди и поменяй.

– Не нервируй меня, Лис…

– Ладно. Завтра будут, но верни грузовик к вечеру.

Долерман положил трубку. «Как хорошо иметь родственником такого придурка», – подумал комендант и отложил часть суммы в сторону. Оставшиеся деньги легли в несгораемый шкаф, где уже дожидались нового владельца золотые коронки, кольца и несколько монет царской чеканки. Всё это было отнято у недавно расстрелянных хиславичевских евреев. Конечно, кое-что утекло комендантскому взводу, за всем не уследишь, но львиная доля осела именно в этом сейфе. И если брат жены, Австрийский лис, убивал из удовольствия, то Долерман из жадности. Неважно, кто попадал под его власть: русский или белорус, украинец или еврей, поляк или литовец; если на нём было золото или какая ценная вещь, мерзавец возжелал получить это себе. К людскому несчастью, золотой телец старательно оберегал своего адепта. Во Франции в Долермана стреляли из рогатки – только шишка на лбу; в Польше пытались отравить – выжил, даже здоровее прежнего из госпиталя вышел; теперь наступил черёд Смоленской земли.

Выйдя из комендатуры, Петер навестил почту, а потом и госпиталь. Ему очень хотелось пообщаться с кем-нибудь нормальным. От разговора с Долерманом его снова стало тошнить, настолько неприятный был тип. Знакомый врач по традиции пригласил его в беседку, где обратил внимание на его глаза. После чего попросил Дистергефта показать язык, коснуться пальцем кончика носа и поставил диагноз.

– Я уже отвык от нормальных болезней. У вас, мой дорогой, самый настоящий невроз. Перистальтика замедлена? Я прав?

– О чём вы? – не понял его Петер.

– Тошнота, рвота есть? – не унимался доктор.

– Да. Со вчерашнего дня. Мне так плохо было, я ещё стакан самогона выпил.

– Пить чай с мятой, больше спать, вкусно есть и никаких переживаний.

Петер попытался узнать подробности заболевания, но в этот момент появился санитар, сообщив, что лейтенанту Людвигу стало плохо, и врача просят к раненому. Попрощавшись, Клаусович докурил сигарету и расстроенный своей внезапной болезнью побрёл к спрятанному велосипеду.

Шестого сентября наши отбили Ельню. В немецких тылах началась суматоха. Прибывшие в госпиталь раненые говорили, что русские собрали невероятные силы и на одного Ганса приходится как минимум семь Иванов. Кто-то рассказывал, что несколько дней назад заткнуть дыру на передовой послали роту охраны командного пункта, а это уже ни в какие ворота не лезло. Активизировалось подполье, и резко иссяк поток доносов. Политику закручивания гаек в отношении местного населения приостановили. Временно, конечно, пока не будут созданы специальные подразделения. Солдаты же неохотно выполняли карательные функции, уже допуская возможность оказаться в плену и ответить за злодеяния, о чём раньше и не думали. За нарушение комендантского часа, как и прежде, стреляли на месте, но разрешили торговать на рынке за рубли, причём забирать понравившиеся немцам вещи у продавцов запретили. В эти дни к Сожу всё чаще стали выходить люди окрестных с Хиславичами сёл и деревень. По реке плыли газеты. Запаянные в целлофан и привязанные к обрезку доски или к чурбаку. Иногда в свежую газету был вложен «боевой листок», из которого можно было узнать о подвигах советских воинов. Также встречались напечатанные на сероватой бумаге фотографии пленных немцев, их разбитая техника и списки потерь дивизий, статьи военных корреспондентов и рассказы воевавших в Смоленской области бойцов. Но больше всего людей заинтересовал рассказ о танкисте Колосове, про действия которого был написан очерк, с припиской, что корреспондент будет неусыпно отслеживать боевой путь красного командира, о чём поделится с читателями в следующем номере. В Богдановке одна женщина предположила, что Колосов по описанию подходит под жениха Варьки Журавлёвой, жившей в Ивановке. Следовательно, в газетке пишут почти про их земляка, а это как об ушедшем на фронт родственнике услышать. И пошла гулять людская молва. Да не просто так, а с пользой. И пацан, сидящий с удочкой у бережка, без сожаления выдёргивал крючок из воды с почти подсёкнутым карасём, заметив проплывающую деревяшку. А вдруг там газета? И тогда он герой, как Иван Сидорович Колосов. Потому что он такой же смелый и не натурит в штаны, неся газету мамке. Понятно, что герой в масштабах своего села, но так и танка у него пока нет, только удочка.

Через несколько дней, когда наступление под Ельней стало выдыхаться, я совершил первую диверсию. Произошло это возле деревни Мокрядино. Места те известные, и очень мне хорошо знакомые. Именно там, давным-давно, веке так в третьем, выросло городище. Тушемлинская культура, так сейчас называют историки эту территорию. Сюда я собирался направить Петера Клаусовича, дабы тот мог заниматься своими археологическими исследованиями. А пока я смотрел на наведённый немцами, взамен частично обгоревшего старого, мост. Портил он мне всю погоду, и как назло длина его была метров так двадцать, следовательно, охранялся парным постом. Узнав о распространении большевистской агитации, Шванде отдал приказ проследить вверх по реке, от какого места начался подбор из воды газет, для сужения круга поиска и поимки преступников. Нужно было, чтобы плывущие по реке «плотики» исходили именно с этого моста. Тогда вариантов сброса печатной продукции оказывалось множество. От проезжающего по переправе транспорта до невероятно ловких подпольщиков, сумевших обмануть постовых и, перегнувшись через верёвочные перила, на глазах у всех сбросить в реку деревяшку с «боевым листком». О том, чтобы пробраться к мосту по берегу, речи не велось. Немцы вырубили весь кустарник у воды, оставляя возможность плыть по реке, которая закончится после первой пулемётной очереди. Тут как повезёт. В принципе, тёмной ночью, на надувной лодочке, вниз по течению, внаглую – есть шанс. Один из ста. Проще пострелять караул, что в принципе тоже возможно. Засесть где-нибудь поблизости, желательно на возвышенности и лупи в немчуру. Он из караулки на пост, а ты ему пулю в лоб. Да только не по одному они мост охраняют, и гуськом подставляя головы, не стоят. В теории многое возможно, на то это и теория. На практике, имея только стрелковое оружие, один человек охрану моста не отработает.

Осмотрев ещё раз все возможные подходы к переправе, я повернул бинокль в сторону караулки. Располагалась она в шагах шестидесяти от моста, на правом берегу реки. Небольшое, осевшее в землю практически до окон бревенчатое здание, украшенное ярко-красным кирпичом печной трубы. Кладка свежая, предвоенная. Печку хозяин обновил, а крышу не успел. Хлипкая крыша, со стороны дороги покрыта гонтом, как напоказ, а с тыла солома. Ближе ко мне крохотная пристройка с поленницей дров у стены, широкая колода, козлы с бревном и двуручная пила. Чуть дальше к дороге, в тени дерева стоит мотоцикл с изрешечённой осколками коляской. Новой техники в тыловых частях нет. Рядом пристроена лавочка, на которой восседает усатый фельдфебель, по возрасту из старослужащих, лузгающий семечки или орешки. От меня до него метров семьдесят, в бинокль даже волосы на ушах видны, и как он закрывает рот рукой, сверкая золотым кольцом на мизинце. Да и не столь важно, что он грызёт. Возле него стоит ещё один, с погонами унтер-офицера, держит в руках прутик и гоняет пятерых тощих солдат в полной выкладке. Вот они построились в шеренгу, а тот, что с прутиком, принялся им втолковывать:

– Стой, кто идёт! Тот, кто после третьей команды «стой» не остановился, пусть пеняет на себя, часовой имеет право его застрелить. Предупреждение можно не говорить и огонь можно открывать, если явно виден враг. Вам ясно, идиоты?

В ответ молчание. Видимо, особо говорливые уяснили, что командиру начхать на их мнение.

– Смирно! Вольно! Винтовку на караул! Подразделение кру-у-у-гом! Занять позицию!

Солдаты, спотыкаясь, побежали к окопам у моста. Усатый остался на лавочке, указав пальцем на самого первого, мол, этот кое-что уяснил. Но немец с прутиком не унимался, вставив в рот свисток, он подал сигнал, после чего крикнул:

– Внимание, газы!

Не обращая внимания, как идёт муштра, я задумался, а ведь эти пятеро должны как минимум желать своему фельдфебелю всех земных бед. Не понимают ещё, что он учит их выживать. Небось думают, как бы подставить его, чтобы убрали мучителя подальше от них. Подстава! А почему бы и нет? В голове возник план. Если сейчас, пока идут занятия, по старому рву, оставшемуся непонятно с каких времён, проползти до поленницы и засунуть за дровами с десяток, завёрнутых в целлофан газет, то на мост можно и не зариться. Достаточно будет кое-кого известить, о том, где надо искать. А ловить шпиона среди своих – занятие весьма увлекательное. Особенно среди невиновных. Тут землю рыть будут, стараясь уличить.

Оставив рюкзак на месте моего наблюдательного пункта, со свёрнутыми в трубочку газетами за пазухой я пополз ко рву. На месте учений уже раздавались два голоса. К немцу с прутиком, наверно, присоединился «усатый». Выражения стали витиеватей, а команды чаще и громче. Пусть забавляются, главное, чтобы не пошли в атаку в мою сторону. Минут через пятнадцать я дополз к колоде для рубки дров, и до поленницы осталось всего ничего, как команды прекратились. Солдат вновь построили. Надо было спешить. На полусогнутых я бросился к сложенным дровам, сунул за ними газеты и попятился задом. Окно избушки в этот момент распахнулось, оттуда высунулась рука с кружкой и за угол, прямо на меня полетели брызги остывшего кофе из цикория.

Палец сам нажал на курок пистолета. И я никак не мог понять, отчего не слышно выстрела. Так и пятился, стиснув рукоятку, давя на спуск. Уже во рву, подавив в себе страх, я сообразил, что не поставил оружие на боевой взвод. Вроде чего там сложного? Дополз до избушки, подложил газетки и смылся по-быстрому. Правду скажу, не сложно, но очень страшно. Потому как когда ползёшь, спиной чувствуешь рыскающий ствол пулемёта, да пару-тройку глаз, шарящих по округе, выискивая, как кажется, только тебя. И страх этот оттого, что ты один, а их много, и некому твою беззащитную спину прикрыть. А воображение отключить, так ещё хуже может стать. В партизанской войне надо каждый шаг просчитывать. Не семь, а семьдесят семь раз отмерять, перед тем, как отрезать.

До места лёжки, где остались мои вещи, я полз если не час, то очень долго, замирая от каждого шороха. И только ощутив себя в безопасности, лёг на взмокшую как после купания спину и прислонил к себе винтовку. Отдышался, снял защитные колпачки с оптики и, устроившись поудобнее, прицелился в зад «усатого фельдфебеля». Он снова что-то грыз.

– Пух, пух, – прошептал я, – твоя жизнь на пальце моей руки. Ты никто, и живёшь потому, что нужен мне.

Вроде полегчало, отомстил за переживания.

Следующим днём Савелий Силантьевич привёз в Хиславичи отчёт по заготовке сена. Сдал его в управу, и вместе с Ржецким направился в комендатуру. Формально он должен был подать рапорт о пленных красноармейцах, но как потом выяснилось, по документам они были отпущены на поруки родственникам. Знать об их судьбе в планах Долермана стояло где-то между: есть ли жизнь на Марсе и почему пингвины не летают. Второй причиной посещения комендатуры явилась пачка листовок пропагандистского характера, отобранная им у пацана из Мокрядино. Ржецкий переводил, а Савелий рассказывал подробности, как мальчишка сознался, что спёр бумажки у дома возле моста, где живут немцы, думая, что «усатый» прячет в поленнице деньги. Мол, сам просёк, как оккупант туда лазил, сразу после проезда грузовика по мосту. Разыскать пацана? Какие проблемы, Петька Иванов. На вид лет десять, со щербатым козырьком картуз на голове, штаны серые, пиджак перешитый, и примета у него особая – сидор за плечами. Такие вот дела, гражданин начальник.

Долерман всё подробно записал и, выпроводив посетителей, задумался.

Сообщить полученную информацию начальнику района он может и без проверки. Ситуация обязывала. Военнослужащий вермахта, хранящий агитацию большевиков – преступник. Такие сигналы на тормозах не спускают. Взяв в руку перевязанную бечёвочкой пачку серовато-фиолетовых листовок, комендант стал их рассматривать. Листы напоминали десятирублёвые банкноты русских. Такую бумажку несложно спутать с деньгами, да и для самокрутки, ставшей в последнее время популярной у солдат, в самый раз. Враг стал умнее. Что тут пишут?

«Пропуск. Действителен до конца войны для неограниченного числа… Желающих работать мы устраиваем по специальности. Не забудьте взять с собой шинели и котелки».

Так, а что это за цифры внизу, в правом углу? Серийный номер листовки? Они что, на каждую листовку присваивают номер? Невероятно. Версия мальчишки с украденными деньгами становилась правдоподобной. Пацан вряд ли когда-нибудь видел настоящие рейхсмарки, так что вполне мог подумать, что это немецкие купюры. Надо действовать, вот только найдут предателя благодаря Долерману, а крест с мечами достанется какому-нибудь проходимцу с волосатой рукой.

– Ганс! – позвал комендант секретаря. – Ржецкого ко мне, вместе со старостой Прилепово, срочно!

Через несколько минут Савелий Силантьевич писал под диктовку отчёт о проведённых им следственно-розыскных мероприятиях. Всё согласно полученного два дня назад приказа от Долермана, который тоже был составлен. Ржецкий тут же перевёл писанину старосты на немецкий, и спустя час комендант был у начальника района, подавая отпечатанный на машинке первый экземпляр рапорта. Вспыхнувшая было на карьерном небосклоне звезда Долермана по всем законам должна была воссиять, но судьба-злодейка была явно не в настроении. Шванде прочёл бумагу, посмотрел местоположение упоминавшейся в документе деревне на карте, что-то прикинул в уме и хлопнул себя по ляжке. Коменданту, вызвавшемуся лично провести операцию по аресту неблагонадёжных, указали на своё место, объявив лишь благодарность. Долерман вышел из кабинета начальника ни с чем, поклявшись, что больше никогда не проявит служебного рвения. А вот его патрон стал действовать хитрее, да и фантазии у него было хоть отбавляй. Из доклада следовало, что пачка листовок появилась после прохождения по мосту грузовика, и не надо было напрягать мозги, чтобы понять взаимосвязь, но это всё лежало на поверхности. Шванде копал глубже: постовые лишь мелкие сошки, возможно знающие старшего агента, который листовки и передал. Тот наверняка тоже рядовой исполнитель, а вот лицо, стоящее за ним, уже птица, и скорее всего высокого полёта. Любой клубок можно размотать, потянув за ниточку. Главное ниточку найти, что он и сделал.

Выкурив сигарету, Шванде связался с шефом тайной полиции в Починках и предложил ему реальный шанс продвинуться по службе, не забыв про его скромную персону. Из перечисленных доводов выходило, что есть возможность накрыть резидентуру противника, окопавшуюся в вермахте. После его звонка, к пятнадцати часам караул у моста был сменён и препровождён тайной полевой полицией на гауптвахту в полном составе. Если кто-то думает, что немцы взяток не берут – спешу разочаровать. В поленнице обнаружили не только советские газеты, а у солдат при обыске рубли, причём у всех. Нашли и самогон, и колбасы, и золотые украшения. Это обстоятельство немного осложнило выяснение, кто из задержанных русский шпион? Но тут вступил принцип: не выплеснуть бы с водой ребёнка. В одночасье вермахт лишился целого отделения без единого выстрела. «Плотики» по реке больше не сплавлялись, Шванде приписал эту заслугу себе и снял посты наблюдения. Водный маршрут стал свободен, чем я и воспользовался через пару дней.

На красноармейцев, привезённых из Шаталово, надежды не было никакой. Пианист, киномеханик, телефонист и восемнадцатилетний водитель полуторки. Все бывшие вольнонаёмные служащие Дома Армии. Вместе работали до войны, прямо из военкомата вместе попали на передовую, в плену, понятное дело, так же оказались вчетвером. Савелий Силантьевич, когда увидел, как бойцы впрягаются в «эмку», поначалу даже прослезился. Вспомнил, как сам, в Гражданскую, когда осколками побило лошадей, пёр трёхдюймовку пять вёрст. Правда, тогдашние его товарищи были не чета этим. От Черепово до Тростянки оставалось ещё катить да катить, но беседа завязалась не скоро. Четверо красноармейцев несколько раз начинали её, и всякий раз она словно сама собой обрывалась. Судя по всему, Силантьевич не имел желания её поддерживать, потому что возникала она через силу, без душевного порыва и сводилась к еде. Протянув шагов триста, бывшие военнопленные выдохлись, машина встала как вкопанная, и сдвинуть с места почти восьмидесятипудовый агрегат не помог даже универсальный клич: «Эх, ухнем!» Пробитые передние покрышки, набитые тряпками, превратились в раздавленную жабу, с выпирающими по бокам шишками.

– Эй, шофёр, – крикнул раздражённый такой неэффективностью, севшему на дорогу красноармейцу Савелий, – может, ты её раскочегарить попробуешь? Ведь в нутрях не посмотрел даже, шельмец.

– Что там смотреть, Савелий Силантьевич? Бензина всё равно нема, аккумулятор немцы сняли, а кривого стартера тута нет. Ща отдохнём трохи и потянем. Поесть бы…

– Пока до Тростянки не дотянете, жрать не дам. А вздумаете сачкануть, так быстро назад отправлю. Знаете сколько желающих на ваше место? То-то.

– Упырь, – сквозь зубы сказал пианист и стал подниматься с земли.

«А я последнее время не обижаюсь на упыря, – подумал Савелий, услышав "лестный" о себе отзыв, – иначе нельзя: здесь слабину дашь; там, на авось понадеешься – вот и дошёл германец до Днепра». Тем не менее за четверть версты до хутора у Тростянки Силантьевич пристроился позади «эмки» и помог закатить машину на горку, прямо под стену сарая. Здесь бойцам да упасть, но строгий окрик погнал их к речке. На берегу одноимённой с деревней речушки стояла баня. Чёрная как уголь, с мхом на крыше, и уже больше похожая на землянку, так как треть её сидела глубоко в грунте. Даже старожилы тех мест не помнили, когда она появилась. Топилась баня по-чёрному, с дымом в парилку. Здесь и лён просушить можно было, да и окорок закоптить. Именно в таких банях избавлялись от любых паразитов, и когда старик Афанасий, хозяин хутора, указал пальцем на корыто, лежавшее у входа, красноармейцы его не поняли.

– Гимнастёрки кидайте, солдатики. Завшивели, смотрю, но ничё, вам они боле не нужны. На доски лягайте смело, осиновые они. Шайки и бадейки в предбаннике. Куды в портах? Дурень! В баню идёшь. Ну, Савелий Силантьевич, где ты таких отыскал? Городские, шоль? Ща я вам.

– Не солдаты они вовсе, не горячись дед, – заступился за ребят Савелий. – Вот ты солдатом был. Всю Японскую прошёл. Я так да сяк. А эти, Красной Армии бойцы, трёхлинейку только вчера увидели. Выйдут с пара, поспрашивай, как их германец в плен взял. Винтовку без обоймы зарядить не умеют. Срам, да и только.

Из бани донёсся звук падающей шайки, грохот поскользнувшегося (со скрипом босой ноги по мокрой доске) тела, и вопль пианиста:

– Зажгите свет!

Афанасий с Савелием присели на завалинку, подложив под одно место дубовые веники. Сентябрь коварен, на сырой земельке особо не насидишься. Минут пять помолчали. Насладившись красотами природы, Силантьевич, как младший по возрасту, всё ждал, когда заговорит дед. Тот держал паузу и, поняв, что предел уважения к годам тоже имеет границы, поинтересовался, как поживает Серафима, его младшая дочка. С началом оккупации Савелий Силантьевич категорически запретил женщинам деревни покидать Прилепово, во избежание неприятностей. Особенно это касалось молодых. Для Серафимы, хоть и было до родительского дома рукой подать (её отец Афанасий отселился в двадцатых годах, когда в соседней Белоруссии началась так называемая «Прищеповщина», иными словами хуторизация, затронувшая и часть Смоленской области), нарушить слово мужа сродни, как в церкви не перекреститься. Вот и беспокоился Афанасий.

– На печи бока отлёживает. Уж не знаю, как её оттуда согнать? Вожжами, али чем посерьёзнее? Устала, говорит.

– Вот оторва, – усмехнулся дед, – вся в мамку. Тут и оглобля не поможет. Керосин-то у тебя есть? Симка керосину боится, аж жуть. Был тут у нас фельдшер один, вети… веете… не вспомню никак. Его с конезавода в Мачулах ещё при Александре Александровиче за пьянство попёрли. Так он все болячки керосином лечил. Симка как заноет о чём либо, так я грозился к фельдшеру свести. Все недуги как рукой снимало.

– Керосина жалко. Я в Барсуках за бидон (подразумевается емкость на пять литров) возок торфа беру.

– Дров что ли мало? – удивился Афанасий.

– Так надо. Керосина в деревнях почти не осталось. Тот, кто хитрее был, запасы успел сделать. Только много ли их?

– А у тебя, знать, этого керосина хоть залейся? Или ты, зятёк, из этих, из хитрых?

– Эти, хитрые, сейчас на людском горе наживаться будут. Нельзя этого допустить. Под Барсуками торфа завались, а хлеба с гулькин нос. Два пацана за день возок нарежут, да за две недели высушат, а керосин на муку сменяют, и целая семья зиму переживёт.

Разговор про керосин прервали перекуром. Дед поинтересовался, как долго у него простоит машина, есть ли какие новости с войны, и удалось ли получить весточку от внука, бороздящего воды Чёрного моря. Савелий в ответ вытянул из внутреннего кармана пиджака портсигар, что-то подкрутил и раскрыл его, показывая фотокарточку бравого молодца в водолазном костюме.

– Ванька мой, в водолазном техникуме. Пишет, что в Балаклаве служит. Прислал с Николаевичем письмо и две карточки. Эту ты себе оставь, а мне той, что у Серафимы, хватит.

Афанасий вгляделся в карточку, поднеся её к самому носу, потом перевернул и на обратной стороне прочёл по слогам короткое пожелание с датой: «Дорогим родным! Привет из Севастополя. 06.09.1941».

– Это что ж получается, почта работает? – с сомнением спросил Афанасий. – Ты это, отпиши внучку: мол, дед с бабкой за него рады, переживают, как служба идёт, здоров ли? Погодь, – взволнованно, – не это пиши. Напиши, чтоб жив остался. Единственный он внук у меня.

– Написать не трудно, как отправить?

– Но Ванька как-то отправил.

– То специальная почта. Я так понимаю, аэропланом её к нам доставляют. Мне вот по ней газеты прислали, боевой киносборник – цельных четыре бобины. Только у нас как всегда, плёнка с фильмой есть, а через что его смотреть – нету.

– Высоко ты поднялся, Савелий Силантьевич. Аэропланом фильму для тебя возят. Смотри, как бы падать больно не пришлось. Комиссарам, когда надо, пухом выстелют, а как не нужен им станешь, – соломы пожалеют. Ты же не из них.

– Да плевать. Я не за пух, могу и на земле. Потому что мне, а не Натану-иуде поверили. Он же сука, за неделю, как немцы пришли, драпанул! Участковый за час до германца к нему прискакал, с секретным письмом, до последнего момента поверить не мог. Да что там говорить, если он печатную машинку райкомовскую продал. Я ж знаю, что этот жид делать тут должен был. Ошиблась советская власть, но вовремя исправила. Теперь я тут!

Четвёрку красноармейцев после бани накормили и переодели в деревенскую одежду. Афанасий отвёл их на сеновал, настрого приказав, не гадить где попало и в случае чего: немцы придут али ещё кто – не прятаться, а появиться по первому его зову. Как только бойцы улеглись, Савелий подпёр дверь сеновала палкой и вышел к левому краю изгороди, обращённой в сторону леса. Здесь он поправил немного покосившийся штакетник и стал ждать. Из-за деревьев мигнул фонарь. Залаял дворовый пёс, тут же успокоенный хозяином, пару раз промычала корова, зовущая на вечернюю дойку, и наступила тишина.

Пройдя скорым шагом открытое пространство по стеге, между лесом и хутором, я оказался у изгороди, где поздоровался с Савелием Силантьевичем. Без лишних слов мы подошли к оставленной машине, я осмотрел её, заглянул с боков под капот, подсветил фонариком и с облегчением вздохнул. Кроме замены вентилятора и пайки радиатора, визуально больше ничего не придётся делать. Двигатель был цел, без подтёков масла. Патрубки и резинки практически новые, стартер на месте. Заслонки у карбюратора двигаются легко. Аккумулятор отсутствовал, так я это и так знал. Немцы первым делом их снимали. А вот почему колёса не поворачивались, я так и не понял. Если беда с валом рулевой колонки, то это не проблема – заменим. Вот если что-нибудь другое, тогда потребуется квалифицированный механик, которого отыскать в оккупированной области практически невозможно. Решив, что утро вечера мудренее, я согласился с предложением Савелия Силантьевича оставить всё, как есть, и уже в Прилепово подойти к осмотру со всей строгостью. К тому же Афанасий настойчиво приглашал повечерять.

В избе мерно постукивали настенные часы, и было слышно, как тихо сползает цепочка с гирькой, в виде еловой шишки. Свет керосинки отражался от покрытых лаком дверец домика кукушки, но птичка высовываться не хотела. Жена Афанасия, Евдокия выставила на стол чугунок с картошкой, миску с солёными огурцами и половину каравая хлеба, отрицательно качнув головой, как мне показалось в сторону иконы с горящей лампадкой, когда хозяин стола попытался намекнуть на что-либо покрепче. Я постов не соблюдаю, потому под одобрительный вздох мужчин за столом вытащил из вещевого мешка бутылку водки, пару банок тушёнки и фляжку с растительным маслом. Евдокия радости не разделила, но быстро сообразила три гранёных стакана, а потом, немного погодя выудила ещё один, крохотный, для себя. Едва Афанасий разлил по стаканам водку, как во дворе раздался собачий лай, чередующийся с озлобленным рычанием. Хозяева замерли.

– Кого это нелёгкая принесла? – пробормотала Евдокия.

– Может, ребятушки выбраться решили? – предположил Афанасий, вставая из-за стола, прильнув к окошку. – Тише, – и чуть погодя добавил: – То чужак!

В момент все насторожились и невольно вздрогнули, когда в крайнее окошко постучали веткой.

– Хозяева, пустите путника переночевать. Христом богом прошу.

Афанасий присел, пошарил рукой под лавкой у стены и вытащил какой-то свёрток. Бросив мгновенный взгляд в оконце, прищурил правый глаз, которым видел хуже, и, приложившись лицом к стеклу, заметил, что кто-то шевельнулся у плетня, выдавая хозяину своё присутствие.

– Откель будешь, путник? – разматывая дерюгу, жалобно спросил дед.

– Оттуда, откуда и ваши постояльцы, – раздалось в ответ.

– Дуня, дура ты старая, ты куды гимнастёрки повывесила? – прошипел Афанасий, заметив какие-то тряпки на изгороди. – Я ж сказал закопать!

– Сам ты дурак старый! – обиженно заявила женщина. – Ты сказал заховать. Вот я и постирала их, да на плетень сушиться.

Дед на секунду задумался.

«Может, и вправду, по привычке бережного отношения к вещам сказал заховать? Добро вроде, хоть и за так досталось, однако жалко. Не, не мог я такой ляпсус допустить, чай, стреляный воробей. Дунька всё напутала», – промелькнула у него мысль и, прищурившись, громко крикнул:

– Ты к калитке подойди, мил человек, – в руках Афанасия оказался обрез винтовки, – а то мне тебя не разглядеть.

Евдокия притушила у керосинки свет, Савелий взвёл курки дробовика, дед неслышно передёрнул затвор, а я вынул пистолет. Незнакомец подошёл к калитке, стараясь, чтобы луна осветила его как можно лучше. Худющий, в разорванной на груди без рукавов гимнастёрке. Вместо обуви на ногах тряпки. При лунном свете он напоминал мертвеца, восставшего из могилы, а колыхающий тряпьё ветерок только придавал мрачности. Из-за приоткрытой двери с дробовиком наперевес высунулся Савелий, дед за ним, зыркая по сторонам, нет ли ещё гостей.

– Один? – спросил Савелий. – Руки не прячь!

– Да один я, один. А это палка. По дороге подобрал. Собака у вас больно грозная.

Жердь была выдернута из изгороди. Дед это сразу определил, но виду не подал. Полкан, хоть и десяток уже разменял, только на вид старый, деревенские кобели обходят хутор стороной, поджав хвост. Жердина незнакомца не уберегла бы, а услышать лесть о домашней животине всегда приятно.

– Товарищ командир! Мы тут, на сеновале заперты! – раздался вдруг голос телефониста.

Незнакомец повернул голову на звук и хотел было бежать, но тут цыкнул дед, демонстрируя обрез.

– Не дёргайся! – предупредил Савелий. – В правом жакан, а в левом дробь. С пяти шагов и слепой не промажет, а я уж тем более. Веточку на место поставь, вот так, и к овину топай. А мы сейчас посмотрим, какой ты командир.

Савелий Силантьевич не шутил. В конце августа в Прилепово забрёл мужичок. Постучался в крайнюю хату, где жила мать семерых детей, представился капитаном Красной Армии, наплёл ей кучу сказок, что чуть ли не отстал от поезда, даже документами перед носом крутил, а на утро исчез. Но не просто так, а украв золотое кольцо мужа и деньги, что были сложены под иконой. Подонок фотокарточку на стене увидел, ткнул в неё пальцем да брякнул имя наугад, и угадал. Женщина в слёзы, стала просить рассказать о муже, на фронт ушедшем. Знает ли что? Тот, понятное дело, наплёл. Хорошо, что сердобольная баба сообразила Савелию всё рассказать, как пропажу обнаружила. Силантьевич приметы мерзавца выяснил, да заставил потерпевшую заявление подписать, о том, что на постой большевик напросился, а с ним в комендатуру. Каково ж было его удивление, когда мнимый капитан курил перед управой, а Майс стоял навытяжку, отчитываясь перед каким-то важным военным. Савелий бочком к дежурному да листик на стол. Капитана Красной Армии в деревне держим, вооружён собака, пулемёт с ним, не меньше. Дайте подмогу. Никто в Прилепово с силовой поддержкой, конечно, не поехал. После этого случая стало известно, что «капитан» посетил не одну деревню. Каждый его успешный заход заканчивался виселицей. Так что держал Савелий палец на курке и случись что не так, нажал бы и не усомнился в своей правоте.

Зашедшего на огонёк путника, раздетого до кальсон и со связанными руками посадили у печки, подстелив под ним газету, на которую периодически падали вши после специального педикулицидного спрея (пришлось пожертвовать). Евдокия глянула на это дело и пошла успокаивать корову, которая стала мычать ни с того ни с сего. Дед уселся во главе стола, положил рядом с собой обрез, махнул стопку водки, взял из чугунка картофелину, макнул ее в подсолнечное масло и, чуточку посолив, откусил половинку. Савелий делал с едой то же самое, только с секундным запозданием, после чего повёл допрос.

– Ну, рассказывай, мил человек, кто ты, зачем послали, кому что передать должен? Правду расскажешь – жить останешься. А соврёшь, так о тебе никто и вспоминать не будет. Я тебя за банькой хлоп! И в речку. Может, всплывёшь где-нибудь у Красного Бора, а может, раки тебя и так сожрут.

Допрашиваемый жадным взглядом пробежался по столу, двинул кадыком и отвёл глаза в сторону окошка, не в силах совладать с урчащим желудком. Помолчав немного, словно собирался с последними силами, он в сердцах выпалил:

– Ничего я тебе не скажу. Попугать меня решил? Так я пуганый. Когда гимнастёрку резали, на спину посмотрели? А ты раки, хлоп. Да я уже давно с жизнью попрощался.

Вообще-то, у меня поначалу сложилось впечатление, что человеку поставили медицинские банки, причём неудачно. А объяснение происхождения бордово-фиолетовых синяков повергло в шок. Со слов «гостя», его привязали к борту грузовика за руки, а рыжий немец расстреливал из самодельной рогатки то ли шрапнелью, то ли шариками от разбитых подшипников.

– Вам знаком Владимир Августович Бишлер? – спросил я, следя за реакцией.

– А ты кто такой? Интересуешься всем: как командира роты звали, кто комиссар, были ли у ротного старшины усы, вопросики с подковыркой. Да пошёл ты… – незнакомец, который так и не представился, сказал последние слова и уснул. Просто вырубился.

– Дел-л-аа, – протянул дед, – это ж как намаяться надо, что б вот так, раз и уснуть? Я вам, ребятушки, вот что скажу – оставьте служивого в покое. У него жизнь теплится, пока он мстить будет. Видал я уже таких, ещё в Японскую. На Путиловской сопке дело было. Тогда осемнадцать душ солдатик в рукопашной положил. Брата у него косоглазые убили. Мы уж думали, помер вместе с задушенным им япошкой, а он спал.

Афанасий мог часами рассказывать, когда стол не пустой, да слушатели, раскрыв рот, сидят. Любят старики поговорить. Пусть они повторяются, не беда, запомнится лучше. Просто с возрастом сокращается круг общения, и если выпала кому возможность услышать слова: Помню, в годы моей молодости, лет так «цать» назад, – дослушайте рассказ до конца. По крайней мере, будет, что поведать внукам. Дабы те не искали «правду», сомнительную и перевёрнутую в угоду духа времени.

Беглого командира мы перенесли на сеновал, под присмотр бойцов. Телефонист Гена дал рекомендацию:

– Василий Егорович хороший, добрый, очень отзывчивый. Только в лагере у него что-то с головой стало. Мы за младшим лейтенантом присмотрим.

На рассвете, перед самым уходом, я ещё раз обследовал машину, сверяясь по книжке, и выявил причину заклиненных передних колёс. К аккумулятору с радиатором и покрышкам добавилось соединение рычага. Сам же он вывернулся неестественным образом, упёршись в рессору. Всего-то надо было с самого начала хотя бы на гвоздь закрепить, а так машинка хоть куда. Рулевые тяги ещё посмотреть, болты подкрутить, ведь шатается всё, но как говорится, поспешай не торопясь. Савелий и так знал, что нужно делать с «эмкой», посему мы попрощались до послезавтра. С хутора мой путь шёл домой. За день Силантьевич разузнает, каким путём добирался младший лейтенант, и если побег был совершён из лагеря Шаталово, то стоит сделать по маршруту закладки с продуктами. Так как лагерь этот простоит долго, и бежать будут из него часто, то пусть у ребят будет как можно больше шансов. Второй задачей стояло посетить деревни Шимоновку и Митюли, старосты которых, подобно Савелию Силантьевичу, были мне знакомы, хотя и не так хорошо. До середины октября немцы отпускали военнопленных красноармейцев, состоящих в родстве с местными жителями. Стоило лишь предъявить одному из заместителей начальника лагеря справку от старосты селения, на предмет поиска родных, да небольшой подарок сделать. За одного гуся или золотую серёжку отпускали и без бумажки. Достаточно было ткнуть пальцем на военнопленного. Оставалась ещё одна лазейка, по которой можно было не собирать бумаги – фиктивный брак. Идти в «зятья» для мужчин стало ещё одним шансом покинуть зону с колючей проволокой. А что было делать? Русские бабоньки готовы были и не на такое, только б из лап смерти мужика выдернуть, а там, как Бог рассудит: есть совесть – вилы в руки и немцу в живот; а коли, нет за душой ничего – то живи, как знаешь. Шли оккупанты навстречу сельчанам не из сострадания, а из прагматического расчета. В теории игр это называется «игра с ненулевой суммой». Иными словами, немцы немного уступали вначале, но много выигрывали потом. Освобождённые русские, в их понятии, неспособные пережить надвигающиеся холода в лагере, за счёт местных жителей сохранили бы жизнь, а потом, сытые, здоровые и морально неспособные к сопротивлению становились рабами Рейха. Для пленных это был выход, но уж больно неравномерной была пропорция для местного населения. В среднем крестьянская семья, сверх себя, могла с трудом прокормить ещё трёх мужчин. Это был предел, в условиях, когда немцы практически начисто вырезали весь скот и домашнюю птицу, оставив небольшие запасы хлеба и картофеля. Помочь деревенским можно было лишь, спросив у них самих, что им надо? Эту работу Силантьевич обещал выполнить самостоятельно, переговорив со знакомыми старостами, прося их настраивать местных жителей забирать всеми возможными способами военнопленных из лагерей. Пока что каждой семье, приютивший хоть одного человека, было решено давать по мешку муки, пуд соли и двести рублей на всякие нужды. По моим подсчётам, Шимоновка и Митюли могли приютить по сто человек каждая, и столько же забрать из лагеря, впоследствии отпустив людей на вольные хлеба. Именно из этих, не обеспеченных кровом красноармейцев, я планировал создать партизанский отряд, о котором уже можно было сообщить подполью. Понятно, что будет отсев, да и согласятся немногие (ломались в плену люди), но с полсотни человек как пить дать наберётся. А это была уже весомая гарантия для Савелия Силантьевича, по приходу Красной Армии, что не просто так он с немцами сотрудничал.

Часы показывали девять утра, когда я подошёл к дому. Увидев, что ворота закрыты, я обошёл по опушке забор и, воспользовавшись подземным ходом, оказался в подвале. В комнатах никого не было, только в кабинете, на столе лежал листок с коротким посланием.

«Уехал в посёлок, буду вечером. Дистергефт».

Высунувшись из окна, я заметил Дайву. Она сидела у двери летней кухни на раскладном стульчике, чистя картошку и напевая песенку: «И солнце нам светит, и птица поёт, и дружеский ветер прохладу даёт». Закончив с последней картофелиной, девочка сполоснула нож, собрала в ведро очистки и, подняв голову, спокойным голосом произнесла:

– Доброе утро. Петер Клаусович пропал. Вчера уехал на велосипеде в Хиславичи, и до сих пор его нет.

– А к кому поехал?

– Сказал, что к Ржецкому, за учебниками. Он записку для вас оставил. Товарищ профессор очень ругался. А я не виновата, – голос стал срываться, – я все слова, которые он написал – выучила, только Петер Клаусович не по порядку спрашивает. – Дайва заплакала, – не оставляйте меня больше одну.

Пришлось успокаивать, обещать, и выслушать тридцать слов по-немецки, которые девочка действительно выучила, отметив её прилежание. Попутно я лихорадочно соображал, где искать Дистергефта? Поехать он мог по двум дорогам. Через Коханово, либо перебравшись по мостику через Тереховку. Вторая дорога ему была более знакома, значит, выбираем её. Теперь стоит подумать, каким образом организовать поиск. Пройтись вдоль маршрута от Тереховки до Ивановки можно, а вот в Черепово заходить уже нельзя и обойти не получится, река. Но сначала надо воспользоваться экстренным каналом связи с Хиславичами. Авдотья Никитична, может, и не знает, где Дистергефт, но до Ржецкого ей три минуты дойти. Так что, отослав Дайву варить картофель, я вновь спустился в полуподвал и, сняв телефонную трубку, нажал кнопку вызова.

– Почтовое отделение Хиславичей, хельферин (помощница) Граббе, – ответили по-немецки.

– Внимание! Зелёный код! – произнёс я.

Это был заранее предусмотренный нами пароль, который означал обмен информацией. Прозвучали бы слова: «Красный код», Авдотья бросила бы всё и попыталась выбраться из посёлка в заранее условленное место.

– Зелёный код принят.

Что ж, значит, можно говорить, не опасаясь посторонних ушей, перейдя на русский.

– Петер Клаусович отправился к Ржецкому и не вернулся к назначенному времени. Есть ли информация?

– Дистергефт задержан Долерманом. Из Смоленска пришёл приказ.

– Подробности известны?

– Петер ночевал в комнате отдыха, в комендатуре. Больше ничего не известно.

– Спасибо, до связи.

«Вот вам, бабушка, и Юрьев день! Как не вовремя! А разве бывает всё время в десятку? Даже в кино наступают моменты, когда всё висит на волоске. И какого лешего Клаусович за учебниками покатил? Бляха-муха, спросил бы у меня. Что, я б ему учебника не дал? Вообще-то не дал бы, но что-то близкое к нему, без разных названий и всяких там, не соответствующих этому времени текстов – пожалуйста, не обеднел бы. Так нет, «профессор» сутки обождать не мог». – Разговаривал сам с собой, пока поднимался из полуподвала во двор.

– Дайва! Девонька, выходи. Картошка не пригорит.

– Сейчас, только досолю, – раздалось из летней кухни.

Пришлось взять Дайву за руку и показать у стены лаз, прорытый бог знает когда, переделанный в схрон. Там можно было спрятаться и отсидеться с неделю.

– Я не знаю, о чём вы договаривались с Петером Клаусовичем, но сейчас возникла ситуация, когда тебе может угрожать опасность. Немцы задержали Дистергефта в посёлке. Возможно, времени у нас уже нет, так что постарайся запомнить. Хоть карту ты читать и не научилась, но если отсюда идти вдоль реки на север, то через несколько километров выйдешь к деревне Прилепово. Там отыщешь старосту Савелия Силантьевича и скажешь ему так: Савелий Силантьевич, корову в деревне продают? Он ответит – нет, только козу. Только после того, когда услышишь от него такой ответ, попросишь, чтобы он тебя спрятал. Сейчас я соберу для тебя рюкзак. В турпоходы ходила?

– Нет. Когда в прошлом году класс ходил, я болела, – с грустью в голосе ответила Дайва.

– Ничего, никогда не поздно вкусить прелести романтики, запах леса, дым костра и жужжание комаров. В рюкзаке есть полный набор для самого неопытного туриста, а в блокноте инструкция, как и чем пользоваться.

– Может, обойдётся? Петер Клаусович очень умный. Он обязательно найдёт выход из любого трудного положения.

– Будем надеяться. А пока прямо сейчас ты идёшь к себе в комнату и переодеваешься по-походному. Картошку я сам доварю.

Дайва исчезла за дверью.

«Наверно, – подумал я, – девочка права, может и обойтись. Если приказ пришёл из Смоленска, то «профессора» всё равно бы повязали. А так своей поездкой он невольно отвёл удар от усадьбы. Но если им заинтересуются всерьёз, то здесь будет обыск, со всеми вытекающими последствиями. Проход к двери немцы вряд ли обнаружат, а вот когда наткнутся на камеры наблюдения, придётся взрывать. Жалко дом, сколько труда вбухано».

Вскоре наступил полдень, а за ним солнце стало клониться к закату. За это время я пару раз выходил по тропинке, устраивая засаду. Никто не появлялся. Успел подготовить инструмент и детали для «эмки», заполнив ими багажник самодельной трёхколёсной велорикши. Поместилось всё, даже покрышки. И когда я увидел, как сидящая на лавочке у крыльца Дайва, прислонив голову к рюкзаку – уснула, со стороны моста раздался еле улавливаемый треск мотоциклетных моторов. Техника переправлялась через речку, поэтому и слышно. Спустя минуту рокот пропал.

«Могут добраться ещё засветло, – подумал я, – минут двадцать, и они будут здесь. Судя по звуку, их два. Если с колясками, то шесть человек максимум, но вот вопрос: откуда в Хиславичах мотоциклы? У комендантского взвода четверо кавалеристов и один грузовик, который, по рассказам, постоянно в разъездах. Подкрепление прислали? Это в посёлок, где райкомовцев сдали в первый же день оккупации, а о партизанах даже не слышали – нет, это не «местные» немцы. Знать бы по чьей инициативе они тут, тогда и действовать можно по обстановке. А пока ждём».

– Дайва, уже проснулась? Вот умничка. Помнишь, о чём мы говорили?

Девочка кивнула.

– Прячься в схрон и сиди там как мышь. Будет пахнуть нафталином, но ты уж потерпи.

Как только замаскированная крышка люка закрылась, я побежал в полуподвал, откуда можно было наблюдать через видеокамеры за поляной перед воротами. Вскоре появились немцы. Один мотоцикл с коляской, в которой сидел Дистергефт. Петер Клаусович выбрался из люльки, что-то сказал солдату, пересаживающемуся на его место и, держа в руках портфель, направился к воротам. Задерживаться в лесу в планы мотоциклистов не входило, поэтому, лихо развернувшись, немцы потарахтели обратно. Мне захотелось придушить «профессора». Выскочив во двор, я накинулся на Дистергефта.

– Как это понимать, Петер Клаусович? Вас в детстве по голове не били? Зачем вы сюда фашистов привозили?

– Алексей Николаевич, дорогой, – «профессор» выставил ладони перед собой, держа портфель под мышкой, – я всё объясню. У меня не было другого выхода. Поверьте, опасности больше нет. – И тихо добавил: – Дайте только до уборной сбегать, невмоготу более терпеть.

«Ну что ты с ним сделаешь? Пусть бежит, – подумал я и махнул Клаусовичу рукой, мол, давай, по-быстрому. – Пойду пока Дайву вынимать из схрона, чего ей в подземелье сидеть, раз всё обошлось».

Минут через сорок после этих событий Петер Клаусович жадно, одна за другой, курил сигареты, рассказывая о своих приключениях. Здесь была: завязка, кульминация, развязка и, конечно, эпилог, участником которого уже стал я.

– Не понравился я коменданту, – жаловался Петер, – Долерман послал по инстанции запрос, на предмет моего участия в работе айнзац-штаба Альфреда Розенберга. Помните, когда я заявился к нему и договорился о покупке машины? Так вот, звонить в Берлин он не стал, а написал рапорт. И тут, представляете, какая удача, в Смоленск как раз прибыл профессор Энгель, а с ним Баадер. Это те самые, которые долгое время снабжали меня материалами по Дерпту. По существу рапорта обратились к ним, как представителям Розенберга, и Баадер выставил Долермана дураком.

– Каким образом?

– Комендант приказал задержать меня, когда я был в управе у Ржецкого. Естественно, он доложил о своих действиях и утром при мне «получил по шапке», когда разговаривал по телефону со Смоленском. Я в это время находился в его кабинете. Бедняга три раза утирался платком. Баадер подтвердил знакомство и даже упомянул об особом задании. После чего у нас с ним состоялся телефонный разговор.

– Хорошо, а мотоциклистов кто вам дал?

– Вот тут и начинается самое интересное. Около десяти утра Долерману позвонили из штандарткомендатуры Смоленска, с приказом доставить меня в Шаталово, на аэродром. Баадер что-то ценное увозил из города, причём с такой срочностью, что готов был проехать пятьдесят пять километров по колдобинам, так как в Смоленске нелётная погода. К обеду он появился. Пока в транспортный самолёт грузили ящики, он расспрашивал о моих исследованиях.

– Надеюсь, вы не сболтнули лишнего?

– Я рассказал ему о мече. Сказал, что ищу след Штауфена здесь и кое-что отыскал.

– А он что?

– Просил два раза в месяц отсылать отчёты о раскопках, да ещё от руки нарисовал вот это, – Дистергефт передал мне листок, на котором коряво был нарисован овал, со свастикой в виде множества кружочков.

– Алтарь Святовита? – удивлённо произнёс я, сразу же опознав его по рисунку. – Сколько лет прошло, а он до сих пор не даёт покоя мистификаторам. Есть поверье, что там, где он стоит, земли всегда будут принадлежать славянам, ибо не будут знать поражения. Неужели они всерьёз думают овладеть им?

– Вы и это знаете? Хотя чему я удивляюсь. Баадер сказал мне, что военные действия под Киевом вскоре закончатся. Именно там, по некоторым сведениям, и спрятан алтарь. Но в это он не верит, и в Берлине с нетерпением ждут от меня результатов, так как поисками алтаря занимаются ещё несколько «учёных», но у них нетрадиционные методы. Последнее слово он произнёс с каким-то пренебрежением, я думаю, это конкурирующая организация. После этого он улетел, а меня посадили на мотоцикл и привезли сюда.

– Вот так взяли и просто привезли?

– Нет, офицер на аэродроме спросил, куда меня доставить, я и сказал, куда отвезти. Чуть не забыл, мне выписали новый документ. Теперь я свободно могу передвигаться по области, только отметку в комендатуре ещё поставить надо.

Что ж, теперь Петер Клаусович может до прихода Красной Армии слать отчёты и раскапывать городища. Надо бы ему ещё через месяц жалобу накатать да денег попросить. Дадут ли? Неужели он не понимает, что интересен немцам, как тот мавр: сделал дело – проваливай. А этот ребячий восторг, чему радоваться? Повезло, да только вот везенье какое-то призрачное, неестественное. Словно кость подсунули, а мы рады стараться, клац зубами, не замечая, что сеть над головой падает. Отметки в комендатуре, да по этим записям даже выпускник церковно-приходской школы в пять секунд сумеет проследить весь маршрут перемещений, а если места на карту нанести, да линеечкой с карандашиком поработать. Да уж, выпадает «профессор» из обоймы. Найдутся умные головы, будут отслеживать его раскопки да сопоставят появления печатной агитации с местами появления Клаусовича. Жаль, были у меня надежды, но нет худа без добра. Как бы там ни было, легальное перемещение по области есть, а раскопки предметами старины я уж обеспечу. Ну а если рядом с археологическими исследованиями курганов вдруг появятся небольшие землянки, то ничего удивительного. Землекопам жить-то где-то надо, а вот, что с домиками станет после отбытия археологов, то уже заботы совершенно других людей.

С рассветом, накинув дождевик, покручивая педали, я отправился в Прилепово, везя запчасти для «эмки». Не доезжая метров двести до верстового столба, я свернул на обочину и закатил велорикшу в кустарник. Отсюда, по краю леса, можно было незаметно добраться до трёх берёз. Воткнув палку, я стал осматриваться. Машину так и не сумели дотащить до дома старосты, застряли на въезде в деревню, а виной тому – ливень. Мою усадьбу он прошёл стороной, так, краешком задело, зато севернее тучи отметилась со всей суровостью. Савелий Силантьевич курил, стоя под обновлённым навесом колхозного коровника вместе с киномехаником и пианистом, пока телефонист с водителем копали канаву, пытаясь сообразить сток для воды. Работали бы вчетвером, да лопат было всего две. Младшего лейтенанта видно не было, однако стёкла в машине аж матовые стали, словно кто-то внутри надышал. Силантьевич отдал бойцам недокуренную папиросу, накинул на голову капюшон своего выгоревшего до песочного цвета плаща, посмотрел на часы и направился в мою сторону. Пароль-отзыв, всё как обычно, только болтать под дождём не тянет, да и виделись совсем недавно. Новостей особо не прибавилось, лейтенант-беглец заболел, и закутанный в тулуп лежит на заднем сиденье в машине. Четверо бывших пленных почему-то решили, что война для них окончена, и вчера вечером интересовались, как, имея такие неподходящие специальности, приспособиться в деревне. Ответа на этот вопрос у Савелия не было, так как в его понимании пианист был сродни трудно произносимому слову, боялся любого инструмента и вообще, не приспособлен к жизни. То же можно было сказать и о других, даже о водителе полуторки, который, как выяснилось, проработал без году неделя. Посему Силантьевич в первую очередь поинтересовался у меня, для каких целей ему досталась такая обуза.

– Создадим агитбригаду, – ответил я, – пианист наверняка освоит аккордеон, киномеханик будет показывать кинофильмы, телефонисту придётся научиться обращаться с рацией, а шофёр, как починят «эмку», будет работать на ней. Но это всё в ближайшем будущем, а пока я бы хотел предложить тебе немного прогуляться, к Акулинкам.

– Дождичек не скоро кончится, – нехотя ответил Савелий.

– Так не сейчас, как смеркаться станет, тогда и пойдём. Непогода нам только в руку. Промеж Осташково с Акулинками лесок хороший есть, дорога как раз по нему идёт. Осмотреться там надобно, места отдыха проведать, занести кое-что да промерять кое-где.

– Раз надо, то чего б не сходить. Места я те хорошо знаю, только вот, как ты, Николаевич, по мосту мокрядинскому пройдёшь? Немцы ночью сразу стрелять начнут, комендантский час.

– Зачем нам мост, мы на лодочке Сож перемахнём. Так что, к девятнадцати часам жду я тебя здесь, на этом месте. С собой кроме «нагана» ничего не бери, всё уже собрано.

Савелий Силантьевич проводил меня до велорикши, где я расстался с трёхколёсным «чудом», отдав его в пользование прилепчанам. Штука удобная, два бидона с молоком легко помещаются в багажнике, и если не брать во внимание единственный её недостаток, как то: задние колёса при нагрузке увязают в раскисшем грунте, то для села это явное подспорье. А когда на всю деревню осталась одна охромевшая кобылица с жеребёнком, то, по-моему, Силантьевич только прирастёт авторитетом заботливого руководителя, что очень важно в условиях его статуса. Ведь многие председатели колхозов с началом оккупации перешли на службу к немцам, став старостами. И многие из них поплатились своей шкурой, так как были и оставались никчёмными чиновниками (рвань, пьянь и дрянь по жизни), привыкшие прикрывать свой зад должностями, а иногда и партийным билетом, выдаивать все соки из сельчан и слать победоносные отчёты. На таких оборотней, среди крестьян, и донос написать грехом не считалось. Учитывая это, был я уверен, что ножа в спину от своих Савелий не дождётся.

Вечером, в месте, где Хмара впадает в Сож, мы переправились на надувной лодке на левый берег. Припрятав в прибрежном кустарнике плавсредство, оставляя Казаринку по правую руку, через несколько километров пути мы вышли к границе Клинского леса. Двигаться дальше стало невозможно, тучи закрыли всё небо, и, углубившись в чащу, с трудом отыскав небольшую, три на четыре метра поляну с замаскированным под поваленными деревьями шалашом остановились. Наломали лапника, обновив лёжку, и принялись обустраиваться. Дождь хоть и стих, но продолжал периодически накрапывать, так что, покурив напоследок, мы оказались под крышей. Часы показывали начало десятого, то есть в пути три часа, и судя по карте с компасом, до дороги не более полутора километров. Огня разводить не стали, попили горячего чая из термоса да съели по бутерброду при свете фонарика. Так и уснули.

Дорога проходила по лесу всего метров шестьсот, практически не петляя, и была отмечена обновлёнными телеграфными столбами с двумя проводами. Немцы успели протянуть связь, но не озаботились вырубкой кустарника по обочинам. Пока я присмотрел место для засады и вернулся метров на двести назад, изучая маршрут отхода, Савелий Силантьевич расчистил сектор обстрела, прилёг и поводил дулом револьвера, выцеливая предполагаемого врага. За этим занятием я и застал его.

– Отсюда до дороги десять шагов, – сказал я, присаживаясь рядом, – если всё пойдёт по первому плану, то полуторка, входя в поворот, сбросит скорость, а так как впереди лужа, то поедет на первой передаче. Тут-то мы водителя и приголубим. При ином раскладе бутылку с зажигательной смесью бросим. А для верности лучше две: на капот и в борт.

– А если не по плану? – поинтересовался Савелий.

– Тихо уйдём. Но лучше по плану.

К полудню мы добрались до места переправы, оставив у стоящей на выселках кузни, в деревне Слобода пару-тройку советских газет. Брал я их сугубо для санитарно-гигиенических целей, да и костёр развести можно, но не пригодились. Теперь слобожане хоть сводку Совинформбюро узнают. Силантьевич оттолкнул лодку от берега, одновременно залезая в неё, а я, сделав пару гребков, доверился течению. Вскоре мы оказались на правой стороне. Сдули и упаковали «надувнушку», после чего обошли вверх по реке буерак, разваливший яровый берег на две части, выходя на место исходной точки. Там я и выключил секундомер на часах. Получалось семь часов на передвижение, где-то минут сорок займёт организация засады, ну, и собственно сама акция – минут пять.

– Савелий Силантьевич, завтра в Мокрядино пойдём, – сказал я, пряча свёрнутую как матрац лодку в нору под кустом, – а перед походом потренироваться надо. Ты сколько груза на плечах нести сможешь, если лесом идти?

– Пуда два без остановки версты три пронесу, а что?

– Маловато, а если вдвоём?

– Шесть, может, семь пудов.

– Тогда справимся. Это на тот случай, если задумка удастся, то нам придётся трофеи переть.

В ответ Силантьевич плотоядно улыбнулся. Мол, не боись, коли добычу нести, то и расклад совсем не тот. Тут уже другие расчёты собственных сил: ноги сами несут, земля помогает, да святые, коли молитву прочесть – не оставят, подсобят.

Дойдя по полянки с берёзами, мы условились встретиться часа через три. Савелий должен был привести с собой трёх братьев из отряда местной самообороны, уже имеющих опыт в поджоге дома. С ними я и хотел провести тренировку. Мужики, со слов Савелия Силантьевича, были хоть куда. Орлы, одним словом. Надёжные, работящие, хозяйства имеют крепкие, а то, что в колхозе не на лучшем счету были – навет. Сыновья их в Красной Армии воюют, да и сами не робкого десятка, успели в своё время и винтовку в руках подержать, и кашу из солдатского котелка посёрбать, что в принципе и спасло их семьи в двадцать восьмом от «раскулачивания»[5]. Этой троице отводилось выполнение второй части плана диверсии.

В условленный срок Савелий привёл людей. Не богатыри, но и не хлюпики. Причём, судя по свежим порезам на лицах, совсем недавно побрились. У одного на плече «фроловка», охотничий ремень с патронташем, остальные с охотничьими карабинами Мосина-Бердана, брюки заправлены в начищенные (где только ваксу нашли?) сапоги. Пиджаки явно старые, заштопанные. Про такие каждый год говорят: последний сезон и всё; но продолжают носить, пока нитки в труху не превратятся. Зато картузы! На околышах головных уборов красовались маленькие кусочки красной ленты. Не боятся немцев, прав был Савелий.

– Знакомьтесь, мужики, – представил меня Савелий Силантьевич, – это и есть тот самый Алексей Николаевич. Вы всё спрашивали, когда мы германцу соли под хвост сыпанём? Сейчас узнаете.

Братья приободрились, даже подровнялись, изобразив подобие шеренги. Я подошёл к каждому и, отдавая честь, поздоровался за руку. Семён, Прокоп и Илья, представился каждый.

– Время громких слов прошло, – начал я, – пора действовать. Поэтому в Прилепово был организован партизанский отряд под командованием хорошо вам знакомого Савелия Силантьевича. Боевая задача для отряда следующая: под видом добровольного сотрудничества с оккупационным режимом совершать акты диверсий. Скажу прямо – задание у вас не самоё лёгкое, это по меньшей мере. То, что жизни оно может стоить, надеюсь, объяснять смысла нет, не маленькие. При всём при том, выполнить его надо всенепременно. Русский мужик всегда был патриотом. Ему всегда было что защищать – землю, дом, веру, Отечество. Мы должны сделать так, чтобы у германских оккупантов земля горела под ногами, чтобы собаки фашистские не только ходить, но и дышать здесь не могли.

Не сказать, чтобы народ проникся, но и не стоял безмолвно, будто снопы на току, схваченные перевяслами.

– Мы-то завсегда. Делать-то чё? – поставил конкретный вопрос Семён Силантьевич.

– Сегодня вы обучитесь обращаться с бутылкомётом. Сложного в нём ничего нет, да и принцип действия как у любого ружья, но некоторые навыки обращения с этим оружием нужно получить. Сейчас я его вам продемонстрирую.

Прилепчане с недоверием посмотрели на меня. Слишком уж не грозное название у оружия, да и бутылка не бомба. Как летом в сухую грозу: вроде и гром вдали гремит, а дождя всё нет; так и со слухами, лучше один раз увидеть. Посему, не издав и звука, терпеливо дождались, пока я вынес из леса одноствольное охотничье ружьё, с насаженным на дуло цилиндром.

– Это, – продолжил я, держа в руках оружие, – ружейная мортирка. Служит для метания бутылок с зажигательной смесью саженей на сорок. Снаряжается холостым патроном, без дроби или жакана. Вставляем в этот цилиндр обтюратор, по-русски – кружок из картона, прижимаем его плотно. После этого вкладываем бутылку, наводим на цель и стреляем. Бутылка летит, сталкивается с препятствием и разбивается. Сейчас каждый из вас попробует выстрелить бутылкой, наполненной простой водой. Савелий Силантьевич, можно ли воды сообразить? Пустые бутылки я привёз, да и ведро парусиновое есть…

– Илья, сходи к речке, – приказал Савелий, – набери ведро.

Вскоре состоялись первые стрельбы. «Огонь» вёлся по стене коровника, где уже стояла «эмка». Бутылки с водой недолетали, либо наоборот, перелетев через крышу, падали в поле. Лишь с третьего или четвёртого раза, взяв правильно прицел и использовав двойной обтюратор, братья сумели попасть по стене. «Боевой» бутылкой стреляли один раз и не по коровнику, а по яру противоположного берега. От горлышка и, не доходя пяти сантиметров до донышка, нанесли насечку стеклорезом, для гарантии разрушения и в путь. Как лопнуло стекло, слышно не было, зато потом раздался хлопок, словно громко хлопнули в ладоши и ярко-белая вспышка с молочным дымом, превращающаяся в оранжевый шар огня, сначала поднявшийся вверх, а затем медленно стекающий по глиняной круче к реке пополз в воду. Горело долго, а запах сероводорода вынудил отойти подальше. Собравшись вновь на полянке у трёх берёз, я рассказал план завтрашнего дня. Мы должны были выйти к Мокрядино, на то место, откуда я уже вёл наблюдение за караулом и подсовывал в поленницу газеты. Осмотревшись там и рассчитав по секундам все действия, можно было переходить к следующей фазе операции. Всё это прилепчане с успехом выполнили, даже подставку под бутылкомёт из поломанного ухвата сделали и припрятали, до начала диверсии.

Пятнадцатого сентября, в три часа мы сверили часы. Братья отправились в Мокрядино, а я с Савелием готовить засаду в Клинском лесу. Сегодня солнце продиралось сквозь дымку тумана, как спросонья. Белёсая тягучая влага долго скрывала землю и небо на востоке, но оранжевый диск встрепенулся, сбросил облачные оковы кучевых облаков, приподнялся над землёй, и тёплые солнечные лучи посеребрили росу, брызгами лежащую на траве. Казалось, что солнце будет светить весь день, но вскоре оно потускнело, и стало багрово-красным, словно предвещало какие-то страшные перемены в мирной жизни Клинского леса. Добравшись до места, мы ещё раз всё осмотрели. Лужа на лесной дороге, переливаясь радужным цветом, стала больше, затопив колеи. Она разлилась на всю ширину тракта, и отчётливого следа от телеги, когда я осматривал её в прошлый раз – не было. Зато появились от гусениц. Скорее всего, трактор или тягач проехал, да и масляные пятнышки, оставленные по пути следования, напомнили мне МТСовский «Сталинец» в довоенных Хиславичах. За ним такая же змейка шла. Перейдя дорогу, я воткнул два колышка, натянул верёвку из пластиковой бутылки и закрепил на дереве литровую банку, заполненную порохом и обклеенную рубленой арматурной проволокой. Достаточно было задеть шнур, как сработал бы тёрочный запал. Конечно, желательно до этого было не доводить, шум ни к чему, но лучше подстраховаться.

– Николаевич, – окликнул меня Савелий, когда я закончил с установкой растяжки, – идёт кто-то.

– Где?

– С Акулинок, дурень какой-то. Идёт и свистит, пацан бл…

Вот незадача. Сейчас в Мокрядино ребята должны караулку поджигать, и «свистун» как раз напорется на высланную подмогу. Жаль его, авось обойдётся. Сообразит, да спрячется.

– Силантьевич, ховаемся.

Мальчишка прошёл, не заметив нас. Рядом с лужей нагнулся у дерева и сорвал подосиновик, разглядел красноголового со всех сторон и, как заправский футболист, пнул гриб ногой. Видимо, червивый попался. Всё это сопровождалось насвистыванием:

Когда парнишка скрылся за поворотом, Савелий бормотал под нос окончание песни, так художественно просвистанной незнакомцем. Что тут скажешь, я б и сам что-нибудь напел. Мандраж перед боем штука серьёзная, нервы мотает капитально. Нам же не слышно, что там в Мокрядино. Вдруг братьев поймали и сейчас идут искать нас, а мы тут такие, лежим тёпленькие в засаде и ни сном ни духом. А всё потому, что побоялся я рацию мужикам дать. Была подлая мыслишка, да не одна. До последнего сомневался в людях, а они перед тем, как на задание пошли, повязки белые с рукавов в карман и с красными лентами на картузах. Не будешь же им вслед кричать: мол, постойте, есть у меня и оружие, не чета этому, да и многое… эх, крепки мы задним умом. Ничего, так только злости больше будет.

Минут через двадцать мы услышали шум машины. Рокот нарастал и вот-вот грузовик должен был показаться из-за поворота. Хоть обратный отсчёт давай, ну, наконец-то. Только ехала не полуторка. Чешская «Прага», ломая ветви, вынырнула и, покачиваясь как корова, блеснув приоткрытым лобовым стеклом, въехала в лужу, погрузившись чуть ли не до радиатора.

«Что ж так не везёт. Только б бутылка в ствол дерева не угодила», – пронеслось у меня в голове, и чиркнув тёркой коробка по сдвоенным спичкам, с криком:

– На, сука! – метнул бутылку в воздухозаборник капота.

Одновременно со мной бросал бутылку и Савелий. Тоже с криком, и по смыслу похожим, но не суть. «Прага» вспыхнула, как горка магния, таким нарастающим пламенем, когда кажется, что и не загорелось вовсе и пора повторить. Эти первые мгновения горения обманчивы, потому что, вырываясь на свободу, огонь загудел, стал охватывать кабину, тент, а из кузова раздались жуткие вопли. Я выглянул из-за дерева. Грузовик проехал метров пять после лужи и, развернувшись наискось дороги, чадил. Причём дым валил из-под тента как из трубы. Из кузова кто-то орал и звал на помощь. Водительская дверь была распахнута, а возле неё на карачках, пытаясь спасти лицо от ожога, немец хватал комья грязи и прижимал к глазам, не замечая, как огонь бежит по спине. Спустя минуту водитель замер, продолжая гореть. Криков больше не было. Похоже, в машине ехали только два человека.

Вдруг из-под грузовика ухнуло, да так, что он чуточку подпрыгнул, вслед за этим раздался ещё один взрыв, сорвавший тент. В воздухе засвистело, затрещало, от деревьев стала клочьями отлетать кора, а иные ветки начисто срезало.

– Савелий! Ходу! – крикнул я и ломанулся прочь от дороги.

За нашими спинами прозвучало ещё несколько хлопков, слабее предыдущих, но не менее опасных, так как слева от меня кустарник вмиг потерял половину листвы вместе с ветками. В грузовике везли боеприпасы, и что обидно, наверняка советские, так как машина шла от линии фронта в тыл. Такой подарок, а мы профукали. Я давно знал, что немцы в Барсуках хотели создать временный склад, для сортировки боеприпасов. Наподобие шаталовского, где женщины проверяли целостность патронов и набивали пулемётные ленты. Всё это добро возили в одно и то же время на трофейной полуторке, но к несчастью, именно в этот день её заменили на чешскую, и кто знает, что скрывалось под её тентом.

Вечером, когда мы собрались у трёх берёз, братья рассказали, как они подожгли караулку. Причём в назначенное время никак не получалось, выжидали, пока произойдёт смена постов и немцы усядутся завтракать. Хотели как лучше, чтоб не просто хата сгорела. Совпало это с взрывами, раздавшимися с противоположного берега, так что солдаты даже не поняли, что толком произошло. Одна бутылка легла с недолётом, у самой поленницы, зато две остальных угодили точно в крышу. Результатов деятельности они не видели, действовали строго по приказу – пальнули и отошли. Вот такая вышла партизанская война. А я-то думал, шороху наведём. Кабы всё из задуманного получалось, так немца до Москвы в жизнь бы не допустили, а поезда в тылу противника все до одного шли бы под откос. Жизнь преподносит такие реалии, которых ни в одной, даже самой мрачной сказке не встретишь.

На следующий день, где-то в начале десятого, в Прилепово из Починок приехал фельдфебель на бричке в сопровождении переводчика. Деревня давно пробудилась. Уже не скрипела деревянная бадья на длинном очепе колодца, уже не шлёпали почерневшими пятками по пыльным стёжкам, сгибаясь под коромыслами, неся воду бабоньки, уже отдавали последний дым затухающие печи, а луг отдыхал от свиста кос. Наступило время первого передыха, когда до полдника ещё далеко, а утро уже закончилось. Савелий Силантьевич в это время находился на другом конце деревни, в коровнике. Остановившись в центре у сожженного дома, фельдфебель решил размять ноги, пока переводчик побежал по хатам, выяснять, где найти представителя администрации. Прогуливаясь, немец обратил внимание на дочку Савелия, занятую просушкой банок на штакетнике. Шёл сезон заготовки грибов и во дворе, в огромном чане кипела вода. Женщины занимались консервацией, посему и одеты были достаточно легко. Рассмотрев выступающие части девичьего тела через прилипшую к груди от влаги сорочку, немец облизнулся и, поманив пальцем, произнёс:

– Ком, фрау, ком.

Дочка у Савелия была бойкая, не по годам развита и необыкновенно красивая, но ещё слишком молода, чтобы понять, что от неё захотел немец. Хотя в пятнадцать лет все девочки не отличаются осторожностью. Это тот самый безответственный возраст, когда даже в лучшие времена родителям не удаётся спокойно уснуть по ночам. А тут такое. Проигнорировав приглашение, она продолжала выставлять банки. Немец повторил фразу, настойчивей, уже приказывая. Решив, что её просто зовут, девушка подошла и вскрикнула, когда фельдфебель ухватил её за груди. В следующее мгновенье она залепила охальнику звонкую затрещину, да так, что тот отшатнулся, но рук не убрал. Девушка ещё раз замахнулась. На стремительно приближающейся к её глазам побагровевшей физиономии появилась ухмылка, и это всё, что она успела увидеть, перед тем, как рухнула на траву. Заметив, что дочка лежит под забором, а немец рвёт на ней одежду, Серафима схватила висевший у двери рубель и с криками: «Рятуйте! Убивают!» побежала защищать ребёнка. К ней присоединились соседки, вооружившись кто чем горазд.

Когда Савелий Силантьевич вместе с переводчиком подошли к дому, всё уже закончилось. Фельдфебель валялся с разбитой, как скорлупа яйца, головой, Серафима обнимала ревущую дочь, а женщины причитали. Переводчик шагнул вперёд и резко отпрянул назад, упершись спиной в дуло револьвера, после чего позволил Савелию себя разоружить.

– Зря вы так, – бормотал переводчик, – напоили бы свинью эту самогоном, как везде, а я б повёз дальше. Что теперь делать будете? Повесят вас всех.

– Ты за себя думай, – поправил его Савелий, – не было вас здесь и все дела.

– Да я ваша единственная надежда, почитай, что привезли. В бричке лежит.

– Заткни пасть, мразь! Куда после нас ехать собирались?

– В Понтюховку. Дед, ты чего? Не бери греха на душу, я пригожусь. А хочешь, денег дам? У меня много. Только не убивайте, – заскулил переводчик.

«Не при бабах же», – подумал Савелий, а вслух произнёс:

– Варвара, не стой столбом, живо мешок да вожжи старые неси. Бабоньки! Ёпт! Чего стоим? Помогайте Варьке. А ты, – ловко пнув под коленку, от чего переводчик оказался на четвереньках, – если помереть не хочешь, руки за спину.

Как только женщины разбежались, Силантьевич от души вмазал рукоятью револьвера по макушке переводчика. Вскоре и Варвара с мешком поспела. Бабы вновь заголосили, но после звериного рыка смолкли. Связав и положив толмача рядом с убитым немцем, Савелий полез в бричку. Помимо автомата с дисковым магазином, который он видел один раз в жизни, мешка с харчами и самогонкой; в бричке лежал планшет, из которого был извлечён указ, напечатанный на русском и немецком языках.

«Так вот о чём переводчик балакал», – подумал Силантьевич, пробегая глазами по тексту. Действовать предстояло немедленно. Набрав ведро воды из колодца, Савелий засунул голову переводчика в воду и держал его, пока тот не перестал подавать признаков жизни. После этого он снял с его головы мешок, распутал вожжи и сунул пистолет в кобуру. Из мешка с харчами извлекли самогон, облили спиртным трупы, оставив на самом донышке, и закупорили пробкой, засунув немцу за пазуху. Убитых перенесли в бричку, привязав на козлах переводчика, а Силантьевич, нацепив на рукав белую повязку, с ружьём на плече, повёл повозку в сторону Тростянки. Не доезжая до моста, Савелий вложил в руки переводчика вожжи, словно он управляет транспортом, вынул шпингалет, державший колесо на оси, заменив его щепкой и, дождавшись, когда со стороны соседней деревни пройдут люди, потянул коня на мост. Где-то на середине бричка остановилась, колесо перекосилось и слетело, а за ним накренилась и она сама. Трупы скатились, Савелий немного подтолкнул и, когда они упали в речку, стеганул вожжами по крупу коня. Лошадь заржала, дёрнулась и, испуганно ощутив, что тянуть стало тяжелее, понеслась из-за всех сил, волоча за собой бричку. Со стороны это выглядело как несчастный случай. Нашлись и свидетели, когда в Тростянку прибыла тайная полевая полиция. Хотя следствие велось на скорую руку (фельдфебель был уличён в пьянстве неоднократно), нервы Савелию Силантьевичу попортили основательно. Со дна реки, благо не глубоко, усилиями местных жителей подняли тело переводчика, зацепился за корягу, а вот немца не нашли. Течением, видать, унесло. Единственному выжившему участнику событий пришлось чуть ли не поминутно рассказывать о своих действиях. Поведать, как переводчик предложил ехать за самогонкой, а еле стоящий на ногах фельдфебель пальцем указал, в какую сторону. Как Савелий Силантьевич отговаривал от вояжа, предлагал послать гонца, но всё без толку. Когда же в конце беседы он задал вопрос, что делать с продуктовым пайком, собранным прилепчанами для «офицера», фельдполицай, звания такого не имевший, на лесть ответил улыбкой и живо заинтересовался содержимым мешка. Пока шёл процесс сортировки съестных припасов, Силантьевич упросил оставить при нём безхозную лошадь, якобы получившую травму и для военных нужд уже не годную, разве только на колбасу пустить. Оказалось, возможно, если отдать взамен эту самую колбасу или что-то иное. К пайку прибавился пакет с китайским чаем, от которого следователь пришёл в неописуемый восторг, пропустив мимо ушей историю его появления в деревне. В итоге следственных мероприятий во всём обвинили переводчика, халатно отнёсшегося к вверенной ему технике, а мысли старосты, на предмет того, что толмач умышленно подпортил бричку – были внесены в протокол. Однако про мост не забыли, и через пару дней Савелию Силантьевичу было поручено организовать его охрану силами своих людей, для исполнения чего старосте Прилепово выделили аж четыре винтовки. Такое доверие было выказано вследствие несущественной значимости гидротехнического сооружения. Военных грузов через мост не переправлялось, следовательно, и постов немецких на нём не было. Сказано – сделано. Савелий выставил временную охрану и написал на имя Ржецкого прошение, с просьбой предоставить четырех человек. А дабы не отрывать от службы в районной управе и без того занятых людей, внёс предложение поискать необходимый контингент среди военнопленных в Шаталовском лагере. К прошению прилагался список лиц, ярых борцов с советской властью, насильно призванных в Красную Армию, имеющих «родственное» отношение к прилепчанам. Этот список Савелий Силантьевич получил от меня. Младшего лейтенанта Васю, всё ещё с высокой температурой, но уже шедшего на поправку, я расспросил о знакомых по лагерю. Интересовали, прежде всего, надёжные, готовые вновь взяться за оружие люди. Фамилий я записал с три десятка, а также вызнал про Фёдора Савченкова, бывшего до войны агрономом, но представившегося лагерному начальству врачом и организовавшего что-то вроде подпольного комитета. После мы ещё раз прошлись по списку, выбрав четверых. Ржецкий прошение подписал и, получив резолюцию Долермана, отправился в Шаталово. Вместе с ним поехал и Савелий, взявший с собой традиционные подарки. Пока отбирали пленных красноармейцев, Силантьевич стал жаловаться на боли в боку. Помощник коменданта лагеря, приняв спиртовое подношение, посоветовал обратиться к русскому врачу Савченкову, пользующемуся авторитетом у местного населения. Оккупанты разрешили ему вести приём местных жителей по воскресеньям в помещении старой бани в деревне Алексино, под наблюдением конвоира из поволжских немцев. Выбирать не приходилось, с врачами было туго, и Савелий Силантьевич согласился.

По дороге, пока он добирался из Алексино в Шаталово, думалось о многом, но никак не ожидал услышать столь простого объяснения в волнующем для себя вопросе от старого деда, что повстречался ему у бани на лавочке. В конце концов, если говорить честно, мало кто из видавших жизнь людей верил в то, что писали о войне в последнее время, особенно после тридцать девятого года, когда немцы оккупировали Польшу и вплотную подошли к советской границе. Даже не столь уж осведомлённым людям было ясно – аппетит приходит во время еды. Однако накануне войны вышли газеты, да и радио об этом вещало, с опровержением ТАСС, которые вновь убеждали неверующих, что Германия, опять же, неуклонно сохраняет условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз. Блажен, кто верует. Потом, правда, некоторые объясняли, мол, для большой политики, или, как сказал старик Афанасий, для международного этикета. Однако издавна считалось: где много этикета, там мало искренности, ибо от волков, кроме задранных овец, ничего ожидать не приходится. А фашисты – те же волки. Об этом хорошо знал и Савелий, хотя он и понимал, что в политике расход с барышом не всегда в одной телеге едут. Иногда и сбрехнуть надо, вот только как-то неправильно всё это выглядело. Слишком дорого для русского народа стали эти политесы. И после того, как отгремел гром, а перекреститься стало уже некому, у людей будто языки развязались. Порой даже казалось, что говорили теперь почти одно и то же: «Обосрались в Кремле, перехитрил Гитлер Сталина»; и скрытые недоброжелатели, если не враги, которые действительно ждали с приходом германцев избавления от комиссаров, и люди честные, которых волновало и беспокоило то, что происходит в стране. Но во всей этой говорильне, справедливой и несправедливой, было нечто такое, что заставляло призадуматься: видимо, не всему и не всегда стоило верить, так как у каждого правда – своя. Возле бани, дожидаясь своей очереди, сидели пара женщин и одноногий дедок, заставший ещё Александра Освободителя. Силантьевич поздоровался, достал из перекинутой через плечо сумки кулёк с семечками, угостил дам, с дедом поделился табаком и завёл разговор ни о чём: о погоде, о природе. Проронив между прочим:

– Как жить-то дальше?

– Как и завсегда, – пожал плечами дедок, – комиссары ушли, снова начнём жить да работать себе помаленьку.

– А как же германец? – удивляясь такому прямому ответу, уточнил Савелий.

– А шо германец? Я ж про что гутарю – сколько их тута? Ну хорошо, у нас их тут цельная рота на постое. Жрут, срут, да скоро уйдут. А так, ежели одного на деревню оставят, а то, могёт, и на цельный сельсовет; что он нам тогда? Как было, так и буде. Это колхоз можно разогнать, а с мужиком ничё сделать нельзя. Мужик… – дедок на секунду задумался, – как тот солдат. Его не разжалуешь в чине. Некуда далее, опора он. Ну, а без колхоза и выкрестов этих, «кагановичей» – мы и раньше жили. Нам тута, при огороде, да с коровкой всегда можно было жить.

– Без колхоза жили, твоя правда. А вот под германцем, сдаётся, ещё не пробовали. Как бы ни ободрал германец мужика как липку?

– Под красными вытерпели, знать и под германцем стерпим. Главное нонче переждать. Как в великое половодье. Только по сторонам смотреть успевай, чтоб самого куда-нибудь не снесло, – старик показал на отсутствующую ногу. – А там, через недельку-другую, глядишь, тишь да благодать. Водица спала, всё на месте; ежели, известно, оно крепко стояло на том месте. Понял, о чём я гутарю?

– Понял. Понял я, что один хрен тебе, кто землю нашу топчет. Германец уже на Москву замахнулся, а ты всё переждать хочешь. Как оно там выйдет, чья возьмёт?

– Дурень ты, хоть вроде и в годах уже, – обиделся дед. – Москва, она как приманка в мышеловке. С войной на Москву испокон века ходили. И поляки, и французы, кого только не было. И шо? Германец как тот пёс, никогда блинов не пёк – тестом ел. Пока мужик жив – Русь не победить. Ни германцам, ни комиссарам. Вот о чём я гутарил.

В это время из бани вышла бабка, перекрестилась, сказала: «Думала, помру», и в сопровождении деда направилась в сторону стоявших невдалеке изб. Через дверь донеслось:

– Следующий.

Сидевшая с краю женщина встала, оправила платок и зашла внутрь.

– Тебя как звать, дочка? – спросил Силантьевич у оставшейся молодухи, пытаясь вспомнить, где он уже видел такие запоминающиеся глаза, и вспомнил.

– Катя Семёновна, – ответила собеседница.

– Комсомолка, небось? Не отвечай, сиди тихо. Я ж батьку твоего знаю, Синайко Семёна. Служили мы вместе. Дочка у него вроде учителем географии стала, в город перебралась.

– А вам какое дело? – с испугом в голосе.

– Есть дело. Ты уж поверь мне, – понижая голос до шёпота, – помощь твоя нужна. Ну, так как, комсомолка Катя Семёновна?

– Да что вам надо от меня? Обознались вы, – тихим голосом.

– Не, дочка. Глаз у меня намётанный. Значит так, сейчас зайдёшь в баню и скажешь Фёдору, – видя недоумение, пояснил: – Савченков который, ну, врач. Скажешь, что у тебя болит внизу живота, мол, по женской части.

– Зачем это?

– Затем, дурёха, чтобы конвоир вышел. Тебе при постороннем раздеваться стыдно, поняла?

– Поняла.

– Передай врачу лекарства, там, на кульке написано, от чего порошки, и записку с картой.

– А сами чего не передадите?

– Ты ж вроде учительница, а слушаешь невнимательно.

– А, извините. Я про немца в бане запамятовала. Давайте кулёк, что мне, передать сложно?

Минут через десять Катя Синайко зашла на приём, и вскоре оттуда вышел недовольный конвоир. Савелий тут же вытащил из кармана початую пачку сигарет и, произнеся: «Битте», – протянул их немцу. Конвоир отрицательно покачал головой, мол, не курящий, но потом сообразил и забрал всю пачку себе. Поправив на плече винтовку, немец постоял некоторое время и стал пристраиваться к крошечному окошку, дабы подсмотреть, что ж такого интересного происходит внутри. Допустить такого поворота событий Савелий не мог. Громко кашлянув, привлекая к себе внимание, Силантьевич ввёл в бой «последний козырь». Из сумки появилась половина варёной курицы. Устоять от такого соблазна конвоир не смог. Присев рядышком, он с жадностью впился зубами в мясо, закатив глаза от удовольствия. Это вам не картошку с гороховой колбасой каждый день уминать, а на баб голых можно и в другой раз посмотреть.

– Гуд хенне, гуд, – пробурчал с набитым ртом немец.

«Конечно, гуд, – подумал про себя Савелий, – где только Николаевич таких откормленных кур берёт? Видано ли, четверть пуда живого веса. А германец-то, падла, жрёт за двоих, аж за ушами трещит».

Тем временем немец обглодал последнюю косточку и, спрятав не съеденную грудку в сухарную сумку, оказался на ногах. В окошко он заглянул, но было уже поздно.

– Следующий, – раздался голос из бани, с одновременным появлением в дверном проёме Екатерины.

Осмотр «больного» Савелия Силантьевича затянулся на четверть часа. Савченко прослушивал пульс, смотрел зрачки, просил показать язык и даже прощупал область печени. Спасти пациента, по мнению «врача», могли только минеральные воды, полный отказ от самогона и поездка на курорты Крыма. Да, ещё не мешало приехать на приём через недельку, так как постоянное наблюдение у доктора есть залог успеха в лечении, с чем Савелий полностью согласился. В процессе обследования Савелий Силантьевич назвал фамилию помощника коменданта, который в этот момент отбирает для него людей и, получив отрицательный ответ с некоторыми дополнениями, понял, что совершил ошибку.

Выйдя на воздух, ускоренным шагом Савелий пошёл в Шаталово. Половина дела была сделана. На переданной карте было отмечено место закладки для будущих беглецов, с указанием маршрута и точкой сбора. Оставалось передать оружие, но как это было осуществить в сложившейся ситуации, Силантьевич не представлял. Младший лейтенант всё напутал. Было два лагеря, хоть и расположенных неподалёку, но всё же разных. Один разместился в центре Шаталово, а второй, откуда бежал Вася, находился рядом с Алексино. Они с Ржецким искали людей не в том лагере, следовательно, четверо новобранцев-полицаев будут, скорее всего, отъявленными негодяями, раз согласятся пойти на службу оккупантам. Пользы от них – никакой, а значит, и забирать нельзя. Успеть бы предупредить Евгения Владимировича, пока тот дров не наломал. Савелий успел. Войдя в административный барак, он заметил Ржецкого, который как раз сличал списки военнопленных, пытаясь отыскать нужных людей и, не найдя их в очередной раз, чуть было не согласился забрать первых попавшихся.

– Нет этих людей здесь, Савелий Силантьевич, – сказал Ржецкий, – предлагают забрать активистов.

– Мне активисты без надобности, – глотая слова, запыхавшись, возразил Савелий. – Я тут прознал, что родственников содержат в соседнем лагере. Будь добр, спроси у коменданта, можно ли нам туда? В долгу не останусь. Коли подсобит, ведро самогона привезу.

Ржецкий перевёл. Помощник коменданта согласился и написал сопроводительную записку для какого-то Ганса, занимавшему в Алексинском лагере аналогичную должность.

Из Алексино они выехали под вечер. Пришлось ждать, когда прибудут высланные на работу военнопленные. Фамилии четверых красноармейцев совпали со списком, и Савелий отдал Гансу свои часы с боем. Как ни жалко было расставаться с подарком супруги, но жизни ребят всяк стоили дороже.

Пока Савелий Силантьевич пополнял свой партизанский отряд, я, нагруженный как мул, с привязанной к поясу тележкой пёр необходимые для закладки припасы. Путь мой лежал в одно интересное и, я бы даже сказал, историческое место. В середине воображаемого треугольника, приняв за вершины деревни: Митюли, Шимановка и Зимницы; ещё до революции, по распоряжению Энгельгардта была построена охотничья заимка. Одно время там даже жил егерь с дочкой и внуком, но вначале двадцатых избу наполовину сожгли, когда ликвидировали один из отрядов братьев Жигаловых. Бой был настолько кровавый, что только раненых вывезли четыре телеги. С тех пор заимка напоминает груду почерневших, обваленных брёвен, за исключением ледника. Ледник, эта такая маленькая землянка, как домик гнома, стоящая метрах в десяти от пепелища, изрядно заросшая кустарником, но не потерявшая своего основного назначения. Возведён сей объект был на совесть: с ледяной камерой, водоотводом, вентиляцией, с песочком, в общем, как положено. Там у меня располагался основной склад, заполненный всякой всячиной. Постоянная температура в четыре-пять градусов, даже в знойное лето, вполне достаточна для сохранности продуктов, а уж тем более для консервов.

Добравшись до места, я стал сортировать вещевые мешки. В каждый сидор вошли по две банки тушёнки, галеты, пачка чая, мешочки с солью, сахаром и гречкой, уложенные в солдатский котелок, упаковка табака, тяпка, ложка, складной нож, спички и фляжка с водой. Помимо этого в набор входили бритвенные, гигиенические и санитарные принадлежности. К сидору пристёгивался смотанный в скатку дождевик. По крайней мере, нацепив на себя этот плащ, беглый красноармеец уже не так бросался в глаза в своей военной форме, да и всё теплее, чем в одной гимнастёрке. Всего вышло дюжина комплектов. Ещё один сидор (командирский), помимо обычного набора, был укомплектован мелкомасштабной картой, блокнотом с карандашами, биноклем, фонариком с механической подзарядкой, флягой со спиртом, часами и универсальными компасом с термометром. Вроде бы всё. Даты и маркировка уничтожены, вот только светодиодные лампочки и начинка фонарика, но тут риск минимальный. Не думаю, что кому-то взбредёт в голову без маленькой крестообразной отвёртки разбирать фонарик. Забот у беглецов и без того хватает, не до баловства им будет. Посыпав вокруг ледника смесью, не способствующей собачьему обонянию, я запрятал мешки под обвалившимися брёвнами с северной стороны заимки, как было отмечено на карте, переданной «врачу». При желании и чуточки хотения найти не сложно. Пора обратно, а то усталость брала своё. Признаться, не рассчитал вес, и хоть в обратную сторону двигался порожняком, всё равно замаялся до такой степени, что к хутору Афанасия я вышел немного с непривычной стороны. Сам даже не ожидал, как такое случилось, а посему хорошо запомнившееся ориентиры смог осмотреть с другого бока, что оказалось весьма полезным. С краю опушки появилась скирда сена, причём трава у леса и склона к реке осталась, не скошена, как будто не успели. Это выглядело странно. Луговое разнотравье для животины – как торт для сладкоежки. Не мог крестьянин так поступить, тем более с каждым днём трава теряет свои питательные свойства. Либо что-то срочное отвлекло от работы, либо коса сломалась. Подойдя к калитке, я окликнул хозяина. Ответил пёс Полкан, причём не особо усердно. Вскоре из избы появилась Евдокия, почему-то опирающаяся на самодельные костыли и закутанная в невероятное количество платков. Она и выдала мне последние новости: всех жителей района, невзирая на возраст, привлекли на уборку и обмолот урожая. И это, с её слов, женщине крупно повезло (показывая на костыли). Из Тростянки, на сбор льнотресты, в поле выгнали не только малолетних, но и баб с грудничками. Хаты пустуют, скотина воет. Отпускать домой разрешили только ночью, а попробуй с Васьково доберись? С трудом передвигающиеся старухи едва успевают сдаивать молоко, а вскоре озимые сеять, и что будет – никто не знает. Хутор не деревня, присмотреть за хозяйством некому. Вследствие этого и пришлось пойти на хитрость, прикинуться больной. Посочувствовав, я просил передавать Афанасию, как появится, туристическую тележку и, пока расстёгивал крепления, размышлял.

«Собирать урожай надо, – подумал я, – а вот кто им распорядится? Про тресту можно забыть, но никак не про пшеницу. Лишняя булка в рационе у немецкого солдата добавит ему сил, чего допустить нельзя».

Отметив для себя, выяснить у Савелия Силантьевича, на какой элеватор будут свозить зерно, я почувствовал чей-то взгляд. Смотрели из леса, как раз из того места, откуда я появился. Недружелюбно так, как на врага. Резко присев, будто рубль у изгороди нашёл, я уловил какой-то блеск. Солнечный зайчик пускает не только стекло, но и отполированное дерево оружия. Именно оружие, хоть мне могло и показаться. Не разгибаясь, я сместился чуть в сторону, таким образом, чтобы плетень закрыл меня от чащи.

– Потерял чего? – спросила Евдокия.

– Так, мелочь. Скажи, мать, ничего странного не замечала? Например, с огорода что-то пропало, али пёс вдруг лаять на лес принялся?

– Слава богу, на месте всё. А Полкаша стар уже, обленился. Лишний раз носа из будки не высунет.

Громко попрощавшись, я направился в сторону Тростянки и, пройдя шагов двести, через небольшой овражек стал возвращаться назад. Время неспокойное, да и на душе как-то тревожно. Добравшись практически до самого леса, где уже началась молодая поросль с кустарником, я снял с себя дождевик и вывернул наизнанку. Удобный у меня плащ, на все случаи жизни. Теперь на мне подобие «лохматки». Не то чтобы настоящий объёмный «три-дэ» камуфляж, но где-то близко к этому. Устроившись почти на склоне оврага, я стал наблюдать. Из леса никто не выходил, зато вылезли из копны сена, а спустя минуту появился и ещё один персонаж, Афанасий. Он остановился возле своей жены и о чём-то спорил, жестикулируя руками. Тем временем человек из стога сена подошёл к ним вплотную. Одетый в маскировочную накидку, с автоматом на груди, он что-то коротко сказал спорщикам, после чего жестикуляция Афанасия прекратилась, а Евдокия демонстративно повернулась к нему спиной, прислонив костыли к изгороди. Человек с автоматом приложил руку к ремню с подсумком, извлёк зеркальце и послал три «зайчика» в сторону леса. Из-за деревьев появились трое. Двое из них несли на самодельных носилках, накрытых брезентом, какую-то тяжесть, а замыкающий, заметно отставая, пёр на плечах пару ящиков. Брезент с носилок сполз с одного края, но не оголил содержимого поклажи.

Интересно, что ж они там несут? А ведь появились они почти с той стороны, откуда минут сорок назад вышел и я. Вроде прислушивался, по сторонам смотрел, а никого не заметил. Что значит, расслабился, сноровку потерял или всё же опередил их? Стоп, появился ещё один, с ручным пулемётом. Понятно, пятый прикрывает группу. Прихрамывает, остановился, смотрит как раз на склон оврага, где я лежу. Нет, братец, я на возвышенности, ты хоть подпрыгни, а не увидишь. Обожду ещё немного.

Вскоре печная труба над хутором задымила. Из избы в пристройку пару раз выходила Евдокия, неся в дом что-то в подоле. Насколько я помнил, там стояла корова, а за отгородкой была курсадня. Кур было немного, с десяток, но неслись они хорошо. Наверняка бойцам что-нибудь перепадёт. Как раз за обедом и поговорим. Я отполз, снял плащ и снова придал ему «гражданский» вид. Винтовку на грудь, светошумовую гранату в рукав. Теперь можно идти знакомиться.

Подойдя к калитке, я остановился, залаял Полкан, сдал меня, зараза. В избе послышались голоса, что-то упало с металлическим звоном.

– Евдокия, это снова я! – нарочито громко произнёс я.

– Чего надобно? – раздалось из окошка.

– Шоколада, блин! Мать, кончай комедию ломать. Я знаю, что Афанасий дома. Дело у меня.

Из-за приоткрытой двери высунулся дед. Запахло шкварками. Пёс залаял ещё громче, то ли запах съестного почуял, то ли перед хозяином себя показать решил.

– Николаевич, ты? А я-то слышу, знакомый голос. Заходь. Понимаешь… Полкан, твою через коромысло, замолкни.

Пёс лаять перестал и скрылся в будке. Я открыл калитку и медленно подошёл к избе.

– Доброго дня, дед Афанасий. Вот, проходил мимо, думаю, дай навещу. Слышал, что в округе творится?

– Слышал, как не слышать. Присаживайся, Николаевич, – указывая на широкую доску, положенную на завалинке, – пока Дунька яичницу зажарит, мы и погутарить успеем.

Присев, я достал из кармана кисет и стал набивать трубку табаком, после чего протянул мешочек Афанасию.

– Ты ж раньше трубку не курил, али я запамятовал? Пахнет странно, табачок ли это?

– Самый что ни есть настоящий, только «фруктовый». Сам готовил. Тут подсушенная кожура айвы, немного кураги, ванили, даже чернослив есть.

– Ить, газетку бы… Дуня, ай, сам схожу.

– Афанасий, ты как бумажку возьмёшь, командира с собой позови.

– Ага. Что?

– Да знаю я всё. Видел, как к тебе на хутор с поклажей пришли.

Дед замер перед полуоткрытой дверью, скрипнул зубами. Мало того, что в его возрасте врать пришлось, так ещё опозорился. Гость со всем уважением, подсказывает, мол, не надо плутовать, а он ему голову морочить собрался.

– Николаевич, ну, ты пойми меня…

– Всё нормально. Я ж не зря спросил, слышал ли ты, что в округе творится? Война идёт, значит, и военная тайна есть. Правильно вы с Евдокией всё сделали. Зови командира, хватит ему под окном за стенкой сидеть, да к каждому слову прислушиваться.

– А я и не прислушиваюсь, – в дверном проёме появился хромающий пулемётчик, направив на меня сопло пламегасителя «дегтяря», и сделав шаг вперёд, оставляя деда за спиной, громко добавил: – Руки на виду, чтоб я видел.

Боковым зрением я заметил, как из-за угла дома высунулся автоматчик в камуфлированной накидке, который сидел в стоге сена. Грамотно, с направленным на меня оружием, готовый в любую секунду дать очередь и спрятаться обратно.

– Смотри, – сказал я, показывая одну руку с дымящейся трубкой, а вторую с гранатой. – Хорошо видно? Так что ствол опусти. Поговорим по-людски.

– Что ж ты по-людски разговаривать с «лимонкой» пришёл? – съязвил командир.

– Не вопрос, – убирая гранату в карман, – так, поговорим?

– Антоха, прими «дегтярь», – сказал командир бойцу.

– Может, – подал голос дед, – в хату зайдём, да за столом погутарим?

Военные перемигнулись, и я зашёл вслед за Афанасием в дом. На столе уже стояла огромная сковорода, один из бойцов нарезал ломти хлеба, нагло уставившись на меня; хозяйка наоборот, пряча от меня взгляд, выставила возле каши берестяную солонку и шмыгнула куда-то за печку. Присев, я развязал сидор и вынул оттуда кольцо «Одесской» колбасы, присовокупив к ней фляжку со спиртом, и, заметив довольный взгляд деда, прокомментировал:

– Постановление ГКО за номером пятьсот шестьдесят два от двадцать второго августа. По сто грамм разрешается, сам Сталин указ подписал.

За столом прошло оживление. Афанасий поднял указательный палец вверх, мол, видишь, Дуня, не по своему желанию. Супротив власти не попрёшь, так что готовь тару. Жена жесту не вняла, не в поле зрения оказался муж, посему дед (хозяин он в доме или нет) стукнул ладонью по столу:

– Дуня! Неси стопки, что на свадьбу дарили. В кои-то веки у нас такая мужская компания собралась? Эх!

Это был жест. Во-первых, шесть стопок сопровождал графин, и не просто, а с двуглавым орлом; во-вторых, такую посуду доставали только на праздники или по особым случаям; а в-третьих, Афанасий очень хотел разрядить обстановку. Видел он, что автоматчик в камуфлированной накидке, держал оружие в руках, направив его в мою сторону, а раз в год и палка стреляет.

Евдокия порезала колбасу на куски и перемешала с кашей. Мяса в доме нет, а так всё вкуснее. Произнесённые за столом тосты заурядностью не отличались. Пили за советский народ, за партию, за Сталина и за победу. Пока шёл обед, я внимательно разглядывал и слушал бойцов. Все молодые ребята, не старше двадцати. Весело вспоминают мирную жизнь и с неохотой говорят о настоящем. Двое из них: Егор и Антон из Рославля. Вроде как местные, этим и объяснялось их назначение в отряд. Пётр из Минска, младший сержант. Единственный, кто успел обзавестись семьёй, показывает деду и мне карточку. Жена симпатичная, ребёнок – карапуз, года полтора. Иван потрясающе считает в уме. На спор перемножает трёхзначные цифры. Хотел учиться, да что-то с отцом не так. Йонас из Каунаса, одетый в трофейную камуфлированную накидку, совсем неразговорчив, часто вглядывается в окно и не выпускает из рук автомат. На меня смотрит зло, словно повод ищет. Ишь ты, прищуривается как. Ага, да у него и кобура трофейная, на левом боку не простая, с вытяжным ремешком. Вот и последний тост. Афанасий разлил по стопкам где-то на палец.

– Чтоб живы были, сынки! – произносит дед, и видно, как блеснули глаза, накатилась и сразу спряталась скупая мужская слеза.

Выпили молча. Слова касаются каждого. Евдокия забубнила молитву, чуть слышно, но мне понятно, просит Господа поберечь Ванятку.

– Спасибо за всё, отец, – произносит Пётр, как только хозяйка замолкает и крестится, – пора нам.

– Да куда ж вы? А отдохнуть с дороги?

Младший сержант поджимает губы. Он явно рассчитывал переночевать, но моё появление спутало все карты. Кстати, о карте. Наклонившись к сидору, я вынул карту района, развернул на столе и стал подтачивать карандаш. Пётр с удивлением смотрит на меня, бросает взгляд на синие кружки с буквами и цифрами. Элементарному чтению карты его обучили, но то, что было изображено, оказалось много выше его понимания. Да и каким образом, здесь, на забытом богом хуторе, могла оказаться цветная, совсем без дорог, но почему-то с подробным обозначением явно немецких частей карта, которой и в штабе полка наверняка нет. И если бы она одна. По нижнему краю, так, чтобы было заметно лишь ему, я подсунул шёлковую ленточку, со штампом и надписью, показывая на неё указательным пальцем. Поняв, что написанное прочитали, я спрятал ленточку и спросил:

– Пётр, тебя как по батюшке?

– Никанорыч.

– Мы находимся здесь, – указываю кончиком карандаша на хутор возле Тростянки.

– А где Березина?

– Ниже, вот тут.

– А Шаталово?

– Восточнее нас.

– А это, самолётики где нарисованы – аэродром?

– Аэродромы. Один настоящий, а вот этот, возле Васьково – ложный.

– Да ну? – вырвалось у младшего сержанта.

Пётр точно знал, что аэродромов два. Один бывший советский, а второй недавно построенный немцами. Авиация бомбила оба, докладывая о результатах. Потери среди бомбардировщиков были огромны. За налёт теряли по два, а то и три самолёта. А тут выясняется, что по одному аэродрому работают вхолостую. Это уже не беда, тут чем-то другим пахнет.

На карту уже внимательно стали глазеть остальные бойцы. Иван рассмотрел в самом углу листа масштаб и, протянул командиру спичечный коробок. Младший сержант стал замерять расстояние до аэродромов.

– Восемнадцать километров по прямой. Можешь не мерить, – подсказал я.

– Ваня, сколько? – уточнил командир, назвав количество спичечных коробков.

– Восемнадцать. Нас не там выбросили.

– Отставить! Летнаб не мог ошибиться, – вырывается у Петра.

Бойцы опустили глаза. Что толку оправдывать штурмана, коли и так понятно. Лопухнулись авиаторы. Хорошо, что не так далеко отошли от цели. Но для командира это новость. Он с уверенностью вёл людей в другую сторону. Теперь этой уверенности поубавилось, а её место заняли сомнения. Они должны были десантироваться в лесополосе возле деревни Прилеповка, что недалеко от Стодолища, а получилось, что приземлились рядом с Прилепово. Похожие названия, вроде недалеко друг от друга, а это день пути.

– Я так понимаю, у вас с аэродромом конкретное задание?

– Да. То есть, а кто вы такой? – Пётр заметно стал нервничать, лицо покраснело.

– Наблюдатель.

– Кто?

– Младший сержант, поверь, большего знать не нужно. Пойдём-ка на свежий воздух, прогуляемся. Афанасий, будь добр, попроси жену, пусть нам чайку сообразит. В моём сидоре, – протягивая мешок деду, – на самом верху, кулёк бумажный. Там заварка и сахар.

Вообще-то, там, кроме этого пакета, эмалированной кружки и галет больше ничего не было. Но тут важно было показать доверие. Афанасий догадался, и пока мы вставали из-за стола, не глядя запустил в мешок руку, словно не в первый раз, извлекая содержимое.

– Слушай сюда, – не дав опомниться младшему сержанту, начал вести разговор, как только мы оказались во дворе, – всё, что услышал, а тем более увидел – есть государственная тайна. Подписку бы с тебя взять, да нужного бланка с собой нет. Придётся на слово поверить. Понятно?

– Да, но какие у вас полномочия? Мне никто не говорил, что здесь можно к кому-нибудь обратиться за помощью. А тут, оказывается, все вам должны всестороннюю поддержку оказывать. Я так и не понял, какое мы можем оказать содействие, зачем мы вам?

– Отставить вопросы. Вижу, что не понятно. Объясняю последний раз. Я – наблюдатель. Так получилось, что задание твоей группы, возможно, косвенно затрагивает сферу моих интересов. А то, что тебе ничего не сказали, так это и ежу понятно: нет меня здесь; ни для тебя, ни для твоего непосредственного начальника. Может, для заместителя начальника НКВД Западного фронта я и есть. Большее тебе знать смертельно опасно. Что собираетесь делать на аэродроме?

– Обстрелять из миномёта.

– Ясно. А как уходить собирались?

– Через линию фронта. Возле Ельни, через три дня.

«Смертники, – подумал я, – даже если получится выпустить несколько мин, уйти, через нашпигованную войсками территорию не выйдет. Ребят отправили на авось, хотя задумка-то неплохая. Не ожидают немцы удара с земли. Аэродромы атакуют с воздуха. Ощутимого урона диверсанты не нанесут, навряд ли у них что-то больше батальонного миномёта, но если проводить акцию перед налётом авиации, когда истребители прикрытия будут готовы взлететь, тогда эффект будет».

Своими мыслями я поделился с младшим сержантом. Оказалось, что восемнадцатого сентября три группы уже атаковали аэродром. Так мало того, что немцы каким-то образом узнали об операции, так и заправщики опоздали на пять часов, вследствие чего порядок был нарушен и наши самолёты попали под бомбёжку прямо на взлётном поле. Но это было только начало. Штурмовики сделали всего один заход, большего не позволили зенитчики. Так что о совместных действиях с авиацией можно забыть, тем более что сообщить некому, да и нечем. Рация группе не придавалась, не тот уровень. На аэродроме, по данным разведки, скопилось до трёхсот самолётов. И если удастся садануть в эту гущу, то всё, что они делают – уже не зря.

– С миномётом, как отстреляетесь, что делать будете?

– На себе не потащим, дураков нет. Гранату под опорную плиту или камень в ствол.

– Место, откуда наводить будете, известно?

– Там разберёмся.

Я стал набивать трубку, угостил и Петра, когда тот вытащил свою махорку. Подняв с земли щепку и, расчистив ногой перед собой землю, нарисовал прямоугольник, чуть больше отпечатка ноги, окружив его волнистой линией, наподобие облака. От прямоугольника провёл черту, сантиметров сорок. Под ней круг и от него ещё две линии.

– Прямоугольник – аэродром, – стал комментировать свой рисунок, – на нём две полосы, здесь и здесь зенитная артиллерия, с этой стороны лес, небольшая речушка, это железная дорога, а круг Шаталово. Из леса вы стрелять не сможете, только с дороги или с поля перед взлётной полосой. Второй вариант мёртвый, вы даже не успеете собрать миномёт, поле простреливается. Остаётся дорога. Дальномера наверняка нет, как пулять будете?

– На дороге встанем и отстреляемся. Не впервой.

– Хреновый у тебя план. Давай так, ты как своё дело закончишь, не взрывай миномёт. Отдай его мне. Вот как последнюю мину выпустишь, я его сразу и заберу. Дай-то бог, чтоб вы хоть куда-нибудь попали.

– Товарищ… наблюдатель, как к вам обращаться?

– Позывной у меня Византиец, но это между нами.

– Товарищ Византиец, я не имею права отдать вверенное мне оружие. Либо с собой, либо уничтожить. И почему вы так уверены, что мы промажем? – с обидой в голосе спросил младший сержант.

– Почему? Да потому, что среди группы нет ни одного профессионального артиллериста. Миномёт будет стоять чуть ли не на пределе полётной дальности мины; и даже ас-миномётчик, без корректировщика не даст гарантии попадания в заданный квадратный километр. Единственный шанс на успех, это подобраться как можно ближе к аэродрому и обязательно поместить наблюдателя. Он должен будет находиться практически под носом охранной роты немцев. Лес вокруг лётного поля заминирован. Группу готовили к этому? По глазам вижу, что нет. Ты пойми меня, Пётр Никанорович, я очень хочу, чтобы вы выполнили своё задание. Иначе наша акция не состоится. Предлагаю действовать сообща. Я расскажу, как лучше добраться до аэродрома и обеспечу корректировку огня. Есть у меня одна задумка, только оставьте миномёт партизанам, лучше камень в ствол, мы уж как-нибудь вытащим, а оружие попадёт в надёжные руки. Кстати, с продовольствием и транспортом поможем. Но будет одно условие: всё должно происходить в ночное время. Иначе вам не выбраться, да и нам миномёт не увезти. Решайте сейчас.

Младший сержант думал недолго. На войне, если хочешь остаться в живых, не ищут простых решений. За полтора месяца боёв он это уже уяснил. Простое решение обязывает совершить подвиг, а герои почему-то часто погибают. Может, и немного у него опыта, но свой миномёт он знает, и реальность такова, что из двенадцати мин, взятых с собой, треть уйдут на пристрелку. И если сделать так, как он изначально планировал – подойти на триста метров и за три минуты отстреляться, то там они все и останутся. Если же принять предложение «наблюдателя», что конечному результату никаким образом не помешает, то почему бы и нет?

– Я согласен, но корректировать огонь будет Иван. В чём задумка?

– Тогда осталось договориться о месте встречи и мне с Иваном необходимо будет провести тренировку, например, сегодня ночью. Чуть не забыл, присутствие на учениях наводчика – обязательно. Там я всё и расскажу.

Добравшись до дома, я очертил на карте круг с радиусом два километра, взяв за центр середину взлётной полосы аэродрома. Одной из возможных площадок для стрельбы получался берег реки Вепрянка. Идеальное место для скрытого подхода и нанесения удара. Вторым вариантом была стрельба с дороги. Выглядело это дерзко и очень заманчиво, если бы не множество незапланированных случайностей. Дорога есть дорога, и кто знает, кому заблагорассудится по ней проехать? Вот если использовать уже починенную «эмку», тогда можно набраться наглости. Разобранный миномёт погрузить в машину, не доезжая Шаталова изготовиться к стрельбе и произвести залп. За пару минут загрузиться и назад, в Прилепово. Никому и в голову не придёт, каким образом совершена диверсия. Осталось только расписать все роли и провести тренировку. Но самым сложным во всём этом мне виделась работа корректировщика. Он должен был незаметно подобраться к взлётной полосе, разместившись практически у зенитной батареи немцев. Не думаю, чтобы противник оставил без внимания лесополосу возле аэродрома. Помимо мин, охрана наверняка имела секреты, и удастся ли Ивану преодолеть всё это, а затем, покинуть место своей лёжки? Это было самым слабым звеном всей операции. Корректировщику придётся самостоятельно, ночью, в незнакомой местности добираться до места встречи группы. А возможно, если будет необходимо, повести за собой немцев, создавая ложный след. Иван прекрасно считает, определяет на глаз расстояние, но каков он будет в лесу? Предпочтительнее Йонас, он наверняка подошёл бы для этой цели, но есть и обратная сторона медали. Сможет ли он произвести корректировку? Оставив решение этой проблемы на потом, я подготовил две рации. Внешне они выглядели как маленькие дежурные чемоданчики, которые помимо ручки имели лямки для ношения за спиной. От одной рации шёл скрученный провод с гарнитурой, на второй провод крепился к танкистскому шлему, на котором был закреплён прибор ночного видения. Завершив приготовления, я поднялся в кабинет. Петер Клаусович читал исторический журнал «English Historical Review».

– Петер Клаусович, как вы смотрите на поездку в Шаталово, в ближайшие дни?

– А разве есть выбор? – вставив закладку и закрывая журнал, ответил Петер.

– Конечно, выбор всегда есть. Правда, поездка под вопросом, но исключать ничего нельзя. Я попрошу вас завтра навестить Долермана. Необходимо получить пропуск на автомобиль. Значит, договорились?

В ответ «профессор» кивнул головой и, поняв, что объяснений не последует, вновь углубился в чтение. Британский учёный Уильям Питри опубликовал дополнение о протосемитской письменности, Чарльз Вулли грозился отправиться в долину Амук, а он сидит здесь и ничего не делает.

Около семи вечера я стоял у бани, ожидая появления младшего сержанта. Стало холодать, причём резко. Термометр показывал двенадцать с половиной градусов, и к ночи можно было ожидать десять, если не меньше. Знойное лето и ранняя зима. Наконец-то появился Пётр. За ним шли Иван и Йонас. Не доходя двух метров, младший сержант отдал честь и стал докладывать:

– Товарищ Византиец, группа для проведения…

– Отставить. Не на плацу. Кто из вас наводчик?

– Я буду наводить, – ответил Пётр.

– Корректировщик?

– Иван и Йонас пойдут вдвоём.

– Какой у вас боевой опыт стрельбы, Пётр Никанорович. Особенно ночью?

– Полтора месяца, у Вани столько же. Ночью стреляли раза четыре, может, пять. Йонас в армии с сорокового года. Он тоже младший сержант, но из разведки.

– Кейп сякаси? – спросил, как дела, по-литовски.

Йонас впервые при мне улыбнулся.

– Ачу, гярей.

– Вот и славненько. Пока ещё что-то видно, опробуете рации. Как совсем стемнеет, будут чудеса. С этого момента внимательно слушаем и задаём вопросы, если что-то не поняли.

Из рюкзака я извлёк два чемоданчика. К моему сожалению, что такое рация, бойцы слышали, но никогда не видели, даже разведчик. Пришлось объяснять на пальцах, проведя аналогию с телефоном. С включением и выключением разобрались, частота уже была установлена, и ничего крутить не требовалось. На Ивана нацепили танкистский шлем, отправив его шагов на пятьдесят вдоль речки. Пётр проверил связь, оценил с округлёнными глазами. Когда закончились сумерки, я, проведя краткий экскурс о замечательных приборах двести одиннадцатого завода НКЭП, включил прибор ночного видения. На этом чудеса закончились, началась тренировка. Миномёт привели в боевое положение, и началась беготня. Для этой цели были задействованы Егор с Антоном. Они бегали с двадцатиметровой верёвкой по полю, изредка подсвечивая моим фонариком, а Иван должен был докладывать по рации их перемещение. Сначала получалось плохо, если не сказать хуже. Ваня путался, сбивался, но потом наловчился. Дело пошло, стала заметна слаженность. Спустя час их мучение завершилось, отработали на троечку. Батареи следовало беречь, посему дальнейшую учёбу пришлось закончить. Собрав основную троицу вновь, я напомнил, что технику необходимо вернуть, а в случае невозможности – уничтожить. Особенно это касалось прибора ночного видения. И если в чемоданчиках стояли небольшие заряды, гарантированно уничтожавшие микросхемы при попытке вскрыть корпус, то с прибором такого не было. Совет был прост: гранату в шлемофон, либо утопить, да так, чтоб потом и сам не достал. Даже под угрозой смерти.

Пора было расходиться. Перед уходом я попросил подумать, какой вариант стрельбы выбрать – дорожный или речной, после чего мы распрощались до завтра. Однако Йонас не спешил. Он присел на корточки и стал мастерить самокрутку, аккуратно, маленькими щепотками насыпая табак. Я присел рядом.

– Какая по счёту группа? – спросил, поджигая спичку.

– Третья, – сухо ответил он.

– Тоже миномётчики?

– По-разному.

– Ребят к нашим выведешь?

– Хотелось бы. Хорошие они, смелые.

– Если что не по плану пойдёт, линию фронта переходите как можно севернее. Там сейчас проще. Ну, а если никак, то куда вернуться ты знаешь. Бывай.

Я поднялся и пошёл вдоль речки. Сделав несколько шагов, вспомнил, что Афанасий просил для себя очки, а я так и забыл их ему отдать. У старика давно треснуло стекло, и я каждый раз, при нашей встрече, обещал, да всё никак не получалось. Развернувшись, я увидел, как Йонас взмахнул рукой, словно что-то бросил, и в это мгновенье почувствовал удар в грудь. Под плащом у меня был поддет бронежилет, никуда без него. Сколько раз спасибо ему говорил, но сейчас нож угодил в карман разгрузки, где лежал запасной магазин винтовки. Лезвие пробило его и застряло в слоях кевлара, миновав титановую пластину.

– Вы не ответили на отзыв, камрад, – прошептал Йонас по-литовски, наблюдая, как я завалился на спину.

Спустя секунду он уже был возле меня, протянул руку к рукояти торчавшего из моей груди ножа и запнулся на полуслове матерщины. Раздались два негромких выстрела.

– Значит, не счёл нужным, – сказал я, оттолкнув от себя тело.

Йонас был ещё жив. Лицо при свете луны было перекошено. Изо рта текла кровь с пузырями. На звук выстрелов залаял Полкан. В окошках избы зажёгся свет. Диверсант что-то попытался сказать, вздрогнул и испустил дух.

Когда к месту событий прибежали Пётр с Иваном, я обыскивал труп.

– Тов-ва-арищ наб-блюдатель, у вас из г-груди нож торчит, – волнуясь, произнёс Ваня.

И вправду. Дёрнув за рукоятку, клинок со скрежетом освободился.

– Что всё это значит? Йонас? Товарищ наблюдатель? – растерянно спросил Пётр.

– А то, что этот Йонас пытался меня убить, – продолжая обшаривать, – младший сержант, вы давно его знаете?

– Как давно, пару дней, точнее сутки. Нам на аэродроме его навязали. Капитан сказал, что он опытный разведчик и проведёт группу обратно через линию фронта.

– Есть, нашёл. Подсветите. То-то он с накидкой не расставался. Смотрите сюда, – дёрнув ткань на разрыв, – вот она! По-немецки разбираешь? Тут на машинке напечатано. Как обратно в часть вернёшься, особисту отдай. Вы, ребята, у этой мрази уже третья группа по счёту. Он их на убой водил. Ждал подходящего момента и…

И тут младший сержант вспомнил, что за всё время общения с Йонасом он так и не узнал о нём практически ничего. Даже фамилии. Капитан назвал его по имени, а сам он не додумался расспросить. На аэродроме торопились, погода ухудшалась, было не до вопросов. В самолёте разведчик спал, в лесу изъяснялся больше жестами, их вообще сторонился. Тогда Пётр подумал, что Йонаса специально приставили, дабы подтвердить выполнение задания. А с ними он не разговаривает, так как считает себя более опытным воякой. А взгляд? Полный безразличия, с капелькой презрения, что ли, словно на пустое место человек смотрит. Так дядька жены смотрел, когда колол скотину.

– Как же так? – полным отчаянья голосом. – Ведь он наш, советский!

– Война, младший сержант. Ко всему надо быть готовым. Думаю, если бы не та карта, которую я за обедом показывал, он бы давно вас прикончил. Почуял, наверно, что что-то большее узнать сможет, вот и выжидал. А теперь по порядку: почему в разговоре Ваня сказал, что вас не там выбросили?

– Выброска должна была произойти в районе Стодолища, возле деревни Прилеповка. Чуток не там приземлились, а остальное вы знаете.

– Йонас уходил куда-нибудь, когда вы были на хуторе?

– Вроде нет. Он посторожить вызвался, мы в хате всё время были да на сеновале.

– То есть, где он был с обеда до вечера, вы не знаете?

– Выходит так. Но куда можно пойти? Здесь же хутор.

– Например, в Тростянку. Да мало ли куда за четыре часа можно сгонять. Младший сержант, срочно собирайте личный состав! На сборы пять минут, подготовиться к маршу и чтоб никаких следов после себя. Труп с собой, соорудите носилки.

Объяснять Петру, почему срочно надо уходить, не пришлось. Он и сам понял. Бойцы побежали на сеновал, где лежали ящики с минами. Миномёт был уже разобран, так что собраться им, что голому подпоясаться. Тут и Афанасий подоспел, да не просто так, а с обрезом. Зыркнул на Йонаса, пробурчал, мол, «он мне сразу не понравился» и стал меня слушать. Коротко рассказав о происшествии, условились, что в случае чего, на хутор приходили красноармейцы. Сколько их было – не видел, разговаривал с одним, вот с этим, в пятнистой накидке и послал подальше. О чём говорили? Просили пожрать да переночевать. Почему не видел? Так зрение слабое. Вспомнив про зрение, я наконец-то отдал деду очки.

Шли тяжело, с частыми остановками. Йонас весил килограммов под восемьдесят, его несли Пётр с Иваном. Егор с Антоном, помимо миномёта, тащили мины. Я нёс рации и пулемёт. К Прилепово мы подошли в начале одиннадцатого. В доме Савелия Силантьевича горит свет, играют на аккордеоне. Слышно, как подпевают женщины и кто-то подсвистывает, не иначе танцы устроили. Вот отворилась дверь и во двор выскочила с платком на плечах девица, потопталась и шмыгнула за угол. Минуту спустя показался мужичок и за ней. Ба, да это киномеханик. Освоился уже, ну, дело молодое, мешать не буду. Подойдя к окну, я заглянул. В хате от народа не протолкнуться. Савелий сидит в окружении братьев и что-то им втолковывает. Рядом с ним младший лейтенант с огурцом в руке и незнакомые мне люди. У одного из них перебинтованные руки. Вот Силантьевич поднялся из-за стола, покрутил головой, усмехнулся и направился к двери. Ну, это по душу киномеханика, к бабке не ходи. Небось, сбрехал киношник, что по нужде вышел. Так оно и вышло.

– Варвара! – громко крикнул Савелий. – Я сейчас кое-кому кое-что отчекрыжу! Живо в дом!

За углом пискнули. Появилась Варя и, увернувшись от подзатыльника, проскочила в избу. Савелий намеревался было проверить место, откуда выскочила дочь, как я обозначил себя.

– Савелий Силантьевич, тише. Это я. Помощь твоя нужна.

Рано утром, за околицей деревни раздался выстрел дуплетом. Закоченевшее тело Йонаса дёрнулось, камуфлированная накидка в месте надорванного шва, превратилась в клочья, верёвка скрипнула, и на осине остался висеть диверсант с табличкой на шее – «предатель». Савелий перезарядил ружьё, сел в бричку и, сказав стоящим поблизости братьям: «Без меня не снимать», поехал в Хиславичи. Вскоре он подобрал Петра Клаусовича и, задержавшись, минут на двадцать, уже вместе добрались до комендатуры. Пока Дистергефт выправлял пропуск на машину, Савелий передал секретарю Гансу со словами: «ауф дер бите» – рапорт, написанный по-немецки, подкрепив прошение небольшой корзинкой яиц. Гансу и так пришлось бы печатать, а тут ещё и взятка. Пробежав по тексту, он уже другими глазами посмотрел на старосту Прилепово, заправил лист, поправил каретку и застучал по клавишам.

Долерман был в восхищении. Образцовая деревня, план поставки продуктов выполнен на сто процентов, староста прошёл проверку в абвере, ловит большевиков, к врагам Рейха беспощаден. Подсуетился шельмец, прошение отпечатал. Мелочь, а приятно. Бережёт начальство, не создаёт ему неудобств. И всё это его заслуга. Именно он выдавал документы для отряда самообороны, именно он росчерком пера наделил прилежного исполнителя всей полнотой власти. На фоне скромных и серых отчётов по другим деревням, эта блестит и сверкает. Вот что значит правильно организованная работа. На рапорт легла резолюция.

Примерно через час Савелий получил оружие. Поставил закорючки в журнале и стал переносить боеприпасы. Дистергефт помогал. Когда ящик с гранатами перекочевал в бричку, довольный собой Силантьевич хлопнул по боковому карману:

– Полный карман патронов для «нагана» отсыпал.

– Кто отсыпал?

– Германец «очкастый». За две пачки сигарет. У нас эту дрянь бабы крутят, махру с мусором в специальный станочек, а оттуда уже готовые сигареты лезут. Я ту лабуду – курить не могу, а этому сойдёт.

– В твой карман, Савелий Силантьевич, целый гарбуз влезет, да ещё место останется, – пошутил Петер Клаусович, – прямо как в сказке про Ганса, в чей мешок половина княжества поместилось.

– Ты знаешь, я это знаю, а германец на складе не знал.

– Как же ты с ним договорился? Он же по-русски наверняка ни бельмеса.

– Показал револьвер, спросил, есть ли патроны, да пачку сигарет на стол. Он в ответ тоже пачку. Я головой покачал, мол, не пойдёт, и на карман показываю. Он на сигареты и два пальца. Я вторую пачку на стол. Ты бы видел его рожу, когда я пятую упаковку в свой карман засовывал. Сдаётся мне, что при правильном подходе я у него и пулемёт выменяю. Но, Савраска, трогай!

В это время миномётный расчёт гостил у меня дома. Оставлять их в Прилепово я побоялся. Кто-нибудь да проболтается, и тогда вся конспирация с Савелием Силантьевичем коту под хвост. Ребята прибарахлились. Вместо обмоток с разбитыми ботинками получили сапоги, поверх гимнастёрок нацепили ветровки. Но самое важное, бойцы поменяли нательное бельё. Как сказал после этого Ваня: «в чистом исподнем и помирать не стыдно». После плотного завтрака я завёл Петра в кабинет. Развернул на столе карту и прочертил возможный путь к линии фронта от аэродрома в Шаталово. Идти группе предстояло почти семьдесят километров, как минимум трое суток, обходя опорные пункты противника, минуя дороги, с переправами через реки, по лесам и болотам. И даже выйдя к линии фронта, ещё ничего не означало. Её предстояло преодолеть. Задача для неподготовленных бойцов не из лёгких.

– Вот такая петрушка получается, Петя, – отложив карандаш в сторону, – с собой ты можешь взять надувную лодку, такую же, на которой мы через Сож переправлялись. Но это тридцать кило лишнего веса. Поэтому рекомендую обойтись автомобильными камерами. Каждый понесёт свою. Насосом камеру за две минуты накачать, потом в сетку, амуницию наверх и вперёд. Решать тебе. Далее, сухой паёк на пять дней. Там всё просто: консервы, паштеты, хлебцы, джем, чай и прочее. Не забывайте витамины. Я это в рюкзаки сложу, вместе со спальниками. «Дегтярь» лучше оставь, забери автомат Йонаса. По-хорошему, вы не должны сделать ни одного выстрела, но как подсказывает жизненный опыт, всё может случиться.

– С пулемётом спокойнее.

– Тебе нести. Теперь личная просьба, – я положил на стол кассету с фотоплёнкой. – Как перейдёшь линию фронта, настаивай на встрече с особистом полка или дивизии. Расскажешь про Йонаса, не мог он сам по себе так долго пакостить. Обязательно кто-то с ним был. А там потребуй, чтобы пенал с плёнкой передали майору государственной безопасности Горгонову. Он в пятидесятой армии служит, где-то под Брянском. Вскрыть пенал можно только в фотолаборатории. Следовательно, и уничтожить просто: на солнечном свете плёнка засветится.

– Я передам.

– Особисту не вздумай врать. Если спросят, кто передал, откуда всё это и тому подобное? Расскажешь всё, что видел. Потому, что спрашивать будут всю группу и сверять показания. И ещё, может случиться так, что вас станут преследовать с собаками. Насколько мне известно, специально обученных подразделений в этом районе у немцев сейчас нет, но лучше перестраховаться. Поэтому запоминай простое правило – никогда не оставляй после себя личных вещей. По нужде сходил, закопай за собой. Услышал собачий лай – подсыпай себе под ноги нафталин. Закончился порошок, сойдёт горсть горчицы или табака, наконец, муравьями сапоги разотри. Большие знания – большие печали, но только не в этом случае. Я тебе брошюрку оставлю, личному составу зачитай. Там всё кратенько описано, как чего делать и как себе не навредить. Чтение завершите – всем спать. В восемнадцать часов выдвигаемся на исходную позицию.

Незадолго до полудня появился Дистергефт. С собой он принёс автомобильный номер со штампом полевой почты, пропуск, документы на вольнонаёмного шофёра, почтовую посылку в семь кило весом и, что необычно, продуктовые карточки. Где он мог их отоварить, получив взамен отрезного купона сахар и мармелад – не сообщил. Возможно, где-то существовали склады, но точно не в Хиславичах. Рассказав мне об утренних событиях, Петер Клаусович стал собираться в дорогу. Тут очень важен был внешний вид. Профессор облачился в костюм-тройку, протёр лакированные ботинки и, воспользовавшись зажимом для галстука, очень напоминающим золотой партийный значок, посмотрелся в зеркало. Военных в Германии уважали, а «гражданских» военных побаивались. Часовой на пропускном пункте дважды подумает, просто проверить документы либо обыскать автомобиль с пассажирами. Я решил обратить против самих себя привилегию лётчиков люфтваффе доставлять почтовую корреспонденцию исключительно по воздуху. План состоял в следующем, Клаусович должен был выехать к аэродрому в Шаталово. С его слов, пост охраны стоял в ста шагах от начала взлётного поля, а предыдущий располагался на въезде в село, где только проверяли документы, без всякого досмотра. Машина должна была проследовать до второго поста, не доезжая его, высадить Ивана и возле шлагбаума остановиться. Мотивация поездки была проста: учёного уже видели на аэродроме вместе с Баадером, когда тот грузил ценности в самолёт, а Дистергефт довозил кое-что недостающее. Этим недостающим предметом была небольшая металлическая коробка, упакованная в холщовый мешок с сургучными печатями. На почте посылку не приняли, снова непонятная ситуация с индексом, посему и привёз её сотрудник аппарата Розенберга сюда. Сможете доставить посылку в Берлин вместе со своей почтой с ближайшей оказией, за фляжку французского коньяка (не какого-нибудь брюно из чернослива, которым жуликоватые галлы дурили непрошеных гостей, а самого что ни на есть «настоящего»), – хорошо, а нет – будем искать другие варианты. Захотят вскрыть – нет проблем, только в министерство сообщите, ибо секреты внутри. Посему и ящик несгораемый, на всякий случай. В ребристой как «лимонка» коробке была взрывчатка. Как я её достал, вообще отдельная история. Зять Фирташа давно перестал удивляться моим просьбам, наоборот, даже сам предлагал кое-что и давал ценные советы. Это и был мой скромный вклад в общее дело. Как там мины лягут, точно или нет, никто сказать не сможет, а сундучок, если окажется поближе к самолётам или, того лучше, рядом с офицерской казармой, наверняка принесёт хлопот.

В шестнадцать часов мы выехали из Прилепово. Я за рулём, справа, на пассажирском сиденье Дистергефт, миномётчики на заднем сиденье. Боковые окна зашторены. Там, где у «эмки» запасное колесо, приделан багажник, загибающийся на крышу. На нём закреплены рюкзаки, амуниция, замаскированный миномёт, с торчащей из ствола лопатой и пара канистр для бензина. Канистры пустые, это специально. Профессор попытается купить бензин у механиков. Понятно, что его пошлют подальше, в лучшем случае подскажут, где поискать топливо с более низким октановым числом, но могут и обменять, если без лишних глаз. Во всяком случае, запомнят то, если будет, кому запомнить, что учёный захотел прикупить бензинчика и что-то там переслать.

От Тростянки до Зимницы мы доехали минут за двадцать. Дорога пуста, все жители на поле, а оккупанты здесь не частые гости. Миновав деревню, я повернул направо, на просёлочную дорогу. Машина шла уверенно, даже я бы сказал плавно. Но это пока, ещё несколько погожих деньков и польют дожди. После этого здесь сможет проехать только трактор, либо по старинке, на конной тяге. И так будет до тех пор, пока земля не промёрзнет. Распутица – горе российских дорог и одновременно защитница. Мы-то привыкли уже, а вот чужакам жутко. Проехав несколько километров, пришлось притормаживать. На окраине Митюлей небольшое кладбище. К нему собирался народ, не иначе кого-то хоронят. Впереди процессии шёл поп. Делаю для себя заметку, узнать имя усопшего и передать от имени советской власти соболезнование родным с материальной помощью. На таких моментах строится доверие. Деревня не город, тут добро помнят.

– Это к удаче, – комментирует Дистергефт, – раньше было принято вручать первому встречному от имени родственников умершего «подорожну».

– А что это слово означает и для чего давать? – спрашивает Антон.

– Монета, кусок хлеба, отрез ткани или свечу церковную. Считалось, что человек получивший «подорожну», отпускает грехи умершему. В благодарность, на том свете, умерший первый встретит этого человека и будет его опекуном и защитником. Отсюда и пошло поверье, что тот, кто первым идёт навстречу похоронной процессии, – счастливый: он при жизни обеспечил хорошее отношение к себе на том свете. Раз мы едем в машине, и она с нами как единое целое, – начал философствовать Дистергефт, – то удача распространяется на всех нас.

– Удача нам не помешает. За Митюлями мостик через речку, так я не знаю, цел он или нет. Если нет, придётся вброд. Так что готовьтесь замочить ноги.

Мост оказался цел. Даже со следами недавнего ремонта. Возле него указатель, прибитый к обгоревшему дереву с рукодельной надписью по-немецки «На Москву». Под ней другая надпись, по-русски, тоже из двух слов, матом. В принципе, автор последних строк явно обладал пророческим даром. Дальше дороги нет. Не знаю, какие тут падали бомбы, но воронки глубиной в метр. Пришлось выйти и искать объезд. Петер пошёл направо, я налево. Встретились через пятнадцать минут. Проехать можно было с правой стороны, чуток огибая рощу, возле разбитого танка. Лежащий катками кверху, без башни, с развороченным днищем танк БТ до сих пор пах гарью. Скорее всего, танкисты прикрывали мост, и были уничтожены авиабомбой либо гаубичным снарядом. Любая смерть страшна, но погибнуть так, чтобы и похоронить нечего было, упаси господь. Но ничего, сочтёмся. Мы вам, ребята, отсалютуем по-своему.

– Петя, внимание! Через два километра вы выходите.

– Есть внимание, товарищ наблюдатель.

Вскоре я остановил машину. С правой стороны просёлочной дороги невысокий холм, вот с него и вести стрельбу. От этого места до аэродрома две тысячи сто метров. Все вышли, время на часах начало шестого, пока идём с опережением графика, но последний отрезок пути будет самым долгим. Пётр взобрался на холм, стал осматривать место. Туда же поднялся Дистергефт, надев на лакированные туфли галоши. Вот и пригодились его знания артиллериста. Установив буссоль, Клаусович вымерил направление. Причём проделал это очень быстро, что значит старая школа. Записав данные на листке блокнота, безжалостно вырвал его и передал младшему сержанту, а спустя пару минут Егор уже принялся рыть углубление для опорной плиты миномёта. Без этого можно обойтись, но так миномёт не будет ползти назад после каждого выстрела. Антон в это время уже принёс ствол с двуногой и расстилал брезент. Ваня принялся выкладывать мины из ящиков прямо на материю, дополнительные заряды остались в пенале. Пустые ящики я заберу с собой, где-нибудь выкину или на дело пущу. На всё ушло меньше четверти часа. Остался последний инструктаж. Бойцы разобрали рюкзаки, проверили оружие и собрались вокруг меня, поглядывая на Ивана. Тот примерил халат со свисающими лентами, бахромой и лыком.

– Ваня, тебя касается в первую очередь, оставь в покое маскировочный наряд. После того, как пристрелочные мины упадут на цель, и ты скорректируешь огонь, сразу уходи. Направление движения к деревне Демежки. Это чуть больше версты от аэродрома, если по лесу. Там остался всего один житель, бабка Агафья. Передашь ей поклон от Афанасия, она тебя спрячет. Прибор ночного виденья вместе с рацией закопаешь. Надеюсь, всё пройдёт по намеченному плану, и к утру встретишься с остальными. Напоминаю, предельное расстояние переговоров по рации – четыре километра. Поддерживайте между собой связь. Начало операции в двадцать часов. Сверим часы.

На въезде в Шаталово машину остановил шлагбаум. Возле него три человека, без автоматического оружия. Два немца стоят у караульной будки со столом и лавкой, травят байки, вспоминают о какой-то женщине, хорошо знакомой обоим. Третий, с винтовкой за спиной, видимо, чтобы руки не были заняты, подошёл к водительской двери, всматриваясь через полуопущенное стекло.

– Гутен абенд, – говорю я, протягивая пропуск и своё удостоверение.

Клаусович поправляет узел галстука, блестит значок со свастикой. Солдат моментально выпрямляет спину и тут же представляется, спрашивая дальнейший маршрут. Это обязательная процедура, марку и номер автомобиля запишут в журнал, с указанием пути следования.

– Флюгплатц, – сообщаю я, – профессор хабэ эйле.

Конечно, я нисколько не вру. Дистергефт на самом деле торопится на аэродром. Караульный мнётся, Клаусович нехотя, с ленцой вытаскивает из кармана портмоне, на дорогой чёрной коже оттиснут серебряный орёл, и протягивает мне, но солдат уже бежит поднимать шлагбаум. По одёжке не только у нас встречают.

Не доезжая до центра села, следуя указанию Петера, я повернул налево. Отсюда через короткий мостик дорога ведёт к аэродрому. Метров семьсот, не больше. Проехав половину, «эмка» дёрнулась и заглохла. Через лобовое стекло виднеется какое-то сооружение. Накатанная колея ведёт к деревянной арке. По сторонам от неё растут вишни. За этим садом какое-то оживлённое движение, раздаётся свист и улюлюканье. Пора высаживать Ваню.

Открыв с двух сторон капот, я плеснул водой на радиатор, создавая облако пара. Дистергефт тоже вышел, подошёл ко мне, вроде как поинтересоваться, и закурил. Тем временем, обойдя машину, я отдал запоры на защёлках, удерживающих толстый ковёр, прикреплённый к багажнику вертикально, как труба. Вот беда, ковёр скатился на землю. Но ничего, поднимем и закрепим снова. А то, что он сильно похудел после падения, я не виноват, да и кому какое дело?

– Ваня, – тихим голосом, – мы как поедем, тебя силуэт машины закроет, так ты ползком, вон к той берёзовой рощице, а от неё в лес. Вещи твои я рядышком положу, надевай рюкзак, не спеши. Теперь маскхалат. Отлично, тебя не разглядеть. Прощай, Иван, дай бог, ещё встретимся.

Клаусович докурил, «эмка» починилась и, заведя педалью стартера двигатель, мы тихонечко поехали вперёд. Перед аркой с изуродованным портретом Сталина блокпост. На посту дежурит унтер-офицер. В сторону дороги направлен зенитный пулемёт, но солдат с красными петлицами больше смотрит не на нас, а на играющих в футбол лётчиков. Там интересно, пробивают пенальти. На импровизированном поле, с берёзовыми шестами вместо ворот, столпились болельщики в комбинезонах. Наверняка механики, болеют за своих подопечных. Вот куда стрелять из миномёта надо. Самолёты не люди – наклепают, а вот лётчика и механика выучить надо. Эх, знать бы такой расклад, да поздно уже. Машина подъехала к шлагбауму. Теперь моя очередь проявлять расторопность. Выскочив из «эмки», я оббежал её и открыл Дистергефту дверь. Петер вышел, присмотрелся к унтер-офицеру, в надежде встретить своего недавнего знакомого, и стал импровизировать.

– Дружище, прости, плохо стал видеть, но, по-моему, раньше ты был фельдфебелем, – протягивая документы.

Бывший штабсгефрайтер Фриц, всего неделю назад был утверждён в звании, по причине разрыва на две части своего предшественника. И что любопытно, незадолго до того несчастного случая штурман с транспортного самолёта также ошибочно принял его за унтер-офицера. Прямо как в сказке, напророчил, а через неделю он получает новый чин. Мистика, но не совсем. Перед самой войной Фриц стал увлекаться разнообразными религиозными учениями, точнее шаманизмом. Постичь всех таинств не смог, но твёрдо был уверен, что некоторым людям подвластно лицезреть ауру человека. А она (аура), в его понимании, может проецировать будущее. Посему и существуют так называемые провидцы, видящие чуток вперед по времени. «Не иначе, мужчина в дорогом костюме, так похожий на профессора из Кёльнского университета, где он проучился два семестра, один из них», – решил для себя Фриц и заочно попрощался с фельдфебелем.

– К сожалению, пока только унтер-офицер. Но как абсолютный дух стремится к абсолютной идее, так и я стремлюсь подняться по служебной лестнице.

– Прекрасные познания в философии, изучали Гегеля? Не отвечайте, я прямо сейчас вижу вас перед кафедрой. Моя фамилия Дистергефт, курите?

– На посту не положено, – смущённо ответил Фриц, отметив про себя, что не ошибся.

– Возьмите с собой, – Петер незаметно всучил унтер-офицеру две тонкие сигары, – будет чем похвастаться перед сослуживцами. Это сигариллы, только между нами, ну, вы понимаете.

Толком не рассмотрев документы Дистергефта, Фриц спрятал подарок в карман, вернул бумаги и уже хотел задать вопрос, что привело учёного на аэродром, как получил ответ.

– Несколько дней назад мой друг Баадер отправлял в Берлин некоторый груз. Я провожал его. К сожалению, кое-что он забыл. Подскажите, кто бы мне мог помочь пристроить с вашей почтой небольшую посылку? А то, кроме оберлейтенанта Клауса, который выделил мне охрану, и вас, я никого здесь не знаю.

– Господин обер-лейтенат погиб при налёте. Сожалею, герр профессор, теперь у вас здесь только один знакомый. Я доложу дежурному офицеру.

Фриц вернулся к караульной будке и стал звонить по телефону.

– Помощник дежурного штабсфельдфебель Шлейхер слушает, – ответили на том конце провода.

– Докладывает пост номер два, унтер-офицер Дорфман. Прибыл профессор Дистергефт.

– Чего он хочет?

– Хочет отправить с нашей почтой какую-то посылку в Берлин. Утверждает, что присутствовал на аэродроме, когда здесь был Баадер. Оказывается, увезли не всё.

– А-а, это когда грузили золото, – в трубке послышалось хихиканье, – тогда понятно. Фриц, лейтенант пошёл проверять посты, но мне кажется, что найти его можно на футболе. Я такие вопросы не решаю.

Дорфман положил трубку, вышел из будки и присмотрелся к зрителям, собравшимся у футбольного поля. Лейтенант был среди них, стоял чуть в стороне, рядом с гауптманом, беседуя с ним. Вдруг зрители разделились на две части, выражая свои чувства. Одни засвистели, другие радостно заорали. Гауптман махнул рукой, словно сожалея о чём-то, лейтенант плюнул и, отвернувшись от футбольного зрелища, пошёл в сторону Фрица. Через несколько минут Дорфман доложил о Дистергефте, пересказав свой разговор с штабсфельдфебелем, дополнив, что профессор дружил с покойным Клаусом. Последнее обстоятельство и решило просьбу в положительную сторону. Посылку приняли на хранение, пообещав, что в ближайшую пару-тройку дней осуществят доставку. Вес ящика немного смутил, но коньяк в качестве презента делает невесомыми и не такие тяжести.

Когда лейтенант, держа посылку под мышкой, ушёл, Петер поинтересовался насчёт бензина, жалуясь на топливо, которое ему всучил прощелыга-интендант. С его слов выходило, что машина не едет, а плетётся как корова. Наглядное подтверждение – сегодняшняя поездка. Фриц видел, как автомобиль остановился на полпути, и пообещал посодействовать, но не сейчас, а завтра. Я поднёс две пустые канистры, вытащил из кармана десять марок. Немец поморщился. Добавил ещё десятку, – тот ни в какую. Ладно, зайдём с другого бока. Вернулся к машине, покопался в багажнике и, вытащив небольшой фотоальбом, протянул его унтер-офицеру. Три десятка пикантных фотоснимков, правда, натурщицы сплошь известные актрисы: Ани Ондра, Пола Негри. Смотрю, у Фрица аж глаз задёргался. Ещё бы, таких карточек в природе не существует, эксклюзив, так сказать. Я потянул альбом на себя, немец вцепился в него, как собака в кость. Победила молодость. Канистры занесли за караульную будку и, договорившись, что завтра их можно будет забрать наполненные под горловину, мы уехали.

Без пяти минут восемь раздался щелчок рации. Ваня вышел на связь. Аэродром со стороны леса окружён колючей проволокой, и он только сейчас сумел выбрать позицию, откуда хоть как-то видно взлётное поле. У разведчиков, сообщавших о трёхстах бомбардировщиках, не иначе как троилось в глазах. Немцы прячут около тридцати самолётов под навесами, ближе к деревьям, а то, что на виду – муляжи. И если прицеливались по центру аэродрома, то надо брать немного на северо-восток. Пётр внёс поправку, автоматически проверив предохранитель двойного заряжания. Антон застыл с миной в руке. Четыре колечка дополнительного заряда уже поставлены, Егору остаётся только подавать. Двадцать ноль-ноль.

– Огонь! – командует младший сержант.

Мина, с чуть слышным металлическим шелестом сползает по стволу и раздаётся хлопок. Первая пошла. Томительные секунды ожидания. Ваня сообщает, что взрыва визуально не видно и не слышно. Такое, хоть и редко, но бывает – взрыватель не сработал.

– Огонь! – повторяет младший сержант.

Только с шестого выстрела был скорректирован обстрел. Иван подтвердил попадание рядом со стоянкой самолётов. Из динамика трубки слышно, как воет сирена.

Тах, тах, тах! Небо над Шаталово прочерчивают трассирующие пули, заработала зенитная артиллерия. Невероятно быстрый ответ немцев на угрозу. Теперь мне понятно, отчего наши штурмовики не могут сделать второй заход. Настало время и нашего с Дистергефтом подарочка, салют, который обещали. Мы оба смотрим на часы, двадцать ноль-две. Раздавшийся взрыв слышен даже нам. Пётр обрадованно смотрит на Антона с Егором, такого они не ожидали, выпущена последняя мина, а впечатление, что разорвалась сотня, и ребята хотят крикнуть «Ура!», но Клаусович опускает их на землю.

– Комната дежурного по аэродрому не иначе, как в штабе находится?

– Да, – отвечаю я.

Когда эвакуировали персонал с Шаталовского аэродрома, взорвать административные здания не успели – последние машины уходили под огнём танков. Противнику достались ещё тёплые помещения, в том числе и здание штаба. Дежурный по аэродрому находился через стенку с заместителем начальника полка. Немцы разместились аналогично.

– Сдаётся мне, нет там больше никакого штаба, – спокойно произносит Петер.

В этот момент Ваня докладывает о чём-то невероятном. В лесу что-то рвануло так, что брёвна летали по воздуху. Он только сейчас смог поднять голову. Немцы палят в небо, заработал прожектор, и он подозревает, что детонировали бомбы. Пора делать ноги. Бойцы шустро разобрали миномёт. Младший сержант снял прицел, демонстративно сунул лопату в ствол, сообщив, что ударный механизм выведен из строя. Враньё, жёсткий боёк железным прутом поломать сложно, но он сделал всё, чтобы привести подручными средствами оружие в негодность. Пока длился этот спектакль, Егор утрамбовал срезанный дёрн, скрывая ямку от опорной плиты, а Антон быстро писал карандашом на клочке бумаги. Клаусович взял у него записку, положил к себе в карман и мы попрощались с группой. Немцы до сих пор отражали «воздушную атаку», и ребята под шумок хотели успеть пересечь шоссе. На данный момент скорость была их главным союзником. Посмотрев вслед уходящим спинам, я кивнул Петеру, мол, что за записка? Оказалось, Антон написал адрес своих родителей в Рославле, так, на всякий случай. Если дорога заведёт туда. На обратной стороне листка было несколько слов: «Мама, папа, я жив. Антон».

На следующий день, как ни в чём ни бывало, я вместе с Петером поехал за бензином. В этот раз на выезде из села, перед мостом нам пришлось остановиться минут на десять. Со стороны аэродрома шла колонна военнопленных в сопровождении двух немцев. Видимо, людей водили ремонтировать взлётную полосу.

– Петер Клаусович, давай нашим поможем, скажи охраннику, что у нас машина заглохла, пусть подтолкнут.

Дистергефт попросил конвоира, немцу труда не составило. Красноармейцы обступили «эмку» и стали толкать. Через опущенное стекло я просунул сигареты и пакет с бутербродами, которые мы взяли с собой в дорогу. «Эмка» нехотя покатилась. С моей стороны машину толкал наголо бритый мужичок лет тридцати. На выцветшей гимнастёрке виднелись тёмные следы от значков. Именно он, приняв пакет, передал его кому-то позади себя со словами: «На всех подели».

– Как звать, боец? – тихо спросил я.

– Сержант Василь Ковальчук.

– Вася, один человек может незаметно залезть в машину через водительскую дверь. Мост сейчас кончится, давай быстрее.

– Не можу, за одного, десятьох хлопцив поростриливают. Дякую за харч.

Ну что ты тут сделаешь? Вот такая правда жизни, за одного десять. И ведь знаешь, что из этих десяти восемь всё равно погибнут, но как объяснить? Не хочет сержант шкуру свою за счёт других спасти. Понимает, что «жизнь – копейка», но душа-то бесценна. Машина дёрнулась, обдав выхлопным дымом красноармейцев, и поехала вперёд.

На КПП мы снова встретили Дорфмана. Судя по его помятому лицу, ночка выпала ему с происшествиями, посему унтер утратил вежливость, отчитывая солдата с письмом в руке. Из всего сказанного можно было понять, что солдат неизлечим, имеет серьёзные наследственные заболевания, связанные с профессиональной деятельностью его матери и сифилитика отца, мерзкого французишки-клошара. Заметив нас, Дорфман крикнул в лицо солдату: «У тебя есть пять минут» и, изобразив на лице подобие улыбки, поздоровался с Дистергефтом.

– Простите, герр профессор, обещанный бензин сейчас принесут. Ночью русские устроили налёт, тут такое творилось, словами не передать.

– А что случилось? – невинно поинтересовался Клаусович.

– Что случилось? Оказывается, здание штаба было заминировано. Мы всё это время, пока были здесь, жили на пороховой бочке. Мерзавцы сапёры только сейчас обнаружили ещё две мины в столовой и казарме. Чудо, что они не взорвались.

– Сочувствую, главное, что вы живы.

– Да, мне повезло, а вот лейтенанту и пятерым орлам Геринга – нет. Зато охрана аэродрома сумела поймать русского лётчика. Представляете, когда его окружили, эта скотина подняла руки вверх, и стоило нашим ребятам подойти к нему, как он взорвал себя гранатой. Русского разнесло на куски, а вместе с ним погибли Вилли и Гуго.

– А с чего вы взяли, что это был лётчик?

– На нём был шлем с наушниками. Ребята, кто выжил, говорили… ну, наконец-то, забирайте бензин, герр профессор.

Солдат, которого совсем недавно отчитывали, принёс две канистры.

– Скажите, фельдфебель, ой, никак не могу привыкнуть, а моя посылка? Надеюсь, эти несчастья не отразятся на отправке почты?

Унтер помрачнел.

– Я так понял, лейтенант оставил вашу посылку у себя. Сейчас на том месте огромная воронка. Ничего не осталось. Мне очень жаль, поймите, никто не ожидал, что такое случится. Если хотите, я поищу. Знаете, бывает, что взрывом отбрасывает… хотя тогда даже земля вздрогнула.

Петер Клаусович изобразил натуральное расстройство и, попрощавшись, сел в машину. После того, как мы выехали из Шаталово, Дистергефт стал рассуждать вслух:

– Какой храбрый человек этот Ваня Солнечников. Пожертвовал собой. Я с ним успел немного поговорить. Представляете, у него феноменальная память. Он очень хотел учиться. В прошлом году Ваня отправил письмо в Москву, с доказательством какой-то теоремы. Я не силён в математике, где-то в пределах того курса, что нам читали в Михайловском, но поверьте, оценку «отлично» просто так там не ставили. Так вот, он с неоконченной восьмилеткой, разбирался в предмете много лучше меня. Скажи мне, Николаевич, почему так происходит? Гениальный мальчик, ему бы жить да жить. Сколько бы открытий он сделал? Почему все лучшие уходят из жизни так рано?

– Не знаю, Петер Клаусович. Такие, как Ваня, разрывают свою грудь, достают сердце и освещают остальным дорогу в будущее. Без них мы бы блуждали в потёмках. Надо рассказать об этом подвиге.

Ближе к вечеру по реке Сож вновь поплыли агитационные плотики, а жители сёл и деревень Починковского района рано утром стали свидетелями происшествий, из ряда вон выходящих для оккупационных властей. Над населёнными пунктами сначала что-то свистело, затем в воздухе раздавался хлопок и на землю падали листовки. Событие происходило приблизительно в одно и то же время в Акулинках, Асташково, Пивовке и Кисилёвке. К полудню свою порцию получили деревни, находящиеся южнее. Долетели листовки и до Прилепово. Савелий Силантьевич сход собирать не стал, а просто доверил дочке приклеить агитку на заборе сожженного дома. Хоть какую-то пользу Натан принесёт. На закате с полей стали возвращаться местные жители. Сначала один подошёл к забору, затем второй, а вскоре собралось человек тридцать. Кто-то сам прочёл, кому-то спины закрывали, а кто постарше, тот зачастую с грамотой не дружил, но тоже знать хотел, чего на заборе написано. Недолго думая, стихийное собрание выделило чтеца. Им оказалась Варвара. Дочка Силантьевича читала с выражением, делала паузы, а иногда опускала глаза и всхлипывала. В листовке описывался подвиг Вани.

– Стали окружать его немцы, и кончились у Ивана патроны. Мог он назад отступить, да только нельзя было стаю вражью на товарищей своих боевых вывести. Дрожат гитлеровцы, бояться подойти, кричат ему: «Сдафайся, Ифан».

– Ась? Громче читай, Варька! Стара я, слышу плохо! – кричала с лавочки соседнего дома бабка Марья.

– «Родина моя, матушка. Тебе я обязан жизнью своей. Прими мой последний дар, ибо нечего мне дать больше», – так сказал красноармеец Иван, рванул чеку на гранате и сделал шаг навстречу бессмертию. Помните, люди Смоленщины: Никакая сила не сломит русского духа. Свята наша земля и воины Отчизну защищающие святы. Идут они на врага бесстрашные, с той залихватской удалью, с которой испокон веков били мы всех врагов наших. Знайте, люди Смоленщины: Идут сыны ваши в атаку, смотрят на небо, вспоминают Бога, ухмыляются с сумасшедшинкой чёрту, загибают трёхэтажным матом, рвут гимнастёрку на груди и, встав в полный рост под огнём, делают шаг туда, где второго шага может просто не быть. Гордись, Родина! Славься, Отечество!

Бабка Марья стукнула о землю клюкой.

– Люди, слухайте меня! Чую, побьют германца! Вот вам крест!

Варвара отошла от листовки, цокнула языком, словно вспомнила что-то важное, и выпалила:

– Чуть не забыла, батька сказал, что сегодня фильму в колхозном коровнике показывать будут.

Кинопроектор, работающий с киноплёнкой восемь миллиметров, у меня был: «Kodqscope Eight model 33». Питался он от ста десяти вольт и был в комплекте с понижающим трансформатором. Только использовать его было нельзя. Проблема стояла в энергоснабжении. Немцы частично восстановили линию электропередачи в Смоленске, не озаботившись областью. Если и был какой-то план электрификации, то Прилепово в этом списке стояло в самом конце. Пришлось искать альтернативные варианты. Самый простой – аккумулятор, но на нём долго не протянешь, ему тоже зарядка нужна. Можно было воспользоваться «эмкой», как генератором, но тут вставал вопрос с бензином. Оставался старый проверенный способ. Думаете, поговорка «крути педали, пока не дали» об улепётывающем с места преступления велосипедисте? Кабы не так, поговорка о киномеханике, который крутит педали велогенератора, показывая зрителям кинофильм.

Опробовав работу кинопроектора у себя дома и настроив трансформатор, я перевёз установку в Прилепово. В коровнике повесили экран, сделанный из большой простыни и трёх наволочек, через поперечную балку перекинули провод с автомобильной фарой и, сколотив силами бывших военнопленных несколько лавок, устроили кинозал. Без четверти восемь возле здания на окраине деревни собрались до полусотни жителей. Прознав, что посадочных мест немного, самые сообразительные послали детей за табуретками. У закрытых дверей «кинотеатра» был выставлен стол с горящей керосиновой лампой, за ним, на стульчике сидела Варвара, изображая из себя билетёршу. Настоящему билетёру в деревне делать нечего, наличных денег практически ни у кого не было, а так называемые «трудодни» остались только на бумаге. Посему Варвара вела запись. Слева от неё виднелась афиша, написанная от руки чёрной тушью: «Историческая драма Александр Невский. В главных ролях: Николай Черкасов, Николай Охлопков, Сергей Блинников, Андрей Абрикосов. Цена билета для взрослого – 1 рубль, детский – 10 копеек». Под информационной надписью приписка: «Собранные средства пойдут на помощь семьям, оставшимся без кормильцев».

Рассаживались по рядам долго и шумно, тем более, что никто не торопил и не мешал. Даже когда все расселись и, казалось, угомонились и в зале вот-вот воцарится мёртвая тишина, снова раздавался скрип, кряхтение и гам начинался по-новому. Лишь когда немного померк свет, люди замолчали.

Перед сеансом выступил Савелий Силантьевич. Рассказав о трудных временах, переживаемых жителями деревни, староста тонко намекнул, что культурная жизнь села должна продолжаться и в столице об этом помнят. В какой столице, он не пояснял (и так понятно), а кто засомневался, так осина на выезде из деревни пока ещё занята, но при желании освободим.

Вскоре погас свет, закрутились педали, и на экране замелькала заставка боевого сборника номер два. Показывался случай на телеграфе. Среди толкавшихся у стойки людей с телеграммами вдруг появился одетый в военный мундир прошлого века человек и, растолкав очередь, протянул бланк, воскликнув: «Молния!» Зачитанный вслух телеграфисткой текст: «Берлин. Гитлеру. Пробовал. Не советую. Наполеон», – вызвал у зрителей приступ хохота. Прилепчане тут же провели аналогию, и когда после сборника была показана колонна немецких военнопленных под Ельней, стали делать прогнозы на скорое окончание войны. Потом был антракт. Вновь зажглась подвешенная под потолком автомобильная фара. Заиграл аккордеон, а киномеханик в это время менял плёнку.

В эти часы недалеко от деревни Каменка шёл бой. Ещё днём Пётр совершил огромную глупость. Двигаясь параллельно реке, они повстречали сидевшего за удочкой дедка. Нет, чтобы пройти мимо. Есть же карта, начерчен маршрут, компас на шнурке болтается, так нет: интересно младшему сержанту стало, далеко ли до Ельни? Оказалось не очень, вёрст так тридцать, только как их теперь преодолеть, когда впереди палят из винтовок, а позади, шагах в трёхстах застрочил пулемёт преследователей и Егор достаёт последний «блин» для «дегтяря». Патронов больше нет. В автомате штук двадцать, да у Антона две обоймы к карабину. Немцы прижимают к реке, спешат, пока совсем не стемнело. Сдал их дедок, как пить дать сдал. Пётр на звук дал очередь, пулемёт противника захлебнулся. Может, ствол меняют, а может, попал.

– Антоха, надувай камеры, – стал отдавать команды младший сержант, – Егор, раздевайся, обвяжись верёвкой и постарайся переплыть речку. Трос к той иве привяжи. Потянешь нас. Если сейчас не рискнуть, кранты.

Егорка быстро разделся, перекрестился, чего раньше никогда не делал, съехал по пологому обрыву к берегу, пробежал пару шагов по мелководью и с разбегу сиганул в набегающий рябью плёс. Ледяная вода обожгла тело. Казалось, что сейчас сведёт судорогой все мышцы, но боец, как лягушка, проплыл под водой до середины, вынырнул, глотнул воздуха и вновь погрузился. Через минуту он оказался на том берегу. Трясясь от холода, отвязал от себя трос и, добежав до приметного дерева, обмотал его вокруг ивы. Антон к этому времени успел накачать две камеры, засунул их в сетку, привязав к ней другой конец верёвки. После этого он стал спускаться к реке, волоча за собой вещевые мешки группы. Командир остался прикрывать.

Пётр выпустил длинную очередь в сторону, откуда стреляли из винтовок, затем так же щедро в сторону вновь застрочившего пулемёта. Две очереди и нет диска. Немцы замолкли. Сложив сошки «дегтяря», младший сержант дёрнул за кольцо «лимонки», положил гранату на землю и придавил пулемётом, оставляя последний подарок врагу. Едва он спрыгнул с обрыва, как невдалеке раздался гнусавый голос дедка-рыбака:

– Не дури, краснопузые! Жидам-коммунякам и их упырю усатому – конец. Сдавайтесь!

Пётр скинул сапоги, сунул в голенища портянки, наспех расстегнул ремни, стащил через голову вместе с гимнастёркой ветровку. Снять галифе уже не оставалось времени. Плевать, как говаривал старшина-одессит: «Лютчше бить живим в дерюге, чем покойным во фраке». Что такое фрак, младший сержант не знал, да и не до тонкостей сейчас. Одежда комком полетела на самодельный плот.

– Егорка, тяни!

Егор со всех сил потянул за верёвку. Антон умудрился хлебнуть воды, но обошлось. Когда они, одеваясь на ходу, углубились в лес, на противоположном берегу раздался взрыв. Кто-то заорал благим матом, сквозь матерщину отчётливо прослушивался визг, а затем раздались винтовочные выстрелы и голос дедка: «Убью, твари! Всех убью! Век воли не видать!»

Оторвавшись от преследователей, бойцы чуть не угодили в болото. На карте был нарисован лес, а фактически присутствовала непролазная топь. Пришлось обходить, вновь возвращаясь к реке. В полночь кое-как уснули, а с рассветом, позавтракав, уселись в кружок и стали думать.

– Товарищ младший сержант, – обратился к командиру Егор, – помните, вы нам читали, что противника надо запутывать?

– Егорка, а ещё я читал, что во время задания, при общении между собой, надо стараться сводить имена и звания к минимуму. Поэтому просто Петя или командир. Так в чём мысль?

– Мыслю я, что нам на тот берег вновь перебраться стоит. Немцы ж не дураки, поняли, что мы речку переплыли, значит, по ту сторону нас точно искать не будут.

– Командир, – подал голос Антон, – Егорка дело говорит. Ещё одного боя нам не пережить. Патронов всего ничего. Мы ж миномётчики. Я когда стрелял, честно признаюсь, даже не смотрел.

– Не переживай, – Пётр хлопнул бойца по плечу, – я тоже хрен в кого-то попал. Если б каждый по фрицу кокнул, война б закончилась. Слушай приказ: Егор, как наладить переправу, ты уже знаешь. Антон, накачивай камеры, прикрой дёрном отхожую яму, а я пройдусь вдоль реки, посмотрю, что да как. Через десять минут начинаем.

Идея с переправой поспела вовремя. Только вот немцы махнули рукой на поиски шастающих красноармейцев. Слишком много их скиталось по тылам, не причиняя по большому счёту никакого вреда. Мероприятия по поимке возложили на инициатора, дедка, известившего немецкий гарнизон. Дедок оказался не простым; с прошлым, да ещё каким. Георгиевский кавалер, непримиримый борец с советской властью успел послужить у Шкуро, Колчака, отсидеть в нескольких лагерях, бежать, перебраться за границу, и уже оттуда, с территории Польши совершить более двадцати акций, а с началом войны вернуться с группой единомышленников. «Третья сила», как они себя называли. Приехал, так сказать, новую власть устанавливать. А так как в Смоленске все тёплые места уже были расписаны, то пришлось перебраться в Стригино, окружив себя бандой из двух десятков личностей с сомнительной репутацией. Как только немецкое отделение засобиралось к месту своей дислокации, приняв исчезновение красноармейцев за явную смерть в холодной воде, дедок отобрал двух самых выносливых и, переплыв реку, пустился по следу. Старый НТСовец потерял в ночном бою племянника (любопытный был юноша, порок сей и сгубил его), и теперь он шёл мстить. Несмотря на возраст, навыков, приобретённых в «Волчьей сотне», дедок не утратил. К месту стоянки миномётчиков он вышел к десяти утра. В отличие от группы Петра, НТСовец прошёл болото и, потеряв след, вынужден был вернуться. Покружив, он совершенно случайно наткнулся на сломанную ветку. Остальное для него было не сложно. И вот он снова на берегу речки Каменка, и судя по всему, красноармейцам удалось уйти. Дальнейшее преследование стало невозможно. Один из его людей серьёзно подвернул ногу, угодив в яму. Когда дедок её осматривал, то и без того злое выражение лица исказила гримаса ненависти. Помимо коричневатой массы, прикрытой газеткой, в яме лежали несколько смятых пустых консервных банок с окурками приличной длины. Так курить могли лишь люди, обладающие значительным запасом сигарет (знал бы дедок, что такое «Партагас», вмиг поменял бы своё мнение), что в условиях войны могли позволить немногие. Следовательно, он наткнулся не на прорывающихся к линии фронта измученных окруженцев, а на хорошо подготовленную и укомплектованную группу. Разговор же одного из них о Ельне, скорее всего, был для отвода глаз. Профессиональный диверсант сам так делал, когда надо было сбить ищеек.

– Что скажешь? – спросил подошедший к дедку полицай.

– Тягаться с серьёзным противником никто из вас сейчас не готов. Не по нашим зубам волки, но одного из них я хорошо запомнил. Дай бог, встретимся.

Двадцать пятого сентября группа Петра перешла линию фронта. После того ночного боя они не сделали ни одного выстрела. Пробравшись через заболоченную местность, ребята форсировали реку Стряна. Незаметно для всех подползли к траншеям и, вызвав переполох среди дремавших часовых, угодили в блиндаж с охраной. В штабе полка, куда так упорно требовал доставить группу Пётр, о них и не вспоминали, записав миномётчиков в список пропавших без вести. Но Пётр настаивал, грозился трибуналом и вскоре добился своего, когда на передовой появился особист. Вскоре выяснилось, что группа Петра, единственная, из пяти посланных, кто выполнил задание по диверсии на аэродроме в Шаталово. Оставлять на передовой столь перспективные кадры не стали, и ребят, после нескольких суток проверки, по рекомендации Горгонова отправили в тыл на переподготовку. К концу сентября даже наиболее оптимистично настроенные командиры Красной Армии поняли, что успеха в наступлении на Смоленском направлении не достичь. Было принято решение активизировать диверсионную деятельность в тылу врага. Для этого были развёрнуты центры по подготовке боевых групп. В одну из них и вошли миномётчики: Пётр, Егор и Антон.

Через неделю, как и договаривались с Савченковым, Савелий Силантьевич вновь приехал в Алексино. В бане, переоборудованной во врачебный кабинет, было натоплено. Фёдор попросил Савелия снять одежду и под пристальным наблюдением конвоира стал сматывать с него бинты, густо пропитанные мазью Вишневского, дабы добраться до компресса. Как только показалась полиэтиленовая плёнка, раздался еле слышный хруст. Охранник поморщился, сильно запахло аммиаком и какой-то вонючей гадостью, от которой так и тянуло вывалить на пол недавно съеденный завтрак. Не вытерпев, немец выскочил на улицу.

– Господи, Савелий Силантьевич, чем вы пропитали этот компресс? Тухлые яйца и то лучше пахнут, – зажимая нос, спросил врач.

– Сам не знаю. Когда проводили эксперимент, даже лошадь шарахнулась. Хорошо, что я вату в нос засунул. Держите марлевую повязку, дышать легче станет.

Долго упрашивать не пришлось. Шмыгнув носом и завязав на затылке тесёмки, Савченков стал похож на настоящего доктора.

– Бинты заберите в лагерь, – продолжал Савелий, – от гангрены не спасут, но это лучше, чем ничего. А теперь быстро снимайте свои сапоги.

– Зачем? – не понял врач.

– Поменяемся. Живее, конвоир сейчас зайдёт.

– Ого! Вы что, камней туда насовали? – удивился Савченков, когда взял в руки сапоги Савелия Силантьевича.

Спустя секунду в баню заглянул немец, увидел босого пациента, вновь зажал рот рукой и пулей выскочил на улицу. Судя по звукам, процесс рефлекторного извержения пошёл полным ходом. Савченков хихикнул, а Савелий стал одеваться, быстро продолжая говорить:

– В голенищах, под меховой подкладкой зашиты инструменты и кое-какое оружие. Третьего числа, по всем приметам, ударит мороз. И этот дождь со снегом превратится в ужас. Люди в летней одежде, дальнейшее объяснять? Мы попробуем через местных жителей передать в лагерь ватники, но это будет капля в море. Катю Синайко помните?

– Как же, забудешь её. Я тогда чуть разрыв сердца не получил, когда она карту на стол выложила.

– Она завтра, когда поведут на работы, попробует бросить в колонну несколько ватников. В том, где на рукаве будет нашита белая полоса, лежит взрывчатка. Инструкции в сапоге, кто готов бежать, пусть делает это сейчас.

К вечеру довольный конвоир повёл Савченкова в лагерь. Разрешив врачу взять с собой медицинскую сумку, немец по пути рассматривал игральные карты с эротическими картинками и издавал восторженные звуки. Это была компенсация за все неудобства. На входе в шталаг карты пошли по рукам, и конвоиров больше интересовало их содержимое, чем обыск какого-то пленного. Фёдор постоял с минуту и, поняв, что до него нет никому дела, поспешил на вечернюю поверку. После отбоя, в кромешной тьме, в окружении надёжных товарищей, он снял сапог и аккуратно надорвал подкладку. К голенищу были прикреплены кусачки, складные ножи, крохотный фонарик размером с половину мыльницы и два браунинга, которые при осмотре окрестили «дамскими», за их маленькие размеры. Во втором сапоге обнаружились несколько игл с мотком суровой нити, обмотанной вокруг шила, бланки немецких документов с печатями (один из которых был заполнен как образец), самопишущая ручка, газета «Правда», инструкция с взрывателем, ещё пара пистолетов, патроны к ним и мешочек с надписью «ЦСН. Принимать только в случае сильной усталости. Вредно для здоровья». Разобравшись с устройством фонарика, Фёдор посветил себе и, развернув газету, стал с жадностью читать. Окружавшие его люди на время даже забыли об оружии.

– Что пишут, Федя? – тихо спросили «врача» за спиной.

– Немцы под Мелитополем. Идут бои у Новомосковска. Жарко у Новой Буды. Филипп Петрович, танкист наш горелый, кажись, родом оттуда. Передайте ему: держатся наши, бьют немца. «Противник, понеся большие потери в людях и материальных средствах, в течение последних трех суток подтягивает танки, артиллерию, моточасти для организации нового и решающего наступления», – зачитал Савченков.

На следующий день, перед построением, новости обсуждал практически весь лагерь. К сожалению, нашлись и доносчики. Кто-то ляпнул, что в шталаг принесли советскую газету, и даже, по слухам, назвали фамилию нарушителя, но немцев это нисколько не заинтересовало. Построив военнопленных, заместитель коменданта произнёс краткую речь (утренняя политинформация была обязательна), напомнив, что только полное повиновение и добросовестный труд сделает из русских свиней прилежных рабов. Стоявший по левую руку переводчик перевёл, а затем нашептал что-то оратору. Немец кивнул, явно соглашаясь, и отдал охранникам приказ. Разбитые на отряды военнопленные рассчитались, после чего каждому десятому приказали выйти из строя. Их отвели в сторону, напротив караульной вышки.

– За распространение большевистской агитации виновные, уличённые в этом преступлении, подлежат расстрелу. Но так как у господина коменданта сегодня день рождения, то казнят только этих провинившихся. Вы должны быть благодарны господину коменданту, вам даровали жизнь.

Едва переводчик закончил говорить, как раздалась пулемётная очередь, выбивая комки грязи перед ногами бросившихся было к колючей проволоке пленных. Людская волна отхлынула, загудела в бессилии и вот-вот рванулась бы снова, как следующая очередь прошлась над их головами.

– Леген! Леген! – заорали охранники.

Очень хотелось жить, люди стали падать на землю. Сжимали кулаки, матерились, проклинали всё на свете, клялись отомстить, звали маму и вспоминали Бога. А в нескольких десятках метров стояли немцы и смеялись. Ржали до колик в животе, хлопали себя по ляжкам и указывали пальцем, где, по их мнению, было наиболее весело. Можно ли такое забыть?

Где-то с начала октября осень и зима стали тягаться друг с другом на невидимых весах, бросая вместо гирек на тарелки природы то ночные заморозки, то южный ветер. Впрочем, за этими непостоянством было кому понаблюдать, да поразмышлять, вспоминая былые, возможно самые лучшие свои годы, когда что-то похожее случалось, – ведь народный календарь живёт на знаниях стариков, а в деревнях только они и остались. Уполовинила война деревни Смоленщины, но всё-таки жизнь продолжалась, идя своим, крестьянским чередом. На огородах, после поздней жатвы, бабы спешили выкопать картошку, пока не помёрзла. Престарелые деды и подростки свозили снопы в гумна. Кто мог цеп в руках держать – обмолачивали на токах, кому сил не хватало – на подхвате. В общем, по старинке. Не стало колхозов, а вместе с ними молотилок, тракторов и многого другого, так нужного для крестьянского труда. Осенью сорок первого деревни откатились в прошлый век.

Катя Синайко закрыла за собой калитку, подтянула повыше юбку и, закрыв глаза, прошептала: «Так надо». Зажав под руками два свёртка, она направилась в сторону аэродрома, где советские военнопленные мостили булыжником дорогу. Идти было стыдно, соседи, как назло, чуть ли не одновременно повылазили из домов и смотрели осуждающим взглядом. Катя шла, стараясь не смотреть по сторонам. Господи, как же она хотела объяснить людям, что весь этот броский макияж и короткая юбка в такой холод только, чтобы отвлечь внимание конвоиров. Ей ужасно хотелось побежать, но приходилось идти, пряча свои чувства глубоко в себя, поджав губы, твёрдой, уверенной походкой. Миновав последний дом, она вздохнула и вздрогнула от неожиданного прикосновения. На выходе из деревни за ней увязался Яшка-гнида. Именно так все деревенские звали этого выродка, добровольно пошедшего служить в полицию. Сам Яков в деревне появился этим летом, в июле, когда бои шли ещё на подступах. Упросил старика со старухой, живших обособленно на краю деревни, сховать на время, наврал им с три короба о преследовании из-за религиозных убеждений, а те, будучи староверами, поверили. Теперь старики жили в хлеву, а Яшка делил дом со своим сослуживцем – уголовником, таким же мерзавцем и негодяем.

– И куда ж така краля засобиралась? – прогнусавил Яшка, заломив на голове картуз, изображая из себя разбитного хлопца.

Катя подала в сторону, но Яшка ловко схватил её за шиворот.

– Тебя, падла, по-человечески, со всем уважением. Опа, да у тебя свисток намазан. Я такое люблю.

– Отвали, гад! Я к Гансу на именины иду. Только попробуй ко мне ещё раз прикоснуться, – и тут Катерина добавила то, что ей только что пришло в голову: – Он тебя вместо меня… ну, ты догадался?

Полицай разжал пальцы. Его приятель как-то рассказывал, о таких ужасных отношениях между мужчинами. Представил себя с Гансом и ужаснулся.

– Дура! – всё, что смог произнести Яшка, покраснел, как помидор, и попятился прочь.

Дальнейший путь много времени не занял. Катерину подвезли на телеге, везущей молоко, и высадили практически рядом с работавшими красноармейцами. Оставалось только проскользнуть мимо конвойных. Не вышло, Катю окликнули, приказали остановиться и, не слушая её объяснений, стали обыскивать. Пришлось терпеть, так как немцы искали сугубо определённые предметы, присущие женскому телу. На смотанные ватники даже не посмотрели, этого она и добивалась. Пусть облапали, обозвали нехорошим словом, сегодня она потерпит, а вот завтра эти фашисты пожалеют. Улыбнувшись немцам, Катя пошла вдоль дороги, на которой трудилась бригада военнопленных. Пройдя метров сорок, она остановилась и бросила ватники в толпу со словами: «Для Савченкова». Передача моментально исчезла. Теперь можно и домой.

После вечерней поверки Савченкову принесли оба ватника. Отобрав себе с пришитой к рукаву белой лентой, он ощупал его и из небольшой дырки стал вытаскивать какую-то колбаску, похожую на пластилин. Когда процедура была завершена, ему подали пилотку, наполненную кусочками проволоки. Следуя инструкции, Фёдор слепил бомбу, закрепил детонатор и отдал «смертоносную пилотку» танкисту Филиппу. На побег решились двадцать семь человек. Из них Савченков назначил трёх командиров, которым полностью доверял. Вместе с ними он вскрыл тайник, вынув оттуда вещи, принесённые в сапогах. Пистолеты распределили среди тех, кто умел с ними обращаться. Это была ударная группа. Ещё шесть человек получили ножи, они шли на подстраховке. Остальные должны были вооружаться по ходу действия.

На следующее утро Савченков подошёл к конвоиру, с которым он был знаком, и попросил передать начальству, что группа из двадцати восьми человек с ним во главе готова выполнить норму шестидесяти, если им достанется двойной паёк. Помощнику коменданта идея понравилась, двойную пайку он выдавать не собирался, а вот посмотреть на драку за баланду был готов. Посему перед строем было объявлено соревнование, где с одной стороны выступала бригада Савченкова, а с другой любая другая, готовая подтвердить взятые на себя аналогичные обязательства. Сумасшедших не нашлось, и сокращённая бригада, впрягшись в телегу с инструментами, побрела ремонтировать дорогу. Выделенный им участок располагался возле деревни Митюли, недалеко от искореженного танка. За день требовалось засыпать воронки, дабы к этому месту смог подобраться тягач. Вместе с конвойными посмотреть на технику отправился прибывший с железнодорожной станции тыловик. Когда с телеги сгрузили кирки с лопатами, немцы разожгли костёр и, положившись в качестве охраны на одного пулемётчика, собрались возле огня. Тыловик осмотрел танк, сделал какие-то записи, заскучал и вскоре предложил конвоирам перекинуться в картишки по маленькой.

Это был шанс. План действий уже оговорен, и Фёдор дал команду начинать. На повозке стояла бочка с водой. Раз в час военнопленным разрешалось испить воды. Для этого выделялся один человек, разносящий воду в ковшике. Водоносом был назначен Филипп, так как левая рука у него была перебинтована и работать в полную силу он не мог. Подойдя к телеге, он снял с головы пилотку и сделал вид, что зачерпнул воды. Обычно от раненого человека нельзя ожидать активных действий. Вот и пулемётчик, направив на него ствол, заметил повязку и отвернулся в другую сторону. Двое пленных лениво бросали землю, их стоило подбодрить. В этот момент четвёрка вооружённая пистолетами открыла огонь по пулемётчику, а танкист резко побежал к костру, бросив на ходу самодельную бомбу. Всё произошло за считанные секунды. Раздавшийся взрыв оглушил картёжников, а рубленая проволока сделала своё дело. Подоспевшим красноармейцам с ножами оставалось только добить раненых. Арсенал бывших узников шталага пополнился четырьмя карабинами, ручным пулемётом и двумя пистолетами. Пока раздевали убитых немцев, Савченков ориентировался на местности. Бывшему агроному достаточно было только взглянуть на деревья, чтобы понять, где север, а зная название ближайшего населённого пункта, сообразить, в какую сторону идти. Оставалось замести следы и как можно скорее покинуть это место.

– Коля! Мёртвых в воронку и засыпьте землёй, – стал отдавать команды Савченков, – Витя, с пулемётом справишься?

– Разберусь, командир.

– Подбери себе второго номера. Остальным, слушать мою команду: кто в немецких шинелях, подойти ко мне.

Возле Фёдора собралась группа из шести человек.

– Будете изображать конвой. Так что привести форму одежды в порядок.

Через сорок минут в Митюлях появилась колонна «пленных» красноармейцев, бодро тянувшая телегу с шанцевым инструментом. На улицу выбежали женщины и, к их удивлению, конвоиры не препятствовали передаче продуктов. Более того, «пленные» тайком делились с ними картошкой и хлебом. Возле дома, где угощение было наиболее щедрое, «немцы» в качестве благодарности оставили несколько лопат, что само по себе было странным. До этого всегда что-то забирали. Пройдя через деревню, колонна направилась по лесной дороге и растворилась в начавших падать с неба снежных хлопьях.

К тайнику беглецы вышли где-то в полдень. Телегу они давно бросили, постаравшись представить всё таким образом, будто колонна направилась в Хохловку. Насколько эта хитрость задержит преследователей, Савченков не знал, но был уверен, что сделанный отделением Николая крюк в несколько километров даст остальным фору в три-четыре часа. К тому же невинный утренний снежок стал усиливаться, пряча любые следы. Отыскав припрятанные вещевые мешки, первым делом развели на пепелище сгоревшего дома несколько костров. Разделив один сидор на двоих, кое-как утеплились, стали варить кашу в котелках. На всех посуды не хватало, но в плену уже привыкли к очерёдности. Спустя час вернулся Коля. Его люди буквально валились с ног. Обратный путь бежали. Пришлось задержаться ещё ненадолго, а время катастрофически уходило.

– Командир, – к Фёдору подошёл танкист, – что дальше? Насколько я понял, мы отдаляемся от линии фронта. Может, стоит повернуть на восток?

– Нет. Пусть немцы думают, что мы пошли туда. Отряд пойдёт строго по указанному на карте маршруту. Я не мог раньше об этом рассказать. Кого-нибудь могли схватить, а под пытками, сам понимаешь. Как только люди Николая пообедают, перекур и выдвигаемся. Сообщи остальным.

Когда в шталаге к вечерней поверке не прибыла бригада Савченкова, заместитель коменданта предположил, что малочисленный коллектив не справился с работой и в авральном режиме её заканчивает. Он даже приготовил фотоаппарат для съёмок драки за баланду и, главное, предупредил начальника, да и сам настроился на зрелище, а тут такая неувязка. До этого момента подобные случаи с опозданием случались и раньше, посему подождали ещё с полчаса, а затем забили тревогу. К месту работ послали мотоциклиста. Через час он вернулся, сообщив, что возле танка никого нет. Это побег, другого мнения быть не могло. Два отделения комендантского взвода отправились в Митюли, перетряхнуть деревню. В Дмитриевку и Хицевку послали вестовых, предупредить расквартировавшихся немцев о побеге большой группы военнопленных. Закрутился механизм поиска, но результата он практически не принёс. По направлению к Хохловке, перед болотом обнаружили брошенную телегу с инвентарным номером, принадлежащим шатлагу, да несколько деревьев с обломанными ветвями. Всё это наводило на мысль, что беглецы движутся по направлению к Стодолищу. На прочёсывание леса требовались совсем иные силы, и немцы свернули поиски, доложив в Смоленск о происшествии. Там озаботились, стали выяснять причины и ничего лучшего не придумали, как посоветовать задействовать добровольных помощников из числа местных жителей. Никаких дополнительных людских резервов на поиски беглецов не выделили, а через день уже и не вспоминали. С наступлением холодов побеги происходили ежедневно, а тут ещё возле моста через Лучесянку взорвался грузовик, вёзший тёплое обмундирование для замерзающей армии. Вот это было настоящее чрезвычайное происшествие. Машина была забита овчинными тулупами, шубами, шапками и прочими изделиями, реквизированными у крестьян. К моменту, когда немцы обнаружили догорающий остов, в Прудках и Пивовке уже вовсю шла примерка свалившегося как снег на голову богатства. Спасибо пацанам, проверявшим силки на зайцев, а то б сгорело всё или врагу вновь досталось.

Савченков привёл беглецов к левому берегу реки, почти напротив моего дома в начале седьмого. Если бы не помощь Афанасия, показавшего им тайные тропы, по отметкам на карте, в жизнь бы не нашли. Во-первых, темно; во-вторых, движение по карте всегда приблизительное (пять градусов левее или правее – и ты отклоняешься на сто метров от нужного места через тридцать минут пути); а в-третьих, когда выпадает снег, неподготовленный человек начинает плохо ориентироваться, пока не привыкнет к изменению природы. Несмотря на всё это – дошли, и даже из графика не выбились. На карте под отрезками маршрута между ориентирами было написано время, за которое рекомендовалось пройти данный участок. Делалось это намеренно, чтобы не потерять из вида приметные места. Идёшь, например, от поляны до расщепленного дуба, смотришь на часы, время дуб этот найти, а его нет – значит, остановиться надо, поискать по сторонам, а то и назад вернуться, иначе заблудиться недолго. Так и делали: останавливались, ждали, когда командир сориентируется на местности и бегом. Пока Фёдор отыскал у двух поваленных деревьев ящик с телефонной трубкой, дождался ответа и сообщил кодовое слово, два раза к последней стоянке возвращались. Таким образом, мы и познакомились. Остальное было делом техники. С помощью двухблочной лебёдки и надувной лодки беглецы за час переправились на мой берег.

Разговоры о том, как и что дальше, отложили на утро. Теоретически на правом берегу Сожа сбежавших из шатлага военнопленных не должны были искать. Вплавь реку не преодолеть, если ты, конечно, не морж, а мосты находятся под охраной. На это я и рассчитывал, когда составлял инструкции к побегу, так что Савченков сразу успокоил людей, объявив им, что они дошли и в безопасности. Разместившись в сарае, беглецы стали обустраиваться. За это время Дайва с Петером Клаусовичем принесли им одеяла, приготовили ужин и озаботились баней. Я же с Фёдором составил список людей, заведя на каждого персональную карточку. Скрупулёзно записал все данные, начиная от фамилии, специальности до призыва и заканчивая домашним адресом и группой крови. Выяснилось одна любопытная деталь: в плену многие сознательно исказили не только свои звания, но и свои данные, называясь чужими именами. Из двадцати восьми человек, включая Савченкова в чине старшего лейтенанта, в группе бежавших из плена были: младший лейтенант, танкист Филипп Петрович, старший сержант Николай, два сержанта Виталий и Вениамин, младший сержант Жора Носов, остальные являлись рядовыми. После переписи первая пятёрка отправилась мыться, а я пошёл в летнюю кухню, где повесил на стену белую простыню и установил на штативе фотоаппарат.

– Товарищ наблюдатель, – обратился ко мне Савченков, когда я закончил приготовления, – вы нас фотографировать станете?

– Не только. Готовится Приказ НКО о введении с седьмого октября красноармейских книжек. Какие они будут, я не знаю, но на данный момент у вас вообще нет документов. Это надо исправить, хотя бы выдать временное удостоверение. Рано или поздно вам придётся подтверждать своё отсутствие в частях РККА. А так как десятого августа сего года, двадцать восьмая армия, в которой вы все служили, расформирована, то лучше иметь хоть какой-нибудь документ, чем ничего. К тому же все данные я постараюсь отправить по инстанции. Помимо этого, каждый может написать письмо родным.

– За письма, конечно, спасибо. Да и за всё остальное… только как это расформировали?

– Вы человек военный, должны знать, при каких обстоятельствах подобное происходит. Генерал-лейтенанта Качалова обвинили в измене Родины.

– Это неправда! – возмутился Савченков. – Владимир Яковлевич геройски погиб! Филипп своими глазами видел, как танк генерала подбили.

– Вы спросили – я ответил. Если вам интересно, я тоже не считаю Качалова изменником, да и не я один. А раз мы уже заговорили, то остался ещё вопрос, который надо решить. Долго оставаться здесь вам нельзя. Прорваться к линии фронта практически невозможно, немцы начали наступление в районе Передельники – Шатьково. Единственный выход – это уходить в леса партизанить. Поэтому попрошу до завтра обдумать, как вы видите свою дальнейшую службу, посовещайтесь между собой и, скажем, часикам так к десяти, сообщите ответ.

Что-то подобное Савченков предполагал, но надежда, что удастся выбраться из немецкого тыла, у него ещё теплилась. Обещая подумать, он ушёл, пришла его очередь посетить баню. Мылись быстро, так как вместо полноценной бани был всего лишь тёплый душ, зато дегтярного мыла вдоволь и нательное бельё с начёсом на выходе.

Пока мы вели разговор, Жора Носов растопил стоявшие в сарае две «буржуйки», и столбик термометра, закреплённый у входной двери, поднялся до двенадцати градусов. На массивных полках в три яруса, шедших по периметру сарая, освободив его от ящиков с яблоками, капустой и прочими овощами, оставив висеть только лук с чесноком, расстелили матрацы. Дайва показала, как их надувать, и вскоре на всех были готовы спальные места. После помывки бойцы фотографировались, получали тёплую одежду и отправлялись в сарай, где их ожидал сытный ужин.

Утром, построившись во дворе, каждый получил «красноармейскую книжку» с вклеенной фотографией, проштампованной печатью партизанского отряда № 1 Хиславичского района и записью выданного обмундирования. Рассматривавшие фото, обратили внимание, что на снимках они в форме, хотя фотографировали их без неё. У Вениамина шрам на лбу от осколка, а на карточке его уже нет. Но всё это было неважно. На шапках-ушанках красовались красные звёздочки, а значит, плен позади и они не каждый сам по себе, а в составе боевого подразделения. Перед строем Савченков зачитал приказ о создании партизанского отряда. После окончания построения началась учёба. Чтобы понять, какой это адский труд, достаточно было посмотреть графу «грамотность и общее образование» в красноармейских книжках. У сержантов, за исключением Николая (у него за спиной был техникум), пять классов образования. Рядовой состав в лучшем случае закончил трёхлетку. Те, кто призывался из сельской местности, а их было подавляющее большинство, с трудом умели читать. Правда, был среди них и уникум – Володя Соколовский из Конотопа. Он закончил десятилетку, успел поработать техником-гидрологом и в октябре сорокового попал под призыв. В армии Володя стал радиотелеграфистом при зенитной батарее. Его я сразу отвёл в сторону. Остальные знали стрелковое дело, танкист мог пальнуть из пушки и немного водить танк, сержанты имели представление об автоматическом оружии, а вот сапёров, маскировщиков и топографов не было. С чего начинать, я даже не представлял. Жизненно необходимо было научить людей выживать в условиях партизанской войны, а это огромная по масштабу наука. И даже освоив её, партизан остаётся бессилен, если за спиной нет надёжной базы и отсутствует система логистики. Но и это не всё, выживать – недостаточно. Необходимо наносить урон врагу, а для этого должен быть умелый командир, грамотный штаб, разрабатывающий операции; разведка и многое другое. И если посмотреть на созданный партизанский отряд Савченкова, то пока это было пустое место. Тем не менее мы начали. Мы – это я, Петер Клаусович и Дайва. Дистергефт рассказывал о топографии, учил читать карту, на пальцах объяснял, как стрелять из орудий. Я проводил общефизическую и медицинскую подготовку для всех, а также отобрал четверых человек, посвящая их в основы сапёрного дела. Дайва, благодаря своим занятиям до войны, освоила за месяц принципы работы на радиостанции, и теперь передавала знания Володе Соколовскому. Очень помогали диафильмы и учебные кинофильмы, естественно отредактированные. С их помощью бойцы узнали многие премудрости по ведению боевых действий в лесу, организации засад, планированию и осуществлению диверсий, проведению допроса и выживанию в экстремальных условиях с минимальной медицинской помощью. Для командного состава были подготовлены с десяток разработанных операций по диверсиям в тылу противника. Тут было нападение на гарнизон деревни, засада на дороге, уничтожение механизированной колонны, вывоз зерна с элеватора и многое другое. Каждому был выдан справочник по вооружению, на тот случай, если достанутся трофеи. Не хватало только времени.

В четверг я отправился в Прилепово на встречу с Савелием. Силантьевич был в приподнятом настроении, много шутил и показал мне наградной «маузер», выменянный совсем недавно в одной из деревень его «дружиной». На месте боёв местное население много чего насобирало. Я бы не удивился, если бы в каком-нибудь сарае стоял запрятанный танк, но прилеповским эмиссарам предложили только снаряды. Савелий дал добро на покупку, а чего нужным вещам пропадать? По крайней мере, как он считал, в его умелых руках от боеприпасов толку будет больше, чем оно будет ржаветь под навозом в овине. Показ пистолета сопровождался пояснением. Несколько дней назад он вместе с младшим лейтенантом Васей взорвали немецкий грузовик и сделали это настолько дерзким способом, что вызвало у меня зависть. По дороге на Починок, не доезжая моста, Савелий Силантьевич выставил на обочине прохудившийся бидон из-под молока. Всё было представлено таким образом, словно он слетел с телеги, когда повозка объезжала яму от воронки. Остановившись неподалёку, Савелий остался наблюдать, а Василий вернулся назад, чтобы предупредить любого местного жителя, следовавшего по дороге, что не стоит прикасаться к бидону. И как оказалось, сделали это не напрасно. Минут через двадцать из леса на дорогу вышли мальчишки. Местная ребятня проверяла силки на зайцев и повстречалась с Васей. Пока они хвастались перед ним своими трофеями, выпрашивали махорку и торговались (Василий захотел купить парочку «ушастых»), проехал грузовик. Хозяйственный водитель притормозил у бидона, заметил впереди метрах в двухстах бричку, рассмотрел на стенках сосуда большую букву «М» и, смекнув, что к чему, решил проверить. Приподнял бидон за ручку – тяжёлый, сообщил об этом напарнику. Тот вылез из машины уже с кружкой наготове. А вот когда отдали запор на крышке, раздался взрыв. Семидесятишестимиллиметровый осколочно-фугасный снаряд рванул так, что машину опрокинуло набок, и из кузова вывалился груз. Шубы, тулупы, шапки, валенки, рукавицы; связанные в тюки и просто разбросанные по снегу украсили поле. Наблюдавший за всем этим Савелий Силантьевич спешно направился к месту происшествия, а навстречу ему побежали Василий с мальчишками. Кое-что из вещей, пока не загорелась машина, успели загрузить на бричку, большое количество перенесли к лесу, а то, что осталось – занялось пламенем. Пацаны схватили кто что смог и бегом в деревню, звать на помощь. Савелий с Васей тоже поехали, только по своим делам. Народная молва донесла, что в Хлыстовке можно купить пулемёт. До конца осени сорок первого оружием на Смоленщине торговали многие деревни. Там, где шли бои, местные жители поспевали раньше трофейных команд. Делали это не из корысти, отнюдь, крестьяне хоронили павших бойцов Красной Армии. Оставленное на полях сражений оружие прятали, а когда становилось невмоготу, продавали или меняли на хлеб. Наличие огромного арсенала на руках местных жителей немцев не сильно беспокоило, пока не стали появляться партизаны. Всерьёз они озаботились этой проблемой после крупномасштабных диверсий на железнодорожном узле Смоленска, а пока купить что-то компактное и стреляющее можно было без проблем. Главное, сделать это втайне. Сложнее было с серьёзным оружием. Пулемёт не иголка, в стоге сена не утаишь, посему и наличие его было редкостью, дефицит, так сказать.

Поездку за пулемётом и планировал с самого начала Савелий, а пошалить на дороге, так, если выпадет лишняя минутка. Время было, и периодически выставляя бидон по пути следования, они выжидали по полчаса и ехали дальше. На третий раз, когда надежд, что их хитрость удастся уже не осталось – ловушка сработала. Добравшись до Хлыстовки, Силантьевич долго и упорно опрашивал деревенских баб, а те словно в рот воды набрали. Вроде всего пять дворов, всё про всех знают, а кто пулемётом торгует – не ведают. Мужиков, два дедка не в счёт, с которыми можно было потолковать за стаканом добротного самогона, не было. Старики, может быть, и столковались бы с Савелием, да младший лейтенант больно подозрительно выглядел. Плюнув на всё, Силантьевич поехал обратно. Едва они выбрались за околицу, как на дороге им повстречалась одинокая женщина. Бричка остановилась, мужчины пожелали долгого здравия незнакомке, а та попросила проследовать за ней к лесу, намекнув, что в курсе, зачем пожаловали гости.

За сваленным в кучу хворостом стоял пулемёт на колёсном станке, с привязанными к нему вожжами. Рядом с ним находился пацан лет четырнадцати, державший на поводке здоровенную псину. Из-под ремня сторожа торчала рукоять револьвера, и, судя по тому, что с правой руки варежка была снята, воспользоваться оружием для него было секундным делом. Женщина показала рукой на пулемёт, предлагая посмотреть товар. Василий бегло осмотрел, проверил ход на станке, покрутил барашек винта, затем откинул горловину, потрогал пальцами ствол, провёл рукой по кожуху, поднял-опустил прицел. Савелий попросил всё осмотреть внимательнее. Пацан протянул пустой мешок, который положили на снег. Щёлкнул предохранитель, и когда Василий извлёк затвор, Силантьевич кивнул головой, мол, достаточно. За «максим», в котором кожух был пробит в нескольких местах и замазан заледеневшей грязью, запросили тысячу рублей. В нагрузку отдавали ленту, снаряжённую тремя десятками патронов. Хотя заводская цена и была почти шесть тысяч, продавали дорого; за эти деньги на рынке можно было купить полтонны картошки. Силантьевич, естественно, покрутил пальцем у виска и уже собирался идти к бричке, как услышал тихий всхлип. Из-за дерева выглядывали две детские фигурки, закутанные в платки.

– Отдал я, Николаевич, тысячу, – сказал Савелий, – в лаптях детки. Кору грызут. Я как посмотрел на них – сердце сжалось. А кожух подмандим, неужто не сделаем?

– Сделаем, Савелий Силантьевич. Пулемёт важнее тысячи, ты всё правильно сделал. Довёз-то как?

– Тулупом прикрыли, а поверх я своё ружье положил, чтоб видно было. Так и доехали.

Снабдив Савелия деньгами, я попросил привезти пулемёт этой ночью ко мне. Пора было вооружать группу Савченкова и лучшего способа, чем покупка оружия, я не видел. Ещё один вопрос, который мы обсудили, касался снабжения продовольствием. На сегодня, в радиусе двадцати километров от Прилепово мне не было известно о существовании какого-либо партизанского отряда. Если таковые и были, то находились, скорее всего, в глубокой консервации. Набирались сил, отсиживаясь по деревням. В расчёт их я не принимал и, очерчивая на карте круг, я предложил навестить органы управления населённых пунктов, входящих в зону ответственности партизанского отряда номер один. Необходимо было договориться с лояльными к советской власти старостами или наиболее крепкими хозяйствами на предмет прокорма защитников. Учитывая тяжелейшую ситуацию с продовольствием, немецкими поборами и потери части урожая, задача была очень непростая. Перегнуть палку, заставляя отдавать последнее, нельзя было ни в коем случае; а кормить партизан сельчане могли только со своего стола, недоедая сами. Все разговоры о сознательности хороши, когда у тебя на печке сидят сытые дети. А если семья голодная и с тебя семь шкур дерут, то не стоит удивляться, когда вместо куска хлеба вдруг воткнут вилы в бок. Осложнялось всё это ещё положением на фронте. Неся колоссальные потери, Красная Армия отступала, страна потеряла значительную часть территории и крестьяне перестали верить, что скоро придёт освобождение. Фашистская пропаганда набирала обороты, очерняли всё, что связано с советской властью. Особенно это стало заметно после падения Киева. Жители Смоленской области начали приспосабливаться к оккупационному режиму, поддаваясь на заверения, что жизнь станет лучше, чем при Сталине и при царе, и для того, чтобы понять, что в немецких планах у них нет будущего, им предстояло пережить эту зиму. А пока приходилось преодолевать идеологическую недоработку. Поэтому я предложил ввести систему материального поощрения, а проще говоря, платить за продовольствие. Одной телеги, собирающей продукты по деревням, должно было хватить. Для этого был составлен список на основные продукты питания, с фиксированными ценами, превышающими аналогичные немецкие. Согласно этому перечню, Савелий Силантьевич должен был обозначить необходимый для отряда продовольственный минимум (сколько будет закупаться продуктов), а также оговорить время, когда их забирать. Таким образом, создавался план поставок. Помимо этого, участникам снабжения, по желанию, было решено выдавать расписки в виде учётных книжек, в которых будет записано количество переданных продуктов на нужды партизанского движения. Те хозяйства, которые согласятся на поставленные условия, получали возможность обзавестись второй книжкой, поощрительной. Она должна была выдаваться перевыполнившим план передовикам. По ней, бесплатно, но в ограниченном количестве можно было получить товары народного потребления. Такие как: соль, сахар, чай, спички, мыло, керосин. По заявкам бельё, одежда и обувь. После этого мы выработали схему действий. Населённые пункты с немецкими гарнизонами решили оставить на потом. Они были только в крупных посёлках и на них имелись другие виды. Составив очерёдность посещения, Силантьевич посетовал на отсутствие лишнего транспорта, намекая на «эмку», мол, так доверия больше будет. Но это был неоправданный риск. Достать лошадь решили в Хиславичах, через Ржецкого.

Вернувшись домой, я застал чрезвычайно взволнованную Дайву. В восемь утра пришла шифрограмма. К тому моменту, когда она стала записывать сообщение, прошла большая часть передачи. Теперь она винила себя, что не успела, так как задержалась. Сегодня она сдавала Петеру Клаусовичу экзамен по языку и с утра решила немного повторить, думая, что рация никогда не заработает. Повтор должен был происходить через двенадцать часов, и Дайва клятвенно пообещала, что просидит перед приёмником весь день, только дайте возможность исправить её оплошность. Рассказывать о том, что передача автоматически записывалась с момента поступления сигнала на заданной частоте, я не стал. Пришлось не просто пожурить школьницу, а натуральным образом отругать. Слёзы меня не проняли, но переигрывать не стоило. Видя, что внушение подействовало, поинтересовался, как прошёл экзамен (оказалось, на отлично), и в качестве поощрения дал ей в обучение ещё одного бойца, на смену Соколовскому. Его требовалось научить включать рацию, воспринимать на слух «морзянку» и хотя бы кое-как стучать на ключе точки с тире. Сам же Владимир переходил в следующий класс, где основными предметами были основы шифрования и способы борьбы с радиопеленгацией.

Спустившись в полуподвал, я вывел на монитор текст шифрограммы. Состоящий из одних цифр с виду простенький шифр преобразовался в набор букв. Затем из первой строчки исчезла первая и пятая буква, из второй – первая и четвёртая; и так далее. После первичной обработки составлялась матрица и по диагоналям выделялись нужные слова. Они были с сокращениями и без окончаний. Отредактированный текст был следующего содержания:

Ну что тут сказать? Добрался Пётр до наших, плёнку передал, молодец. Поверили моим данным или нет, ещё вопрос. Скорее всего – нет, раз катастрофы под Киевом избежать не удалось. Да и вся переданная информация была составлена как аналитическая записка, правда, с указанием действующих воинских подразделений противника, и особых секретов не сообщала. Но так было надо. Не мог сочувствующей советской власти, завербованный согласно легенде несколько лет назад бывший русский офицер разведки знать стратегические планы летней кампании вермахта. Не тот уровень и явно не то место, где подобные планы узнаются. Записок, подобных моей, я полагаю, было множество. По части советов у нас всегда всё в порядке, исполнять только некому. А то, что радиограмма всё же пришла, говорило в пользу всей проделанной работы. Отряд Савелия Силантьевича признали как боевую единицу, но нельзя было списывать со счетов и банальную нехватку кадров в районе Смоленска. Возможно, настал тот момент, когда пришло время рисковать и планка надёжности опускается вниз до непозволительного минимума. Хотя нельзя не рассматривать и другой вариант. Плёнка с информацией дальше майора государственной безопасности Горгонова никуда не пошла. Пометил он у себя, что есть партизанский отряд, ничего не просят, могут площадку для посадки самолёта приготовить, да и отложил всё в стол. Но тут припекло, вот и вспомнили о прилеповцах. Наверняка для начала пошлют того, кем можно пожертвовать. Так что придётся постараться, но не в полную силу. Ещё неизвестно, что за задание у группы «П».

Теперь Натан Соломонович. Видел я его всего раз, незаметный такой, невзрачный. Все ассоциации с приставкой «не-». Чего он из Смоленска в тридцать седьмом в деревню подался? Может, специалистом хорошим был? Не знаю. Насколько я помнил, именно его оставляли для создания подполья в нескольких деревнях. Как-никак, коммунист со стажем. Сотрудничать он должен был с райкомом Хиславичей, но ничего не получилось. Натан сбежал при невыясненных обстоятельствах ещё до прихода немцев, да и глупостью было назначать его на этот пост. В лучшем для себя случае он угодил бы в гетто. Райкомовский актив Хиславичей расстреляли в первый же день оккупации, вот и оборвалась ниточка для целого района. Придётся Савелия напрячь, он один знает, как оно всё было. Осталось пройтись по оружию и личному составу. С вооружением всё предельно просто. Один станковый «максим», один ручной пулемёт «МГ», три десятка «мосинок», шесть «маузеров», один ППД да пистолетов с дюжину. Боеприпасов хватает, только об этом распространяться не стоит. Вдруг перепадёт чего с Большой земли, хотя надежды никакой. Как бы поделиться не попросили. Но если вопрос именно так станет, поделимся. Одно дело делаем. С личным составом ещё проще: данные давно готовы, даже личные дела заведены. Только комиссара нет, все беспартийные. А без политработника нельзя, может, комсомольцы есть? Уточним, и если таковые найдутся, то из них и назначим. С этого и начнём.

Перед обедом я попросил Савченкова зайти ко мне. Обрисовав в двух словах возникшую ситуацию, предложил ему подумать, кого назначить на вакантную должность заместителя командира по политической части. Как выяснилось, выбирать было не из кого. Единственный комсомолец Соколовский перед самой войной был исключён из организации за амурные похождения, но оставался Жора Носов, который по всем человеческим показателям подходил на эту должность. Умел он своей простотой, бескорыстной помощью и весёлой шуткой расположить к себе людей. Именно таким, по мнению Савченкова, и должен был быть комиссар. Согласившись с приведёнными доводами, я остался ждать в кабинете, пока Фёдор приведёт Носова для беседы. Так в отряде появился комиссар.

Оставшись вдвоём, я рассказал Жоре, как надо отвечать на неудобные вопросы. В первую очередь это касалось неудач первых месяцев войны. Пришлось объяснять предельно просто, приводя в качестве примера бой между боксёрами. Оба готовились к поединку, продумывали тактику, но один из спортсменов, не дожидаясь гонга, нанёс удар первым. О какой тактике можно вести речь, если требуется устоять на ногах до конца первого раунда? Вот и Красная Армия ушла в глухую оборону, принимает удары на перчатки, пропускает (как же без этого, противник-то не из слабых), контратакует, выжидает удобного момента, когда враг выдохнется, и скоро нанесёт сокрушительный удар.

– Тебя обязательно спросят, когда же будет этот удар? Этот вопрос ты и сам хотел задать, правда?

– Да, как вы угадали.

– Не да, а так точно. В доверительной беседе уставные отношения можно слегка опустить. Не вся армейская жизнь может Уставом измеряться. Это ты сам почувствуешь, когда опыта наберёшься. А иногда не грех и им воспользоваться. Понял, почему я сразу на вопрос не ответил?

– Не, – замотал головой Жора.

– Перед ответом на важные вопросы всегда выдерживай паузу, подумай. Ответил сразу – проявил неуважение к собеседнику. Фанаберию человек за версту чует. Для него, возможно, этот вопрос сродни жизни, а ты раз, словно он дурак безграмотный, к профессору с учёными степенями подкатил. Уважай людей. Под Москвой удар будет. У самого сердца нашей Родины. Так дадим, что фашист зубов не соберёт. Первый раунд за нами будет.

– Это что ж получается, ещё несколько лет война будет? Слушал я по радио бокс, не один там раунд.

– Пойдём во двор, комиссар, покурим.

Разместившись на крыльце, я раскурил трубку, а Жора по привычке скрутил самокрутку. Сколько ни рассказывал бойцам о вреде курения, всё впустую. Дымили при каждом удобном случае, не помогло даже сокращение табачного довольствия и поощрение шоколадом для бросивших. Выручала Дайва. В её присутствии не курили, берегли детское здоровье, и девочке приходилось по моей просьбе в перерывах между занятиями прогуливаться возле летней кухни, где стояло ведро для мусора.

– Русская армия, а потом и Советская традиционно формировалась из крестьян. А быт русского мужика и в мирное время напоминал войну: от Петрова дня до Прокопа, от посевной до уборочной. Битва за урожай действительно всегда была битвой, когда каждый день решающий и промедление смерти подобно, а неурожай – почитай верная смерть. У любого однополчанина, кто из деревни, спроси – подтвердит. И это не от случая к случаю, а постоянно и непрерывно, из поколения в поколение, год за годом – жизнь в состоянии цейтнота, работа в состоянии аврала, существование на грани возможного. Годами и веками все эти невзгоды оттачивали и формировали стальной характер, трудолюбие и веру в себя у наших предков. Посему и солдаты у нас всегда готовы к любым трудностям и лишениям воинской службы. Одно плохо – слишком долго мы запрягаем.

– Зато потом едем быстро, – дополнил присказку Жора.

– Правильно говоришь, посему сам понимать должен, что год и за два эта война не кончится. Это как пустить нечистую силу в дом, мороки не оберёшься, пока не прогонишь. Нам ещё всю Европу освобождать. Кстати, после обеда забери у Савченкова списки личного состава. Отсортируй по алфавиту, поговори с каждым, сверь, всё ли точно было записано. Если появится дополнительная информация, карандашиком допиши и в сейф запри. Угол себе в сарае отгороди, но не возле буржуйки, а где банки с огурцами стоят. На всё одни сутки, будем данные в Москву отправлять. Запрос уже пришёл, чем вы тут занимаетесь, пока Родина воюет. Усёк?

– Так точно! Усёк.

В восемь часов вечера, пока Дайва записывала повтор шифрограммы, был передан ответ. Принимавшей её радист отметил, что передача выполнена мастером экстра-класса, так как работа с такой постоянной скоростью без малейшего перерыва требует недюжих навыков. А при повторной передаче радист даже на мгновенье усомнился, человек ли сидит за ключом. Почерк походил на работу машины и нисколько не отличался от предыдущей. Попала эта шифрограмма и к немцам, но зона поиска передатчика была настолько велика, так что отмечен был только приблизительный район, раскинувшийся на много километров. А так как передача осуществлялась практически ночью, да ещё в сложных метеоусловиях для рации, то и обозначили её восточнее Починок. Шифровку отправили к криптографам, а те, поломав свои головы с недельку и получив какую-то абракадабру, отослали в архив, с формулировкой «потерявшая своё значение с изменением положения на фронте».

В ночь с восемнадцатого на девятнадцатое октября на подготовленный крошечный аэродром со второго захода сел транспортный самолёт. Как только винты стали сбавлять обороты, посадочные огни одновременно потухли, а к самолёту устремился десяток людей. Если бы не закреплённые на головах фонарики, одетых в белые накидки лыжников было бы не разглядеть. Пилот поначалу струхнул и хотел уже разворачивать самолёт, как заметил сани, на которых стояла большая бочка. Мужичок на них уже устанавливал помпу с гофрированным шлангом. Поджидала бы их засада, то уж заправлять самолёт наверняка не стали бы. Из распахнувшейся двери спустили трап, и как только четверо пассажиров вместе с грузом спустились на землю, в чрево самолёта быстро зашвырнули мешок с почтой, опломбированный брезентовый тюк, а ошалевшим от подобной встречи лётчикам предложили пятилитровый термос с крепким горячим кофе. Один из встречающих, представившись комиссаром Жорой, доверительно сообщил, что помимо сахара он сам ливанул в термос маленькую фляжечку трофейного коньяка. А пока будут разворачивать самолёт, можно подкрепиться бутербродами. Только просьба одна, объясните, куда топливо заливать? Через тридцать минут, приняв на борт двух раненых, транспортник взлетел.

Прибывшим на самолёте выдали лыжи, и один из них заметил на партизане танкистский шлем, соединённый проводом с маленьким чемоданчиком за спиной. Он что-то говорил, словно разговаривал сам с собой, а Антон тихо сказал своим:

– На Ваню нашего похож, даже ростом с ним одним. Может, он и есть? Вдруг выжил?

– Нет, Тоха, – ответил Пётр, – мы сами слышали, как он попрощался с нами.

– «Господи, как пожить-то хочется», я его слова на всю оставшуюся жизнь запомню, – сказал Егор, – отомстим за Ваню, за каждый не прожитый им год по фашисту.

Через час пути, пробираясь по едва заметным тропинкам, колонна вышла к реке, и дальнейший путь проходил по льду. Вскоре они остановились. Партизаны стали отвязывать от себя санки, снимать лыжи, а Пётр, задрав голову, с удивлением обнаружил знакомые очертания дома. Совсем недавно они прятались здесь. Только вместо зелёно-золотистых листьев – снег. Пока он осматривался, сверху сбросили трос и связанные между собой санки потянулись в горку, к раскрытым воротам, возле которых зажигались огни.

Наверху гостей встретил Дистергефт. В накинутой на плечи шубе до пят, из-под которой выглядывали высокие, белого войлока валенки, он выглядел как богатырь, по сравнению с суетившимся рядом с ним комиссаром Жорой. Старые знакомые поздоровались, Пётр представил нового члена группы – Лизу. Круглолицая, с немного раскосыми глазами девушка походила на мордвинку. Клаусович прищурился, посветил перед её лицом керосиновой лампой и ахнул от неожиданности. Бывшая студентка тоже узнала своего преподавателя, читавшего факультатив по истории Древней Руси.

– Вот это встреча! Милочка, у вас же дипломная работа на носу? Как вы посмели всё бросить?

– Война, Петер Клаусович, – смущённо ответила Лиза, – курсы окончила и вот.

– Да, будь она неладна. Что ж это я вас на морозе держу? Проходите в дом, сейчас чай с вареньем будем пить. Я тут на правах хозяина в некотором роде.

– А где товарищ Наблюдатель? – встрял в разговор Пётр.

– Потом, все вопросы потом. Сначала согрейтесь. Николаевич завтра появится. Должок у него один образовался. Отдавать пошёл.

За три дня до прилёта самолёта, после того как была подготовлена взлётно-посадочная полоса, я повёл сапёров в Клинский лес, ставить на дороге мины (самодельные фугасы, сделанные из сорокапятимиллиметровых снарядов). Каждый из четверых подготовленных мною партизан должен был установить и замаскировать на дереве свою мину с таким расчётом, чтобы на пятнадцатиметровом участке дороги взрывная волна всех зарядов сходилась в одной точке. Для одновременного подрыва детонаторы в снарядах были попарно соединены толстой леской, которая замыкалась на середине дороги. Стоило потревожить конструкцию, как выполненные из подсобных предметов противовесы падали, тянули за собой предохранители детонаторов, что приводило к подрывам зарядов. Все эти действия осложнялись внезапно участившимся движением по дороге и семнадцатиградусным морозом. Причём шныряющие взад-вперёд сани проблем вызывали меньше. Крестьяне везли в сторону Починок торф и «буржуйки», а обратно металлические бочки, выменянные у немцев. Изредка проезжал конный патруль, а вот нашего гостя, из-за которого и сидели в засаде – не было. Выжидали мы конкретную цель: Савелий Силантьевич проведал, что пятнадцатого числа к железнодорожной станции повезут отремонтированный броневик, который собираются поставить на перегоне, дабы отвадить партизан, неоднократно покушавшихся на этот участок дороги. Через час нашего ожидания, окоченев до такой степени, что пальцы на руках перестали сгибаться, мы были вознаграждены. Сначала раздался рёв мотора, а затем примчался наблюдатель, сообщивший, что на дороге показался наш бронетранспортёр, тянувший за собой ещё один, поменьше. Два вместо одного для наших зарядов многовато, но такую цель упускать было нельзя. Если фугасы и не повредят бронетехнику, то участников транспортировки на тот свет отправят точно. Окошечки-то, несмотря на такой мороз, скорее всего, открыты.

Проложенная между двумя толстыми ветками, уложенными поперёк дороги, леска натянулась, фиксаторы готовы были вот-вот выпрыгнуть из зацепов, а мы стали отползать в овражек. Взрыв не заставил себя долго ждать. Рвануло как по учебнику, и вслед разносящемуся эху наступила тишина, только снежок с деревьев сдуло. Четырёхколёсный броневик ФАИ, поставленный смекалистыми немцами на самодельные лыжи, въехал в зад бронетранспортёру. Боец, сообщивший о приближении техники, заметив, что я наблюдаю через оптический прицел винтовки, спрятавшись за стволом дерева, попытался привстать, но был остановлен киномехаником:

– Михась, ты куда?

– Глянуть, – ответил он.

– В трубу смотри, деревня. Тебе зачем инвентарь выдали?

– Да в неё не видно ни хрена.

– Может, и не видно, зато голова цела будет.

Михась высунул из укрытия лежавший на снегу перископ и стал докладывать товарищам:

– Из морды первого пар идёт, как в бане, а из второго германец наружу лезет. О, уже не лезет. Товарищ Наблюдатель, это вы его?

Весь ход операции мы записывали на две камеры. Одна фиксировала дорогу и должна была снять цветной ролик, о которой никто не догадывался; а вторая (КС-4) была закреплена на палке, и на неё снимал киномеханик, дабы порадовать в воскресенье прилепчан. Сразу после взрыва, устроившись за массивным стволом ели, я направил снаряжённую бронебойными патронами винтовку на технику. Заряды хоть и выполнили свою задачу, но от фугасов я ожидал большего, и момент, когда водитель буксируемого броневика вывалился из распахнутой двери, чуть не проморгал. Палец сам нажал на курок. Ещё две пули в приоткрытый смотровой люк, так, на всякий случай. Но это был не единственный, кто пережил взрыв. Младший лейтенант, осуществлявший прикрытие, подбежал к бронетранспортёру, дал короткую очередь в открытую кабину, запрыгнул внутрь и вытащил за воротник шинели рыжего немца. Тот держался руками за голову и что-то мычал. Произнеся: «Ну, вот, и встретились», – Василий толкнул его головой о стальной угол крыла. Немец ударился лицом и рухнул в снег. То, что происходило дальше, снимать на плёнку было нельзя. Словно кухонный молоток, приклад автомата, с десяток раз опустился на голову рыжего, превращая череп в кучу костей. Это длилось с минуту. Вася ревел зверем и бил не переставая, пока не вмешался я.

– Младший лейтенант, отставить! – крикнул я, подбежав к нему и оттащив в сторону. – Да ты себя убить мог. Никогда не видел, как ППШ сам стреляет, если прикладом стукнуть? Собрать оружие! Подготовить бутылки с КС. Пять минут на всё!

Бойцы сняли пулемёты, сложили вместе с патронами на заранее приготовленные санки. На вторые положили четыре карабина и тушу свиньи, оказавшуюся под брезентом в первом бронетранспортёре. После чего Мише доверили поджечь бронетехнику. Под руководством киномеханика трупы немцев усадили в бронетранспортёр таким образом, чтобы они были видны с обочины. Когда всё было готово, началась съёмка. Сначала в кадр попало место засады с неприметными сугробами и торчавшими из них ветками. Потом немцы, крупным планом кресты на броне, снова обочина и вдруг сугроб, превращающийся в партизана Михася, бросок бутылки, вспышка огня и собранные трофеи, не забывая свиную тушу. Из всего отснятого материала наверняка выйдет неплохой короткометражный фильм, если окажется в умелых руках. К примеру, взять за основу историю, что у крестьянина Михаила Ложкина, пока он партизанит в лесах, подлые фашисты ухитили кабанчика, а он обиделся, и пошёл отбивать назад свою животину. Что из этого получилось – смотрите сами.

Пока же нам следовало торопиться. По уму, возле бронетехники неплохо бы было оставить мины-ловушки, о чём я рассказал сапёрам, но вероятность, что местные жители могут оказаться здесь раньше немцев, делала это невозможным. Ограничились двумя табличками с надписью: «Осторожно! Мины» и обыкновенной листовкой, в которой сообщалось, что доблестные парашютисты Красной Армии будут бить врага днём и ночью, на земле и в воздухе.

Встав на лыжи, мы уходили на юго-запад, к реке. И всё вроде бы шло хорошо, как мы напоролись на карателей. Нос к носу, на перекрёстке дороги. Задержись кто-либо из нас, буквально на пять минут, никогда бы и не встретились. Пока шли по краю леса вдоль ручья, ничто не предвещало ухудшения погоды, а позёмка была не страшна, наоборот, даже в радость – следы заметала; но стоило выйти к селу Мошевое, как внезапно началась метель, да такая, что в пяти метрах от себя ничего было не видно. Сначала из снежной пелены появился мужичок с винтовкой за спиной, шедший впереди лошади, прямо как у Некрасова: «в больших сапогах, в полушубке овчинном». За ним, в метрах трёх плелась ещё одна лошадь и человек пять в серых шинелях, укутанные в женские платки.

Всё произошло в считанные секунды. Мужичок, увидев, как перед ним возник лыжник, воткнувший перед собой палки и снимающий через голову винтовку, истошно заорал: «Коммуняки!», бросил лошадь, рухнул в снег, и началась стрельба. В нашу сторону полетели гранаты. Миша Ложкин, шедший впереди, выстрелил наугад. Передёрнул затвор, ойкнул, нелепо взмахнул руками, выронив винтовку, а на него, заваливая в сугроб, крича: «Ложись!», бросился младший лейтенант, огрызнувшись в сторону противника очередью из автомата. Ухнуло два взрыва, раздался отборный мат вперемежку со стонами. Лошади как по команде дёрнулись в сторону от дороги, открывая карателей. Возничий вторых саней спрыгнул на ходу и бросился наутёк, петляя как заяц, то в одну, то в другую сторону, пока не потерял равновесие, оказавшись в глубоком снегу. Лишившись живого щита, противник вяло отстреливался с минуту и вскоре, после «лимонки» с нашей стороны, всё смолкло; метель в том числе. Наверно, нам повезло. Мы шли по лыжне гуськом, растянувшись метров на тридцать-сорок, выходя на дорогу как бы из поворота, и когда одна из двух «колотушек» разорвалась между санками с трофеями, серьёзные ранения получили только два бойца. От большинства осколков другой гранаты выручил толстый ствол старой липы, иначе потерь было бы больше. Тяжелораненых перевязали. Спина одного сапёра был буквально изрешечена. Осколки пробили вещевой мешок, расщепили приклад и ложе карабина (при движении на лыжах оружие обычно носили на груди), даже во флягу попали, казалось, живого места не должно быть, а до тела добрался только один, зато самый большой и под лопатку. Его товарищ, шедший за ним, был ранен в обе ноги и грудь. Максимум, чем можно было им помочь в эту минуту – укол с морфием. Без хирургической операции шансов на спасение у них не было.

Пока шла перевязка, мы с Васей проверили, с кем нас угораздило столкнуться. Солдатские книжки с именами: Иржи, Зденек, Гавел и так далее; все чехи, ни одного немца. Мало того, что танки фашистам клепают, так ещё и добровольцев посылают. Сбросив с саней разнообразное барахло, отнятое у местных жителей карателями, мы положили туда раненых. Миша Ложкин занял место возничего, и отряд спешно тронулся в путь. Через несколько часов ускоренного марша мы добрались до моего дома. На втором этаже, рядом с ванной комнатой оборудовали лазарет. Здесь всегда было тепло, и находилась розетка, идущая от генератора. Дайва старательно вымыла пол с хлоркой. Я принёс светильник, поставил его рядом с операционным столом и включил кварцевую лампу, а заодно и электрическое освещение во всём доме. Появившиеся по моей просьбе Савченков на пару с Петером Клаусовичем очень удивились, когда узнали, что в доме везде есть электрические лампы. Спрятанные на потолке под матовыми плафонами, они были практически незаметны, да и не пользовался я ими в последнее время. Энергии от ветряка хватало только на фрезерный и токарный станки. Иногда с его помощью заряжали аккумуляторы. Это они знали, но сейчас он не работал, и это вызвало недоумение. Сняв верхнюю одежду и поняв, что объяснений не последует, оба без лишних вопросов стали помогать, как могли. Раненых на носилках перенесли наверх, раздели, положили на кушетки, сняли повязки и обработали йодом. Я поставил ребятам капельницы с физраствором и оставил Савченкова присматривать, вывел Дистергефта в коридор.

– Петер Клаусович, – обратился я к нему, – сейчас мы с вами поедем в Хиславичи. Вы как-то рассказывали, что познакомились с врачом из местного госпиталя. Попросите его срочно поехать с вами. Наврите, что ваш друг из Берлина попал в беду на охоте и ему нужна помощь. Скажите, что он богат и отблагодарит, а в качестве аванса пообещайте доктору тысячу марок.

– Да, конечно, – согласился Дистергефт, но тут же поменялся в лице, заметно побледнев. – Пауль же всё поймёт, когда окажется здесь. Знайте, он хороший человек. Он не такой, как эти Майс, Шванде и Долерман… как только он закончит работу, вы же его не убьёте?

– Петер, я ничего не буду обещать! Если врач, как вы говорите, хороший человек и не нацист, то за его молчание я хорошо заплачу. Таких денег он не получит, даже практикуясь в частной клинике. Живо переодевайтесь, у вас пятнадцать минут.

Пока Клаусович переодевался, и готовили сани для поездки, я тайно сделал рентген. С этими снимками я проконсультироваться в Севастопольском госпитале. Кое-что подсказали и кое-чему научили, но мне казалось, что знакомый хирург не доверил бы мне даже ассистировать на кролике. Подъехав на санях к госпиталю, Дистергефт прихватил с собой бумажный пакет с рекламой берлинского продуктового гастронома расположенного в Митте. Магазин имел статус «посольский» (снабжал кухни посольств) и пользовался особой популярностью в столице, несмотря на очень высокие цены. Пробыв в помещении минут двадцать, Петер Клаусович вышел оттуда в сопровождении двух немцев, один из которых, одетый в белый халат, чуть ли не обнимал Петера, тряся ему на прощанье руку.

– Сам бог вас послал к нам, Петер, – говорил немец в халате, – позаботьтесь о Пауле, не стоит ему возвращаться ночью.

– Не беспокойтесь, герр Шмидт, Пауль заночует в охотничьем домике для гостей, а утром его привезут обратно.

Устроившись в санях, Пауль расспрашивал у Дистергефта, каким образом он умудрился засадить заряд дроби в своего друга, а Клаусович сетовал на отсутствие практики в обращении с ружьём, стараясь перевести тему разговора на что-нибудь нейтральное. Как только Хиславичи скрылись за очередным изгибом реки, пассажирам пришлось укутаться с головой в одеяла и разговоры прекратились. Вскоре они оказались у дома. Ничего не подозревающий Пауль снял свою шинель, потоптался, стряхивая налипший на сапоги снег, и поднялся на второй этаж. Петер пригласил его пройти в кабинет, куда Дайва принесла поднос с кофейником. Спустя минуту на столе перед врачом появились два конверта, из которых были видны деньги. Предложение, преподнесённое Дистергефтом с намёком на печальный конец в карьере военного врача, Пауль выслушал молча. Несколько раз смотрел на аванс, переводил взгляд на основной гонорар и, узнав, что он должен позабыть всё, что увидит, выдавив фразу: «Всё равно война скоро закончится, и начать обустраивать жизнь надо уже сейчас», согласился. После этого Клаусович позвал меня, представив как дальнего родственника, окончившего фельдшерские курсы. Пришлось рассказать, что выкуривая медведя из берлоги, использовали гранату, и пострадало два человека. Моих знаний для оказания помощи, понятное дело, недостаточно. Вместе мы зашли в «операционную». Осмотрев подготовленные хирургические инструменты, немец достал из своего саквояжа только фонендоскоп. Задал пару вопросов насчёт анестезии и, удовлетворившись ответами, надел белый халат, чепчик, марлевую повязку и, тщательно вымыв руки, пошёл проводить осмотр. Вердикт был неутешителен, раненный в спину – безнадёжен. Пришлось намекнуть на возможное рекомендательное письмо в клинику Шарите или на выбор: в Баден-Баден, Рашттат. Всё зависело от успеха операции. Пауль не ожидал услышать подобное, но был очень доволен возможностью когда-нибудь перебраться из родного Грюндшттата и тому, как это всё преподносилось, хотя вида старался не подавать. Видимо, такого подчёркнуто вежливого обращения к его персоне давно не было. А учитывая, что по дороге в Хиславичи Клаусович поведал мне, как врач падок на лесть и любит перемывать кости сослуживцам, то во мне Пауль нашёл благодарнейшего собеседника. Когда же я предложил надеть медицинские перчатки из латекса, врач безропотно протянул руки, и только потом спросил, откуда я узнал его размер?

Я ассистировал, промокал и раздвигал края раны, пока врач копался пинцетом. Работал он быстро, чувствовался опыт, мне оставалось только успевать считать осколки, извлечённые из груди и ног одного бойца. И вот, когда кусочек железа размером с полногтя со звоном опустился в тазик, Пауль указал пальцем на пациента и кивнул головой. Со вторым раненым было гораздо сложнее. Зазубренная железяка не просто застряла в лопатке, а расколола её, протащив за собой кусочки одежды. Почти час он вынимал осколок, сшивал мышцы, рваные края, и вроде всё прошло удачно, но положительного кивка не последовало. Оставалось надеяться на антибиотики и препараты крови, ибо кровушки ребята потеряли много.

После операций Пауль поужинал в компании Дистергефта, принял гонорар и задал один неудобный вопрос:

– Герр профессор, на руке последнего пациента я обнаружил татуировку. Не так давно на моём столе лежал бывший моряк из Гамбурга. У него тоже был наколот якорь. Он рассказал, что после пересечения Атлантики многие моряки так делают. Вот я и хотел спросить, ваш знакомый моряк?

– Без малейшего понятия, – нисколечко не соврав, ответил Петер Клаусович, – я не задаю лишних вопросов, а мне в свою очередь позволяют заниматься моим любимым делом.

– Понятно, просто, думал, ну… Шмидт говорил как-то, что вы связаны с Розенбергом. Вам даже автомобиль дали.

– Толку с него, если по этому снегу из этой глуши я не могу выехать, неприятная история, – с раздражением перебил собеседника Петер, давая понять, что разговор на эту тему его не вдохновляет.

Врач покосился на пузатенькую бутылочку «Шато д'Эберто» из тёмно-зелёного стекла, стоящую за стеклом в баре. В августе, в госпитале с аппендицитом лежал лётчик, который разболтал Паулю историю, как маршал Геринг присвоил все запасы кальвадоса Нормандии. Но с этим рассказом лётчик сообщил, что эту «яблочную дрянь» с середины прошлого века перестали продавать, только бочки каждый год закладывали. Об этом он поведал Дистергефту, а когда тот взял наполовину заполненную бутылку в руки и решительно направился к бокалам, стал пересказывать вчерашнюю военную сводку.

– А слышали последние новости? Наши войска взяли Одессу. Говорят о небывалых трофеях.

– Всё возможно, – Дистергефт плеснул в свой бокал из пузатой бутылки кальвадос. – Только вот что я вам скажу, Пауль, пока лёд тонок, а угля у парохода полный трюм, всё идёт хорошо. Но стоит измениться одному из этих параметров, как судно встанет, а возможно, если не успеет повернуть назад, то будет раздавлено. А знаете, почему я это рассказываю?

– Почему?

– Вот вы, заметили кальвадос и вспомнили лётчика, я тоже кое-что вспомнил, глядя на бутылку. В тридцать восьмом, как раз где-то в это время, я познакомился с Отто Шмидтом. Не спрашивайте, я не знаю, однофамилец он вашему Шмидту или родственник. Отто был в экспедиции, на «Челюскине».

– О да, я помню. Мы с жадностью читали про это в газетах. Соотечественник покоряет северные льды.

– Так вот, тогда я у него спросил, зачем он пошёл на необдуманный риск? Ответ меня ошарашил. Отто знал, что всё закончится именно так, но он хотел победить. Завоевать Северный Ледовитый океан. А с таким безумным стремлением к победе о средствах и способах никогда не думают. Россия это лёд, а не кое-что на глиняных ногах. Чем дальше германский корабль идёт вглубь, тем сильнее он увязает. И когда это поймут, миллионы солдат заплатят за это своей жизнью.

– У вас очень мрачный прогноз, герр профессор. Фюрер обещает на днях занять Москву, а вы рассуждаете как последний паникёр. И мы, национал-социалисты, воюем не с Россией, а с большевиками.

– Бросьте, Пауль. Даже если сапог германского солдата опустится на Красную площадь, ничего не изменится. Кажется, никому ещё не пришла в голову очень простая, я бы сказал, наивная мысль: изучать психологию любого народа надо по фактам истории, а не по выдумкам и предположениям. Вспомните развитие мира, вы же образованный человек. Россия всегда заманивала противника, а затем безжалостно уничтожала. Прозит, – собеседники подняли бокалы, и выпили. – Русские и германцы за свою многовековую историю часто воевали между собой. Как специалист в этой области, я вам скажу одно: Германия больше теряла, чем приобретала. И не тешьте себя иллюзиями, сейчас идёт борьба за место глобального лидера между англосаксонской и романо-германской моделью построения мирового порядка. Национал-социалисты и коммунисты всего лишь политические партии, а политика – это концентрированное выражение экономики. Германский корабль пошёл не в ту сторону. А знаете, кто всё время стравливал два великих народа?

– Британцы. Разделяй и властвуй. Я тоже кое-что знаю по истории. По правде, я их ненавижу даже больше, чем большевиков. До сих пор не пойму, отчего мы не раздавили их на побережье?

Петер и Пауль поговорили о коварстве бриттов. Вспомнили о семьях, Дистергефт рассказал о сестре, врач о детях и жене. После говорили о религии, и вскоре бутылка показала дно, а часы извещали о начале десятого.

– Ладно, за нашей беседой и кальвадос успел закончиться. Племянница сейчас принесёт постельное бельё. Здесь, на диване, устроит?

– Конечно, только один вопрос, где уборная?

– В ванной комнате, там, за ширмой.

Ночью Пауль проснулся от острого желания облегчиться. Проходя возле комнаты с прооперированными, из чистого врачебного любопытства он заглянул туда. У двери, возле двух кроватей стоял стол с мерцающей керосиновой лампой и на нём, положа голову на руку, спала племянница Дистергефта. Из томика Шиллера торчала закладка. Стараясь не разбудить задремавшую на дежурстве Дайву, он уже собирался идти спать, как услышал русскую речь из уст раненого. Человек с перебинтованной грудью бредил, называл женское имя и просил молоко. Пауль испугался. Когда он спрашивал про татуировку, то рассказал только об одной. Сизые буквы на фалангах пальцев, которые он не смог прочитать (перевёрнутое «N», «Р», «А»), тогда только смутили его, а теперь предположение, что он оперировал русского – подтвердились. Сначала он хотел предупредить Дистергефта, но вспомнив, как тот ратовал за дружбу между русскими и германцами, понял: Петер в курсе.

Рано утром, после скромного завтрака, Петер Клаусович ещё раз напомнил о врачебной этике и попросил Пауля придерживаться версии, рассказанной ещё в госпитале, после чего уселся в сани, а я старательно укрыл его одеялом. Лошадь резво взяла темп. Вскоре мы проехали Еловцы и как только на горизонте показались Хиславичи, я громко сообщил об этом пассажирам. Остановившись возле госпиталя, врач вылез из саней, взял свой саквояж, позвал стоявшего у беседки солдата, приказал захватить увесистый мешок с подарками и шустро, даже не попрощавшись с Дистергефтом, направился к двери, которая резко распахнулась перед его носом. Навстречу ему вышли два человека, несущие железный шкаф со стеклянными стенками, и, пытаясь совладать с тяжестью, едва не уронили его. За грузчиками, из распахнутой настежь двери появился Шмидт с ворохом папок, поздоровался с Паулем, заметив Дистергефта, кивнул ему, передал стопку с историями болезней санитару и пошёл к саням.

– Приветствую, герр профессор. Как мой протеже, справился?

– Думаю, да, – ответил Дистергефт, наблюдая, как Пауль зайдёт в здание.

– А нас перебрасывают дальше на восток. Под Вязьму, – Шмидт достал из кармана маленькую жестянку с леденцами, открыл крышку и протянул Петеру, – угощайтесь. Представляете, вчера ночью местный мальчишка пытался поджечь комендатуру. Где-то достал бутылку с керосином, облил стену, и если бы не отсыревшие спички, то видит бог, спалил бы.

Бухх! Флигель госпиталя, где располагалась ординаторская, окутался дымом. Окна вылетели вместе с рамами, узкая створка полуторной двери повисла на одной петле, санитар с папками отлетел в снег, сбил с ног несущих шкаф, а те, выпустив груз из рук, завалили его на лежащие рядом ящики. Грохот дополнился звуками разбивающегося стекла, стонами и руганью. В попытке повалить Петера, защитив тем самым от возможных осколков, Шмидт неловко взмахнул рукой и задел краем жестянки с леденцами лоб Клаусовича, оставляя тоненькую кровавую бороздку. Одновременно с этим лошадь дёрнулась в сторону, потащив за собой сани, вследствие чего Петер и Шмидт упали прямо на них. Спустя минуту ординаторскую охватило огнём. Взрывом опрокинуло буржуйку, и первым, кто оказался внутри, пришлось выбегать обратно. Кроме снега и пожарного щита с песком ничего под руками не оказалось. Тем не менее основное бревенчатое здание удалось спасти. Останки Пауля и зашедшего с ним солдата с мешком вынесли во двор. Голову Петера перевязали, хотя было достаточно и пластыря, Шмидт несколько раз извинялся за свою неуклюжесть, а Дистергефт словно не замечал этого, изображая контузию, благодарил своего спасителя. Через некоторое время появился заместитель коменданта Майс. Немцы не на шутку всполошились, выставили посты, фактически окружив здание госпиталя, и стали осматривать местность вокруг. Нашли какие-то следы, ведущие к пустующему дому у реки, несколько окурков да бутылку из-под шнапса и больше ничего. В разговоре с лейтенантом медицинской службы Майс обмолвился: «Второй случай за сегодня», после чего посмотрев в нашу сторону, брезгливо отвернулся.

– Жук учёный, небось, представит всё таким образом, что получил боевое ранение, да ещё чёрную метку затребует, – продолжал разговор Майс.

– Значком «За ранение» некомбатантов не награждают, – возразил лейтенант медицинской службы.

– Да какой он гражданский, а, вы же здесь всего неделю. Остерегайтесь этого типа, связи у него о-го-го, в самом Берлине. Мой шеф уже обжёгся.

– Спасибо за предупреждение, только меня это уже не касается, – лейтенант усмехнулся, – к вечеру мы будем в Вязьме. Так что счастливо оставаться в этом гадюшнике.

Медик козырнул Майсу и отправился к стоящему грузовику, на который только что загрузили койки. Покрытый эпоксидной эмалью белого цвета шкаф, гордость местной больницы, так и остался лежать на снегу. До него, как и до меня с Дистергефтом, никому не было дела.

– В комендатуру! – громко крикнул мне Петер Клаусович.

Я хлестнул лошадку, караульный спешно отошёл в сторону, освобождая дорогу. У Ржецкого мы задержались минут на двадцать. Петер Клаусович известил власти, что собирается проводить раскопки западнее Прилепово, в связи с чем хотел бы привлечь на работы детей, снег расчищать. Евгений Владимирович тут же состряпал документ и отправился визировать бумагу к Долерману. К сожалению, комендант отказал. Выпускать кого-либо из гетто было категорически запрещено, а организовать прилеповских ребятишек можно было и без комендантского благословления. Там же Ржецкий рассказал, что с утра в доме, где поселились немцы, взорвалась граната. По случайности никто не пострадал, но теперь близко к окнам лучше не подходить – стреляют сразу. В подтверждение его слов мы услышали винтовочный выстрел и полный отчаянья женский крик. Лицо Ржецкого передёрнулось. Мы выглянули на улицу. Возле доски с объявлениями стоял немец с винтовкой в руках, выцеливая кого-то на другом конце улицы.

– Эрнст, – окрикнул солдата Ржецкий, – спички есть?

Немец обернулся на окрик, вновь перевёл взгляд обратно на улицу и щёлкнул флажком предохранителя, что-то буркнув в ответ. Больше нам в Хиславичах делать было нечего. Усевшись в сани, мы поехали. Полдороги Дистергефт молчал, а затем разговорился:

– Как вы узнали, что Пауль был нацистом?

– Я слушал ваш с ним разговор. Удивлены?

– Да. Хотя нет. Вчера я заметил надпись на электрическом приборе. Он рассчитан на очень странное напряжение, а ваши лампы? Я читал о Тесле и его опытах, но был уверен, что половина из написанного – миф. Видимо, ошибался. У вас нет проводки, а лампочки горят. Так что я не удивлён, что вы можете слушать то, что происходит в комнате двумя этажами выше.

– Проводка есть, просто она спрятана, а не на виду в скрученном виде на изоляторах, как вы привыкли. А что касается Пауля – первого мая тридцать седьмого он вступил в НСДАП, а в феврале прошлого года, в национал-социалистический союз врачей. Кстати, он написал донос на Шмидта, да и не только на него. И ещё этот мерзавец очень любил детей. Он собирался провести ряд операций над советскими ребятишками, дабы проанализировать порог боли детского организма. Я сфотографировал несколько листков из его записной книжки. Если интересно, можете ознакомиться на досуге. А вы до последнего момента были готовы поручиться за него. В тихом болоте, Петер Клаусович, сами знаете что.

На следующий день произошло неприятное событие: Мошевое сожгли, а назначенного местным сходом старосту повесили. Как рассказал Савелий Силантьевич: приехавшие из Княжного чешские фашисты согнали немногочисленных жителей к Владимирской церкви, построенной ещё до Наполеона, и обвинили в пособничестве партизанам. После чего методично подпаливали каждый дом, спрашивая у сельчан: хотят ли они что-нибудь сообщить властям? Тем и рассказать особо было нечего. Стояли старики с бабами и смотрели, как через речку горят их дома. Но и это было не всё. Вступившегося за прихожан батюшку избили, церковь обыскали и нашли двух беглых военнопленных. Красноармейцев собирались казнить в полдень, когда из Починок прибудет какое-то немецкое начальство, выдав их за пойманных партизан. Сам же Савелий со своим отрядом местной самообороны, согласно предписанию должен был обеспечить безопасность мероприятия, патрулируя по дороге на Мокрядино, так как в Барсуках кто-то бросил гранату в окошко комендатуры. Видно, три диверсии за один день сильно озаботили оккупантов, раз стали привлекать иррегулярные формирования. Выяснив, что чехи разместились в поповском доме, я принял решение идти вызволять красноармейцев. Небольшим отрядом в пять человек, пока остальные готовили взлётную площадку, мы двинулись к Мошевой.

Подобравшись к сожженным домам, я остановился, посмотрел в бинокль на противоположный берег и понял: мы опоздали. Все мои хлопоты оказались напрасны. Недалеко от церкви, метрах в ста от старинного дома с колоннами стояла виселица, а на ней висело два тела. Никого возле неё не было: ни наших, ни карателей. Возле горбатого мостика через Сож, рядом со сломанной вербой, по правую руку от дороги валялась перевёрнутая телега без одного колеса и рассыпанный на снегу торф. У кучи с чёрными брикетами суетились дети, перенося груз к ближайшему дому, стоявшему обособленно. Оттуда вышла женщина с тёмным платком на голове, сняла заледеневшее на морозе бельё, что-то сказала ребятне и скрылась. Смерть прошла – надо жить. Что это? Русская обречённость? Хуже уже некуда и надо смириться? Хотя, в конце концов, что бы нам оставалось в жизни, если бы не всемогущий русский авось? Не иначе, половина добрых и злых дел на Руси осталась бы втуне. Я иногда задумывался, насколько судьба и моё дело зависели от случая. И теперь не стану отрицать понапрасну, что спонтанно пришедшее, а не выверенное до мелочей решение не только положительно влияло на некоторые обстоятельства, но и переиначивало ход всего задуманного в лучшую для меня сторону.

– Василий, расставь людей так, чтобы тот дом, где раньше вдова штабс-капитана Сомова жила, был постоянно в поле зрения. Поглядывай на него иногда. А я пойду, у детей выясню, что к чему. Во двор заходить не буду. Если сниму шапку, значит немцы рядом, а если на снег кину, тебе приказ: стреляй по всему подозрительному. Понял?

– Так точно. А в каком из них вдова жила?

– Вон тот, – показав пальцем, – с облезлыми деревянными колоннами на фасаде. Он здесь самый крупный.

– А если там никого не будет?

– Вася, по дому, что у моста гаси. Из него противоположный берег простреливается. Я б там точно стрелка посадил. У тебя пулемёт, до цели двести шагов, пуля бревно прошьёт насквозь и то, что внутри. Главное – плотность огня.

– Да я знаю, просто малышня там крутится, – вздохнул младший лейтенант.

– А раз знаешь, то стреляй так, чтобы маленькие советские жители остались целы и невредимы, а противник валялся дохлым, либо не способным к сопротивлению.

Отойдя шагов на двадцать от своей группы, я посмотрел через плечо: Василий установил пулемёт на печке сгоревшей избы у реки и практически замаскировал огневую точку; боец с винтовкой Симонова оказался по левую сторону от пулемётчика за сваленными в кучу дровами, обеспечивая огневое прикрытие своего фланга; остальные, вооружённые трёхлинейками, рассыпались за обгоревшими брёвнами, целясь в чердак избы. Что ж, занятия по тактике даром не прошли, пока всё грамотно, а камуфлированные куртки скрывают огрехи. Ускорив шаг, я вскоре подошёл к перевёрнутой телеге, дети: мальчик с девочкой, подбирали последние брикеты торфа. Заметив меня, они побросали поклажу и бросились со всех ног к дому. Нормальная реакция на появление незнакомца с оружием. Не успев поздороваться или как-то проявить себя, я остановился у раскрытой калитки. Через секунду из овина, возле которого, мерно пережёвывая сено, стояла лошадь с раскормленным задом, показался старичок, в довольно опрятной одежде. Тёмно-серые, отутюженные со стрелками шерстяные брюки, заправленные в сапоги с отворотом на голенищах, овчинный полушубок, наброшенный на плечи, из-под которого виднелся френч и сверкнувшие золотом часы на левой руке, в которой был зажат гарусный платок. Странный дедок, весь этот внешний вид никак не укладывался в крестьянский быт. Сегодня не праздник, не выходной, рабочий день в самом разгаре, а он вырядился, словно в город или на свадьбу собрался. А глаза какие приметные, о таких говорят – не нашенские, татарские. Хотя припухлые веки нависали гусеницами и прикрывали большую часть, было видно, что глазёнки узенькие, раскосые, в общем, неприятные, злые.

– Гутен таг, – произнёс я, изображая немца, – ву канн ман хе телефонир.

Одежда на мне хоть и без знаков различия, но явно военная, оружие ношу открыто, кобура от «вальтера» на левом боку, да и шёл совсем не скрываясь, словно у себя по улице. Чем я могу поинтересоваться у местного жителя? Где можно позвонить? Связь мне нужна, вдруг я заблудился или отстал от своих.

– И тебе не хворать, – слегка покашливая, ответил дед, – что, по-русски не шпрехаешь?

Я промолчал, а сам поглядываю по сторонам. Возле лошадки валялись пучки соломы, будто совсем недавно ими вытирали коня, да не убрали. Не по-хозяйски это. На боках нет следов от подпруги, зато видны потёртости от хомута. Значит, во что-то её запрягали, а перевёрнутая телега без оглоблей. Тут два варианта: лошадь у кого-то забрали, или то, что она везла, куда-то спрятали.

– Проходи в дом, – продолжал старик, хитро улыбаясь, – нечего на морозе стоять. Самогонку, шнапс любишь?

Я кивнул после слова шнапс. Эта готовность чуть ли не с порога ладить угощение для пришлого насторожила меня. Сделав шаг, я споткнулся о брикет торфа и непроизвольно выругался. Хоть и коротко да тихо, но достаточно, чтобы быть услышанным. На лице старика и следа не осталось прежней доброты, бровью не повёл, как тут же выхватил из расстёгнутого зипуна маузер и зашипел подобно болотной гадюке:

– Падаль краснопузая, тебя-то мы и ждём. Лапы в гору, пшек, только дёрнись, вмиг брюхо прострелю.

Случай, не зря я думал о нём, когда шёл сюда. Споткнувшись, я клюнул головой вперёд и шапка-ушанка, с кожаным верхом, с завязанными на верхушке рифовым узлом тесёмочками съехала мне на брови, и даже дёргаться не пришлось, как медленно стала сползать с головы, падая на снег.

– Них шиссен, – успел произнести я, поворачиваясь боком.

Но дедок уже всё понял. Заорав во всё горло: «Тревога!», он выстрелил в мою сторону и юркнул за дверь. Вслед за его выстрелом из чердака высунулось дуло винтовки, раздался звон выбиваемого стекла, и всё это заглушилось пулемётной очередью. Стена овина защербилась дырами, высунувшаяся винтовка слетела с чердака под короткий всхлип, послышался пронзительный женский крик и отчётливая чешская речь. Позади меня, из-за дома с колоннами, на дальнем конце улицы появились фигуры в немецких шинелях. Они выкатывали пушку или что-то очень похожее на крупнокалиберный пулемёт на колёсах.

«Так вот что лошадка пёрла. Тут ноги делать надо, причём срочно», – пронеслись в голове мысли, и я побежал. Огибая злосчастный дом, бросив под дверь овина гранату, петляя по огородам, мимо моста по льду не оглядываясь. Одна надежда, что бойцы всё видели и сейчас в спешке покидают свои позиции. Добежав до нашего берега, я оказался недалеко от сгоревшего дома, как раз у того, где засел боец с винтовкой Симонова. Стрельба уже стихла, на противоположном берегу прозвучало несколько винтовочных выстрелов и громкий звук: Бах! Бах! Бах! Заставил упасть меня на снег. Печка, за которой прятался Василий, стала разлетаться ошмётками кирпича. Труба развалилась пополам и буквально за пару секунд на месте печи образовалась груда бурых обломков. Следующая очередь прошла по обгоревшим брёвнам, досталось соседнему пепелищу, и, когда пулемёт замолк, я крикнул:

– Все живы?

Отозвался только Василий, как вдруг между обгоревшими руинами грохнул взрыв. За ним, буквально через секунду, за которую не успела установиться тишина, раздался второй, обваливая и без того еле державшиеся и почерневшие от пожара брёвна бывших домов. Дальше взрывы можно было не считать, да и смысла не было, не иначе как по нам работал миномёт. Всё, что оставалось, так это вжаться в почерневший от пепла снег, ища укрытие от многочисленных осколков. После очередного фонтана земли вперемежку с кирпичом и углями, возле меня упала винтовка с оторванной рукой и в голове зазвенело. На минуту я потерял сознание, а когда очнулся, правый глаз заливало кровью. Камень или щепка распороли бровь. Рана пустяшная, но очень кровоточащая. Пришлось приклеить лоскут кожи пластырем, и пока я оказывал себе первую помощь, разрывы стали отдаляться, всё реже и реже встряхивая землю. Казалось, что обстрел кончился, но вверху вновь отчётливо заскулили мины. Обработав подозрительные места правобережья, расчёт миномёта перенёс огонь на опушку леса. Теперь мины разносили в щепы деревья и взрывали землю дальше, метров на двести за нами, залетая куда-то в глубину леса. Едва я высунулся из укрытия, как снова загавкал пулемёт, превратив обгоревший, державшийся на одном честном слове сарай, стоявший на отшибе Мошевой, в тёрку для овощей. На нашей стороне не осталось ни одного более-менее ценного укрытия, дававшего хоть какую-то защиту.

– Отходим! – крикнул я. – Ползком, вдоль реки.

– Некому! Побило ребят, – кашляя от дыма, прохрипел младший лейтенант, – насмерть. Славке руку оторвало, кровью истёк. Генке пуля прямо в голову, а Володю осколками посекло, места живого нет. Вдвоём мы остались.

Кое-как стали уползать. Каратели не переставая лупили по лесу, сосредоточив огонь на северо-западе. Что они там заметили, отчего к периодически замолкающему пулемёту присоединялись раскаты винтовочных выстрелов, рассуждать было некогда. Отойдя на полкилометра, мы перевели дух. Шли по шерсть, а вернулись постриженными.

– Что там произошло? – спросил у меня Василий.

– Засада. Похоже, немцы сознательно распространили информацию о казни. Поджидали партизан, а попались мы. Видимо, по этой причине они перенесли весь огонь на опушку. Кстати, спасибо тебе. Очень вовремя ты из пулемёта гада на чердаке снял.

– То не я. По чердаку Генка целился. Хорошая у него винтовка, я её с собой взял.

– Светлая память ребятам. Побежали, младший лейтенант, фрицы сейчас местность прочёсывать будут, а то мне нехорошо что-то, контузило, наверно.

Возвращаться к оставленным лыжам мы не стали. Воткнутые в снег практически на опушке, они наверняка попали под обстрел. Конечно, была вероятность, что их обнаружат и, сопоставив с количеством убитых, станут усиленно шерстить территорию. Но пока это сделают, пройдёт достаточно времени, для того, чтобы мы оказались на безопасном расстоянии от Мошевой. Тем не менее запутать след стоило и, повернув на запад, случилось непредвиденное. Навстречу нам по краю леса, пытаясь перебраться по льду реки на противоположный берег бежали фигурки людей. Раздалась короткая очередь, словно вспороли мокрое полотно. Один из бегущих упал, ещё один развернулся, выстрелил куда-то в сторону леса, передёрнул затвор и зашвырнул винтовку в сугроб. Шинель очень мешала ему бежать по снегу, и он на ходу расстегнул её, кое-как скрутил и перекинул через спину. Через мгновенье я увидел преследователей. С десяток в серых немецких шинелях и выкрашенных белой краской касках, шли цепью, изредка останавливаясь для прицельной стрельбы по беглецу. Он петлял, стараясь бежать между деревьев и, выскочив на берег яра, стал съезжать по снегу на лёд. Немцы тоже перешли на бег, но было понятно, они успеют оказаться на яру раньше, чем беглец успеет добежать до пологого противоположного берега, где станет отличной мишенью.

– Вася, прикрывай тыл. Не хватало пулю в спину получить.

Младший лейтенант хлопнул по диску пулемёта ДТ, снятому с броневика. Шестьдесят три патрона не сорок семь. Именно в таких случаях, когда времени на перезарядку не хватает, шестнадцать лишних патронов ой как нужны. Раздвинув ветви кустарника, оставляя бугорок за спиной, Василий изготовился к стрельбе.

Теперь наш черёд. Сместившись правее к лесу, у согнутой дугой в сторону реки ивы, не весть какая, а возвышенность, я взял левой рукой под магазин. Замер, как памятник: ни щекой, ни рукой, ни ногой. Вдох-выдох. За засаду, куда я так глупо завёл бойцов, за того паренька, что не добежал до речки, за всех, получи! Крайний справа, что был ближе всех к лесу, вскинул на уровне плеча винтовку и, словно наткнувшись на невидимую стену, вроде как дёрнул его кто-то за воротник, заставляя сделать полуоборот, уронил оружие пред собой, падая спиной на снег. Девятимиллиметровая пуля, пролетев сто метров, пробила немца насквозь. Следующий выстрел, как в биатлоне: чёрный кружочек опрокидывается назад и заменяется белым. Только здесь тёмная шинель падает, а за ней белый снег. Я не зря сравнил стрельбу по цепи нагло прущих немцев со стрельбой в биатлоне. Потому что в стрельбе по мишеням и идущему на тебя противнику действуют один и тот же необъяснимый закон природы. Промазал, не пытайся стрелять повторно, сразу переходи на другую цель. Второй раз с большой долей вероятности промахнёшься снова. Успевай только патроны считать. Шестой выстрел, немцы поняли, что по ним ведут огонь, хотя выстрелов не слышат. Инстинкт самозащиты, который вырабатывается за время войны, обостряет восприятие окружающего, начиная с людей и заканчивая предметами и вещами. Он заставляет падать ничком, когда шедшие рядом с тобой товарищи валятся в снег, как под гребёнку. Но этого для спасения мало. Четверо из десяти лежат, я не Бьорндален, и мне надо спешить. Моя позиция практически на немецком фланге, и там, где раздолье пулемёту, винтовке не очень. Остаток магазина опустошается за секунды. Немцы залегли все, как минимум ещё двоих я подстрелил. Смена магазина, спрашиваю у Василия, как там позади, и что с беглецом, видно ли? Пока спокойно, только вот беглец никуда не побежал, залёг под яром и не двигается. Что он там делает – непонятно. Всё, шанс внезапности весь вышел. Надо уходить, но путь лежит через зарывающихся в снег немцев. Можно и по берегу реки, в обход, но если из Мошевой появятся преследователи, мы окажемся как утки в тире. Придётся рискнуть.

– Вася, бегом к яру, куда боец скатился, и шумни в сторону фрицев из винтовки, пусть проявят себя и сразу назад. Заодно посмотри, что с бедолагой. А я тут, если что, задавлю.

Василий ощупью сполз в какую-то яму справа, похожую на небольшое логово, перекатился и по начинающему расти оврагу, согнувшись в три погибели, поспешил к реке. Я посматриваю на залёгших немцев, иногда оглядываясь назад, и снова перевожу взгляд на тёмные шинели. Прошла минута, другая, у них появилось движение, я прислушался. Это были не немцы.

«Во имя святого Мартина, что это было? – слышится чешская речь. – Откуда стреляют?»

В это время со стороны яра раздаются два подряд выстрела из винтовки Симонова, причём пули взбивают снежную пыль с сугроба прямо возле одного из лежащих. Почти накрытие, как говорят на флоте, и это нервирует чехов.

«Это всё тот проклятый русак. Сколько же у него патронов? – продолжают нервно обсуждать чехи. – Господин четарж (сержант), надо двигаться вперёд».

Словно в ответ на вопрос раздаётся щелчок затвора и единственный выстрел, после чего наступает тишина. Осмелевшие чехи осторожно поднимаются, делают шажок и падают на снег, водя дулами винтовок. Сначала один, потом ещё двое и, наконец, последним встаёт сержант, вооружённый автоматом. Крадучись, пригибаясь к земле, а не как раньше в полный рост, стараясь хоть как-то оказаться между деревьев, чехи пошли. Пять выстрелов – четыре попадания. Последний противник споткнулся, чем отсрочил свою смерть на несколько секунд.

Вскоре я расслышал сопение Василия. Младший лейтенант толкал перед собой худощавого мужичка в шинели высшего комсостава и сапогах разного цвета. Что-то в нём было не то.

– Панове, не стреляйте, – прошептал худощавый.

– Двигай, шкура! – Вася подтолкнул мужичка. – С ножом на меня бросился.

Спасённый нами мужичок оказался поляком. А что-то не то в нём – быстро начинающий наливаться синяк под глазом. Продолговатое лицо с высоким лбом и прилипшими к нему волосами выглядело усталым, скорее даже изнурённым. Впалые щёки, поросшие недельной щетиной, потрескавшиеся на морозе губы, красные воспалённые глаза. Вкратце рассказанная им история о себе и пятерых его соплеменниках заняла несколько минут и была следующей.

Летом этого года он и его товарищи сумели ускользнуть из лагеря для военнопленных «1 ОН», где грозный начальник Ветошников пообещал их расстрелять при первой возможности. Идти к Минску они побоялись, а у одного из бежавших, старшего штабного хорунжего Адама Каминского, двоюродная сестра жила в Мошевой. Католическая семья с отщепенкой связи практически не поддерживала, но тут сыграл фактор отсутствия «гербовой бумаги». Так и оказались они здесь. Священник, приютивший родственника жены, спрятал и их, сначала от НКВД, а затем от немцев. Сидели бы шестеро поляков здесь до конца войны, если бы не чехи. Всему есть предел, даже когда чувствуешь безнаказанность, но фашистские прихлебатели настолько вошли в раж в своих издевательствах, что поляки вспомнили, что они в первую очередь солдаты. Двух чехов они убили, а когда в Мошевое прибыли фуражиры, забирающие у крестьян зимнюю одежду, поляки укрылись в лесу. Но тут произошли события, о которых я знал не понаслышке. После скоротечного боя, свидетелями которого поляки стали, они сунулись обратно в Мошевое, в надежде, что там никого уже нет. А утром нагрянули каратели, двоих поляков повязали и повесили, а убежавших принялись искать. Так что остался подпоручик Янек один и уже был готов принять последний бой, кабы не кулак младшего лейтенанта.

Выслушав Янека, я отправил его обирать только что убитых чехов. Его лицо выразило крайнюю брезгливость, но дуло винтовки, направленное на его разномастные сапоги, сделало своё дело. Побежал быстрее ветра.

– Что с поляком делать? – спросил меня Василий, снаряжая диск пулемёта.

– Двенадцатого августа Президиум Верховного Совета СССР объявил амнистию для всех граждан Польши, находящихся у нас в заключении. Так что по советским законам он теперь беженец, вот пускай и бежит дальше. Оставим ему винтовку, полсотни патронов, что-нибудь из еды, ну, деньги, что найдёт у чехов, и нехай катится к себе домой, в Польшу.

Спустя десять минут, не обращая внимания на настойчивые призывы закончить сбор трофеев со всей тщательностью, отобрав у Янека автомат с подсумками, патроны и пистолет, мы двинулись на юг, стараясь как можно дальше отдалиться от Мошевой. Поляк шёл следом, неся на груди и за спиной по набитому ранцу и перекинутой через плечо связку сухарных сумок. Винтовку, лишённую патронов, он подобрал свою, повесил на шею и старался не отставать, грызя на ходу галеты. Ещё засветло мы подошли к урочищу Усть, где невдалеке стоял хутор Афанасия. Вести поляка в Прилепово или того хуже в усадьбу я не собирался. Остановившись, мы подождали, пока Янек подойдёт к нам.

– Здесь наши пути расходятся, – сказал я.

– Пан офицер, как же так? Мы же вместе воевали против…

– Мы, вместе? Подпоручик, вы ничего не путаете? Воевали мы, а вы сидели под яром и ждали. Сегодня вы чудом остались в живых, благодарите бога, что мы оказались рядом. Советская власть к вам претензий не имеет, Польша там, – показав рукой на запад, – восемьсот вёрст и вы дома. За месяц дойдёте. Можете повернуть на восток. Вступите в армию генерала Андерса и воюйте за англичан.

– Я никуда не пойду отсюда, – Янек уселся на снег, – здесь моя Гануся.

– Какая Гануся?

– Дочка моя. Она из Львова за мной поехала.

– Понятно. Знаешь, Янек, вон там, где камень из земли выступает, бьёт незамерзающий ключ. Возле той крыницы, справа отрыта землянка. Там ещё в начале века добытчики алмазов жили. Хочешь остаться здесь – воля твоя, я хозяина хутора предупрежу, что у него сосед объявился. Забирай подсумок с патронами и прощай.

Василий отдал патроны, и мы двинулись дальше, к хутору Афанасия. Стало смеркаться. Там я рассчитывал дождаться ночи и на рассвете добраться до усадьбы. Пока за спиной оставался Янек, младший лейтенант молчал, но стоило нам подняться на холм и спуститься, как он буквально набросился с вопросами.

– Ещё до революции, – стал рассказывать я, – на реке Вопь один крестьянин нашёл несколько камней, которые использовал как крензель. Как-то раз его доставили к генерал-губернатору стеклить окна, и кто-то увидел, чем он режет стекло. Там же он и сознался, где отыскал сокровища. Значения этому не придали, но имели в виду, что в Смоленской земле есть диаманты. Прошло время, и в тринадцатом году на Хиславическом базаре появился мужичок, продавший евреям целый мешочек необработанных алмазов. Ценности они особой не представляли, мутноватые были, но среди прочих оказались два камня по сорок каратов каждый. Рав Хиславичей Менахем бен Циви приказал проследить за продавцом, и выяснить откуда появился товар. Естественно, что и было сделано. Мужичка больше никто не видел. Вот так и возникла здесь землянка копателей. Евреи копали год, земли перелопатили – тонны, но ничего не нашли. В итоге бросили это занятие, и как только ушли отсюда, следующей весной здесь поселился инженер.

За разговором мы вышли на тропу лосей, и я замер, вслушиваясь в лес. Афанасий ещё до войны прикормил двух телят, оставшихся без матери. Лосята с его слов подросли, но он продолжал над ними шефство. Шагах в десяти от нас была поставлена кормушка с сеном, и подвешенный в сетке кропаль каменной соли размером с детский кулак, но следов возле звериного лакомства не было. Свернув в сторону, мы постарались обойти тропу, дабы не пугать животных или не угодить в какую-нибудь ловушку.

– А дальше что было? – допытывался Василий.

– Взял пробы и уехал. Только вот какая штука, слышал я, что в приданое дочери этого инженера входило бриллиантовое колье, оцененное в сто семь тысяч золотых рублей.

– Так и нам искать надо!

– Ищи. Ты знаешь, где шурф закладывать? Я нет. Холм, по которому мы только что шли – это всё выкопанная земля.

– Но инженер же нашёл, а вы там буржуя оставили, да ещё про алмазы сказали.

– Вася, успокойся. Здесь в каждом селе есть ведьмин лес, волшебное болото и крыница с оживляющей водой. Поспрашивай у старожилов – такого расскажут, спать перестанешь. Только не каждому встречному эта земля сокровища свои отдаёт. Кого-то враз осчастливит, а иные и за год ничего не найдут.

– Это что ж значит, выходит, земля сама определяет, кого наградить, а кого с кукишем оставить?

– Я бы сказал, всё от удачи зависит. Фактор этот наукой объясняется слабо; слишком мало констант и много переменных. Хотя однажды я слышал, что в подобных местах надо принести что-то в жертву. Стой! Отставить трёп. Вот и хутор. Вася, паси округу, а я к Афанасию. Жди сигнала фонариком.

Заявившись в начале пятого к подземному ходу усадьбы, я был немного обеспокоен дымящими трубами дома, летней кухни и буржуек сарая. Обычно в это время ещё не начинали топить, да и до подъёма минимум полтора часа. Нарушения режима я не приветствовал, но не это меня насторожило. Возле входа в подземелье были следы. Кто-то осматривал дверь, наверняка пытаясь открыть, вон, сквозь дёрн даже царапины на металле остались. Ничего, дупло в дереве напротив не просто так. Там камера, посмотрю запись и всё выясню. Нажав кнопки кодового замка, я открыл дверцу и юркнул внутрь. Подсветил фонариком, два шага и новая дверь. За ней сто метров прямо и на развилке направо. Налево идти нельзя, пропадёшь. Последний замок открыт и я дома. Теперь посмотрим запись. Соколовский подводит Савченкова к замаскированной двери и показывает её. Тот осматривает, тычет ножиком и что-то говорит Соколовскому. Вот оно что, раз находится время исследовать округу, пора закрывать «гостиницу» и отправлять Савченкова в свободное плаванье. Учиться партизанить можно до освобождения. Скоро битва за Москву начнётся, так что со свежими силами на коммуникации врага. Ночью вроде самолёт прилететь был должен, а с ним и приказ какой-нибудь, а пока комната перехода, визит к хирургу, несколько швов на бровь и звонок зятю Фирташа.

Леонид снова был на учениях. Вторые за текущий квартал, о чём с сожалением в голосе сообщила его жена, делящая времена года на бухгалтерский манер. Видимо, что-то сдвинулось в армии, раз военные стали заниматься повышением боеспособности, как это и должно быть, а не протиранием штанов. Не иначе события в мире показали, что у России по-прежнему только два союзника: Армия и Флот. А раз учения, то они подразумевают боевые стрельбы, значит, что-нибудь перепадёт и мне. По крайней мере, я на это надеялся. Хотелось пополнить арсенал, да и боеприпасы лишними не бывают. Через неделю мы встретились. Наградной маузер от Савелия Силантьевича достался генералу-покровителю. Я наконец-то поменял свою винтовку. Стрелять из старой стало опасно, всё имеет запас прочности и лучше не доводить до крайностей. Мне отсыпали более двух тысяч патронов СП-5 и предложили стать обладателем «печенега». Отказаться от такого замечательного пулемёта я не смог. Но венцом нашей встречи, тем не менее, стало не новое, а старое, находящееся на консервации, но не потерявшее своих боевых качеств оружие. Десять автоматов ППШ, как я и просил, правда, с рожковыми магазинами на тридцать пять патронов. Безусловный анахронизм для партизан, ведь до сорок второго были барабанные магазины, но как я понимаю, специалистов-снабженцев среди людей Савченкова нет. Значит, знать всех нюансов не могут. Так что проблем с модернизированным пистолет-пулемётом, будем надеяться, не возникнет. После прихода к взаимному согласию подполковник позвонил, и вскоре к дому подъехал армейский грузовик. Солдаты сгрузили ящики и укатили так же быстро, как и появились. Поблагодарив Леонида, я перетащил оружие в сарай, и как только он уехал, принялся стачивать заводские клейма, выдававшие год выпуска.

За летящими из-под точильного круга искрами я задумался. Куда же направить отряд? Выпускать из сферы своего влияния я категорически не хотел. Переселить в Прилепово не серьёзно, южнее нельзя – нет густых лесов. Ближе к Смоленску, на север, без смысла – некого воевать. В Барсуках и западнее уже есть партизаны, там и так им тесно. Остаётся только на восток, Дорогобуж или куда-то ближе к Стодолищу. Хотя зря я, наверно, оставил поляка в землянке у урочища Усть. Там шахта метров на тридцать под горку отрыта, а ответвлений вообще никто не считал. Стены укрепить, вентиляцию наладить, парочку буржуек и все двадцать с лихом человек можно разместить. В тесноте, да не в обиде. Нет вокруг непролазных болот и лесной чащи, зато и в голову никому не взбредёт, что здесь может быть партизанская база. А с поляком как-нибудь разберутся. Закончив работу, я переложил ящики на тележку и, переодевшись, закатил её в комнату перехода.

Тем временем Василий добрался до Прилепова, заметил два горшка на плетне крайнего дома, оповещающего, что всё спокойно, спрятал оружие в тайнике и, не заходя в избу, где его приютили на постой, отправился в бывший коровник. Переделанный в деревенский клуб, хлев давно стал местом их обитания. По бумагам, официально, младший лейтенант числился директором клуба. Зайдя вовнутрь, Василий застал Савелия Силантьевича, сидящего за столом. Рядом с ним киномеханик и Варвара. Все пили чай.

– Здравствуйте, – сказал Василий.

В коровнике воцарилась тишина. Савелий привстал и тут же опустился на скамью, словно косой срезало.

– Жив? А мне сказали, что всех убили.

– Троих потеряли.

– Кого? – промолвил Савелий.

– Генку, Славку и Володю.

– Жаль ребят. Как же вы так?

– На засаду в Мошевой напоролись. Еле ушли. Если б не Николаевич со своей винтовкой хитрой… там бы остался.

– Постой, Сёма сказал, что пять человек на кладбище хоронили.

– Поляки то были. Они в деревне прятались. Мы одного у чехов отбили. Товарищ Наблюдатель его рядом с хутором Афанасия определил. Дед кланяться вам велел, зайти просил.

– Да ты садись. Варя, пулей к мамке. Пусть сообразит что-нибудь к столу, и сюда неси.

Пропустив шмыгнувшую возле себя Варвару, Василий присел за стол и обстоятельно рассказал о вчерашнем дне. Силантьевич поделился своей информацией. А после завтрака, когда все ушли, стал писать письма.

Адреса Гены, Вячеслава и Владимира у младшего лейтенанта были. Все они, ещё перед выходом на задание, дали Василию крохотные записочки, на случай если произойдёт что-то. Вот и произошло. Но что написать, какими словами поведать близким про гибель? И Вася стал писать о каждом, что только смог вспомнить: об их совместной службе, хотя какая тут служба? – познакомились они уже здесь, в лагере; о том, что были они отличными бойцами, труса не праздновали, Устав чтили, и… больше ничего не лезло в голову. В бою они все находились рядом, а смерть выбрала их, подарив ему ещё немного жизни. Поразмыслив, Василий отложил писанину в сторону, достал новые листы бумаги и пересказал последние два дня их жизни, дописал: «дорогие отец, мать, сёстры и братья, ваш сын и брат погиб геройской смертью за честь социалистической Отчизны, освобождая деревню Мошевая от немецко-фашистских захватчиков. Похоронили его местные жители на деревенском кладбище в общей могиле вместе с боевыми товарищами. Находится деревня в пятнадцати километрах на юго-запад от города Починки Смоленской области».

Дописав третье письмо, у Васи проступили слёзы. Неужели и его семье когда-нибудь напишут подобное. В обычной мирной жизни человек не в силах взвесить на весах, откалиброванных до самых мизерных величин, ценность своей, и уж тем более чужой жизни. Нет таких весов, не существует их, пока не наступают страшные времена. Слова о том, что человек любит жизнь, но во имя какой-нибудь идеи готов жертвовать ею – просто слова. Проверку слов учиняет война, где надо платить кровью за каждую букву. Он готов был платить, позор и унижения плена стали пудовой гирей, склоняющей чашу весов в сторону смерти, которая очистит его. «Мёртвые сраму не имут», так он говорил своим бойцам перед тем боем, после которого он поднял вверх руки, а многие дрались до последнего. Наверно, это проявление трусости будет преследовать его всю оставшуюся жизнь, но сейчас он почувствовал ужасную боль за своих близких. Младший лейтенант Василий Егорович Лопухин захотел жить. Он не перестал бояться смерти, он перестал бояться жизни.

Выкатив тележку, я стал переносить ящики на первый этаж и заметил на вешалке в прихожей чужие бушлаты. Они висели один на другом, и последний был перекручен таким образом, что была заметна написанная хлоркой фамилия и инициалы владельца. Группа товарища «П», как понял я. Анекдот, да и только. Поднять такой туман секретности и допустить такой недосмотр в обмундировании. А с другой стороны, ожидать кого-то серьёзного резона не было. Пора узнать, что интересного они привезли. Едва я поднялся на второй этаж, как часы оповестили своим боем наступление шестого часа. В комнате, где ночевал Петер Клаусович, зашаркали тапками, из Дайвиной раздалось пыхтение – не иначе стала делать зарядку, а вот и распахнулась дверь третьей спальни, и предо мной предстал Пётр, в светло-голубом военно-морском нательном белье с начёсом.

– Доброе утро, младший сержант, – сказал я.

Пётр немного опешил, протёр глаза и, разглядев меня, попытался вытянуть руки по швам, принимая стойку, словно только что прозвучала команда «смирно».

– Здравия желаю, товарищ Наблюдатель. Только уже сержант.

– Поздравляю. Иди умывайся, приводи себя в порядок, а к семи ноль-ноль вас пригласят в столовую.

К назначенному времени гости собрались за столом. Дайва принесла из кухни две стеклянные кастрюли, поставленные одна на другую, вернулась обратно; через минуту появилась с подносом, на котором стоял кофейник с чашками, окинула взглядом стол и, поправив белоснежный передник, принялась раскладывать порции по тарелкам. Смущённые сервировкой стола красноармейцы стали подглядывать за Лизой, которая ловко управляясь ножом и вилкой, уже накинулась на свиную отбивную с картофельным пюре. Спустя некоторое время Егор с Антоном тоже приноровились, а вот Пётр – никак. Вилка постоянно просилась в правую руку.

После завтрака я пригласил сержанта в кабинет, где тот рассказал, как они выбирались после обстрела аэродрома, как мурыжили их сначала на передовой, затем в полку, а уж после того, как стали проверять по цепочке связь Йонаса, вообще житья не было. Беседы вели каждый день, заставляли вспоминать каждую мелочь и в один прекрасный день отстали. Отправлявшего их на задание капитана и кого-то из шифровальщиков арестовали, а группу миномётчиков послали учиться. Пару недель им втолковывали всё то, что было написано в брошюре, которую они передали Горгонову. Обучили нескольким приёмам, провели практическое занятие и вот оказались здесь. Только теперь они не просто аэродром должны обстрелять, а сделать так, чтобы седьмого числа ни один самолёт с Шаталовского поля взлететь не смог. Хоть на взлётную полосу ложись, а приказ выполни. Для выполнения поставленной задачи партизанам приказано оказать содействие, не щадя жизни.

– Как я тебя понял, если седьмого ноября будет нелётная погода и немцы отменят полёты, то задание считается выполненным?

– Я тоже об этом спросил, – ответил Пётр, – майор посмеялся и сказал: «Если ты сможешь договориться на небесах, и тебя послушают – готовь дырку для ордена. Сам прикручу».

– Знать бы прогноз погоды, – вслух размышлял я, – можно было б как минимум подранить двух зайцев одним выстрелом. По какой причине кроме метеоусловий самолёты не взлетят? Первое – отсутствие боекомплекта; второе – нет лётчиков или техников; третье – закончился бензин. Топливо и боеприпасы на аэродром везут по железной дороге из Смоленска до станции Энгельгардтовская. Оттуда уже бензовозами и грузовиками до Шаталова. Емкость для хранения топлива на аэродроме одна, зарыта в землю, и даже прямое попадание бомбы ей не страшно. Где складируются боеприпасы, я не знаю. Скорее всего, в юго-восточном капонире. По крайней мере, когда мы были возле аэродрома, деревянные каркасы от бомб лежали именно в той стороне. Хотя их могли подготовить для возврата. Лётный состав и обслуга с аэродрома не отлучается, а подойти к казармам и уничтожить их у нас недостаточно сил. Какие-нибудь соображения были у командования?

– Были. В район аэродрома направлена диверсионная группа в количестве двенадцати человек. Изначально наша задача состояла в том, чтобы отвлечь на себя внимание немцев и дать возможность диверсантам выполнить основное задание. Только связи с группой на момент нашего вылета не было, посему исходить надо из того, что нам придётся выполнить приказ своими силами.

– А почему бы сразу на Берлин не напасть?

– Ну, вы и скажете, товарищ Наблюдатель, – улыбнулся Пётр.

– Разве есть разница? И то и это – для нас невыполнимое задание.

– Понятно, – с огорчением в голосе буркнул сержант, – задание не в зоне ваших интересов. Подскажите хоть, где мне найти Натана Соломоновича?

– Нигде. Сбежал ваш Натан Соломонович. Как жареным запахло, так и дал дёру. Напакостить, правда, успел. Можешь с Савелием Силантьевичем потолковать, он в подробностях знает, как тринадцатого июля «верный сын партии» с колхозными деньгами, на телеге, нагруженной скарбом сверх всякой меры, вроде как поехал в Починки ремонтировать печатную машинку для подпольщиков. Только незадача. За день до этого продал он печатную машинку цыгану. Что он собирался ремонтировать в Починках – тайна, покрытая мраком.

– С чего вы решили, что он продал? Может, оболгал его цыган.

– Пётр, не надо быть таким наивным. Савелий Силантьевич разговаривал с этим цыганом, и даже фотоаппарат колхозный, которым Натан пользовался забрал у него. Да цыган до сих пор в Прилепово живёт. Найти его просто, к дому кузнеца уж любой житель дорогу покажет.

– Мне сказали, что партизанский отряд здесь есть, а Савелий Силантьевич, часом, не сват Афанасию, у которого мы на хуторе были?

– Он самый. Только отряд его потери понёс, но группу старшего лейтенанта Савченкова тебе выделит. Они вас встречать должны были, наверняка видел уже.

– Да. Серьёзные ребята. Летуны чуть не… поволновались трохи. Мне бы с этим Савченковым поговорить, да шифровку передать надо. Есть такая возможность?

– У тебя кто шифровальными делами заведует?

– Лиза.

– Пусть Лиза к Дайве подойдет. Сейчас у неё учения с радистами начнутся, но если срочно, то занятия можно отложить. Отправят твою шифровку. А если нет, то в полдень у нас сеанс радиосвязи. Надо ж центр сообщить, что вы прибыли.

Меньше чем через час мне стало ясно, кто действительно старший в группе. Пётр пришёл просить за Лизу: требовалось проводить девушку в Прилепово и устроить встречу с кузнецом. Про кузнеца-цыгана я Лизе не рассказывал и отсюда сделал вывод: Лиза Пургас и была тем товарищем «П», наделённым особыми полномочиями. У группы было своё задание, а у неё своё. Ещё вчера, в ненавязчивой беседе она сначала попыталась выяснить о Савелии Силантьевиче у Дистергефта, затем у Дайвы, а сегодня и у меня. Профессор, кроме как о науке, дальнейшего разговора с бывшей студенткой не представлял и на все её наводящие вопросы только сокрушался: – как можно было угодить сюда, ибо женская доля почитать Гестию, а не Афину. Дайва грозного командира партизан в глаза не видела, но слышала о том, что у его жены вроде болят колени, отчего каждую неделю готовит холодец и, со слов Петера Клаусовича, все хрюшки в деревне давно ходят на протезах. Со мной тоже разговора не получилось. Сказала бы сразу – собираю информацию, помогите, я такая-то, должны были предупредить. Так нет, ни слова об этом, всё объясняет любопытством. Тем не менее, дав на сборы пятнадцать минут, я вывел её на лёд. Шли молча, Лиза теребила карман куртки, пытаясь скрыть волнение, несколько раз специально поскользнулась, заставляя меня подать руку, тем самым как-то завести разговор, и когда после очередного падения я в резкой форме попросил показать подошву галош на валенках, она села на снег и расплакалась.

– Почему меня никто не воспринимает всерьёз? – шмыгая носом.

– Потому что вы взялись за мужскую работу. Возьмите платок, а я пока проверю резинку с шипами.

– В истории достаточно примеров, когда женщины успешно воевали наравне с мужчинами, – вытирая нос, заявила Лиза.

– О да. Только всегда забывают сказать, что они, прежде всего, были матерями. То есть сначала исполнили свой природный долг, а потом взялись за оружие.

Говоря, я осмотрел подошвы. На правом валенке противоскользящая накладка была перевёрнута вверх тормашками. Получалось, что падала Лиза по-настоящему. Пришлось отстегнуть крепление и надеть, как положено.

– Неправда, – возмутилась Лиза, – взять хотя бы наполеоновские войны. Кавалерист-девица Александрова.

– Лиза, не говорите об этом никому. Наденька Дурова сбежала в армию, будучи замужем, оставив своего сына на воспитание родителям. И ставить в заслугу девушке, что она предпочитает быть мальчиком, по крайней мере, глупо. Но мы отвлеклись. Резинка на втором валенке надета правильно, скользить больше не будете. Нам ещё две версты топать, не отставайте.

Отметив наличие сигнальных горшков, я вывел спутницу к околице и, пройдя метров сто к оврагу, остановился. Здесь, на берегу ручья, что впадал в реку, укрытой гущей леса стояла кузня. В незапамятные времена, несколько столетий назад, пришлый кузнец срубил избу. Никто уже не помнил, отчего мастеру отказали поселиться в Тростянке, но с тех пор рядом с кузницей появилась сначала одна, затем вторая хата – и пошло-поехало. Прилепились, так сказать, и название получили соответствующее. Так и возникло Прилепово, от одной кузницы. Теперь деревня растянулась чуть ли не на полверсты, оттеснила у леса немного пахотной земли, обзавелась сенокосными площадями на пригорках, которых когда-то нельзя было рассмотреть за стеной деревьев, и зажило своей жизнью. Вдруг откуда-то из-за деревьев выскочил большой, весь в жёлтых подпалинах, с характерными кисточками на кончиках ушей кот, изогнулся, будто потягиваясь, и уселся напротив нас, зыркая янтарными глазищами. Посмотрев оценивающим звериным взглядом на гостей; обнажая желтоватые клыки, кот зевнул и ленивой походкой побрёл ко двору кузницы. Спустя минуту появился хозяин. Смуглое цыганское лицо, волосы цвета воронова крыла, поседевшие на висках, будто их присыпало мукой, перетянутые обгоревшими от искр тряпками запястья и длинный, до середины голенищ сапог фартук, на голое тело. Махнув нам рукой, мол, проходите, кузнец повернулся спиной, не стесняясь, сверкнув задом. Шокированная таким видом Лиза впала в ступор, даже рот раскрыла от удивления.

– Я туда не пойду, – еле слышно промолвила она, – он же голый.

– Вот тебе и ответ на все твои рассказы о женщинах на войне. За мной.

Мы зашли под навес, расположившись в четырёх шагах от гудящего горна. Ближе никак, печёт. На углях краснеют заготовки для ножей, это для лагеря. Лезвия запекут в пирожки и будут бросать пленным. Способ передачи подсказал сам кузнец. Слева от меня в стене вбит гвоздь, на нём висит моток проволоки и два серпа. Справа широкая полка и инструменты: разнообразные клещи, пара молотков, кузнечный топор и драчёвый напильник. Под полкой уже ошинованное колесо от телеги и ещё одно, но без металлического обода. Кузница в деревне – всё, это всякому ясно. Без неё не обойтись в косовицу и жатву, без неё не посеять и обмолотить. В мирное время прилепчане даже не связывались с магазином потребкооперации, где, к примеру, и серпы, топоры разные, косы и многое другое купить было можно. Коваль работал от души, что ни изделие – вещь. Даже соседи из Тростянки, приобретав что-либо из инвентаря, приходили в Прилепово к кузнецу, доводить покупку до ума. А уж теперь то и подавно, когда не стало магазина и достать нужную по хозяйству железяку негде.

– С тобой? – спросил кузнец.

Я кивнул головой.

– Сержант государственной безопасности Пургас Елизавета Дмитриевна, – представилась моя спутница.

– И документы имеешь? – пошурудив в углях, спросил кузнец.

– Есть и документы. А зачем они вам?

– Да так. Мало ли. Не было б документов, значит сковать чего надо, а раз есть – поговорить. Вот и весь интерес. Люди меня Лоло зовут.

Пока шла пикировка с документами и цыганской логикой, я достал из вещмешка бумажный пакет и положил его на свободную полку:

– Изюм, сахар. Праздник скоро, седьмое ноября. Детей савияко угостишь. Я во дворе постою.

Лиза беседовала с кузнецом минут двадцать. Запротоколировала рассказ о коммерческих успехах Натана Соломоновича, после чего дождалась оттиска измазанного в саже большого пальца руки на листе бумаги и вышла ко мне.

– Он передал печатную машинку какой-то Рузе Тумашевич, так как она сильно в ней нуждалась. Ничего не понимаю, интеллигент, коммунист с дореволюционным стажем бежит как последний трус, а безграмотный цыган, я вообще думала, что они только петь и воровать умеют, рискует своим сыном, отправляя его за семьдесят вёрст от дома.

– Просто один из них – настоящий советский человек, – ответил я и вспомнил ненастоящих, тех, что были в Беловежской пуще.

За это время кто-то предупредил Савелия Силантьевича, что к кузнецу пришли два человека с оружием, и он со своей «дружиной» не замедлил появиться. Окружив кузню, Савелий послал младшего из братьев Илью на разведку, а сам с Семёном и Прокопом устроились в лесу, взяв на прицел вход со двора. Узнав меня, Илья поправил винтовку, опустив дуло к земле и махнул рукой остальным.

– Знакомьтесь, Лиза. Это командир партизанского отряда номер один Хиславичского района Савелий Силантьевич с группой товарищей. Повязка для конспирации.

Лиза представилась по всей форме, пожав руку товарищам в добротных овчинных тулупах, подпоясанных офицерскими ремнями с кобурами, серыми, как и у неё, валенками с галошами и странными белыми повязками на рукавах с надписью по-немецки «Heimwehr» (самозащита). Остановив свой взгляд на Савелии, она вздрогнула. Он был выше среднего роста и, видимо, чуть старше средних лет, во всяком случае, стариком назвать его было нельзя даже на первый, весьма мимолётный взгляд. Хотя и седина и глубокие морщины на лбу, и усталые глаза выдавали огромный жизненный опыт, но было в нём что-то молодецкое, задорное, искра была. Он без видимого интереса измерил её взглядом с ног до головы и, пройдя мимо, подмигнул мне, мол, поговорить надо. Лиза снова почувствовала себя не в своей тарелке.

Савелий Силантьевич хотел обсудить важное и серьёзное дело. Семьи погибших ребят жили где-то под Тамбовом, и понятно, просто так туда письма не отправишь, хоть и надо, но не это главное. Не так давно выкупленные за часы и самогонку пленные просили у Силантьевича, что если вдруг их убьют, то пусть советские власти не узнают, что они были в плену. В лагере им зачитывали какой-то документ, согласно которому, семьи сдавшихся в плен будут лишены всех прав. И Савелий склонен этому документу верить, так как такой приказ обязательно должен был появиться, иначе нельзя, слишком уж много угодило в плен. Вот и хотел узнать у меня, можно ли подсобить людям. А тут так некстати «гость» из НКВД, что она здесь забыла? Только начал объяснять, что Лизин интерес к Прилепово вызван исключительно Натаном Соломоновичем, как наш разговор прервал выскочивший из кузницы кот, несший в зубах крупный осколок рафинада. Сахар, судя по размерам, был из моего пакета, и так как за котом не последовало погони, то, скорее всего, это было вознаграждение за службу, а не воровство. Внимание всех на секунду переключилось на зверя, и мы не сразу сообразили, откуда по нам стали стрелять. Винтовочные залпы и треск охотничьих ружей одновременно доносились со всех сторон: из леса, со стороны дороги на Сычёвку, и как мне показалось, даже с левого берега ручья. Всё это сопровождалось криками «Ура!», «Бей предателей!» Мы залегли, стараясь ползком добраться до какого-нибудь укрытия. У кузни то и забора толком не было, так, палисадник из жердей. Лиза лежала рядом со мной и безумными глазами смотрела на дорогу, держа перед носом револьвер, клацая зубами от страха. Раздалось ещё несколько выстрелов, и наконец-то со стороны коровника застрочил пулемёт. Щедрыми очередями, не жалея патронов, «дегтярь» поливал участок леса, срубая еловые лапы на высоте трёх-четырёх метров. Явно поверх атакующих, как бы предупреждая, не суйтесь. В ответ кто-то выстрелил из пистолета, и тогда к пулемёту присоединился автомат, подавляя возможное сопротивление. Винтовочная пальба стихла так же внезапно, как и началась, словно по команде.

– Савелий, смотри за лесом, я к ручью. Оттуда из ружья палили. Посмотрю, кто это так, средь бела дня оборзел.

Ползти по снегу было неудобно, но к угольной куче вела протоптанная дорожка, и по ней, разломав палисадник, я выкатился к замёрзшему ручью. Перекат до кустарника, и ползком к берёзкам. Их посадил цыган лет десять назад, то ли в память о ком-то, то ли по кузнечной традиции, так сказать, компенсация лесу за берёзовый уголь. Теперь можно и приподняться, отсюда начинается молодой лесок, закрывающий меня своими пушистыми лапами. Вперёд, ещё чуть-чуть и я должен зайти к нападавшим с тыла. Чуть-чуть растянулось на пять минут, наконец, послышалась лошадиное фырканье, и мне стали видны нарушители спокойствия. Сани-розвальни стояли в довольно укромном месте, загороженные полукругом молодого ельника. Лошадь, экипированная хомутом, седлом и остальной сбруей, была распряжена, точнее, выведена из оглобель и привязана к скалке. На санях, прямо из сена, которое так аппетитно жевала лошадка, на самом виду торчала чья-то нога, замотанная окровавленными бинтами. Рядышком стояла девица лет шестнадцати и пацан, не намного её старше, сжимавший в руках охотничье ружьё.

– Дети, без лишних движений, ружьё на снег и повернитесь, – тихо сказал я.

Мальчишка развернулся и, закрыв глаза, нажал на курки. Щёлк, щёлк. Стоящая с ним девица отчего-то присела и запищала пронзительно-противным голосом. Пацан ещё раз судорожно взвёл курки – и те же щелчки. Мне даже стало его немного жалко. Мало того, что при попытке выстрелить он зажмуривался, и я успевал сместиться в сторону, так он ещё и не перезарядил ружьё. Смеяться над этим не стоило, может, у «горе-партизана» первый в жизни бой и от волнения совершает одну и ту же ошибку, но и продолжать сей спектакль уже нельзя. Подскочив к парню, я перехватил оружие за ствол, рванул вверх и просто подсёк ему ногу, завалив на визжащую девицу. В этот момент к саням выскочил ещё один «юноша бледный со взором горящим» и, замахнувшись прикладом винтовки, попытался сбить меня с ног. Резко присев под пролетающим над моей головой прикладом, я выбросил ногу вперёд, ударяя его по голени и помогая левой рукой, продолжил его путь вперёд. Приклад распорол воздух, а юноша, перелетев через меня, охладил лицо, как торпеда, оставляя за собой в снегу след, остановившись как раз перед санками. Жевавшая сено лошадь тряхнула головой, видимо, осуждая действия своих хозяев, и фыркнула. Заломив руку горе-партизану, я прокричал ему в ухо:

– Мы свои, советские! Кричите на весь лес, чтобы не стреляли! Громко кричите!

Первой, как ни странно, опомнилась девица.

– Саша, Коля, Витя, не стреляйте! Здесь наши! Наши!

Вообще-то, стрельба прекратилась минут уже как десять, но покричать было не лишним. Сложив оружие на сани, я разгрёб рукой сено и посмотрел, кто там лежит. Пациент был скорее мёртв, чем жив. Связанный лыковыми верёвками, как кокон, по рукам и ногам фельдфебель, похоже, даже не дышал. Оставив его, я повёл троицу к ручью, подталкивая их по направлению к кузнице. Вскоре из леса вышли ещё трое, такие же молодые, как и мои пленники, и наконец, появился последний, с кобурой на поясе. За ним шёл Василий. Младший лейтенант совершил такой же манёвр, как и я, только немного раньше. Поэтому и палили телефонист с пианистом по верхушкам деревьев, боясь задеть своего командира. Опустив головы, молодёжь сбилась в кучу и исподлобья посматривала на нас. Оценивая одного как «горе-партизан», я ошибся. Этот термин одновременно подходил ко всем, но если смотреть с другой стороны, язык не поворачивался так их назвать. Не достигнув призывного возраста, шесть мальчишек и одна девочка где-то отыскали оружие и ушли в леса бить фашистов. И ведь кое-что у них получилось, раз умудрились взять в плен фельдфебеля, пролежавшего весь скоротечный бой в санях.

– Откуда вы такие шустрые? – Спросил Савелий Силантьевич, отряхивая снег.

– Из Сычёвки, – ответил парень с кобурой.

– Что ж вы стрельбу бестолковую устроили. Вы хоть знали, на кого нападаете?

– Да все в округе знают, что в Прилепово прихвостни немецкие живут.

– Во как, – рассмеялся Савелий, – прихвостни. До этого меня только упырём кликали, видать, не все свои прозвища я знаю. Что ж мне с вами делать? Что скажете, товарищ сержант государственной безопасности?

– Документы у вас есть? – спросила Лиза.

– Есть. Мы все комсомольцы и у каждого с собой комсомольский билет. Вот, смотрите, – стоявшая ближе всех к Лизе девушка распахнула коротенькое пальто и протянула завёрнутый в тряпицу документ.

Ребята так же достали билеты, передавая их через девушку.

– Илья, – тем временем подозвал одного из братьев Савелий, – сходи за ручей да приведи санки с фрицем. Надо бы разузнать, кто он да откуда, а потом вздёрнуть на осине. Кстати, – обращаясь к ребятам, – как вы немца изловили?

– Капканом медвежьим, – ответил парень с кобурой, – у меня батя егерем работал, научил кое-чему. Вот я и поставил капкан перед дверью в сральник, покуда немец свои дела там делал.

Молодёжь хихикнула. Видать, наблюдала, как отлов происходил.

– А как хватятся немца? Знаете, что с сельчанами будет?

– Не хватятся. Этот боров каждое воскресенье на охоту в лес ходит.

– Раз так, то вешать не будем. В снегу околеет, а я его в управу свезу. Ну, что, – Савелий обернулся к Лизе, – в порядке документы?

– Да. Только странно как-то. Девочка и пятеро ребят из Смоленска, а тот, что с кобурой, комсомольский билет получал в Барсуках, а говорят, из Сычёвки?

– Мы по комсомольскому призыву, на торфозаготовки поехали, – ответила за всех девушка. – Саша, Коля и Витя мои одноклассники. Димка и Стас из седьмой школы, а Фрол местный, его бригадиром поставили, это он нас приютил, когда фашисты пришли.

– Тогда, ребятушки, идите-ка вон к тому хлеву, это у нас теперя клуб, и ждите там. Вас покормят и в баню, как протопится, а вечером, может, и фильму покажут. Вась, проводишь?

Младший лейтенант коротко кивнул головой, сказал: «За мной», и увёл молодёжь. Савелий повернулся к Лизе, забрал комсомольские билеты и стряхнул снег с её воротника, грозящий завалиться за шиворот.

– Вот так и живём, Лизавета Дмитриевна. Ты, я вижу, спросить о чём-то хочешь, так, дочка?

– Хочу, и желательно с глазу на глаз.

– Что ж, это можно. У меня в хате поговорим. С немцем сейчас разберёмся и пойдём.

Минут через двадцать к кузнеце вышел Илья, ведя под уздцы лошадь с санками. С пленным фельдфебелем разбираться не пришлось – околел. То ли от переохлаждения, то ли от потери крови. Оставив тело в санях на попечение кузнеца, мы двинулись в деревню. На центральную улицу высыпали бабы, стали интересоваться, что за война приключилась, и, выяснив, что всё обошлось, стали судачить промеж собой, выдвигая разнообразные версии, кто на что была горазда. Стреляли в Прилепово часто – тренировались и пристреливали оружие. Деревенские к этому привыкли, но тем не менее появился повод для разговоров. Солдатки в своём кружке, а бабы постарше, чьих мужей не забрали по возрасту – в своём, затянув в свои сети Семёна с Прокопом. Я заглянул в коровник, посмотреть, как там устроились молодёжь, да и письма забрать, а Савелий повёл Лизу к себе домой.

Клуб сильно изменился с того момента, как здесь впервые показывали кино. Во-первых, некоторые лавки стали выше. Сидящие позади теперь могли смотреть не только затылки, а и то, что внизу экрана. Во-вторых, над потолком появились ещё две фары, принесённые непонятно откуда, но хорошо освещающие всё помещение. В-третьих, на велогенераторе сидел мальчишка и крутил педали, заряжая аккумулятор, а рядом с ним тёрлись ещё двое, видимо, смена. Отрабатывали ли они бесплатные билеты или ещё что-нибудь, я выяснять не успел, ко мне подошёл Василий. Вскоре мы уселись в углу и поговорили по душам. Тяжёлый это был разговор. О том, как ломается психика и что надо сделать, дабы остаться человеком. Оказывается, великое дело – понять, что хуже смерти для человека это боль оплакивающих его близких.

– Раньше, – теребя в руках письма, – как только я в лагерь угодил, такой внутренний гнёт был, словно стопудовый камень за спиной. Стыдно за себя было, плакал ночью. Потом насмотрелся разного. И как звёзды резали, и как колени дробили. Полыхнуло в голове, каждому готов был в глотку вцепиться. А вчера письма написал и почувствовал, как душу отпустило. Да так, что легче стало жить. Я вот второй день по земле хожу, делаю всё в охотку, думаю обо всём без лишних сложностей, получается у меня всё. Ты прости, если надоел.

– То, Вася, просветление называется. У каждого оно по-своему происходит. Не то чтоб человек заново рождается, просто душа с головой дружить начинают.

Так мы и беседовали в уголку. Лопухин обстоятельно расписал на бумаге, как угодил в плен, как бежал и как искупал, пока не пиликнули часы, сообщившие о том, что пора уходить. А в это время у Савелия Силантьевича пытались выудить всю известную им информацию.

Усадив гостью за стол рядом с окном, Силантьевич пристроился напротив. Варя внесла из сеней самовар, выставила на стол блюдца с чашками, сахарницу с рафинадом и горшочек с земляничным вареньем.

– Я в клуб, – сообщила дочка отцу, – надо афишу нарисовать.

Савелий махнул рукой. Понял он, какую афишу пойдёт рисовать Варя, вздохи у неё с киномехаником. Хоть и проводил он недавно беседу с демонстрацией бараньих ножниц, киномеханик всё равно продолжал крутиться возле его дочери. Понять парня было можно, Варвара – красавица, куда там этим артисткам с ней тягаться; смой с них пудру с тушью – и не поймёшь, кто перед тобой, чёрт или баба. За размышлениями он пропустил вопрос, заданный ему Лизой, и ей пришлось повторить:

– Расскажите мне об Алексее Николаевиче. Как давно вы его знаете, как познакомились?

– Как давно, – задумался Савелий, – почитай с мая этого года. Жёнка у меня захворала, прихватило у Симки в коленях. Что ни шаг, так от боли только выть не начинала. Стонет и стонет. Идёт за водой, а у самой слезищи из глаз катятся. Я и к фельдшеру в Хиславичи ездил, и в Смоленск возил, без толку. В науках-то не силён, грамоте трохи обучен и всё, но понял одно – они сами не знают, что делать. Тут мне старики нашептали, что неподалёку, вниз по реке, в заповедном лесу старец когда-то жил, помогал людям. Я Симку в лодку и на вёсла. Так вот и встретились. Сидел Николаевич на бережку, рыбку удил.

– А старца отыскали?

– Не было никакого старца, видать, помер он давно. Я и сам тогда это понимал, но как без надежды-то?

– Скажите, жена ваша излечилась?

– Как сказать, ходить может, иногда не угнаться. Конечно, не так, как по молодости, но всё же. Диета особая, слово-то какое, не русское, означает, ест не то, что все. Да мазью специальной, из петушиного пуха колени мажет. А вот полностью излечиться – нет. Николаевич сказал, только операция поможет.

– Он что, врач?

– Нет, но жену на ноги поставил. А большего я тебе, Лиза, про него и не расскажу ничего. Ты пей чай, остынет.

– Я пью, спасибо. Только узнать хотела, в районе до временной оккупации было создано подполье. Гражданин Залкинд был одним из немногих, кто знал, где заложены склады с оружием и продовольствием. Я должна выяснить, что с ними стало. Скажу больше, от этого зависит успех не только нашей операции.

После этого вопроса Лиза достала чистый лист бумаги из планшета, заполнила самопиской «шапку» документа и, кивнув головой, давая понять, что готова слушать, посмотрела на часы. Даже если сейчас покинуть деревню, к полуденному сеансу радиосвязи она не успевала. Кто ж знал, что их задержит такой нелепый случай.

– Искали мы их, – рассказывал Савелий, – только, видать, проще иголку в стоге сена найти. Девятого июля Натана привезли на мотоцикле в ночь, а в Тростянке, этим же вечером он был на грузовике, причём машина была не гружёной и в саму деревню не заезжала. Зато Федосей видел, как утром грузовик тот еле пёр со стороны Зимниц. Выходит, то, что было в грузовике, могло осесть только в лесочке напротив Шимоновки. Это всё, что известно.

– Как-то непонятно вы рассказываете, с другого конца. Я запишу по порядку, начиная от информации Федосея. Как его фамилия, кстати?

– Урядник Федосей Злобин. Убили его этим летом. Двух германцев шашкой зарубил. Один, на коне деревню защищать вышел.

Лиза записала всё, что касалось дела, и протянула листок Савелию, для подписи. Силантьевич подписал бумагу как командир партизанского отряда.

– А Петер Клаусович, – продолжила спрашивать Лиза, пряча протокол в планшет, – ну, учёный, который в доме на реке живёт. Что о нём знаете?

– Мужик неплохой, душевный, за свою работу очень переживает. Мы с ним как-то в управу вместе ездили. Я ему по дороге рассказал, как пацаны курган какой-то разрыли, да все железяки ржавые, что нашли там, в кузню снесли. Лоло им по ножу из того железа выковал. Так Клаусович полдороги за сердце держался.

– Может, Петер Клаусович интересовался чем?

– Да. Он как раз такими курганами и интересовался у меня. Здесь, где ни копни, везде история. Я иногда думаю, что очень чудно размещена земля наша. Что ни враг, всё через нас, через смолян норовит пройти. Словно господь с каким-то тайным умыслом положил её так. Кабы кто перенёс её в другое место, глядишь, сколько бед бы одним махом ушло. Ан нет, ни один смолянин не согласится. За все беды счастье нам дано. Земелька-то, возьмёшь в руку, жирная, аж лоснится. Где такую ещё сыскать? Ты вспомни, Лизавета, в начале тридцатых, в Малороссии голод, на Волге и того хуже, слыхал, что человечину ели, люди деревнями мёрли, а у нас мужики только поопухали. И завсегда так, не лебеда так ягода подоспеет, не ягода так гриб вырастет, а там уж рожь высыплет, али ещё чего. И выбирается смолянин из беды, ибо долг у него перед землёй, от ворога отчину защищать. И кладёт он супостата в землицу без счёта, да и сам ложится. И так из века в век. Так что я его интерес к земле нашей понимаю. Хочет он прознать, как люди раньше жили.

Вскоре появилась Варвара. Передала записку Елизавете и вновь упорхнула.

– Спасибо вам, Савелий Силантьевич, за чай, – Лиза поднялась из-за стола, – пора. Мне ещё с одним человеком побеседовать надо.

– С младшим лейтенантом?

– Что мне вам рассказывать, коли вы всё знаете, – улыбнулась Лиза.

До усадьбы мы добрались без приключений. Елизавета засела составлять шифрограмму, а я вызвал Савченкова к себе в кабинет к четырнадцати часам и спустился в полуподвал. До седьмого ноября оставались считанные дни, и надо было разработать план операции, но оставались два вопроса, которые необходимо было прояснить как можно скорее. Первый касался группы диверсантов, и пока о них ничего не было известно, можно было только разрабатывать намётки, а второй о проявленном любопытстве Соколовского. И если по диверсантам приходилось просто ждать, от нас ничего не зависело, то по действиям бойца было много неясного. Вход в подземелье замаскирован очень хорошо. Если не знать, что искать, то найти практически невозможно. Случайности здесь место не имели, да и выходить за пределы забора людям Савченкова не разрешалось. Что заставило паренька из Конотопа пойти на нарушение приказа? Однако Соколовский привёл своего командира, дабы показать находку. Если бы он был агентом, стал бы он так светиться? Чем дальше думаешь об этом, тем больше вопросов возникает. Пришлось просмотреть запись камеры за последние дни. Получалось, что Володя Соколовский нашёл дверь совершенно случайно, пошёл за белкой и обнаружил утоптанный снег под рыхлым слоем. Но записи с других камер показывали, что гулял он по лесу уже три дня подряд, как раз в то время, когда меня не было, внимательно разглядывая каждую кочку.

– Разрешите? – спросил Савченков, открывая дверь.

– Фёдор Константинович, заходите, – позвал я, – присаживайтесь.

Савченков выдвинул стул, присел.

– Коньяку хотите?

– Не откажусь.

Я достал из бара два бокала, выбрал бутылку и, пока наливал коньяк, спросил:

– Как вы оцениваете боеспособность подразделения?

– Сложно ответить, – пожав плечами, – я ведь не кадровый военный.

– Фёдор Константинович, тем не менее я настаиваю.

– Учитывая, что мы не строевая часть, а партизанское формирование, то боеспособность высокая, но с ограниченными возможностями.

– Поясните.

– Да вы сами не хуже меня понимаете, что мы отряд одного боя. Нас готовят для какой-то одной акции. Прилёт самолёта и ящики с пистолет-пулемётами в коридоре, всё указывает на ближайшее развитие каких-то событий. После мы будем вынуждены всё время уходить, и так как не имеем постоянного безопасного места базирования, отряд будет таять и, в конце концов, полностью уничтожен. Либо я чего-то не знаю и на нас есть другие планы?

– Продолжайте.

– Это всё.

– Отчасти в чём-то вы правы, Фёдор Константинович. Намечается акция, и автоматическое оружие будет хорошим подспорьем. Помимо этого есть ещё новости. Место дислокации отряда почти определено, вчера я был там. Не Бристоль, но и вы не отдыхать приехали. Обустроить поможем. Савелий Силантьевич уже договорился о поставках продовольствия, на первое время он подкинет боеприпасы, а дальше у вас свободное плаванье. Вот такие планы, но возникла одна проблема, из-за которой я пригласил вас.

– Товарищ Наблюдатель, если вы о том, что бойцы на стене нацарапали, то я уже распорядился всё зашкурить и наказал виновных.

– Я по поводу Соколовского. Почему он гуляет по лесу?

– А, это я разрешил. Он белку заметил и захотел для Дайвы поймать. Жора Носов уже и колесо сделал. Девочка столько для нас сделала, вот мы и решили отблагодарить. Подарка к празднику нам купить негде, а так будет живой уголок.

– А вам не показалось, что Соколовский не только белку в лесу ищет?

– Вчера он какой-то люк обнаружил, а что?

– Скажите, а когда он присоединился к вашей группе?

Савченков задумался, стал загибать пальцы, что-то считая.

– За четыре дня до побега, – наконец ответил он, – мы собирали запас продуктов, в основном сухари. Местные жители кидали снедь через проволоку, большинство свёртков не долетало, колючка в два ряда. В этом промежутке как-то скопилось пять-шесть мешочков, узелков. Есть хотелось до боли в животе, хлеб был перед носом, но стоило протянуть руку, как охрана стреляла. Пари между собой заключали, суки. Так Володя не побоялся и сумел пролезть под проволокой и собрал продукты. После этого его и включили в группу.

– Немцы стреляли?

– Да, несколько раз, но не попали.

«Или не захотели», – подумал я про себя.

– Фёдор Константинович, как думаете, если Соколовского отправить в посёлок отнести нашему агенту посылку, справится?

– Если переодеть в гражданскую одежду, то справится.

Соколовского переодели. Овчинный тулуп, засаленный на локтях, сидел на нём немного великовато, зато хорошо грел. Заячья шапка с проплешиной на макушке, толстый свитер домашней вязки, шерстяные брюки и видавшие не один год жизни стоптанные сапоги. Не сказать, что убого, но и не настолько прилично, чтобы попавшись на вид немцу быть раздетым. Прецеденты были, замерзающие фрицы не стеснялись обирать местных жителей. С женщин сдирали пуховые платки, у мужиков обычно забирали меховые жилетки. Всё, что можно было поддеть под шинель, пользовалось особой популярностью. С Соколовского снять было нечего, разве что вещевой мешок. На этот случай в сидоре лежала чекушка самогона и шмат сала. Этим можно было пожертвовать, но ни в коем случае не принимать внутрь. Основной груз, радио, которое надо было передать, размещалось в санках, спрятанное в ящике под плотницкими инструментами. Инструкция была проста. Под видом ищущего халтуру плотника Соколовский должен был добраться до Хиславич, выйти к бывшему госпиталю со стороны реки и оставить передачу в заброшенном доме. Здание имело дурную славу в посёлке. Когда работал госпиталь, выздоравливающие немцы устроили там дом свиданий, пользуя девушек из гетто за шоколадку, бутылку вина или банку консервов. Полицаи обходили его стороной, мало ли, а немцы из комендантского взвода искали другие варианты. Так что встретиться с кем-либо из врагов шансов практически не было. Это я и объяснил гонцу, когда тот рассматривал «аусвайс», вызвавший у него сомнение.

Проводив Соколовского практически до посёлка, я устроился на опушке леса и стал ждать, слушая приёмник. Если мои опасения найдут подтверждения, то смерть предателя будет лютой, а если я ошибся, то Володя оставит радио в условленном месте и вернётся назад. Пока что он пыхтел, таща санки в горку. Прошло минут сорок, скоро смеркаться будет, я уже подмёрз, а ничего такого, указывающего на какое-то решение моего эксперимента, не происходило. Идёт себе боец из Конотопа, бурчит под нос что-то, похожее на стихи, слышно, как санки скользят. Ага, уже не слышно. Оставил саночки, идёт налегке, наверно обошёл дом и возвращается обратно. Что ж, человеку свойственно ошибаться, но окончательный вывод будет сделан только после звонка на почту. Надеюсь, Авдотья Никитична передала мою просьбу Ржецкому, и тот посмотрит со стороны, как развивались события. Прошло ещё минут десять, я уже и в бинокль, нет бойца и звуков никаких. Странно, микрофон рации в воротнике тулупа Соколовского, от него до меня метров восемьсот, даже дыхание его слышно было, а сейчас ничего. Тулуп снял? Вот блин, этого я представить даже не мог. Тулуп – страховка. Там на спине пластина взрывчатки. Случись что, мне только детонатор замкнуть. Стоп, есть звук. Господи, он облегчиться ходил, тулуп снимал, теперь надевает. Всё равно что-то не так. Стоять не надо, надо обратно топать, а он закурил. Так прошло ещё минут десять, и Соколовский пошёл, даже побежал, только не в нужную сторону.

«Стой! Стой, дурак! Да стой ты, стрельну щас!» – раздавалось в наушнике.

Володя бежал сначала к оврагу, затем упал, скатился с заледеневшей горки, где ребятня каталась на дощечках, поднялся и рванул к лесу. Преследовавший его полицай выстрелил. Мне было слышно, как Соколовский пронзительно вскрикнул, упал, прерывисто задышал, даже зарычал, сдерживая стон, продолжая уже ползти. Возле него послышались немецкие голоса и отчётливо нарастающий хруст снега. Звук затвора и ещё один выстрел.

– Что ж ты, дурилка, побёг? Теперь за тебя только триста целковых дадут.

– Дойсух, шнель, Ифан, – раздался приказ.

– Один момент, господин начальник, ща обшмонаю. Оформлю в лучшем виде.

Судя по звуку, застреливший Володю полицай стал ослаблять узел с вещевого мешка и вскоре вытащил из него сало, о чём радостно сообщил, умолчав по чекушку, хотя, как мне послышалось, щёлкнул ногтем по стеклу.

«Пора, немцы к телу не подойдут, но Володя хоть отомстит своему убийце», – решил я, снял гарнитуру и нажал кнопку.

На окраине Хиславичей раздался хлопок взрыва. Вот так моя подозрительность стоила жизни хорошему парню из Конотопа. Сокрушался ли я по этому поводу? Нет. Сейчас мы все проходим такую проверку, которая не оставляет места любому умолчанию, даже полуслова недосказанности нельзя, мысли, и те должны быть чисты. Иначе заронится в душе недоговорённость, сомнения, а там и до переоценки недалеко. И повиснет это лишним грузом, более опасным, чем тот камень, что таят за пазухой. Это в мирное время выход бойца за территорию может не приниматься как сознательное нарушение. Но теперь, когда наша земля под фашистской оккупацией, закрывать глаза на любой мало-мальски проступок непростительно. А вдруг он по чьей-то недоброй воле прогуляться пошёл? Обманул Савченкова и айда темные делишки вершить. И что для меня важнее: безопасность тридцати или жизнь одного? Да я точно так же поступлю в следующий раз, если возникнут хоть какие-то подозрения.

Даже осознавая свою правоту, до усадьбы я добрёл в подавленном настроении. Правду о Соколовском говорить не стал. Нарвался на патруль по глупости и подорвал себя гранатой. Большего знать не положено. В конце концов, дело не в точных формулировках. Придёт время, и станет понятно, почему что-то делалось так, а не иначе. Сегодня же бойцам необходимо понять, что приказ надо выполнять в точности и всякая вольница приводит к гибели. И если не уяснили они до этого простой прописной истины Устава, то пенять надо на себя.

На вечернем сеансе связи Лиза передала шифрограмму, а спустя несколько минут она на самом деле ушла в эфир. Шифр, которым пользовалась сержант, особой сложностью не отличался. В тексте преобладали слова: «не установлено», «не обнаружено», «сведения отсутствуют». Но были и слова подтверждения. Они касались в первую очередь Дистергефта. Петер Клаусович проходил под псевдонимом «Профессор». Кто бы удивился? Насколько я понял, Лиза вела его ещё в Ленинграде, и если бы не случайная встреча с Петром, который рассказал о нём, то вряд ли бы её прислали сюда с миномётчиками. Меня даже обуяла гордость за сотрудников аппарата НКВД, доводящих свою работу до конца в столь сложное для страны время. Ещё одним событием, связанным с радиостанцией, стало получение приказа для партизанского отряда. В принципе, это был первый и последний приказ для Савелия. В ночь с шестого на седьмое число партизаны должны были атаковать железнодорожную станцию Энгельгардтовская, захватить её и сделать всё возможное для уничтожения подъездных путей и инфраструктуры. То есть то, что не смогла сделать бомбардировочная авиация. Ни о какой группе диверсантов, рассказанной мне Петром, не сообщалось. Создалось впечатление, что отправленная Лизой шифровка, где чёрным по белому написано о невозможности обнаружить склад с боеприпасами, вообще не рассматривалась. Тем не менее это был приказ. Какие были конечные цели у всей операции, партизанскому отряду знать не обязательно. Сказано пикнуть в точке «А» во время «Ч», вот и выполняй. А что от твоего пиканья дальше будет – то не твоя забота. Вскоре о получении приказа узнали Савченков и Пётр. Собравшись вместе, мы обсудили сложившуюся ситуацию. Зная немного больше о сути операции, Петя закусил губу. Если прошлый обстрел аэродрома отдавал авантюризмом, и только удачное стечение обстоятельств позволило части группы уйти, то сейчас он явно осознал, что получил билет в один конец. Командование поставило задачу, которое в его понимании было под силу стрелковой роте, никак не меньше.

– Вот вам, Фёдор Константинович, и первое задание, – сказал я, обождав несколько минут, после того, как прочитал пришедший приказ, – завтра утром, часика в четыре, отправите на хутор Афанасия трёх разведчиков и радиста. Дед проводит их до урочища, где алмазы искали, и поговорит кое с кем. Там в землянке польский офицер прячется, если не ушёл уже, он вооружён. Не дай бог, подумает, что по его душу пришли. Пусть ребята осмотрят грот и сообщат по рации сюда, Дайве. Только предупредите, слушаться во всём Афанасия. Он, как местный житель, там каждый закуток и ямку знает, да и опыта у него больше. Разведчики должны остаться в урочище и дожидаться остальных. Ваш отряд передислоцируется на новое место. Суток на подготовку к переходу хватит?

– Вполне, – утвердительно ответил Савченков.

– Что касается вас, Пётр Никанорович, как стрелять из миномёта не забыли ещё?

– Как можно? Хоть днём, хоть ночью. Только Петера Клаусовича дайте.

– Дистергефта вы не получите. У вас своя задача, по крайней мере, пока. Если ничего не изменится, огонь будете вести с того самого места, как в прошлый раз, по старым записям. Петер Клаусович их сохранил. Но я не об этом. Савелий Силантьевич, буквально на днях изыскал два ротных миномёта и практически полную повозку пятидесятимиллиметровых мин. Не кривитесь. Понимаю, что они не сыскали особой любви у миномётчиков, но я прошу провести несколько практических занятий с четырьмя бойцами. Фёдор Константинович скажет с кем. Теорию они прошли, но сами понимаете, необходимо потрогать руками. Другой артиллерии у партизан нет и, видимо, не будет.

– Я готов. У меня Егор с них начинал, пока его ко мне не приставили. Когда приступать?

– Как подвезут с Прилепово, так и начинайте. К девятнадцати часам обещались, так что вот-вот. Дайте по три залпа пристрелочными с каждого на минимальную дальность. На правом берегу реки, в трёхстах метрах на север есть курган с тремя дубами. Не найти его невозможно. Оттуда начинается относительно прямой участок реки. Миномёты поставите там. Факела сделайте и установите вдоль берега. Да и на самом льду пару поленьев бензином облейте и подожгите, это будет мишень. Даже если немцы что-то и услышат, в чём я сомневаюсь, ночью никто никуда не пойдёт. А к утру любая прорубь замёрзнет. Закончите учения, приберите за собой и сразу сюда. А я с Петером Клаусовичем завтра съезжу на станцию, попытаемся посмотреть, как там немцы устроились.

– Так я пойду, прикажу факела сделать?

– Да, Фёдор Константинович. Только распорядитесь выставить пост вверх по реке.

На этом наше совещание закончилось. Вскоре к усадьбе подъехали сани, и, осмотрев оружие, миномётчики отправились на стрельбы. Признаюсь, я переживал, но как оказалось, совершенно напрасно. Не то чтобы у сержанта был талант к обучению, просто ему удавалось за короткий срок доходчиво объяснить тот или иной нюанс в миномётном деле, как он понимал это сам. Со стороны это был набор ненормативной лексики вперемешку с техническими терминами и байками, применённые к месту. Сам того не осознавая, он использовал опорные сигналы, которые потом, через много лет, будет внедрять заслуженный учитель Виктор Фёдорович Шаталов.

Уже на заре мы с Петером Клаусовичем дошли на лыжах до Прилепова. В коровнике, где стояла машина, я закрепил цепи на колёса, проверил антифриз, привинтил видеокамеры и, прогрев двигатель, выехал на дорогу. Дистергефт тем временем переодевался в парадное платье. Длиннополая шуба, бобровая шапка и трость. Посмотрев на него в профиль, я чуть не ойкнул – вылитый кайзер Вильгельм, усами уж точно. Через два с половиной часа мы добрались до Шаталова. Я отметился на посту, сообщив цель поездки как осмотр льнозавода, а оттуда, минуя поворот на аэродром, через полтора километра выехали к железнодорожному переезду. До станции навскидку было метров четыреста, не больше. Главная дорога идёт дальше, прямо, а накатанная по снегу экономными немцами, параллельная железнодорожным путям справа от нас. Где-то посреди этой короткой объездной капотом к нам стоит грузовик со снятым передним колесом. Я повернул направо, объехал оставленную машину и остановился. За кузовом, кое-как защищающим от пронизывающего северного ветра, валяется колесо, из которого торчит монтировка, вокруг ни души. Двери грузовика закрыты, тент завязан, но не настолько, чтобы нельзя было рассмотреть груз. Сквозь щели трепыхающегося брезента видны двухсотлитровые бочки с топливом. Бензовоз, вернее прицеп с ёмкостью на аэродроме есть, я сам видел. Только цистерн на железной дороге нет. Русская колея не та, что у немцев. Свои не пригнать, а трофейных мало. Топливо бочками возят. Итак, что мне видно отсюда в бинокль? Три ветки железнодорожных путей протяжённостью метров триста, может, чуть больше; одна из которых тупик с отстойником в сторону аэродрома, одна со стрелочным переводом, идущая параллельно главной колее, и соответственно то, что называется железная дорога Орёл – Смоленск. Возле путей одноэтажное здание станции, водокачка, угольный терминал в виде сарая без крыши, песочница с грибом, наподобие тех, в которых малышня играет. Справа от станции стоит броневик, за ним, в полуметре обрезанная стальная бочка, из которой выбиваются короткие языки пламени, жгут казённый уголь с хранилища, греются. Рядом с водокачкой зенитный пулемёт, обложенный мешками с песком. Оттуда тоже дымок идёт. Вот и всё. Никакой охраны больше нет. А где же немцы? Вспомни чёрта, как он появится. Там, где тупик, великолепно замаскированный склад. Снежная шапка скрадывает его, и кажется, что просто неровность местности, холм и всё. Вот из чрева этого холма они и возникли, трое, топают в сторону машин, прикрывая руками свои лица от ветра. Один, судя по зимнему обмундированию лётчика люфтваффе – шофёр. Почему не лётчик, потому что выкормыш Геринга будет в фуражке, даже в такой холод. А у этого треух с кокардой и орлом на голове, не форсит, бережёт здоровье. С началом морозов многие из обслуживающего персонала аэродромов утеплились. Привёз бомбардировщик на лётное поле труп штурмана или радиста, вот и досталась водиле его одежда, или обосрался летун, да выкинул меховые штаны за ненадобностью, пока никто не видит. Механик не возьмёт, механик – это каста. Пилот своему механику, если тот попросит, и сам отдаст, потому как многое от их тандема зависит. Но механик не попросит. А шоферюга человек не брезгливый, он и так в грязи да в смазке каждый день копается. Подберёт обосранное или окровавленное, отчистит, замоет и высушит. Двое других фрицев в шинелях, в русских ушанках и без оружия, видать, со склада работнички. Внезапно эта парочка замедлила шаг, не иначе заметили легковой автомобиль; вдруг начальство, какое приехало, а они не на месте. Оно им надо, неприятности на голову? Водитель же продолжал упорно топать вперёд. Ветер немного стих. За моей спиной раздался звук закрывающейся автомобильной двери. Я услышал, как Клаусович вылез из машины, похрустел снегом и при лёгком похлопывании брезента раздался журчащий звук. Водитель тем временем почти дошёл до нас и стал поправлять форму одежды. Но как поправить, когда ремень под курткой? И тут выступил Клаусович. Если наглость – второе счастье, то у Петера она возведена в квадрат и помножена на артистизм. Уперев кончик трости в борт грузовика, он сначала поинтересовался, почему без присмотра оставлена машина, затем в приказном тоне потребовал уточнить звание, так как на рукаве нашивка отсутствовала и, узнав, что перед ним гефрайтер, издевательски спросил, где его форма. Струхнувший немец как-то оправдывался, а когда Петер записал его фамилию в блокнот, совсем скис. И было от чего. Разило от водителя спиртным дай боже. Двое его помощников, скорее собутыльников, так и остались стоять на дороге, ожидая, чем закончится история.

– Поехали, – буркнул мне Дистергефт, садясь в автомобиль.

Я развернул машину, объехал грузовик и вырулил на дорогу к льнозаводу. Проехав метров пятьсот, пришлось переходить на первую передачу и объезжать воронки. Место, где раньше стояла мастерская с кучей техники и зверствовал «Австрийский лис», превратилось в руины. От кирпичного здания осталась одна стена и лишь заснеженные остовы полуторок напоминали о том, что когда-то здесь была рембаза. В этом месте больше нас ничего не интересовало. Впереди находились Мачулы, однако доехать до деревни мы не смогли. На джипе или на чём-то с гусеницами я бы рискнул, на санях, даже не задумываясь, а так, ну его. Застрять в яме дело не долгое. Пришлось возвращаться. Возле грузовика на колесе прыгал немец, водитель пытался поддеть резину монтировкой, а третий стоял рядом. Был бы водитель русским, с помощью домкрата и массы машины справился бы в одиночку, а подсказывать врагам, увольте. Мы вновь въехали в Шаталово, повернули к аэродрому и остановились у поста. Простреленный портрет Сталина с арки снят, а в остальном всё так же, как в наш прошлый приезд. Дистергефт попросил позвать Дорфмана. Минут через десять он примчался.

– Я уже унтерфельдфебель, – радостно сообщил он Петеру.

– Поздравляю. Война, мой юный друг, идёт вам на пользу. Надеюсь, после победы вы продолжите обучение?

– Да я не знаю как-то…

– Никаких не знаю. Я непременно дам рекомендацию. Героям войны будут открыты все двери.

– Благодарю, герр профессор.

– Две канистры, фельдфебель, – прошептал Дистергефт, – у меня с собой есть сигариллы, обязательно угостите вашего начальника. Отблагодарите за повышение по службе.

– Конечно, только этот мерзавец Шумахер…

– Гефрайтер на грузовике в лётной куртке?

– Да.

«Откуда вы знаете», – хотел произнести Дорфман, но вспомнив, что перед ним не просто профессор, а провидец, замолчал.

– Можете доложить по команде, что Шумахер бросил свой грузовик на дороге, сознательно повредил колесо и пьянствует. Я заеду за бензином шестого числа, как раз привезу посылку. До встречи, фельдфебель.

В это время на посту загудел телефон. Дежуривший у будки немец поднял трубку, представился, что-то выслушал, а затем обратился к Дорфману:

– Господин унтерфельдфебель, тут интересуются, не появлялся ли наш грузовик с топливом? Связи со станцией нет. Снова оборвался провод. Я краем уха слышал…

– Кто интересуется?

– Дежурный офицер.

Дорфман подошёл к телефону. Что-то сказал в трубку и, высунувшись из будки, спросил у Дистергефта:

– Герр профессор, лейтенант спрашивает, где вы встретили Шумахера?

– Может, лучше я сам расскажу лейтенанту про этого пьяницу? Сколько тут до дежурного ехать? Холодно же стоять.

Дорфман вновь нырнул в телефонную будку и спустя несколько секунд вернулся.

– Поднять шлагбаум! Герр профессор, я покажу, куда ехать.

– Присаживайтесь спереди, фельфебель. Алекс, – обращаясь ко мне, – следуйте указаниям моего друга.

Дорфман плюхнулся на диван и жадно повёл носом, принюхиваясь.

– Это ароматизатор с запахом вербены, помогает сконцентрироваться, – пояснил Петер Клаусович, заметив интерес пассажира. Утром он и сам интересовался содержимым флакона.

– Весной пахнет, никогда такого не встречал, наверно, из Берлина?

– Почти угадали. Алекс, по-моему, у меня их было несколько?

– Так точно, герр профессор. Министр подарил два.

– Я разрешаю отдать этот моему другу. Будете распылять у себя дома, – похлопав по плечу Фрица, произнёс Дистергефт.

– У нас казарма, – смущённо ответил Дорфман, – я не смогу принять такой дорогой подарок.

– Вы меня радуете. Сейчас не часто встретишь людей, для которых скромность не пустой звук. Какое созвездие вам покровительствует?

– Дева.

Петер обнаружил ещё несколько ценных качеств у собеседника, намекнул на его особенность и отличие от остальной серой массы, а также на то, что он родился под счастливой звездой – Поррима и очень скоро выявит у себя дар пророчества. Дорфман даже забыл, что надо указывать, куда ехать, и практически заглядывал в рот Профессору. Да и не требовалось от него услуг штурмана. Всё и так было понятно, следы автомобильных шин чётко обозначали дорогу. Добрались за пять минут. От КПП мы поехали метров двести прямо, свернули направо, объезжая танкетку Т-27, затем налево, проехали деревянное здание казармы, столовую и остановились возле автобуса, с наглухо закрытыми фанерой или жестью окнами, из крыши которого торчала дымящая труба. Дорфман вместе с Дистергефтом зашли в автобус. Пробыли недолго, но мне хватило времени, чтобы развернуть машину и снять на камеру всё, что нужно. Где только возможно немцы натянули маскировочные сети, набросали лапника и снег довершил их старания, делая незаметным любое человеческое вмешательство, но там, где не видно сверху, заметно сбоку. Стоянка самолётов, зенитные орудия, склад боеприпасов. Только хранилище ГСМ никак не попадало в объектив. Не было его. Там, где должна была размещаться закопанная в землю цистерна, росли маленькие ёлочки. Наконец из автобуса вышел Петер, засуетились немцы в комбинезонах, Фриц вежливо попросил поскорее покинуть аэродром, дав в качестве провожатого солдата. Естественно, в машину его не посадили. Немец проехался стоя на подножке. Когда за нами опустился шлагбаум, в небе показались бомбардировщики. Фашисты прилетели за новой порцией бомб.

– Как всё прошло, Петер Клаусович?

– Как по нотам. Этот Шумахер у них на особом счету. Любимчик командира эскадрильи. Но вот уже как две недели его покровителя-лейтенанта сбили и теперь бедолага пьёт. Его отдали бы под суд, но он со своим грузовиком стал чуть ли не единственным перевозчиком топлива. До сего момента это ему сходило с рук, всё успевал, теперь не уверен. Здесь базируется то, что не поместилось на аэродроме Боровское.

– Подождите, что вам лейтенант сказал про аэродром в Боровском?

– Он мне сказал: «Хоть на Шаталовском аэродроме всего три эскадрильи, именно мы задаём трёпку большевикам, тогда как целая эскадра в Боровском не может выполнить ни одной задачи, а отношение к нам, как к той шлюхе. Сначала забрали нормальный грузовик, а теперь просят у нас же заправлять их самолёты». Что ещё… концерт девятого числа будет, по случаю праздника (день урожая), больше ничего. О чём задумались, Алексей Николаевич?

– Я вот думаю, как иногда на самые трудные задачи находятся такие простые решения. Сломался грузовик и аэродром встал. Нет, топливо, конечно, в конце концов, привезут, даже докатят, тут верста всего до станции, но дорога ложка к обеду. Чуть не забыл, вы спросили прогноз погоды на шестое?

– Да, только точного ответа не получил. Никто не знает, смотрят на барометр и на небо. Метеорологи обещают жуткий мороз с метелью, они такой прогноз дают уже неделю.

Как и было условлено, Савченков вывел своих людей. Отряд перебирался на новое место. Не думаю, что это вызвало большую радость у красноармейцев. Все понимали, что уютная усадьба это перевалочный пункт, но где-то в глубине души надеялись, что переезд случится не сегодня. Как-никак, после лагеря они попали практически в санаторий. Трёхразовое питание, баня, относительно тёплый сарай, ежедневная учёба, кино по воскресеньям; в общем, почти как в воинской части, до войны. Теперь всё это им приходилось сменить на подземную галерею, где нет никаких удобств, сырость, холод, голод и неопределённость. Но это скрашивалось одним важным известием: скоро предстоит бой; а уж долгов к фашистам у бывших военнопленных накопилось изрядно. Савченков планировал к восьми часам добраться до хутора Афанасия, а оттуда вместе с хозяином самому осмотреть место их будущего лагеря. Посланная разведка уже обосновалась в штольне, доложив обо всех прелестях подземелья. И если зверь, роя себе нору, заботится как минимум о запасном выходе, то там его не было и рыть некогда. Любое неосторожное действие, связанное с демаскировкой, погубит всех и сразу, а значит, права на ошибку у отряда нет. Только не это его сейчас волновало. За последние дни он успел прочесть изрядную стопку разнообразных брошюр и просто подшитых фотокопий множества наставлений. Все они были по партизанскому движению, но одна страница отличалась от всего материала тем, что в ней упоминалась очень известная, но запрещённая фамилия Якир. «Бог не выдаст, свинья не съест», – решил тогда Савченков и продолжил читать дальше. Фёдор Якира ненавидел и искренне радовался, когда его расстреляли. Как он считал, было за что. Приятель отца служил в 45-й дивизии и многое порассказал об Ионе Эммануиловиче. Оказалось, ещё тогда кое-кто понимал, что нельзя было всецело исходить из того, что воевать придётся на чужой территории. И если даже такой мерзавец, как Якир, знал об этом, то почему остальные не обратили внимание? Дальнейшее чтение просто поставило его в тупик. Автор наставления пророчил, как будут вести себя командиры, попавшие в окружение. Стремление выбраться из глубокого тыла и выйти за линию фронта он считал грубейшей ошибкой, приводящей к потерям личного состава. Боеспособные подразделения обязаны переходить к партизанской войне, для чего по всей территории заранее должны быть созданы особые пункты сбора. И ведь нынешняя война это доказала, но почему-то всё было похерено. Как подсказывал жизненный опыт, кто-то за такие промахи должен ответить, и мысль о том, кто именно – не покидала Фёдора. Наконец, впереди, три раза мигнул фонарик, высланное охранение сообщило о безопасности движения. Савченков отдал команду:

– Дистанция два метра. Любой, кто вынужденно остановился, сразу принимает в сторону вместе с санками. Пошли.

Каждый боец, за исключением охранения, тащил за собой весь свой нехитрый скарб, размещавшийся на самодельных санях. Деревянные салазки и высокая плетёная корзина. Корзины имели отдельную историю. Хиславичи, помимо крупнейшей в регионе ярмарки, славились калганом. Этот корень используется при приготовлении знаменитых тульских пряников и варении церковного мира. Из года в год жители копали его, складывали в корзины и отвозили в Москву. Сколько это продолжалось лет – не известно. Но в два последних предвоенных года то ли калгана стала меньше, то ли тары сплели больше, так что в этих корзинах стали продавать картофель и прочие овощи. Опять же, хранить в яме удобно и доступ воздуха приемлемый, да и понравилось многим. В общем, скопилось у меня этих плетёнок видимо-невидимо. Теперь корзины перекочевали на санки. За последним в колонне бойцом следовала лошадка, та самая, которая привезла миномёты. Она же тянула самый тяжёлый и объёмный груз: боеприпасы с оружием.

Тук-тук-тук, тук-тук-тук – раздавался стук железа о дерево. Из будки выскочил Полкан, выставил перед собой передние лапы и, выгнув полумесяцем спину, сделал собачьи потянушки. Замер на несколько секунд, получая удовольствие, после чего сжался как пружина, топорща шерсть, вздрогнул, словно что-то сбросил с себя, не то остатки дремоты, не то какую-то вреднючую живность, и завилял хвостом, поглядывая на женщину. Слов: «Господи, какой убогонький, иди, кухня там» – не последовало, и дворовый пёс вновь заскочил в будку, гремя цепью. Хутор жил своей жизнью: дымила печная труба, кудахтали куры, иногда было слышно, как корова трётся боком о стойло. А где-то рядом, утопая в глубоком снегу, обходя стороной открытые места, шли люди. Точно по графику, к восьми часам группа разместилась на окраине опушки, маскируясь среди деревьев. Савченков с двумя своими командирами отправился к Афанасию. Оставляя по левую руку от себя тянувшийся до самого оврага огород, Фёдор пошёл прямо по картофельному полю, а дальше уже идя на звук стучащей лопатки. Рядом с овином встретившая их Серафима выгуливала порося, вернее отталкивала его ногой от корыта с сечкой. Фёдор поздоровался, передав поклон от Алексея, и вместо приветствия выслушал отповедь о пьяницах, аниках-воинах, горькой судьбе русской бабы и как ей все надоели. В процессе монолога стало понятно, что хозяина хутора дома не застать, силки на зайцев в лесу проверяет, зато есть поляк, пить не умеющий, а всё туда же, что и остальные мужики. Едва Савченков захотел возразить, как Серафима припахала его сопровождающих отнести в свинарник корыто, а сама, схватив порося за ухо, поволокла животное в хлев. Пока всё это происходило, со стороны бани объявился Афанасий. Дед украсил себя перекинутой через плечо верёвкой, к которой за задние пазанки были приторочены с пяток зайцев. Поймать такое количество «ушастых» в силки было невероятно, и знающий толк в охоте непременно бы поздравил счастливчика с таким успехом, но Савченков охотником не был. Он просто пожелал доброго утра, а Афанасий не обиделся, что с городского взять? Пройдя за хозяином в дом, Фёдор остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку. На столе, почти под самой божницей, откуда равнодушно созерцал хату посеребренный Николай-угодник, стояла пузатая бутыль с брагой. Возле неё, положив руки под голову, посапывал мужичок.

– Янек! Едриттвай коцынь, – выругался Афанасий, – сколько спать-то можно? Холера ясна, работы непочатый край, а ты, – дед приподнял бутыль на уровень глаз, оценил остаток и, махнув рукой Савченкову, сказал: – Пошли на двор, что ли. Сомлел полек. Оно и понятно, отколь силам взяться, коли как этот заяц, всё по кустам да по норам.

Мужичок вздрогнул, поднял голову, попытался привстать и рухнул на лавку. Затёкшие ноги не держали. Проводив рассеянным взглядом хозяина и его гостя, Янек снова уснул.

– Это тот польский беженец, который в урочище живёт?

– Уже нет. Николаевич просил приглядеть за ним, кабы не я, замёрз бы дурень. Еле в бане отходил. У него тут дочка поблизости, в Слободе приютилась. И её заберу. Нам-то чего старым? Два рта как-нибудь прокормим, а лишних рук в хозяйстве нетуть. Дуне пилу дёргать тяжело, да и Симка не каждый раз прийти может, а мне досок напилить надо. Вон, щели в хлеву с ладонь. Долго ли порося застудить?

Савченков слушал, и едва он пытался вставить хоть слово, как сразу понимал, не вовремя. Афанасий поведал про свои проблемы, про то, где уже болит и где скоро будет. Казалось, прервать монолог будет невозможно, но тут появилась Серафима с правилками для шкур. Дед сдал добычу, приговаривая, что к концу года точно на тулуп шкур насобирает и, оставив лыжи в стороне, потянулся за снегоступами.

– Ну что, Федя, ходи за мной, места покажу… красоты неписаной. В район давно, лет десять назад, писатель один приезжал. Не хухры-мухры, а целый граф. Как фамилия запамятовал, простая такая…

– Алексей Толстой?

– Ага, он самый, толстый. Значит, приехал и говорит: «Покажите мне места знатные». Там походил, сям побродил – не то. Скучно ему стало. Так вот, уже уезжать собрался. Мол, не зацепило душу. Много чего есть, а того, что надо, не увидел. Так бы и уехал. Слава богу, нашёлся один умный человек, подсказал, куда идти надобно. Той самой тропинкой, по которой я графа водил, мы и пойдём.

Савченков шёл за дедом и вглядывался в красоты природы, силясь вспомнить прочитанные им произведения Толстого. На ум ничего похожего не приходило, видать, не об этих местах писал граф. Вскоре Афанасий вывел отряд к урочищу. Показал Савченкову и командирам, где можно жить, где брать воду, а где дровами разжиться. Просил не обижать лосят, обращаться за советом и, забрав с собой коня, пошёл к хутору. За полчаса, пока все занимались осмотром территории, Фёдор, держа в руках карту, расставил наблюдательные посты, определил места хозяйственного и санитарно-гигиенического назначения, даже тупик в гроте под арсенал выделил. Их укрытие напоминало перевёрнутую вверх ногами ёлку. Главный тоннель и ответвления в стороны, некоторые из которых соединялись между собой. План этого лабиринта и держал Савченков, когда осматривал место под будущий медпункт. На бумаге всё получалось, но как только бойцы стали располагаться на отведённых местах, случился обвал. Серьёзный такой, с грохотом и треском опорных балок, которые словно тонкие спички, а не массивные брёвна, расползались по волокнам, лопаясь с каким-то прощальным хлопком. Тонны породы просто рухнули вниз, замуровывая галерею на десятки метров вглубь. То ли дерево подгнило, то ли ещё что-то, но люди стали с опаской поглядывать на потолок, ожидая продолжения. Карбидные фонари тускло освещали свод, а сверху закапали капли воды. Первое столкновение с реальностью, с так называемой жизнью в подземелье, показало, насколько далеки были его представления вместе с товарищем Наблюдателем об организации места базирования лагеря. Чтобы хоть примерно представить себе сложности, с которыми бойцам Савченкова пришлось серьёзно считаться, надо хоть раз спуститься под землю. Есть такой патологический страх, как клаустрофобия. До поры до времени он может и не проявляться, но стоит человеку стать свидетелем обвала, как в любых гротах, катакомбах и подземельях он начинает себя чувствовать неуютно. Это защитная реакция организма, которая возникает в угрожающих жизни условиях. Вроде каждый из отряда заглядывал в лицо смерти, и не раз, а шаг по тоннелю уже через силу. Нельзя сказать, что все враз запаниковали, пожалуй, сильнее всего их тревожила та общая неопределённость, когда всё приходится делать не так, как обычно, а на ощупь. Надо было срочно что-то придумать, и Фёдор объявил перекличку, требуя доклада. Шесть винтовок, несколько десятков ящиков с минами, весь запас бутылок с зажигательной смесью, патроны, это осталось по ту сторону сгрудившихся камней навечно. Слава богу, никого не задавило, а то и без того оставшиеся наполовину без оружия бойцы впали в уныние. Недаром говорят, что неудачи тоже отличаются друг от друга. Назовёшь ли, к примеру, неудачей то, что случилось несколько минут назад? Наверно, нет. Это было нечто больше, чем неудача. Пробравшись к главному тоннелю, люди остановились. Некогда широкий вход в грот перестал быть виден. Выжить после обвала, для того, чтобы узнать, что похоронен заживо, тут у самых бесстрашных руки опустятся. Каково же стало людское облегчение, когда впереди пробился узкий лучик света. Оставшийся снаружи караул стал раскапывать свалившийся сверху снег. Вскоре уже можно было различить широкий проход, и все потянулись на выход. Подойдя вплотную к обвалившейся стене, Савченков заметил переливающийся блеск. На уровне его глаз из породы торчал алмаз. Он походил на лесной орех, с таким же желтоватым оттенком, и когда Фёдор выковырял его, поднеся к свету, то мягкий медовый цвет буквально потёк по неровным граням. Словно испугавшись, что алмаз растает, кисть сжалась в кулак. Урочище расплатилось, а может, предупредило. Кто его знает?

К полудню на новой партизанской базе появился Илья, привёл лошадь, тащившую за собой доски. Отвязал поклажу и, забрав с собой восемь человек в помощь, отправился обратно. Оказалось, что с самого утра к хутору непрерывно носят разнообразный строительный материал. Мальчишки из Прилепова и Тростянки, кто своим ходом, а кто запрягая в салазки собак, перевезли уже пудов сто. Теперь требовалось всё это доставить в лагерь. Остаток дня партизаны провели в работе, время от времени сменяя посты. Укрепили свод, воспользовавшись оставленными с давних времён брёвнами. В поперечные балки ввинтили крюки, провели трубы дымохода, точно так, как было в сарае, где они жили ещё вчера. Повесили несколько керосиновых ламп, поставили нары вдоль стен, пару столов, утеплились и после того, как в галерее появились буржуйки, установили входную дверь. Лежбище (из-за спальных мест) выглядело так. За входной дверью находился некий предбанник, огороженный двумя кусками брезента, наподобие штор. За ним следовал пятнадцатиметровый тоннель, с нарами по обе стороны стены, заканчивающийся завалом и разделённый по всей длине тремя ответвлениями вправо и одним крошечным, похожим на келью, влево. В последнем расположился пункт связи. Радист умудрился подвесить гамак, сколотить полочку под радио и приспособить небольшой динамик, дабы все, а не только он через наушники, могли слушать вечернюю сводку Совинформбюро. Одно ответвление отвели под склад, так как встать там в полный рост не получалось даже у низкорослого Жоры, другое под лазарет, а в третьем разместился Савченков со штабом.

Поздно вечером партизаны, для порядка покопавшись в своих немудрёных вещичках, улеглись. Смена только собиралась идти на пост, а командиры уже закончили совещание. Хоть и на новом месте, однако после изнуряющей работы люди стали укутываться в одеяла, и уже минут через десять то тут, то там послышался здоровый мужской храп. Дежурная керосинка тускло освещала тоннель, кое-где были слышны тихие разговоры, но они раздавались всё реже и, наконец, совсем смолкли. Только Фёдору почему-то долго не спалось. Вроде и мыслей в голове особых не было, а глаза никак не закрывались. Вернее он опускал веки, а сон всё не шёл. Вспоминался дом, баба Зина, опиравшаяся на палочку, их вечерние споры на кухне. О чём они были? Савченков напряг память. Да ни о чём, так, по всякой мелочи. Хотя один, самый последний, его расстроил, так как закончился явно не в его пользу. Это было в мае. Он зашёл на кухню за чайником, а там уже шёл разговор о какой-то женщине, у которой в прошлом году обновилась икона, а в это лето сам Христос явился ей, мял в руках землицу и советовал напоить её кровью. Фёдор в ответ посмеялся и попытался найти поддержку у соседей, но не получил. И что странно, всегда поддакивающий слесарь Боря в теологическом диспуте встал на сторону бабы Зины, на полном серьёзе говоря, что Господь кому попало не покажется, знать, заслужила баба, а потом, поджав губу, проронил: «К войне то, точно к войне». Вот, говорят, Бога нет, а как на поверку, правда вышла. Как слесарь смог понять, а я нет?

С уходом группы Савченкова многое изменилось и у нас. На вечернем сеансе радиосвязи были получены шифрограммы, определившие статус партизан. Не то чтобы что-то переиграли, внесли кое-какие изменения. Нашлась «мудрая голова», которая поняла, как лучше использовать вооружённое формирование в тылу врага. Когда двое отдают приказы одному – в итоге не исполняется ни один. И если по линии Особой группы НКВД СССР всё было чётко и понятно, то попытку одновременно с диверсионной акцией провести собрание партийных организаций в Починках выглядело немного не к месту. Снова я остался с Петером Клаусовичем и Дайвой. Миномётчики не в счёт, за Лизой восьмого числа прилетит самолёт, наверно, и их с ней заберёт. Это она сама будет решать, так как в послании для сержанта госбезопасности эвакуация её сопровождающих была на её усмотрении. Хотелось бы, чтоб транспорт не порожняком прибыл, а привёз нужное нам, а не то что под боком оказалось. Запрашивал я не много, в основном взрывчатку, детонаторы и патроны. Насколько я помню, в первый год войны партизанам особо ничего и не перепадало. Соответственно и их победы исчислялись мелкими диверсиями. Но сейчас что-то изменилось и нам пообещали поддержку. И что интересно, количество груза будет соизмеряться не с нашими пожеланиями, а по каким-то нормам. О чём чётко указали в шифрограмме: «Снабжение будет осуществляться в соответствии с Циркуляром главного интенданта РККА и поставленными задачами». Так что, становясь на довольствие, партизанский отряд переставал быть таковым. Вольница закончилась. С одной стороны, это правильно. Тебе дают какие-то материальные ценности и хотят, чтобы их использовали строго по назначению. Но если посмотреть с другой, то сила партизан в постоянном манёвре и непредсказуемости. Партизан, как тот пацан, в драке между большими дядьками. Подбежит, даст подсрачник и с глаз долой. Стоит ему немного задержаться, как обиженный дядька отпустит щелбан мимоходом, и нет партизана. И если сегодня нужна верёвка, а не пулемёт, то на месте всяк виднее, чем из окна большого кабинета за тридевять земель. Но кому нужны объяснения, воспринимаемые как «плач Ярославны»? Вооружённое формирование Савелия Силантьевича переходило в подчинение Наркомата Обороны и становилось спецподразделением под командованием младшего лейтенанта Лопухина с сохранением прежних воинских званий. Видимо, приняли во внимание уничтожение двух броневиков с видеоподтверждением. На него возлагалась диверсия на железнодорожной станции. Сам Савелий временно возглавил районное подполье, со всеми вытекающими функциями, пока не пришлют более опытного руководителя, партийца. Группа военнослужащих во главе с Савченковым становилась ядром партизанского отряда и уходила в район Ельни. Командование определило новое место дислокации исходя из своих соображений. Скорее всего, там они были нужнее. А в качестве последнего аккорда партизанам вменялось оказать содействие в выполнении задания по прикрытию диверсионной группы 214-й десантной бригады, сиречь провести отвлекающую атаку на аэродром. Учитывая новые вводные и внезапную откровенность Лизы по поводу связника, пятого числа, через Савелия я отправил в отряд Савченкова весь имевшийся запас гранат с патронами и вызвал Фёдора на совещание. Сначала все посмотрели фильм, как я с Дистергефтом проводил разведку. После поработали над картой, определяя маршруты и под самый конец, в кабинете, над сооружённым на столе макетом склонились Савченков и Лопухин, передвигая оловянных солдатиков.

– В девятнадцать часов два минёра во главе с Василием Егоровичем, переодетые в форму полицаев, на санях подъедут к станции Энгельгардтовская. По распоряжению начальника района Шванде вы развозите подарки ко Дню урожая. Вручите немцам продукты с водкой и под предлогом мелкого ремонта санок останетесь там. Минут через десять-пятнадцать я подъеду туда на машине вместе с Петером Клаусовичем. Используя бесшумное оружие, уничтожаю охрану зенитного пулемёта, а вы захватываете бронемашину. В самом броневике немцы не сидят, греются возле бочки с огнём, но надо иметь в виду, что кто-то внутри может и оказаться. В этом случае не рискуйте, бросайте дымовую шашку в люк. Одновременно с этим, необходимо повредить провод телефонной связи. Он идёт по столбам вдоль железнодорожного полотна и заканчивается под крышей с правой стороны здания. Достаточно накинуть на провод ремень и, повиснув, оборвать его. Сколько немцев в самом здании, я не знаю. Удалось выяснить лишь фамилию начальника станции. Будем исходить из расчёта, что в карауле одно отделение и несколько служащих. В живых никого не оставляем, даже если работники станции гражданские. Бросаем гранаты и добиваем выживших. После зачистки я с Дистергефтом забираю оружие и уезжаю, а вы минируете железнодорожное полотно с водокачкой. Именно в таком порядке. Постарайтесь успеть до двадцати часов тридцати минут, то есть до проезда дрезины с обходчиками. Если не успеваете, лучше всё бросить и уходить.

– Понятно, – сказал Василий, – а когда взрывать рельсы?

– В двадцать тридцать пять. Взрыв на станции послужит сигналом к атаке аэродрома. Миномётчики Петра выпустят свои тридцать мин, а вы, Фёдор Константинович, откроете огонь из всех пулемётов в сторону ангаров. Ротные миномёты нацельте на восточный КПП. Оттуда немецкий зенитчик может по вам достать. Если кого-нибудь подстрелите, уже хорошо. Ваша задача отвлечь на себя противника. Как только «максим» расстреляет две ленты, сразу уходите. Думаю, поднятая по тревоге охранная рота из Шаталова станет вас преследовать. Посему заранее заминируйте двумя огнемётными фугасами дорогу, по которой будете отходить. Вы должны успеть проскочить между Мачулами и Боровкой до десяти, отставить, до двадцать двух часов, где соединитесь с обозом и сапёрами. А за завтра добраться до посёлка Кононово. Вот здесь, на реке Кочережка домик лесника. Там вас будет ждать Илья с запасом продуктов. Если потребуется, задержитесь на несколько дней. Лесник сведёт вас со связным подпольщиков, а что будет дальше, я уже не знаю. Вопросы есть?

– Да, – подняв голову от макета, сказал Савченков, – Как мы доберёмся до места, откуда начнём атаку?

– Пешком, по дороге. Это самый простой способ. Побудете несколько часов отрядом вспомогательной полиции. Даже оружие, за исключением пулемётов, прятать не придётся.

– Второй вопрос, в половине девятого уже темно. Наша позиция здесь, на берегу речки. Позади чистое поле. До ближайшего лесочка метров семьсот. В сторону деревни чуть меньше километра. Каким образом? Нет, не так, мы вообще имеем шанс оттуда выбраться? Зачем нас отсылают с нажитого места?

Видя, что я не спешу с ответом, Савченков предложил альтернативу:

– Прошу заметить, что ещё весь путь по незнакомой местности, может, лучше нам отойти назад, в урочище. А затем тихонько доберёмся до лесника?

– Согласен с вами, Фёдор Константинович. Но командованию виднее, раз отдан приказ о передислокации. Небольшие группы собирают вместе. Вас поведёт проводник. Савелий Силантьевич за мальчишку одного поручился. Сегодня вечером он на хуторе Афанасия будет. Теперь о позиции. Другого места, откуда вы можете вести огонь и куда-то попасть – нет. Если просто пострелять в сторону аэродрома, то толку от этого не будет. Вас должны заметить именно с этой стороны. Посему вынуждаю идти на риск. Подавят миномётчики зенитный пулемёт, всё обойдётся. Нет – придётся отходить под огнём.

Спустя час с пачкой белых повязок и документов, с новеньким ППШ на груди, Савченков покинул усадьбу. А через некоторое время, натужно поскрипывая полозьями, лошадка потянула тяжеленные сани, загруженные сверх всякой меры коробками с концентратами и консервными банками. Василий проводил её взглядом из окошка и спросил у меня:

– Получится?

– Нет.

– Тогда зачем?

– Бомбардировочная авиационная эскадра «Блитц», под командованием оберста Хайнриха Конради базируется на аэродроме Боровское. Я думаю, цель для диверсантов именно там. А нападение на Шаталовоский, скорее всего, просто отвлечение внимания от главного удара. Здесь, вокруг этих аэродромов, одних немцев пехотный батальон, а если посчитать разную шушеру, то на полк наскребается. Так что уходить Савченков будет из кулька в рогожку. Поэтому и сказал ему, чтобы только пострелял, а не так как написано в шифровке, невзирая на превосходящие силы противника «обозначить атаку с юго-западной стороны лётного поля, и если появится возможность, захватить аэродром, после чего уничтожить его инфраструктуру».

– То есть вы умышленно исказили приказ?

– Да. Потому что ребят просто перебьют. Отдавший распоряжение не знает, что у Савченкова один станковый и три ручных пулемёта. Два миномёта, наконец. Тем не менее посылает партизан в атаку, закидывать врага шапками, словно они полноценная пехотная часть. Ты помнишь, чем были вооружен мужики, когда оказался в Прилепово?

– Охотничьими ружьями.

– Думаешь, там не представляют, что может быть в качестве оружия у сбежавших из лагеря красноармейцев? Ладно, не бери в голову. Кто-то очень далёкий от армии, но весьма близкий к партийной номенклатуре, мыслящий довоенными мерками и просто не понимающий реальной обстановки вставляет свои пять копеек. Собрание им провести надо! Бляха-муха, громкая победа нужна. А то, что ради отчёта почти три десятка обученных бойцов полягут – так это долг выполнили? Хрен им. У Феди и так шансов остаться в живых – пятьдесят на пятьдесят. У тебя – ещё меньше. Давай подумаем, как ты со станции уходить будешь?

– Пойду к Демешкам. Оттуда на Хицовку, а там по Хмаре через Липки.

– У нас в этой деревне, – я подошёл к секретеру, вынул папку с надписью «Демешки», – бабка Агафья.

Так, муж умер в тридцатых. Сейчас ей пятьдесят один год, а я её бабкой называю. Хотя наверняка внуки есть, значит, бабушка по праву. Семеро детей, все проживали в Сталинграде, данных нет. Крепкая бабулька, до пятьдесят седьмого числилась в колхозе. Награждена медалью «Партизан Отечественной войны» 2-й степени. Силантьевич как-то обмолвился, что она в августе беглых красноармейцев у себя укрывала. Наш человек. Смотрим далее, сестра. Стоп, пометка о судимости. Проживает в Хицовке, дом двенадцать. Где там папочка по Хицовке? Смотрим. Э-э… нет. В этот дом, даже если приспичит, заходить нельзя. Полицай живёт, в сорок третьем его повесили. Две сестры, а какие разные судьбы.

– Василий Егорович, ты как назад возвращаться будешь, постарайся незаметно пробраться. Лишний раз по гостям к хорошим людям ходить не стоит. И ещё, жилеточку я тебе одну дам, ты прямо сейчас примерь её.

– Что за жилетка такая?

– На случай, если фриц ловчее тебя окажется.

– Такая, как на вас поддета?

– Почти. Твоя чуток легче будет. Не забывай, когда пешочком пойдёшь, каждый лишний килограмм трижды проклянуть успеешь.

– Спасибо за заботу.

Лопухин облачился в бронежилет, я подтянул, где надо, постучал по пузу для порядка и добавил, видя довольное лицо Васи:

– Только особо на жилет не надейся. От винтовки он, может, и не спасёт, но пистолетную пулю и осколки сдюжит.

– Тогда какой смысл? Фашисты почти все с винтовками. Но всё равно спасибо.

– Это не всё. Вместо ППШ, который ты Савченкову отдал, возьмёшь мой автомат.

На стол перед Васей лёг «Бизон-2Б». Показав разборку и вкратце рассказав основные его данные, мы пошли к реке, провести пробные стрельбы. Младший лейтенант расстелил брезент и за минуту опустошил шнековый магазин, стреляя то очередью, то одиночными, словно играясь с курком, отсекая по три патрона, удивляясь лёгкости и простоте оружия. Оно и понятно, разница в весе по сравнению с ППШ существенная, об остальном и говорить нечего. Отстрелявшись, он отсоединил магазин и с моей помощью принялся его снаряжать. Незнакомый, но явно понравившийся автомат, Василий повесил за спину и стал сгребать гильзы в парусиновое ведро, приговаривая:

– Как я понимаю, экспериментальная модель. Небось, стоит как пушка?

– Скажем, чтобы её добыть, самолёта или танка фрицы не пожалеют. А за рацию твою генерала отдадут. Причём на выбор.

– У вас, товарищ Наблюдатель, что ни оружие, так сразу понимаешь, отчего его в войсках нет. По мне, так лучше сто винтовок на заводе сделают, чем одну вашу.

– Как сказать, иной раз такой вот коротенький пистолет-пулемёт, да в умелых руках, гораздо полезнее ста винтовок будет. Знаю, ты можешь возразить, мол, у каждого оружия свои особые возможности, но поверь мне на слово, очень многое зависит от обстоятельств. А они завтра будут таковы, что тебе придётся стрелять очень быстро и противник будет в нескольких шагах, а может, и в ста метрах от тебя. Это, – показывая на «Бизон», – можно под тулуп спрятать, и запомни, солдат, подсознательно не ожидает никакой пакости от людей без оружия. Когда подъедете на станцию, демонстративно держи руки на виду. Про нож на поясе забудь, веди себя, словно к друзьям-товарищам в гости пришёл, и сапёров предупреди, чтоб не учудили чего-нибудь, когда мы с Дистергефтом в немецкой форме появимся. Как только я произнесу: «флигерварнунг», фрицы инстинктивно задерут головы вверх, в поисках самолёта, вот тогда и начнёшь действовать. Всё понял?

– Так точно.

– Тогда до завтра. Передай Силантьевичу, чтобы сена не пожалел. Лошадку в ближайшие дни кормить будет нечем.

Шестого ноября чёрная «эмка», пропустив на переезде прочухивающий железнодорожный состав, слегка покачиваясь, скрежеща цепями колёс по рельсам, съехала с насыпи и свернула к станции. Вечерело, непотревоженные ветром облака скапливались на горизонте, сливаясь в гигантскую тучу, готовую поглотить небо и засыпать землю рыхлыми белыми хлопьями. По заснеженному полю струилась позёмка, иногда с протестующим воем вздымаясь вверх, закручивая спирали. У обрезанной двухсотлитровой бочки, с еле полыхающими языками пламени и жиденьким дымком, над которой на самодельном вертеле из шомпола была закреплена распластанная курица, крутилось четверо немцев, держащие в руках бутерброды с салом. Они стукали по спине своего товарища, захлёбывающегося в натужном кашле, и давали советы: «Ду мах дих мех шонен, Михаэль. Да хает ду каин Ойропа»[6]. Рядом с ними стояла запряжённая в сани лошадь, у хомута которой суетился мужичок с белой повязкой на руке, ремонтируя супонь. Ещё один «белоповязочник» держал животное под уздцы, прислонив свою голову к уху коня, словно успокаивал того. Третий же, разместив на выступающей части броневика стаканы, разливал в них что-то из бутылки. Когда машина медленно подъезжала к саням, немцы уже закусывали, и как только она поравнялась с броневиком, и из салона блеснули погоны гауптмана, недавно кашлявший унтерфельдфебель чуть не подавился куском сала. Не потому, что за рулём был обер-офицер, хотя и его присутствия уже было достаточно для хорошей взбучки, на заднем сиденье восседал пассажир с алыми генеральскими петлицами. Не отрывая глаз от вводящих в состояние ступора петлиц, немец судорожно стал поправлять подсумок, опустил воротник на шинели, спохватился, что оставил автомат на броне, рядом с водкой, и, повинуясь вбитому ещё в учебном полку трепету перед плетёными погонами, вытянулся в струнку. Не сговариваясь, солдаты повторили за ним. Разливавший до этого водку полицай вдруг попятился назад, стараясь скрыться за броневиком и исчезнуть вообще, словно и не было его тут. Чёрный автомобиль проехал чуть дальше, притормаживая у здания станции.

События, которые предстали передо мной, порадовали. Подъезжая, я заметил, что торчащий из-за мешков с песком зенитный пулемёт покоится на треноге в гордом одиночестве с бюстгальтером на стволе. Возле него никого не было. Весь караул собрался у броневика, предаваясь распитию и поеданию привезённых подарков. От подобного разгильдяйства у Клаусовича чуть не слетело пенсне. Такого отношения к караульной службе он не помнил со времён брожения в армии, поддавшейся революционной заразе. Он уже вошёл в роль генерала и собирался устроить разнос, если потребуют обстоятельства, но лишь зло усмехнулся.

– Это не солдаты, – произнёс он, – уму непостижимо.

– Это оккупанты, Петер Клаусович. И ведут они себя как хозяева жизни. Видите, как победы отмечают?

Я вылез из машины, посмотрев сначала на початую бутылку, затем в сторону развевающегося как флаг женского белья и остановил взгляд на вытянувшегося по стойке «смирно» ближайшего ко мне немца. Указав на него пальцем, строго произнёс:

– Унтерфельдфебель, цу мир!

Немец живо подбежал и начал представляться по прибытии:

– Унтерфельдфебель Штельцер мельдет зихь ви бефолен, херр гауптман.

Демонстративно принюхиваясь к водочному запаху, я скривился и процедил сквозь зубы:

– Тринкер[7].

Оставив его стоять у крыльца станции, я направился к зенитному пулемёту и сорвал со ствола бюстгальтер. За мешками послышалось шевеление. Правая рука опустилась в карман шинели и ладонь обхватила рукоять пистолета. Обойдя матерчато-песчаное чудо фортификации, я столкнулся с пулемётчиком, ловко застёгивающим ремень поверх караульного тулупа. В углу стояла такая же, как возле броневика, бочка, на утоптанном снегу разбросана солома, а на скамеечке, прячась за наброшенное сверху грязно-серое одеяло, в стену из мешков вжалась чья-то фигура. Мне были видны лишь валенки тридцать пятого или чуть большего размера. Детские. Глушитель пистолета упёрся в грудь немцу. Он успел скосить глаза на мою левую руку, схватившую его за воротник, и больше ничего. Звука выстрелов практически было не слышно. Ноги пулемётчика надломились, и он стал сползать на заботливо постеленную солому. Не всегда пословицы верны. Видать, не знал немчура, что на каждую хитрую… а вот в того, кто под одеялом, я выстрелить не смог. В голове вроде как возникла картинка, что пули прошили материю, даже вмятинки на ней появились, но это было не так. Нельзя детей убивать. Ни одна идея, кровная месть или война не стоят того. Развернувшись, я вышел из укрытия, держа руки за спиной, делая вид, что что-то рассматриваю в небе, и крикнул:

– Ахтунг! Флигерварнунг!

Одновременно с этой командой два лязгающих звука затвора и сопровождающие их хлопки от выстрелов уже не имели значения. Тело унтерфельдфебеля отбросило на крыльцо, и глухая автоматная очередь за углом слилась с немецким матом. Спустя пару секунд из здания станции выбежало двое солдат, угодивших под мои прицельные выстрелы. Полуоткрытую дверь попытались захлопнуть изнутри, и я выпустил остаток обоймы в сокращающуюся щель, щербя доски косяка. Быстрая перезарядка, и едва патрон оказался в стволе, как Василий уже без тулупа, подбегает к окошку и бросает в него немецкую каску, отправляя за ней две гранаты. Хлопки взрывов раздаются практически одновременно, стёкла осыпаются и любезно распахнувшаяся от ударной волны дверь приглашает зайти внутрь. Дальнейшее действие мы с младшим лейтенантом отрабатывали не единожды. Сапёры брали на прицел крыльцо, а мы с Васей пробирались через окна и сразу падали на пол. Так получилось и в этот раз. Внутри нас ждала натуральная каша из разбитой мебели, обрывков проводов, забрызганных кровью листов бумаги. Всё это на фоне клубящегося дыма над потолком, стремящегося скорее покинуть дом с мертвецами. У двери, на спине лежал мужчина в путейском серо-голубом кителе, возле него валялась форменная фуражка, а у меня перед носом чёрная пуговица с потёртым изображением паровоза. Справа от меня подпирал шкаф немец в белой нательной рубахе и брюках с подтяжками, он держался обеими руками за живот и судорожно хватал ртом воздух. Из рассеченного осколком горла хлестала кровь, и его попытки сделать вдох оказались предсмертными конвульсиями. Он уже умер, а тело ещё пыталось ухватиться за жизнь. Чуть дальше, где на стене висла карта железной дороги, прислонившийся к столу человек с широко расставленными ногами, словно он присел на пол отдохнуть, и склонил подбородок на грудь, только отдых у него похоже вечный. Из раскуроченной головы виден мозг с осколками ослепительно-белых костей. Меня чуть не стошнило, как из флигеля раздалась серия пистолетных выстрелов. Кто-то палил наугад, в сторону дверного проёма. Опомнившись, я высунул пистолет за косяк и не глядя стал стрелять в ответ. Тем временем Вася кувыркнулся как колобок к столу, и последний немец замолк с коротким всхлипом после длиной очереди, закончившейся сухим щелчком. Вроде всё. Мы поменяли магазины и вошли в помещение флигеля. В пристройке оборудована казарма. Раньше здесь обитал железнодорожник с обходчиками, а теперь немцы. Вернее, они тоже в прошедшем времени. Два трупа, причём один чуть не вылез через узкое окошко. Про то, что из здания станции можно было выбраться через флигель, я не знал. Атаковал бы я с этой стороны, избежали бы ненужной перестрелки. Но это уже не важно. Контрольные выстрелы и караул железнодорожной станции уничтожен. Надо спешить. С момента начала операции часики тикают, с каждой секундой сокращая отведённое нам время. Однако у нас всё расписано: я собираю оружие, а младший лейтенант побежал к санкам, пора минировать.

Как только пулемёт Драйзе с запасными магазинами был погружен в автомобиль, мы с Петером Клаусовичем переоделись и уехали к аэродрому. Колёса на переезде забуксовали, я скатился назад и, набрав скорость, буквально перелетел насыпь. Меня всё ещё трясло. Перед глазами до сих пор стояло заплаканное лицо молодой миниатюрной женщины, сестры железнодорожника, найденной мною у зенитчика, и её дрожащие губы, шепчущие: «За что?» Проклятущая война, мать её. Немца своего она пожалела. Брата – нет, он для неё недалёкая сволочь; сдох, и поделом. Жизнь ей личную мешал устраивать. А вот Гоззо, наоборот, хороший и ласковый; домой к себе обещал после войны отвезти, шоколадом и вином угощал. Ну не дура? Смотрит на меня и вдруг как прыгнет с кулаками. Для неё я убийца, и все объяснения не стоят ничего, пустой звук. Да и не собирался я объяснять. Горбатого только могила исправит. Выстрелил я в неё, а сейчас и не знаю: правильно я поступил или нет. Не пустили бы мы к себе домой фашистскую гадину – не случилось бы этого, а так… Конечно, я очень далёк от мысли изображать из себя невинного агнца: в той жестокой ежедневной борьбе за жизнь, которая идёт по всей Смоленщине, агнцев не осталось – вымерли.

Отъехавшую «эмку» бойцы проводили осуждающим взглядом. Просто так, расстрелять женщину, пусть и спутавшуюся с врагом, в их понимании – сродни чему-то ужасному. Один из сапёров с сумкой на груди и немецкой каской на голове (для маскировки) стал накладывать скобки на рельсы, вставляя в специальное незамысловатое крепление тротиловые шашки: большую и малую, подбивая их деревянным клинышком, чтобы прилегали плотнее. Шестьсот грамм на одну закладку, больше не надо. Даже таким малым зарядом рельс будет повреждён и его придётся менять или сваривать термитом. А чтобы разорвать на куски, пятью кило не обойтись, но у нас столько взрывчатки нет. За полчаса было поставлено два десятка мин с идущими от них проводами, и в случае подрыва сто двадцать метров железнодорожного полотна уже негодны, что означает сутки простоя на участке между Рославлем и Починками. Пусть это произойдёт не на стратегически важной дороге, но и не на поросшей же мхом и бурьяном узкоколейке совершается диверсия. Каждые два часа здесь составы проходят. Много это или мало? Сложно дать полную оценку. Одно я знаю точно, завтра на каком-то участке фронта противник останется без подкрепления, снарядов, патронов и многого того, что так необходимо для ведения наступления. Значит, красноармейцам в окопах, хоть на одни сутки станет немного легче. И это – наша соломинка на хребет верблюда вермахта.

Второй сапёр в это время заминировал броневик бутылками с зажигательной смесью, пока Василий освобождал его от оружия. Любое открытие дверцы люка привело бы к немедленному подрыву инициирующего заряда, что повлекло бы за собой воспламенение содержимого в бутылках. А уж после такого теплового воздействия ни одна ремонтная мастерская бронетехнику не примет. Аналогично поступили и с водокачкой. По своей сути, это бревенчатый домик в два этажа с тысячелитровой ёмкостью и гофрированным шлангом-выстрелом вместо гидроколонны сверху, да помпой для забора воды с запасом антинакипиновых брикетов снизу. Взрывать его без смысла. Проще поджечь, только вот костерок сейчас абсолютно лишний. От станции до аэродрома недалеко, на улице уже темно и демаскировка только помешает пулемётчикам Савченкова. Всё должно быть сделано вовремя. Сапёр это знает, поэтому оставшиеся бутылки с КС соединены с последним двухсотграммовым брикетом тротила и замкнуты с остальными зарядами. Провода собраны в жгут и подключены к нехитрому устройству с пузатым будильником. В двадцать часов тридцать пять минут, то есть через четверть часа батарея замкнётся, и электрический ток побежит по проводам, на электродетонаторы. Все заряды взорвутся одновременно, так, по крайней мере, должно быть. А пока, нахлёстывая лошадку, партизаны-подрывники направились в сторону Васьково, где недалеко от ложной взлётной полосы соединятся с основными силами. К этому времени в точке сбора Савченков уже должен выставить заслон из автоматчиков, на случай преследования или внезапного действия роты охраны ложного аэродрома. Вероятность такого события минимальна, охрана не имеет права покидать вверенный ей объект, но кто знает, что может взбрести в голову её командиру? Вдруг на такой вариант у него предусмотрена какая-то директива. Так что, говоря: «бережёного бог бережёт», это именно на этот случай. Тем не менее, как ни спешили подрывники, а прибыть на место сбора до начала операции не успели. Полторы версты по дороге и по полю это разные вещи.

В половине девятого со стороны Починок на «железке» появилась дрезина. Ремонтники остановились, словно почувствовали какую-то неисправность, слезли, вернулись на пару метров назад, посветили керосиновым фонарём, что-то подкрутили огромными ключами, и, не успев вернуться к своей «тарантайке», попадали в снег. Насыпь вздрогнула, рельсы подпрыгнули, а железнодорожная станция в один момент осветила всю округу в радиусе с полкилометра. Буквально в следующую секунду, когда ещё от серии маленьких взрывов, слившихся в один протяжный бабах, в ушах стоял гул, воздух разорвался пулемётным рокотом, заглушившим вой мин.

Над лётным полем завыла сирена, взлётная полоса вдруг осветилась ярко-белым ослепляющим светом. На фоне спускающегося на парашюте «светлячка» восточный КПП аэродрома, как магнит притягивающий железо, впитывал в себя трассеры пуль, летящие со стороны реки Свеча. Будка с телефоном развалилась на отдельные доски и щепки, а чуть севернее зенитная двадцатимиллиметровая пушка, покоящаяся под маскировочной сетью, украшенная еловыми лапами, обросла чёрными султанчиками разрывов. Сначала с недолётом, затем гораздо левее, но вскоре мина ротного миномёта умудрилась залететь прямо под станину, а вслед за ней прорвалась вторая. Если кто и находился в этот момент у пушки, мало им не показалось. Больше удачных попаданий не было, зато наконец-то отметился миномёт Петра. Одно из деревянных строений аэродрома, где ремонтировали двигатели, вдруг потеряло часть крыши, а затем и вовсе загорелось. С десяток мин упало недалеко от автобуса, но ни один осколок даже не повредил его. Это совпало с ослабевшим пулемётным огнём, который спустя несколько минут стих совсем. Немцы ответили с явным запозданием и как-то вяло. По берегу реки было выпущено несколько очередей, больше для профилактики, нежели с целью кого-то уничтожить, и когда казалось, что дерзкая атака уже отбита, на аэродроме вновь началась стрельба. Где-то на северо-западе затрещали автоматные выстрелы, с характерным трурруру немецкого пулемёта МГ. Перестрелка периодически затухала и временами вспыхивала вновь, но звук от немецкого оружия слышался всё чаще, а вместо автоматов уже отвечали пистолетные выстрелы. Вскоре и они прекратились. Сирена захлебнулась, выдавив в конце своей песни какой-то стон и вместо капонира, расположенного недалеко от железнодорожной ветки, образовался маленький огненный гриб. Как только желтовато-оранжевый шар растворился в чёрном дыму, в небо выстрелила двухсотлитровая бочка, за ней подлетела ещё одна, и ревун вновь завыл, сообщая о новой опасности.

Младший лейтенант Лопухин услышал шум боя, когда он был уже в двух верстах от железнодорожной станции. Отметив на карте, оставленной за спиной растянувшийся вдоль дороги десяток дворов деревни Демешки, он сунул бумагу во внутренний карман полушубка и, оттолкнувшись палками, спустился с пригорка в распадок. При лунном свете кое-как, следуя по компасу и еле заметным ориентирам, неспешно, больше смотря под ноги, чем по сторонам, за час можно было добраться до русла реки. А там уже проще. По льду он запросто дойдёт до Даньково.

«Жаль, что другого способа передвижения зимой в тёмное время суток ещё не придумали, – рассуждал Василий, скользя короткими лыжами. – Научиться бы летать на автожире, как в том справочнике. Враз бы в Прилепово оказался».

Благополучно миновав несколько одиноко стоящих берёз, под сенью которых в страду отдыхали крестьяне, он выехал на заснеженное льняное поле. Посмотрел на часы, проверил стрелку компаса, поставил дежурную метку на маршруте. Сейчас придётся поторопиться. Открытый участок местности в четыре сотни метров лучше пробежать. Палки с силой воткнулись в подушку снега и как в детстве, на школьных соревнованиях, он буквально выстрелил со старта, промчавшись чуть ли не на одном дыхании до молодого ельника. Здесь намечался первый пятнадцатиминутный привал. Не снимая лыж, младший лейтенант скинул рюкзак, отстегнул скрученный в рулон коврик, расстелил на снегу и уселся. Развязав шнуровку горловины, он вытащил термос и, налив в стакан горьковатого кофе, стал маленькими глотками пить. После напитка таблетка глюкозы показалось приторной и никак не проглатывалась, тем не менее, разжевав, Лопухин спрятал термос обратно и решил проверить, как работает «ночной» бинокль. Аккуратно вынув ценный прибор, он снял предохранительные колпачки и приставил оптику к глазам. С таким же успехом можно было просто прикрыть лицо ладонями. Кроме темноты ничего видно не было. Вспомнив про «волшебную» кнопку, включающую питание, младший лейтенант выругался про себя и, сделав всё, как положено, осмотрел поле. Вроде бы всё чисто, но что-то смазанное промелькнуло в окуляре. Голова с биноклем повернулась в сторону, где как показалось, было замечено подозрительное движение.

«А это кто?» – спросил себя Вася, заметив пару фигур, пробиравшихся по глубокому снегу не гуськом, шаг в шаг, а как запряжённые в двойку кони.

Люди шли параллельно его следам, явно не замечая оставленной лыжни, и были уже в двухстах шагах от лесочка. Подкрутив резкость, Лопухин понял причину нерационального передвижения. Одетые в белые маскхалаты фигуры что-то тянули за собой. Быстро смотав коврик, Василий покинул место отдыха, отойдя вглубь ельника, где затаился. Мало ли что за люди? Как говаривал товарищ Наблюдатель: «Всегда найдётся человек, который что-то видел, что-то слышал, что-то знает – главное, правильно спросить». «Пусть себе дальше идут. Они меня не видели, да и я не заметил», – рассудил Лопухин.

Два человека остановились в десяти метрах от прячущегося младшего лейтенанта. Судя по дыханию, они очень устали. Ближний к Василию отсоединил магазин от автомата и принялся снаряжать патроны, второй склонился над волокушей и по лесочку пронёсся запах спирта.

– Оставь, не переводи продукт, – устало сказал первый с сильным кавказским акцентом, когда вместо «е» слышится «э» и обязательно придыхательный «х», – только хуже сделаешь.

– Так больно ж, наверно. Тебе б ноги перебило, за морфий глотку бы драл, – осипшим и немного писклявым голосом ответил второй.

– Заткнись! Много ты в своей жизни видел?

– Сколько видел – всё моё, – дерзко возразил второй.

– Глупый ты ещё, оттого, что молод. Жизнь, она человеку один раз дана, а я ещё много чего в ней успеть хочу, и тварям фашистским холку намылить, и жену с детьми обнять, и виноградник новый посадить, а с ним мы и версты не пройдём. Нагонит германец. Не сегодня, так завтра. Только завтра у нас сил меньше станет. Не жилец он уже, крови много потерял. А за эту фляжку со спиртом ты в любом месте кусок мяса с хлебом получишь, и пару суток идти сможешь.

– Шкура ты! – произнёс в сердцах второй.

– Знаю, – первый приподнялся с колен, вставил диск в автомат, повесил оружие на шею и стал срезать лапник, – когда-нибудь и тебе придётся делать выбор между жизнью и смертью. Я выбираю жизнь твою и мою, отдавая его.

– Товарищи, – чуть слышно сказал третий, – послушайте меня.

– Говори, Коля, – сказал склонившийся над раненым.

– Оставьте пистолет, пожалуйста.

Мужчина с автоматом вынул из кобуры револьвер, проверил барабан и положил оружие на грудь раненому со словами: – Пять пуль, больше нет.

– Прощайте, товарищи. Не поминайте лихом.

– Прощай, Коля. Я тебя лапником укрою. Не держи зла на меня, нам ещё задание в Боровском выполнить надо, а одному мне мину не взорвать.

Василий проводил взглядом ушедших, выждал ещё с пару минут и тихонько подошёл к раненому со стороны спины. Щелчок взводимого курка заставил его вздрогнуть. Приподнявшийся на волокуше и прислонившись к стволу дерева человек выставил перед собой револьвер, всматриваясь в темноту заснеженного поля.

– Не стреляй. Я свой, – произнёс Вася.

– Не подходи, – вращая головой, сказал раненый, – гранату взорву.

– Николай, нет у тебя гранаты. Только револьвер с пятью патронами. Слышал, как вы говорили. Я младший лейтенант Красной Армии Лопухин. Помочь тебе хочу. Но если ты против, могу и уйти.

– Товарищ младший лейтенант, уходите. У меня две ноги прострелены, немцы за нами по пятам шли, чудом оторвались. Я уж тут как-нибудь сам помру.

– Спокойно, я к тебе с левой стороны подхожу. Русские своих не бросают, слышал про такое?

– Слышал, только…

Не закончив фразы, Николай потерял сознание. За несколько минут при свете фонарика Лопухин осмотрел ранения. Оба сквозные. Одна пуля пробила прямую мышцу бедра, чуть выше колена, вылетела и повредила медиальную. Какие именно мышцы пострадали, Вася даже не догадывался, для него это было ранение в ноги, но то, что делать в этих случаях, он помнил наверняка. Вытряхнув из рюкзака аптечку, он сделал два укола, обработал раны йодом и наложил новые повязки. Познания на этом заканчивались. Дальнейшее оказание медицинской помощи предусматривало стационарное лечение. А большего от него в данный момент и не требовалось. Оставалось подготовиться к транспортировке. Стащив с раненого прохудившиеся ботинки, Вася обнаружил, что только благодаря наличию сена в них, Николай не обморозил себе ноги. Пришлось пожертвовать своими запасными шерстяными носками. После того, как был извлечён спальный мешок, рюкзак похудел наполовину. Теперь предстояло засунуть в него лежавшего без сознания красноармейца. С горем пополам и с этой задачей Василию удалось справиться. Привязав верёвку к ремню раненого и пропустив её за спиной, Лопухин застегнул спальный мешок и, накинув петлю себе на грудь, потащил тело за собой. Скорость передвижения упала втрое. До русла реки он добрался только через час, но в Даньково идти было нельзя, с таким грузом за собой, в случае контакта с оккупантами, никакие аусвайсы и полицейские повязки не спасут. Единственный маршрут, пусть и очень рискованный, лежал в обход деревни с запада. Фактически он возвращался к аэродрому. Почти в полночь, не чувствуя рук и ног, Василий вышел к дороге. Погода ухудшилась, задул стылый северный ветер и повалил снег. В бинокль уже ничего нельзя было рассмотреть. Ориентируясь только по компасу, он из последних сил перетащил Николая через дорогу и уткнулся в табличку, прибитую к шесту. Подсветив фонариком, он прочёл: «Achtung Minen».

«Что за чертовщина, – подумал Лопухин, – откуда здесь мины?»

Простояв с минуту, младший лейтенант освободил себя от петли, буркнул Николаю, что ненадолго отлучится, и вернулся на другую сторону обочины. Отыскать похожую табличку не составило труда. Они стояли через каждые сто шагов, причём в сторону Шаталова уже тянули колючую проволоку и возле дороги лежали приготовленные колышки. Скорее всего, демонстрация предупредительных надписей была рассчитана на запугивание местных жителей, случайных путников и партизан, но полностью исключить отсутствие мин было нельзя. Ведь в паре километров крупный военный объект, да и шталаг на несколько тысяч человек. А если так, то Василию просто повезло, так как сам того не зная, он прошёл между незаконченными рядами «колючки» и не подорвался. Хотя какой там повезло. Пройти по минному полю и живым остаться – сродни как в рубашке родиться. Знать, не дремал ангел-хранитель, поглядывал из небесной канцелярии. Но было в этой доли везения и нечто человеческое, а именно расчётливость и бережливость немецких минёров. Задействовали бы они натяжной взрыватель, лежал бы сейчас младший лейтенант на поле. Убежать от «шпрингмины», снискавшей славу одной из самых эффективных, практически невозможно. Выскакивает эта «зараза» из земли на высоту полутора метров и взрывается, неся смерть и увечья вокруг, а человеку, её зацепившему, одного из трёхсот шестидесяти пяти металлических шариков будет достаточно. Видать, экономия супостата и подвела; мины в земле, следовательно, для лыжника опасности не представляют. Слишком малое он оказывает давление на снег. А дабы не изводить нервную систему, первые десять метров от дороги можно и лыжной палкой перед собой потыкать. Решив для себя идти дальше по выбранному маршруту, Лопухин вернулся к раненому. Николай был в сознании и попросил пить. Василий достал термос, напоил, сунул в рот таблетку глюкозы, спросил, есть ли в чём надобность и, перевернув набок спальный мешок, подсобил. Как только с надобностями было покончено, перехватив лыжную палку у кольца, и открутил наконечник. В руке оказался примитивный щуп. Светя фонариком и тыкая перед собой палкой, буквально перфорируя будущую лыжню, Лопухин преодолел около пятнадцати метров и по своим следам вернулся назад, за Николаем. Перетащив его где-то до середины проложенной по минному полю дорожке, он замер, с большака послышался шум мотора. Грузовик с характерной молнией на решётке радиатора и красными крестами на фоне белых кругов, ехал медленно, освещая тусклым светом одной фары падающий большими хлопьями снег. Поравнявшись с залёгшими на снегу, «Опель» начал притормаживать, нырнул передним колесом в выбоину, прибавил оборотов и поехал дальше, к Починкам. Василий выдохнул с облегчением, поставил оружие на предохранитель и стал приподниматься с лыж, на которых лежал.

– Знать, наделал Савченков дел, раз немчура своих раненых по ночам возить стала. Не иначе кого-то важного подстрелили, – сказал Лопухин, обращаясь к раненому.

– То наша работа, – чуть слышно ответил Николай.

– То есть?

– Да то и есть. Постреляли мы лётчиков или кто там в казарме был.

– Каким образом?

– Секрет то, младший лейтенант. Я тебе и так лишнего сболтнул, оттого, что ты мне наган оставил. Знать, доверяешь. Слушай, а как ты в лесочке оказался?

– Думаешь, только у тебя секреты есть? Ну всё, харэ трепаться.

Полтора километра до разделяющей поля лесополосы, таща за собой раненого, лежащего в спальном мешке, Лопухин преодолевал час. Там впервые за весь вечер он съел горячую пищу: подогретую на спиртовке банку каши с мясом. Таблетка с сухим спиртом никак не хотела загораться. Прикреплённый сбоку зажигательный состав – прогорел без толку, и пришлось воспользоваться сложенными головка к головке по пять штук вместе спичками. Половина банки досталась раненому, но того после пары ложек потянуло в сон, сказывалось действие укола. Отдохнув, по времени, за сколько можно успеть выкурить сигарету, младший лейтенант вновь взялся за поклажу. Казавшаяся такой безупречной идея отказаться от самодельной волокуши из еловых лап, положившись на гладкую поверхность материала спальника, всё больше, с каждым шагом переставала быть такой. Снег усиливался, спина взмокла, хотелось идти с расстегнутым полушубком, но буквально через минуту грудь начинала стыть. Всё чаще из горла вырывался неприятный влажный кашель, через нос стало трудно дышать. Василий чувствовал, что начинает заболевать, а поле всё не кончалось и обозначенного на карте спасительного леса, где можно было укрыться от пронизывающего ветра, не было. Сто шагов – остановка. Ещё сто – пятиминутный отдых с попыткой рассмотреть округу в бинокль. Своё местоположение младший лейтенант представлял только приблизительно, где-то между Даньково и Киселёвкой. Более точно он определить не мог. Когда на часах было четверть третьего, они уткнулись в лесной массив. Если бы у него была возможность посмотреть на него не просто окрест, а сверху, то он увидел бы, что лес раскинул свои владения на несколько квадратных километров, как спрут. Эта схожесть с морским моллюском ещё больше подчёркивалась по краям. Неглубокими, не больше получеловеческого роста, но продолжительными и извивающимися, словно щупальца овражками, только вместо присосок в них росли осины. Отсюда начинался один из притоков Хмары, и ручейков с криницами здесь без счёта. Поднатужившись, Лопухин дотащил раненого до плотно растущих, вытянутых в небо, как копья некой лесной рати, стволами деревьев, окружённых рядом сиротливо прижившихся трёхгодовалых ёлок. Стянул рукавицу, обслюнявив палец, определил направление ветра, утоптал площадку, снял лыжи и воткнул палки глубоко в снег. В этом месте можно было стать на ночёвку. Оно мало чем отличалось от других крохотных полянок: разве что сломанной то ли шальным снарядом, то ли бомбой и склонившейся к самой земле, державшейся на нескольких волокнах и лишённой коры осиной да обилием хвороста. Расчехлив топорик, минут через десять, подсвечивая фонариком, Вася наудачу отыскал и срубил два сухих деревца, изготовив из них несколько жердей. Одну, двухметровую, просунул в темляки палок, из четырёх сложил подобие каркаса кровати, а остальные прислонил под углом к первой, образуя скелет навеса. Ещё полчаса ушло на сбор хвороста, разжигание костра и приготовления ложа. Перетащив туда Николая, он подбросил остатки дров в небольшой костёрчик и уже при его свете закончил делать навес, повесив полиэтиленовую плёнку, закрепив её прищепками и прижав лапником. Теперь они были защищены от ветра. После этого он достал из кармашка рюкзака струнную пилу и с её помощью, примерившись на глазок, распилил поваленную осину пополам, подтащив брёвна к навесу. Кое-как, конечно, не так ловко, как учил Савелий Силантьевич, а гораздо медленнее и неуклюже стесал с более толстого ствола несколько сантиметров древесины и соорудил возле лежбища что-то похожее на нодью. Угли маленького костра пошли на её розжиг. Перед сном Василий проверил раненого. Тут и без градусника было понятно, что у Николая поднялась температура. Размотав бинты с его ног, он выдавил из тюбика противовоспалительную мазь, обмазал края пулевых отверстий, которые вновь стали кровоточить, и наложил повязки. Самое интересно, что пока он оборудовал место для ночлега и лечил Николая, у него самого начинавшая подступать простуда куда-то ушла, да и дышать стало легче. Тем не менее, больше для профилактики и самоуспокоения, всё же размешав в стакане порошок с аспирином, проглотил несколько глотков и напоил раненого. Привкус лимона в напитке чуток взбодрил и, проследив, как товарищ задремал, младший лейтенант отошёл в сторонку от костра. Он возвращался не по заданному маршруту, к тому же не один. Такой случай не обговаривался и Лопухин своим долгом считал сначала доложить, перед тем, как приводить незнакомого человека на место их постоянной дислокации. Достав из кармана на груди, поддетой под полушубком разгрузки, наушник; Василий закрепил его на ухо, щёлкнул регулятором, постучав по микрофону сначала пальцем, а затем произнёс несколько слов, сообщая свой позывной. В наушнике, кроме шума, ничего не менялось. Повторив алгоритм через несколько минут, он выключил прибор, произнеся со злостью: «Стоит тысячи, а толку никакого». Попытка связаться с усадьбой по «карманной» рации ни к чему не привела. Либо она была слишком далеко, либо требовалось разворачивать выносную антенну, забрасывая её на дерево. Это было отложено на утро. Вскоре, поворочавшись, подставляя, как казалось, замёрзшие участки тела под тепло от тлеющих брёвен, прижавшись одним боком к спальному мешку, Лопухин уснул.

Привыкший вставать в шесть утра, в этот раз он проснулся в начале девятого. Сказались ночные прогулки. За ночь непогода завалила наружную сторону навеса на половину высоты снегом и не думала успокаиваться. Верхушки деревьев буквально дрожали от порывистого ветра, зато под самим навесом было тепло. Тлеющие брёвна великолепно справились с обогревом. Единожды Василий притрушивал их снегом, дабы успокоить разгоревшийся огонь. Размяв затёкшую спину, он допил остаток кофе из термоса, поставил котелок на угли и стал растапливать в нём снег. Кипящую воду он залил в термос, добавив в него заварку из пакета. Снова повторение процедуры с котелком. Пока шёл процесс, он умылся, сходил куда надо. Когда кипяток был готов, место котелка заняла консервная банка, а потом согретая тушёнка с кашей смешалась с водой, и получился суп. Сотворив из пустой жестяной банки что-то похожее на миску, Вася перелил часть супа туда, покрошил сухарь и стал есть. Будить Николая не пришлось, он сам проснулся, на запах. Покряхтел для порядка и попытался выбраться из спального мешка. Частично это удалось ему сделать, а в остальном помог товарищ. Вот тут и обнаружилась беда. Ночью, после приёма аспирина, Николай пропотел так, как и в бане не у каждого получится. Бельё можно было выжимать. Рассчитанный на суровые морозы спальник, ватник, свитер из верблюжьей шерсти, даже холщовый маскхалат, все потихоньку внесли свою лепту. Пришлось раздевать раненого и организовывать срочную просушку. Благо особо мудрить не пришлось. Сделанные из веток рогульки заняли место у нодьи, и растянутые на них рубаха с кальсонами стали парить. В смысле отдавать излишнюю влагу с присущим запахом, а не летать. Так и прошёл завтрак у Николая, на фоне своего белья. Но как говорится: своё не пахнет. Так что супчик довольно быстро подошёл к концу и перед строгим взором младшего лейтенанта предстал хоть и болезненного вида, но сытый боец. Осмотрев ранения, Василий приободрил известными словами о свадьбе и заживлении, а сам немного испугался. Сейчас, при дневном свете, сочившийся гной и багрово-фиолетовые пятна вокруг пулевых отверстий наводили на неприятные воспоминания. Когда он был в лагере, ни один красноармеец, имевший похожее ранение не выжил. Антисанитария, отсутствие медикаментов и помощи приводили к гангрене. А ведь в Прилепово даже фельдшера нет, не то что хирурга. Ребятам, попавшим под осколки гранаты, тогда просто повезло. Успели, и довезти, и врача отыскали, и самолёт вовремя прилетел. Повезёт ли так Николаю, ещё вопрос. Размышляя над этим, Василий вспомнил, что надо попробовать выйти на связь. Днём и сигнал лучше, и холм повыше найти проще.

– Болят ноги? – спросил Василий, заканчивая бинтовать.

– Не то слово, – Николай сплюнул кровавой слюной, – в следующий раз палку в зубы. Левая так вообще хоть застрелись.

– Я тебе ещё один укол сделаю, последний. Больше у меня в аптечке нет. Одни порошки остались, но они так, если зуб заболит.

– Тогда не надо укол. Я этих уколов с детства боюсь. Давай порошки.

Высыпав лекарство прямо в рот, Николай зачерпнул горсть снега и вытер им лицо.

– Ты пока исподнее сохнет, отдыхай. А я пройдусь, посмотрю, – сказал Лопухин, беря лыжи и рюкзак.

Выбрав место для антенны, Василий размотал провод, привязал к концу деревяшку и с третьей попытки забросил грузик на ветку. Предыдущая попытка тоже удалась, но провод лёг ниже, чем хотелось. Конструкция была рассчитана до сантиметра и любые отклонения хоть и были не критичны, но оказывали влияние на дальность радиосвязи. Вообще то, он должен был использовать свои лыжные палки, соединённые одна с другой. Не будь Николая, так бы и произошло, но сейчас пришлось исходить из подручных средств. По маленькой чёрточке на компасе Лопухин на снегу определил направление усадьбы и ногой нарисовал стрелку на снегу. Второй провод подключил через специальный разъём посередине кабеля и от точки питания растянул по направлению стрелки, закрепив её колышком. Расчистил от снега небольшую площадку и зафиксировал оттяжку. Вскоре антенна «Наклонный Луч» была готова. Стояла она на самом краю леса, на возвышенности и явных препятствий, мешавшей её работе, не наблюдалось.

«Должно получиться», – подумал Василий.

Снова, как прошлой ночью, наушник на ухо, поворот тумблера и повтор позывного: «Здесь Пух, приём». Через минуту девичий голос, похожий на Дайвин, ответил: «Пятачок на связи, слышу вас, Пух». После сказанного в эфире позывного Василий улыбнулся. Если ему дали прозвище по фамилии (Лопух – обидно, а Пух в самый раз), то Дайва свой получила за курносый нос. Однажды она приложила палец к кончику носа, изображая важнейший орган поросёнка, и хрюкнула, передразнивая покойного Володю Соколовского.

– Возвращаюсь не один, со мной триста, как поняли? – как можно серьёзнее ответил Лопухин.

Дайва записала, попросила повторить, так как при возможном искажении речи числительное можно неправильно понять и, поняв, что сказанное вне её компетенции, произнесла:

– Пух, связь через пять минут, как поняли?

– Понял, Пятачок, через пять минут.

Даже самый удачливый среди всех живших на этом свете вряд ли осмелится сказать, что имеет от жизни всё, о чем только думал и мечтал. Да и кто остался доволен тем, что получил по праву или выдрал силой? Уж на что Джотипала, достигнувший бодхи, и то лишь повторил Кашьяпу, подтвердив неокончательность всех явлений. А апостолы? Теологи не один километр бумаги исписали по их деяниям. И это лишь примеры известных людей. Наконец, кому дала жизнь всё то, что обещала вначале? Мне, тебе, ему, ей? Эту «несправедливость» мироздания мы обсуждали в узком кругу с Петером Клаусовичем и Елизаветой Дмитриевной за чаепитием в пятницу, седьмого ноября, когда в кабинет постучалась Дайва.

– Можно? – раздалось из-за двери.

– Дайва, входи, – разрешил я, ставя чашку на блюдце.

– Там это, радиостанция. Младший лейтенант на связь вышел.

Я посмотрел на часы. Половина десятого. В это время Вася должен был подходить к Прилепово, или, по крайней мере, быть возле хутора Афанасия. В принципе, мы договаривались, что он сообщит, как прибудет в деревню. Но отчего это сделал сейчас? Или действительно, лыжный спорт пропустил мимо себя явный талант и Лопухин подобно метеору промчал два десятка вёрст, на ночь глядя, по пересечённой местности, в обход немецких гарнизонов?

– Что он сообщил? – сухо спросил я.

– Возвращается не один, с ним триста.

– Так и сказал, – удивлённо, – триста?

– Да. Так и сказал. Я не глухая, – с обидой в голосе, оттого, что в круг взрослых её не пригласили, – и записала, как положено по инструкции. Думаю, он что-то важное сообщить хочет. Я попросила выйти на связь через пять минут и сразу к вам прибежала.

– Всё правильно, Дайва, умничка. Возвращайся на пост, я сейчас подойду.

Как только дверь за девочкой закрылась, мне пришлось извиниться перед гостями и срочно перейти во флигель, где размещалась радиорубка. Это была небольшая комнатка три на три с половиной метра, без окон, с вентиляционной отдушиной под потолком, в которую был встроен вентилятор, со столом, занимавшим всю стену, на котором стояло частично прикрытое шторкой оборудование, зашитое серыми металлическими панелями с вертикальными прорезями и технологическими отверстиями. Что скрывалось под этой защитой, было не видно, а несколько тумблеров (рычажных и клавишных); толстых, в разноцветных оплётках кабелей, да с десяток кнопок с лампочками и круглое, как иллюминатор, стекло, за которым можно было увидеть шкалу со стрелочкой, не несло дополнительной информации непосвящённому человеку. По сторонам от стола размещались стеллажи с литературой и просто пустующими полками. Рядом с настольной лампой лежали журналы, письменные принадлежности и телеграфный ключ-лягушка с подушечкой для ладони. Обстановка была строга, даже излишне. Никакого намёка на уют, за исключением овечьей шкуры на одном из двух вращающихся кресел с регулируемыми спинками. В помещении тихонько гудели вентиляторы, и вдруг одна из лампочек вспыхнула красным светом. Заведующая радиосвязью пигалица улыбнулась и, передавая мне гарнитуру, посмотрела на часы, хмыкнув, оценивая точность.

Лопухин кратко рассказал, что подобрал раненого бойца, наведшего шороху на аэродроме, которого он обозначил словом «триста», а не «трёхсотый». Дело в том, что он слышал, как я говорил о раненых, вот и перенял термин. Но всё это оказалось мелочью, по сравнению с тем, что произошло потом. Когда я попросил уточнить, откуда он ведёт передачу, после упоминания деревень и леса, Василий сообщил, что над ним кружит самолёт, похожий на У-2, но без нижних крыльев. Спустя несколько секунд он уточнил, что моноплан пролетел буквально над верхушками деревьев, где размещался их временный лагерь с изрядно выдававшим присутствие людей дымящим костром, следуя курсом на восток. И если младшему лейтенанту с опушки был виден дымок, то в страдающего слепотой лётчика можно было не надеяться. Время пошло на минуты. Коли немцы настолько озлобились на вчерашнее ночное нападение, что послали разведывательный самолёт кружить по округе, то заметив подозрительный дым в лесу, наверняка закончат начатое. Хоть погода и не совсем лётная, тем не менее «Хенкель» или «Шторьх» (по описанию не разобрать) был в небе и задачу свою, судя по всему, выполнил. Пилот передаст по радио координаты, и минут через пять эта информация окажется в комендатуре Шаталова или ещё где-нибудь. Разыскивают не танковый взвод, следовательно, требовать подтверждения визуального наблюдения от кого-нибудь ещё не станут, в лучшем для нас случае дождутся фотоснимка. Только на эту отсрочку надеяться не стоит. Исходить надо из того факта, что немцы уже в курсе, где нужно искать.

– Пух, – сказал я в микрофон передатчика, – трёхсотого с собой, всё лишнее на хрен и бегом в квадрат сто семнадцать. Как понял?

– Вас понял, Наблюдатель. Следую в квадрат сто семнадцать. Конец связи.

Покинув радиорубку, я спустился в полуподвал. Необходимо было срочно прикинуть, сколько фашистам потребуется времени, чтобы прибыть к заданному месту, окружить небольшой лесок, и какими это будет выполнено силами? Коль скоро пехоту повезут грузовиками, это из Шаталова в объезд через Хицовку, то высадят их где-то между деревнями Костинское и Киселёвка. Средняя скорость по нашей дороге километров двадцать в час. Ехать чуть больше девяти вёрст, но надо учесть заснеженность всего маршрута (вчера, на «эмке», мы управились за три часа, вместо часа с четвертью, как обычно), да и время уйдёт на заливку воды в радиатор и запуск двигателя, с последующим его прогревом. На улице минус пятнадцать, масла хоть и всесезонные, но для Европы. Здесь Россия и совсем другие правила. Как бы не на лошадях фрицы отправились. Только есть ли у них столько в гарнизоне, я не знаю. Пяток видел, но думаю, поедут на машинах. Посему ориентируемся на один час. Далее, у солдат начнётся получение боеприпасов, постановка задачи и всякие мелочи. Без этого ни одна часть вермахта с места не стронется, порядок такой. На всё про всё уйдёт минут двадцать, может, немного больше. Итого в запасе есть полтора часа и это для подразделения, отправленного по дороге. Теперь прикинем вариант, что могут послать второй отряд. Например, из вспомогательной полиции, используя их как загонщиков. Эти могут пойти своим ходом, тем же маршрутом, каким Василий пробирался минувшей ночью. Вот здесь хуже. По времени им пешком идти столько же, как немцам ехать и собираться. Но с другой стороны, полицаи торопиться не будут. С противником ясно, теперь надо обмозговать, чтобы всё срослось у меня с Васей. Для этого мне желательно успеть прибыть в квадрат сто семнадцать, минимум за полтора часа, и эвакуировать бойцов так, чтобы у немцев даже мысли не появилось, куда исчезли люди из леса. Значит, сделать это необходимо в рекордно короткое время. Иначе начнутся тщательные поиски, опросы местного населения, заложники и тому подобные нехорошие вещи. Лопухин к этому времени шесть километров пробежит, наверняка какие-нибудь нарты изготовил для раненого. Вот и весь расклад. Придётся отпирать секретный сарайчик, в котором покоится снегоход. Пятнадцать километров по руслу реки и два по полю, да ещё уложиться в отведённый срок, я смогу только с помощью специальной техники. Иного пути, кроме как пустить спасение младшего лейтенанта на самотёк, не вижу. Был бы он один, выбрался бы, да ещё напакостил фрицам по дороге. Но Лопухин простых путей не ищет. Русские своих не бросают.

Переодевшись, я с помощью Петера Клаусовича, под пристальным взглядом Лизы, выкатил из сарая тележку, на которой покоился снегоход, накрытый чехлом. Отдавая должное Дистергефту, он не стал обращать внимание на то, что осталось стоять внутри, хотя усилия, заставляющие не вертеть головой, наверно, были титанические. Как-никак, дверца в железный ангар его интересовала всё время. Чего греха таить, за то «самостоятельное» пребывание в июле-августе он её пытался вскрыть неоднократно. И вот, когда чехол был снят, а я склонился над разряженным аккумулятором, крепя прикуриватель, вздох удивления и восторга всё же пронёсся по двору усадьбы.

– Петер Клаусович, ваше восхищение мне понятно, вы неравнодушны к технике, но вот чему вы удивились? – сказал я, поднимая голову.

– Как чему? Как раз перед поступлением в училище, в четырнадцатом году отец привёз меня в Москву. Естественно, мы посетили Ходынское поле, хотели посмотреть на аэропланы. Так вот, что-то подобное с гусеницей и лыжами там демонстрировал изобретатель аэросаней Сергей Неждановский. Двадцать семь лет прошло, а какой прогресс.

– Ах, вот вы о чём. Да, наука не стоит на месте. К примеру, Зейванг и Раш, на базе мотоцикла М-72 создали мотосани, очень похожие на эти. Петер Клаусович, подсобите, красный провод на плюс.

– Да, да. Одну секунду. Готово.

Двигатель завёлся, и мне показалось, что снегоход немного вибрирует, но когда обороты выровнялись, всё стало в норме. Проверил ход, как работает тормоз, затем присоединил прицеп и, дождавшись, пока ворота раскроются, я выехал за двор. Мой путь лежал в Прилепово, а уж оттуда, минуя мост, ведущий к Тростянке, я смогу спуститься к реке и следовать по льду, не боясь быть обнаруженным. Ну а пока я ещё не на льду, можно прибавить газку. Снежная крошка вылетела из-под гусеницы вперемешку с поломанными ветками, я чуть привстал на повороте, компенсируя занос, и выскочил на прямой отрезок. На машине такой фокус не пройдёт, дорожка узковата, а на снегоходе в самый раз. Ещё газа и скорость под пятьдесят. Эх! Любим мы быструю езду. Конечно, ничто не сравнится с ощущениями, когда ты мчишься на «тройке»; да и не забыть, такого, единожды прокатившись. Но если решиться сравнивать, то придётся отвлечься от всех чувств сопереживания лошадям, когда своими мыслями мы желаем помочь им двигаться быстрее, передавая частичку человеческой силы. Это очень тонкая энергетика, когда наслаждаешься моментом передачи усилия и понимаешь, что без твоего участия добиться сверх того, на что способна лошадь – было бы невозможно. А без этого остаётся только предаться обаянию скорости. Вот и вся разница. Но говорят, что некоторые люди поступают так и с моторами. Особенно когда тяга недостаточна, или затяжной подъём. И это у них получается.

Хррх! Я проехал то ли по пеньку, то ли по жердине, слегка скрытой под слоем снега. Нужно быть осторожней. Отвлёкся, рассматривая глухаря, скрывшегося в ветвях. Это в марте его можно простой палкой подбить, невнимательна птица в брачный период, а в остальное время года попробуй выследить. По кущам бегает – быстрее, чем летает, а зимой под маленькими ёлочками прячется, да так ловко, что иной раз прямо из-под носа уходит. Доставался он мне пару раз, как охотничий трофей, но всё больше весной. Нет, конечно, можно и на «галечном пляже» набить глухарей вдоволь, когда они камушки собирают, но это уже не охота – промысел. Вскоре показался поворот на Прилепово. Мне в другую сторону. Свернув вправо, в распадок, сделал крюк, объезжая мост, а оттуда по еле заметной дорожке к реке. В этом месте рыбаки обычно ставили сети и берег с плавным уклоном, удобный для спуска. Съехал и чуть не прикусил язык, слабоваты амортизаторы, хотя лёд здесь сродни «лежачему полицейскому» на дороге, тут бы и «роллс-ройс», наверно, сплоховал бы, но я рассчитывал, что моя техника справится. Прицеп подпрыгнул на торосах, как на стиральной доске и, оказавшись посередине русла, я сбросил газ. Снегоход на льду слегка вильнул и, выровнявшись, пошёл ровно. Стрелка спидометра на отметке тридцать, чуток прибавил. По сторонам мелькают то пологие, то обрывистые берега. Людей у реки не видно, да и что им здесь делать, вдали от домов в такой мороз? Периодически слежу за одометром, почти пятнадцать километров уже позади. Петляющая речка раздражает, очень хочется срезать, но сейчас для меня кратчайшее расстояние не по прямой. Наконец, справа показалось место, где я смогу перебраться на левый берег. Чуть в стороне деревня Базылевка, с её некогда роскошным заливным клеверным лугом. Теперь здесь снежная целина, вот по ней снегоход может развить максимальную скорость, чем я и пользуюсь. До войны тут в каждом доме по три десятка кролей держали. На сегодня это целое состояние, но базылевцы нос не задирают, делятся своим богатством с остальными. Одних только вещей шерстяных для наших военнопленных пару саней передали. Пока я вспоминал про кроликов, поле резко сменилось полосой молодой поросли, и за ней показалась широкое заснеженное поле, разбавленное тёмными пятнами.

Примерно через час с копейками с момента моего отъезда я обустроил наблюдательный пункт на опушке рощи у просёлочной дороги в двух верстах на север от деревни Зимницы и стал осматривать местность. Позади меня, за знатно разросшимся кустом малинника, похожим на скомканное пуховое одеяло, припрятан транспорт. Давным-давно здесь всё было покрыто лесом, но к концу прошлого столетия стало выгодно продавать поташ, и застучали топоры. Пейзаж существенно изменился, остались лишь одинокие островки деревьев на фоне огромных полей. Где десяток, а где и с полсотни стволов, окружённых кустарником, словно поставленные часовые. Одно плохо, для Лопухина квадрат сто семнадцать это два квадратных километра, большая часть которого целина, как он отыщет меня? Сообразит ли, что надо выйти не просто к лесу, а именно к этой роще? В его положении шастать кругами смерти подобно. Значит, будет стремиться держаться мест, где возможно найти укрытие, и пойдёт параллельно лесополосе. Заданный квадрат на карте начинается с ржаного поля, напоминающего сейчас множественные сугробы с проплешинами, и Лопухин исключит его из места встречи. Квадрат сузится, и остаётся кусок четыреста на шестьсот метров. Я навёл на выбранное место бинокль и стал анализировать. Он выйдет где-то с этой стороны, лицом на юго-запад. Просёлок и лес по обе стороны: на моей плотнее, напротив жиже. Так, какие здесь приметные ориентиры? А никаких! Раз нет – надо сделать. Что самое простое в исполнении, одновременно бросающееся в глаза и считающееся обыденным, – крест у дороги. Сколько таких знаков по обочинам? Здесь – единицы, так как в деревнях есть кладбища и умершего путника до него довезут, а если кого и схоронили у тракта, то причины были очень весомые. За всё время я видел только два: один в Клинском лесу, где испокон веков разбойничали, а второй возле Мошевой. Сейчас война и крестом оккупантов не удивишь, зато наш человек сразу заметит.

Пробравшись к спрятанному снегоходу, я достал из чемоданчика с инструментами топор, срубил деревце, изготовил две палки и с помощью изоленты смастерил крест. Осталось выбрать место, а вот, на холмике, шагов двести от меня. С дороги будет видно и со стороны поля, если с северо-востока смотреть. Установив знак, я вернулся обратно, под защиту рощи. Вытащил рацию, прикрутил суперфлекс, провод противовеса вниз и стал вызывать Василия. Ответа нет. Жду несколько минут и снова вызов. Что ж такое? Рация никогда не подводила, а сейчас словно сглазили. Поднялся на холмик и пробую оттуда. Неудача, аккумуляторы сели. Очень холодно или с браком попались, в общем, не справились китайские батарейки. Пришлось вновь топать к снегоходу и через автоадаптер запитать рацию.

– Здесь Наблюдатель. Пух, приём.

Три-четыре повтора и Лопухин отозвался.

Пшшш… «Финны! Товарищ Наблюдатель, финны на лыжах. В ста шагах от меня прошли».

– Какие финны? Откуда здесь финны? Пух, уточни.

Пшшш… «Минут двадцать назад. Я от лесочка к лесочку, передохнуть встал, а тут они, прямиком к моей прежней стоянке идут, по-своему балакают, собака с ними, лай слышал. Как поняли, приём».

– Понял, Пух. Ты далеко от квадрата?

Пшшш… «Наверно, уже в квадрате».

– Лес, дорогу видишь? Приём.

Пшшш… «Лес впереди наблюдаю, дорогу нет. Как поняли, приём».

– Понял, Пух. Держи направление на запад к краю леса. Ориентир – крест с изолентой. От него строго на юг двести метров. Жду.

Василий не успевал. До холма с крестом оставалось каких-то пятьдесят шагов, вроде и до деревьев, торчащих из снега в гордом одиночестве, ещё меньше, а за спиной раздались голоса, требующие остановиться: «Сэйс! Кадет улёс! Сэйс! Аммун!»[8] и винтовочные выстрелы. Один, второй, а затем бегло, как в тире. Лопухин упал, развернулся к преследователям и стал отстреливаться. Короткая очередь в растянувшуюся цепь финнов и, подтянув к себе раненого в спальном мешке, ещё одна, неприцельная, так, просто в сторону, заставившая преследователей залечь. Секунда передышки, ползком полтора метра и снова очередь, в никуда, лишь бы не поднимали головы.

Ждать, когда закончится эта неравная дуэль, не имело смысла. У противника численное превосходство, инициатива и, самое главное – полно времени. Враги обойдут с флангов и зажмут младшего лейтенанта в клещи, после чего сделают с ним что захотят. И если с первыми двумя несправедливостями ещё можно сладить, то со временем бороться бессмысленно, с каждой минутой их преимущество возрастает. Метнувшись к снегоходу, я завёл двигатель и выскочил на дорогу. Затормозив в десятке шагов от отстреливающегося Василия, развернул снегоход и крикнул:

– Раненого на санки и сам в них ложись. Прикрою!

За пару секунд магазин опустел наполовину. Сейчас не до прицельной стрельбы, подавить огнём, в надежде на среднестатистическое попадание хотя бы одной пули из целой очереди. Да и на эту счастливую пулю надежды мало. Пистолетный патрон, на двести метров держится молодцом, а дальше, как горох. Щёлк! Нету пулек. Магазин в широкий карман, новый на место, передёргиваю затвор и снова огонь. Лопухин с очумевшими глазами, смотря на мои защитные очки поверх шлема и непонятный гусеничный агрегат, замер, и после матерного окрика в такт стучащему затвору, схватившись обеими руками за спальник, поволок Николая к корыту из белого пластика на двух лыжах. Ещё одна очередь от души и пара драгоценных секунд выиграна. Залёгшие в трёхстах метрах финны стрельбы не прекратили, но с их стороны о прицельных выстрелах речи давно не идёт. Явно не ожидали такого поворота или я переоценил их. Огрызаются, больше для проформы, или ждут чего-то. Может статься, у себя дома они и были грозными вояками, отсиживаясь в дотах Маннергейма, не знаю; только здесь я этого не вижу. Даже с места не сдвинулись, вжались в снег. Оно и понятно: не за свою землю умирать придётся, а это знание большую яму в душе воина роет. Щёлк! Финита, второй магазин пуст. Бросаю взгляд на прицеп. Вася разместился в санях, полусидя, прикрывая своим телом кокон спальника. Эх, вывалится на повороте. Газуя, кричу:

– Хватайся руками за боковины! Крепко держись!

Рывок с места был тяжёлым. Снегоход дёрнулся, и в этот момент шальная пуля прошила ветровое стекло, оставляя безобразную дырку с лопнувшей паутиной ударопрочного пластика. Под мышкой у меня пролетела. Не привстал бы я с сиденья, точно б под лопатку угодила. И эта пуля придала тот маленький толчок, от которого снегоход «стартанул». Всего минута и мы уже вне досягаемости от преследователей. Позади поле, через сотню метров спуск к реке, а там уже недалеко, только след за нами слишком заметен. Вася что-то кричит сзади, мне видно в боковое зеркало, как он открывает рот и машет рукой. Приходится остановиться.

– Что, лыжи там оставил?

– Нет, в санях лежат. Я не о том. За нами только стрелочек нет. Нельзя в Прилепово.

– Это всё?

– Спасибо, товарищ Наблюдатель. Я знал, что вы вытащите.

– Не переживай, Василий Егорович, всё продумано, не просто так по реке едем. Поторопимся. Нам ещё народ залучить и прорубь сообразить. Следы же где-то должны закончиться.

Говоря о том, что у меня был заранее продуманный план, я немного слукавил. Все решения принимались по ходу действия, экспромтом, а посему имели некоторые огрехи и были трудно исполнимы. Выяснив, что от него требуется, Савелий Силантьевич привлёк комсомольцев. Иначе было никак, ибо в данном случае результат упирался в количество рук и ног. На вырубленном во льду углублении ребята положили банку с порохом и разлили вокруг ведро бензина, смешанного с машинным маслом. Следы от снегохода, ведущие к берегу, затоптали, замели мётлами, а кое-где прошлись бороной из ствола с сучьями. Пока шли работы по маскировке, раздалась короткая очередь из ППШ и несколько выстрелов из винтовки, а на середине реки, через минуту после вспыхнувшего кольца огненной стихии, внутри него прозвучал взрыв. Проводив взглядом жёлтые языки пламени, Савелий подтянул подпругу у лошади, заботливо подведённой дочерью, и поскакал в райцентр.

Образовавшаяся прорубь три на два метра, с почерневшим от копоти изломанным льдом ещё сохранила смрадный запах перегоревших нефтепродуктов, когда к мосту между Тростянкой и Прилепово прибыл грузовик с немцами, сопровождавший дрожащую легковушку с брезентовым верхом. Солдаты высыпали из грузовика, занимая позиции по обе стороны моста, поставив пулемёт рядом с пустующей будкой охранника у шлагбаума, сделанного из треснувшего ствола берёзы, перепугав жителей окрест лежащих домов. Спустя некоторое время к автомобилю с запасным колесом на капоте подбежал солдат, в каске, обтянутой белым чехлом, с петлицами шарфюрера и дверь машины открылась. Осанистый молодой мужчина с привлекательным, даже аристократичным внешним видом, в звании унтерштурмфюрера вышел и кивнул головой, прерывая доклад. Он и так понял, что всё в порядке. Неожиданностей быть не могло. Его люди сначала стреляли, а потом разбирались, насколько это было оправдано. Утренняя гонка за русскими закончилась, а с ней и половина бессонной ночи. Буквально полтора часа назад в комендатуру Хиславичей прискакал староста, сообщивший о бое с жидами-комиссарами, обстрелявших его на реке, когда он, как мороз-воевода, обходил свои владения. Сигнал пошёл по инстанциям без проверки, источник не вызывал сомнений, и, вскоре достиг Починок, где размещался штаб СД. Доклад русского был немного сумбурным, даже обобщённым: упор делался на ограниченность боеприпасов, из-за чего состав патрулей местной самообороны вынужденно сокращён до минимума, кратко сообщал о затонувшем маленьком танке в результате возгорания и заканчивался длинным списком необходимого, куда были включены лошади с пулемётом на повозке для мобильности. Унтерштурмфюрер самого рапорта ещё не читал, знал только суть произошедшего, сообщённого по телефону. Однако и этого было достаточно, чтобы оказаться на этом месте. Тщательно разыскиваемые диверсанты, ушедшие из-под носа финских лыжников, наконец-то объявились. Только приказ, взять одного из большевиков живым, уже не выполнить. Виновник тому скоро прибудет с заместителем коменданта Хиславичей, а пока он слушал объяснения финна. Надо ж чем-то занять время.

– У них был «каттенкрад». Я его видел, – докладывал сносно говорящий по-немецки унтер-офицер, командир финского отделения, преследовавший сегодня утром диверсантов.

– Их в наших войсках всего несколько сотен. Так что не мелите чепухи. Откуда у противника такая техника? – с удивлением произнёс унтерштурмфюрер – то ли спрашивая сам у себя, то ли сообщая собеседнику абсурдность его заявления.

– Именно так, никакой ошибки. Мой свояк присылал мне фотокарточку, вот она, кстати, – унтер достал из планшета фото и указал пальцем на солдата, стоящего рядом с гусеничным мотоциклом, – у них был такой же, только белого цвета. Я решил, что прибыло подкрепление, и приказал прекратить огонь.

– А противник в это время скрылся?! – с издёвкой в голосе внёс дополнение унтерштурмфюрер.

– Мои люди с полной выкладкой пробежали десять километров. Устали. Да будь мы свежи, разве можно угнаться лыжнику за «каттенкрадом»? Я отдал приказ сообщить командованию через посыльного о боестолкновении и отправил Аки с Яри по следам. Они охотники и с ними собака. От них ещё никто не уходил. Это самые…

Немец слушал, а сам хотел сказать, что ему на объяснения финна плевать, как на ту яблоню в соседском огороде. И то и другое не его проблемы. Он уже назначил козла отпущения. Осталось только доложить гауптштурмфюреру, да отметить этого русского по ведомству Долермана. Интерес вызывали лишь детали, а именно, как «лапотник» умудрился взорвать транспорт? Вскоре он это выяснил.

В бою, как и в жизни, есть место случайностям и чудесам. Иной раз очередь, выпущенная в упор, проходит мимо, приставленный пистолет к виску даёт осечку, а верёвка рвётся на виселице. Так же случилось и здесь. Попасть с трёх выстрелов в бензобак было не реально и, учитывая особую опасность диверсантов, старосте крупно повезло. И вдвойне повезло, что детонировала взрывчатка или канистры с топливом. Когда Савелий Силантьевич предъявлял оружие, из которого произвёл выстрел по гусеничному мотоциклу, эсэсовец обратил внимание на разномастные патроны в подсумке. Каких тут только не было: бронебойные, зажигательные, простые, трассирующие. Встретилась даже пристрелочно-зажигательная. Последняя пуля, скорее всего, и была сестрой той удачливой, запалившей бензин. Спросив через переводчика, откуда такое «богатство», немец получил неожиданный ответ – трофей. Снабжение боеприпасами было аховое, не иначе по остаточному принципу. Отряд самообороны иногда получал те крохи, которые забраковали оружейники вермахта, но уже как месяц нет и этого. Сделав пометку в блокноте, унтерштурмфюрер не поленился и в сопровождении Майса с Савелием Силантьевичем издалека осмотрел прорубь, после чего вернулся к «кюбельвагену». Доставать со дна реки искореженную технику, в круг его задач не входило, да и весьма затруднительное это дело, требующее привлечение массы специалистов. На этом операцию можно было считать законченной. Люфтваффе хотело крови и жестокого наказания за своих механиков, оно получило. Виновные сгорели заживо. Абвер требовал доставить «языка», к сожалению, трусливые финны всё запороли. А что от них ожидать, если в личном деле каждого стоит отметка: «Не поддающийся воспитанию». Германский солдат бы изловил, но его там не было. Похоже, такой итог удовлетворит всех. Уже в машине унтерштурмфюрер набросал в уме несколько тезисов будущего рапорта, отдавая себе отчёт, что необходимо иметь специальное подразделение в каждом батальоне дивизии. Этакие команды охотников, коих использовать для возможной борьбы с парашютистами, как в случае высадки десанта, так и в случае поиска и поимки советских агентов-диверсантов. Россия не Франция и Польша. Тут воюют по другим правилам. И если там, в странах Европы подразделения, охраняющие коммуникации и объекты со своими задачами справлялись, то здесь намечалась лишь доля вероятности. Самые сильные, опытные и храбрые были на фронте, в тылу соответственно остальные. Это было правильное распределение. В каждой армии есть лучшие и худшие, и если одни столкнулись в бою с другими, то результат не надо загадывать. Нужно просто свести такую вероятность к минимуму. Приехав в Починки, офицер СД сначала отогрелся у русской печи, после чего стал перечитывать доклады о событиях минувшей ночи по всему району и знакомиться с теми, которые прибыли недавно, касающиеся утра сегодняшнего дня. Перед выездом он разговаривал со Смоленском. Туда каждые сутки уходило два рапорта. В утреннем сообщалось о происшествиях за ночь, а второй отправлялся вечером, по событиям за день. Но сейчас командованию требовалась развёрнутая картина, где не просто отразится общая обстановка, а именно с теми мелочами, обычно остававшимися в его сейфе и личным мнением. По факту это был третий рапорт, особый. На его основании смещали с должностей и выдавали награды. Поэтому он скрупулёзно изучал документы, делал пометки, не обходя вниманием и откладыванием в сторону писулек, сообщающих о недостойном поведении Фрица, Ганса и прочих в момент нападения неприятеля, застольных разговорах, и непосредственно всякого трёпа перед сном. Очень часто доносчики писали друг на друга, и этот водоворот становился интересным только в исключительных случаях. Сейчас дошла очередь и до них. Аналитики запросили всё. Если сто человек опишут, как они увидели, что в озеро бросили камень, то специалист определит, когда и с какого места этот камень вылетел, а может, и поймёт, кто его бросил, а если поднатужится, то выяснит и причину броска. Из прочитанного и собранного лично выходило, что за очень короткий промежуток времени нападению подверглись два стратегически важных объекта. Один из которых, железнодорожная станция Энгельгардтовская, выведен из строя на двадцать часов, что привело к перегрузке альтернативных путей сообщения. Второй – инфраструктура аэродрома Шаталовка, претерпевшая серьёзный ущерб, вследствие чего три эскадрильи не смогут выполнять боевые задачи в полном объёме минимум трое суток из-за потерь в личном составе обслуживающего технического персонала и ремонтной мастерской. Всё указывало на спланированную акцию, проведённую поэтапно, крупными силами, рассчитанную поминутно и готовившуюся явно не один день. Одно только использование огромного количества разнообразного вооружения, судя по обнаруженным боеприпасам и следам их применения, говорило о многом. Два вида миномётов, шести пулемётов, огненных фугасов, специализированных мин для подрыва рельс, стрелкового оружия, снабжённого приборами бесшумной стрельбы, и техники с повышенной проходимостью. Из этого следовало, что поблизости действует не просто агентура противника и группа парашютистов, а нечто большее, находящих опору в сообщниках, работающих или служащих непосредственно здесь. Из Смоленска, несомненно, потребуют кандидатов на заклание, значит, стоит предоставить их заранее. Тут же из сейфа был выужен листок, где сообщалось о романтической связи рядового Гоззо, призванного из Тироля, с сестрой железнодорожника. Женщина-агент – вполне возможно. Следующий листок унтерштурмфюрер прочёл два раза. Не потому, что было интересно, вышло так, что за последние полтора месяца сигнал поступал в третий раз. Он касался унтерфельдфебеля охранной роты аэродрома Фрица Дорфмана. Причём авторы с завидным постоянством отправлялись в иной мир, а Дорфман занимал их должности. В качестве приложения к последнему доносу была прикреплена краткая характеристика: незаконченное высшее образование, общительный, связан с научными кругами и пользуется покровительством профессора из Берлина, увлечение оккультизмом. Следующая кляуза была на НТСовца, изымающего золотые изделия у русского населения для поддержки партизан. Явный бред, но и этот листок лёг в дело. Прервавшись на пятиминутный перерыв, эсэсовец ознакомился с боевыми сводками. Там как обычно сообщали о победах. После дерзкой атаки отряды диверсантов стали покидать место боя, уходя в разные стороны. Девять человек из них уничтожила охрана аэродрома, пятеро были убиты в столкновении у болот Красиловки, двое на подходе к аэродрому Боровское. И как минимум ещё двоих уничтожил везунчик-староста из деревни Прилепово, добавил от себя. Обложившись бумагами, он стал писать:

Стоящий во дворе снегоход стал предметом пристального внимания. Так получилось, что пока я занимался осмотром ран Николая, брал анализы, вкалывал ему альбумин и ставил капельницу с антистафилококковой плазмой, Дайва выпорхнула во двор, за ней Лиза, вроде как за девочкой присмотреть, а потом из сарая появились миномётчики. Да мне и не жалко было. Что там можно было увидеть? Пластиковый обтекатель, или спидометр, большую фару? Достаточно того, что там присутствовала надпись: «Подольский механический завод» с маленьким логотипом и больше ни единой буквы или штампа. Экспериментальной техники в конце тридцатых, начала сороковых делалось множество, так почему бы этому снегоходу не быть одним из таких образцов? Но вскоре появился Петер Клаусович, накрыл чехлом агрегат и, укоризненно покачав головой, сообщил:

– У Коли Антонова первая группа крови. Требуется переливание. Нужен донор именно с такой группой.

– Я могу сдать, – заявила Дайва, – вы не смотрите, что я маленькая. Я последнее время очень хорошо кушаю и даже поправилась немного.

– Солнышко ясное, покажи свой медальон. Видишь, надпись «АII Rh(+)», твоя кровь не подойдёт.

– Это почему, Петер Клаусович? Я что, хуже остальных?

– Нет, не хуже. Просто первую группу можно переливать всем, но человеку с такой кровью не подойдёт ни одна, кроме как у него. Вторую группу, как у тебя, не запрещается переливать пациенту со второй и четвёртой, а принять ты можешь только первую и вторую. Третью можно перелить третьей и четвёртой, а в третью – только третью и первую. Четвёртую же можно перелить только четвёртой, зато человек с этой группой принимает все остальные. У тебя, Дайва, вторая группа крови с положительным резус-фактором. Её ни в коем случае нельзя переливать в резус-отрицательную.

– Выходит, все люди не братья? Все разные?

– По науке, да. Некоторые считают иначе. Давайте вернёмся к Николаю. Кто знает свою группу крови?

Утвердительно ответила только Лиза, и то через некоторое время засомневалась. В результате, все, кроме Петера и Дайвы, пошли в дом. На втором этаже, где вновь разместилась госпитальная палата, я взял у каждого образец крови. Провёл исследования и только смог поблагодарить за готовность помочь раненому. Ни одна для переливания не подходила. Это было плохо, но не смертельно. До трёх часов дня я занимался иссечением краёв ран, удалял омертвевшую плоть и ставил дренажные трубки. Не обладая надлежащим опытом, делать это очень непросто. Полученные в госпитале знания вроде не прошли даром, всё делал правильно, однако полноценную хирургическую помощь оказать не мог. Были некоторые сомнения, и мне приходилось фиксировать на камеру раны, после чего проводить консультацию у настоящего хирурга. Вся надежда была на современные лекарственные средства. Врачи рассказывали, что изначальные применения препаратов, блокирующих синтез пептидогликана, давали ошеломительные результаты. Но не стоит забывать, больные находились под наблюдением понимающих суть процесса людей, а не дилетанта, каковым в области медицины я, несомненно, являлся. Когда же всё было завершено, во мне ещё присутствовала капелька сомнения, теребившая что-то подправить, а то и сделать иначе.

Оставив Колю Антонова отходить после наркоза, я перекатил стол за ширму, разделяющую «операционную» на две части, прикрыл его простынёй и обратил внимание на сваленные в контейнер вещи. Пришла очередь их разгребать, но сначала прибраться. Сложив полиэтиленовую плёнку с пола вместе с бинтами, ватой и салфетками в большой мешок, я перешёл к сортировке одежды. Ни документов, ни чего-либо ещё, указывающих на его личность (даже солдатского медальона), я не обнаружил, за исключением написанной на внутренней стороне ботинок фамилии с инициалами. Из оружия с ним был только револьвер и, как ни странно, с резьбой на стволе под глушитель «брамит», спрятанный во внутреннем кармане бушлата. Штука редкая и наверняка на учёте. Ватные штаны, разорванные и окровавленные, после осмотра на возможные зашитые предметы отправились в топку. Туда же пошло и бельё, так как резалось ножницами, а затем и всё остальное. Если прилетит самолёт, найдётся посадочное место, и Николая благополучно доставят до госпиталя, то одежду всё равно отберут. Какая разница, здесь это сгорит или там сожгут? Личных вещей нет, так что переживать за рядового бойца никто не будет. Таких Ваней, Петь, Колей, без всего, в одном исподнем – в госпитали поступает каждый день сотнями. Единственное, о чём стоило побеспокоиться, так это, каким образом утеплить раненого при перевозке. В прошлый раз на посадочную полосу садился ПС-9, а что будет сейчас, можно только догадываться. Хорошо если снова он, а если «кукурузник»? В фанерном контейнере при температуре за бортом минус пятнадцать только на земле, а сколько будет в воздухе (в среднем, при подъёме на сто метров, температура падает на градус), лучше не загадывать. За час полёта в ледышку не превратится, а вот обморожение получит запросто. И электроодеяло нельзя дать, один только вид аккумулятора вызовет удивление, а обернуть в фольгу спальный мешок, это уже можно. Большего и придумывать не надо. Подготовив всё необходимое, я написал сопроводительную записку, где сообщал, как и когда были обработаны раны, какие препараты линейки сульфаниламидов (сопоставимые к тому времени) применялись, а также результаты анализов. А чтобы быть твёрдо уверенным, что Николая поднимут на ноги, дописал о боевом трофее – большом хирургическом наборе инструментов, отсылаемом начальнику госпиталя. Сей предмет будет дожидаться нового хозяина, будучи вложенным в опломбированный вещевой мешок и привязанный к носилкам. Такой подарок многого стоит. Инструменты и до войны были в дефиците, а уж сейчас тем более. Не думаю, что кто-то позарится и украдёт. Такая вещь точно дойдёт по адресу. Теперь череда стала за документами. В первую очередь это первичная медицинская карточка, затем справка о получении ранения. Подобные я оформлял, когда мы отправляли пострадавших от разрыва гранат. Бланки стандартные, лишнее вычёркиваешь, нужное оставляешь, ставишь даты и печать. Фактически врачебная регистрация раненых впервые происходит на полковом медицинском пункте. Заполняется медицинская карточка передового района, которая следует с пострадавшим на всём пути дальнейшей эвакуации вплоть до госпиталя. По сути, ПМВ сейчас расположен в моём доме, знать и документ выписывать мне. Конечно, раненого примут и без этих бумажек, но с ними оформление пройдёт скорее, а значит, специалист приступит к осмотру немного раньше. Насколько это важно – спросите у человека на больничной койке. Когда всё было закончено, я вернулся в палату.

Николай пришёл в себя. Не говоря ни слова, он с минуту осматривал накрытой простынёй своё тело. Затем трубку капельницы, идущей от его руки к подвешенной на штативе бутылке, деревянный потолок, старинные жирандоли на стене, пространство в виде угла, огороженное ширмами, в котором стояла кровать, и, заметив меня в белом халате, закрыл глаза, притворяясь спящим. Само собой, разумеется, продолжаться долго это не могло, и когда я стал проверять его пульс, отсчитывая цифры вслух, он произнёс:

– Вы кто?

– Сорок девять в минуту, слабовато, – поправляя маску, – на данный момент ваш врач. Вас доставил ко мне младший лейтенант Лопухин.

– Не помню.

– Это бывает. Действие наркоза скоро пройдёт и эктропия восстановится. Сейчас давление измерим, кстати, как вы себя чувствуете, товарищ Антонов?

– Ноги болят, – безучастно ответил он, прищурившись уголками глаз, вроде бы от яркого света.

Но равнодушие его было обманным. Внимательному человеку довольно было почувствовать на себе этот вроде бы нелюбопытный взгляд, чтобы убедиться в обратном. За внешним безразличием и апатией в глубине глаз таилась та особая зоркость, та проницательность, которая позволяет мгновенно оценить и понять многое. Николай судорожно просчитывал ситуацию, в которой оказался, и подразумевал худшее. У партизан или подпольщиков такой оборудованной врачебной палаты быть не могло, следовательно, он угодил в плен. И чем меньше он даст информации, тем больше у него будет времени всё взвесить, принимая решение.

– Ночью мы ожидаем прибытия самолёта, – видя настороженность раненого, сообщил я, качая грушу тонометра, – постараемся переправить вас за линию фронта. Если вы что-то хотите сообщить, можете сказать мне либо сержанту государственной безопасности товарищу Пургас. Только сразу предупреждаю, Елизавета Дмитриевна, если вцепится, пока своё не узнает, в жизнь не отстанет.

– Мне нечего рассказать.

– Так, – снимая манжету, – артериальное низкое, учитывая, сколько крови вы потеряли, результат более чем удовлетворителен. Гемоглобин через недельку придёт в норму, а вот селезёнку поберегите. Она сейчас как паровозное депо на узловой станции работает. Боли простреливающие или ноющие, словно прищемило?

– Болит, как молотком по пальцу. Затем утихает и снова.

– Теперь будете знать, что такое пулевое ранение. Сильное обезболивающее получите вечером, а пока таблеточку примите, я распоряжусь.

– Спасибо.

– Не за что, голубчик. Через пятнадцать минут вас покормят, больше жидкости пейте, сок свекольный не забывайте. Понимаю, не совсем вкусно, но, не входя в подробности, постарайтесь съесть и выпить всё, что принесут. Вам сейчас железо необходимо, раз такие проблемы с памятью. Да вы улыбаетесь, вот и здорово. За ширмой девочка сидеть будет, не стесняйтесь, если потребуется утка, Дайва всё сделает. Опыт у неё уже есть. Так, пока я тут, вот о чём ещё стоит сказать. С вами было личное оружие, оно полежит у меня в сейфе, а как станем вас перевозить, то я положу револьвер в вещевой мешок. Под головой у вас будет, заместо подушки. Поправляйтесь, Николай.

Сумерки надвигались на заснеженное поле у леса, где ещё с полтысячелетия назад можно было разглядеть верхушку древнего каменного идола. Полумгла накатывалась хоть и не опрометью, однако с той неодолимой последовательностью, которая не оставляет сомнений – скоро стемнеет. Всё чередовалось, как заведено, не сбиваясь с привычного ритма. Это у людей происходит много чего, нарушающее порой не только представления о жизни, но и целиком переиначивающее их существование. В природе подобного не бывает, она всякий раз повторяет себя, и в этом повторении человек всегда находит покой и защиту. По-настоящему ещё не смеркалось, а всё потому, что налившиеся снежные тучи вдруг сдвинулись и улетели куда-то в сторону Мстиславля, оставляя уходящему диску солнца чистое небо. И светило волей-неволей воспользовалось этой передышкой, наполняя теплом и светом пестуемые владения. Скрытый под толщей земли и снега идол, казалось, почувствовал эту заботу, и вокруг него, словно в благодарность, пробежала лёгкая дрожь. Но не только тепло осеннего Хорса обрадовало его. Сначала капли крови жертвенной птицы, а теперь и пляски с очищающим огнём. Похоже, живущее здесь племя вновь вспомнило о нем.

На самом деле, всё выглядело обыденно. На импровизированной взлётно-посадочной полосе в это время шли приготовления. Выстроившись вшестером в одну шеренгу молодые комсомольцы протаптывали прямую линию, утрамбовывая снег под нестройное пение. Параллельно с ними прилеповские мальчишки сооружали заготовки из хвороста для подачи сигналов, обозначая края. А у самой опушки уже парило ведро над костром, возле которого порхало несколько девочек, помешивающих деревянным черпаком ароматно пахнущий бульон, нарезающих хлеб с луком и сервирующих что-то на расстеленном поверх еловых лап брезенте. Невдалеке валялись ощипанные перья глухаря. Того самого, что обитал возле деревни, смущая местных охотников своей прытью. Угодил красавец в суп, не иначе думал последнее время много. Вскоре самая старшая из девочек крикнула:

– Ребята! К столу! Всё готово.

По всей территории Советского Союза, где украдкой, а где вполне открыто, за праздничным столом, освещённым большими люстрами или просто на земле, при свете костра, в окопах и блиндажах, или в кают-компаниях кораблей и огромных кабинетах, везде, где могли собраться советские люди – отмечали праздник. Надежда и опора Родины, подрастающее поколение Смоленщины тоже отмечало двадцать четвёртую годовщину Великого Октября. Правда, не в клубе, где к вечеру будут сходиться взрослые, а в лесу. Заодно и в демонстрацию поиграли (ходили шеренгой), и митинг короткий был. Детям весело, взрослые довольны, в общем, все счастливы. Не обделён вниманием и идол, а раз так, то он в свою очередь, отплатит как-нибудь. Постарается, чтобы всё на его поляне проходило гладко, без сбоев с привычного ритма. Этой ночью ему как раз и пришлось подтвердить мудрое изречение, чем красен долг.

Полночь, растворяясь в прошлом, уже окончательно сдала позиции новым суткам, начинавшим свой многочасовой марафон, когда в небе на юго-запад от Прилепово послышался рокот мотора. Попав под попутный ветер, самолёт прибывал с опережением графика. Я посмотрел на стоящих возле меня людей. Не то чтобы мы не были готовы к такому повороту событий, просто произошло это как-то неожиданно. К тому же, чего греха таить, не так давно мы оставили застолье и рассчитывали прийти в нормальное состояние как раз к прилёту транспорта. Имея в запасе как минимум с полчаса, у нас всё шло своим чередом. Раненого Николая Егор с Антоном засовывали в мешок из специальной фольги, а он тихо жаловался, что и так тепло. Пургас рассыпалась словами благодарности Василию за только что презентованный дамский пистолет Браунинга. Группа сигнальщиков едва закончила разливать бензин по фляжкам, а выходит, уже пора выдвигаться на исходные позиции. И всё пошло не по сценарию, в спешке и суете. По команде Савелия Силантьевича, к заготовленным вязанкам хвороста побежали комсомольцы, и вскоре на снегу полыхнуло множество маленьких костров, сливавшихся в длинные параллельные трёхсотметровые огненные нити. Подобно струнам гигантской кифары, они струились из чрева, изогнувшегося в форме рогов леса, заканчиваясь далеко в поле. Наши взгляды устремились в небо. Биплан сделал круг, уходя западнее, и стал возвращаться. Из левого нижнего крыла вырвался пучок света, подсвечивая место аэродрома, и луч заскользил по полю к посадочной полосе. Монотонный шум мотора, до этого работающий как часы, внезапно прервался на какой-то чих, взревел снова и окончательно стих, вместе с потухшей фарой. Стоявшая рядом со мной Лиза охнула. Самолёт падал прямо на нас. Вернее пытался планировать, но при свете луны и отблесков костров нам казалось, что он вот-вот рухнет. Шасси в виде широких лыж на секунду коснулись снега, скользнули, вновь оторвались, будто не успели зацепиться и буквально через миг хвост биплана подпрыгнул, вздымая снежную пыль. Самолёт повернуло вбок, он проскочил между сигнальных костров, каким-то образом вновь вернулся на полосу и, натужно пытаясь остановиться, помчался на сближение с лесом. Когда всё закончилось, правое крыло летательного аппарата находилось на расстоянии ладони от массивного ствола берёзы. Ещё бы чуток и пиши пропало. Самолётный винт врубился в ёлку, возле которой мы стояли, уже на последнем издыхании затухающей инерции. Пропеллер раскололся на две части, стойка вот-вот оторвётся, контейнер на одном крыле раскрылся, и из него вылетело несколько туго набитых мешков, второй вообще оторвало. Фанерно-дюралевая махина остановилась чудом, благодаря тому, что катилась под горку и капотировала перед деревьями. Что там попало под лыжи, можно было рассмотреть только утром, но это что-то спасло нас. Протяни биплан ещё метр вперёд и случилось бы непоправимое. Бочка с топливом стояла как раз за ёлкой, куда клюнул нос самолёта. Может, и пронесло бы, а если нет?

– Аварийная посадка, – чуть слышно произнёс я, стряхивая с себя еловые иголки. – Эй! Летуны, живы?

В лётном шлеме услышать что-либо со стороны весьма проблематично, поэтому вместо ответа нам послышались переговоры пилота и летнаба.

– Вашу мать! Какой идиот наплёл, что здесь взлётка в полкилометра?

– Аронсон, кто же ещё. Едрить его через коромысло и пропеллер в жопу. Мля-я, в голове оркестр играет. Ей-богу, искры из глаз были. Ты как там? Давай выбираться. Где эти чёртовы партизаны?

Понятно, что встретили мы их не на ура, но горе людей объединяет. Биплан кое-как обложили лапником со стороны поля, однако этого было явно недостаточно. Самолёты противника в этих местах не летали, но кто знает, как оно повернётся завтра? Поэтому со скандалом, как же без этого, в общее дело маскировки пошёл купол парашюта летнаба. Всё делалось при свете фонариков, и рассчитывать на качественную работу не приходилось, но справились, и как мне показалось, недурственно. Крылья скрывались под деревьями, а хвост был укутан белой материей. Перегоревший хворост засыпали снегом, и партизанский аэродром на время перестал существовать. Теперь настала очередь грузов. В вывалившихся мешках находилась взрывчатка. Тротиловые шашки были упакованы в ящиках по двадцать пять килограмм, составленные по три в ряд и зашитые в мешковину. Очень странная упаковка. По мне, так можно было обойтись и без ящиков. Ещё один баул вмещал в себе коробки с патронами для ТТ, в двух остальных, к сожалению, находилась агитация. Руки бы оторвать тем умникам, которые отвечали за посылку. Где детонаторы? Где ручные гранаты? Где мины к миномётам? Или они там думают, что бумажка с надписью по-немецки, где сообщается, как будут кормить в плену, сыграет ключевую роль в борьбе с фашистами? Ладно, в нашем случае как-нибудь обойдёмся. Но это же тенденция. Знать, в другие места отправляют то же самое. Так и порывалось высказать, что печатным словом сыт не будешь и перо не всегда можно приравнять к штыку, но окружающие меня люди придерживались иной точки зрения. Боеприпасы для них были чем-то второстепенным, а вот боевой листок трёхнедельной давности стал дороже всего на свете. Разобравшись с подарками, мы разделились. Савелий забрал с собой лётчиков, которым с утра придётся осмотреть поломки и уяснить, можно ли отремонтировать биплан, а я увёл с собой Лизу, миномётчиков и раненого Николая. Его состояние меня беспокоило больше всего. Сделав ему инъекцию тетралгина, я не мог не заметить, как у него поднялась температура. И это обстоятельство заставляло двигаться наш отряд в максимально возможном темпе.

Три последующих дня пролетели в заботах. Сломанный пропеллер мы пытались изготовить самостоятельно и даже достигли некоторого прогресса, но, к сожалению, никак не удавалось отбалансировать его с точностью до грамма. Стоило поставить одну крохотную свинцовую заклёпку, как при проверке появлялось биение. Всё же при длине три метра с гаком любой недочёт или соструганный лишний миллиметр давал о себе знать. А после оковки края лопасти вообще за голову можно было хвататься. Вскоре мне удалось проконсультироваться у специалистов, и я выяснил, что не из каждой заготовки может получиться полноценный воздушный винт. Старые мастера отдавали предпочтение брускам, выпиленным из той части ствола, которая ближе к коре. Вооружившись знаниями таких тонкостей, пропеллер был сварганен, проверен на примитивном стенде и покрашен. Его посмотрели все, кто хотел, после чего я втихаря заменил на изготовленный в заводских условиях. Второй деталью, над которой пришлось потрудиться, стал теплообменник. Повреждённый радиатор привёз Савелий Силантьевич на санях, сгрузил у меня во дворе и передал пожелания летунов: «Бьём челом. Уж если винт смастерили, то по плечу и такую малость сотворить». Куда ж деваться. Занесли его в сарай, хотели залить воду и пустить воздух (на герметичность проверить), да сразу оставили эту затею. Чинить было нечего. Многострадальные соты и до последней аварии подвергались беспощадной пайке, в результате чего рабочей поверхности осталось процентов сорок, остальные латунные трубки бездушно заглушены. Не удивительно, что двигатель перегревался. Но если б только это. Вместо этиленгликолевой смеси была залита вода. Что происходит в мороз с таким «антифризом», лучше не говорить. Тут уж пришлось изворачиваться. Одно время я занимался корабельным оборудованием, и как-то раз довелось мне столкнуться с очень редким водяным холодильником, давно не выпускавшимся, который необходимо было реставрировать за очень короткий промежуток времени. Тогда мне здорово помогли в ремонтной мастерской порта. В принципе, те же самые трубки, и когда я объяснил суть проблемы, мне собрали новый радиатор, даже лучше, чем когда-то был исходный. Его и предъявил Савелий на следующий день лётчикам, вместе с новыми грузовыми контейнерами. Те фанерные ящики, которые прилетели из-за линии фронта, никуда не годились, да и рассчитаны они были на эвакуацию четверых, а не пяти, как требовалось нам. Больше серьёзных поломок в самолёте вроде не было, и в ночь с тринадцатого на четырнадцатое было решено отправлять транспорт восвояси. Оставалось только всё установить, недостающее залить и заправить воздухом баллоны для запуска двигателя. Но как потом выяснилось, стоило починить в одном месте, как сразу вылезала неисправность в другом. Только это меня не устраивало. Не для этого Лопухин тянул на себе Николая, а миномётчики переползали линию фронта, чтобы глупо разбился на аварийном самолёте. На биплане Р-5 стоял компрессор, но пилот как бы не питал на него надежды. Ресурс давно выработан, кольца масло не держат и это его последний полёт. Ещё недавно самолёт служил в учебных целях, и по большому счёту тянул из последних сил, несмотря на все попытки курсантов угробить его окончательно. Как обстояли дела с техническим состоянием на самом деле, я только мог догадываться, хотя и без разборок понятно, прилетело то, что было под рукой. А как известно, хороших вещей под рукой быть не может априори, они либо крепко зажаты в ладонях, либо хранятся в надёжном месте. Так что пришлось мне соврать о совершенно нелепом случае, в результате которого у меня завалялся очень похожий компрессор. Может, и подойдёт, кто знает? И тут понеслось. Бывают люди хозяйственные («усё до сэбэ»), а бывают наделённые природной хитростью (где вместо ответа на вопрос…), так вот, пилот называл себя Мыкола, а летнаб представился как Арон. И там, где один прошёл, другому вроде делать нечего, но только не в данном случае. Один другого страховал, и если первый что-то упустил, второй подбирал. Лётчики почувствовали, что им не будет отказа, и стали жаловаться. Со слов пилота, на аэродроме их заводили при помощи автостартера, по-другому даже не пробовали, а задерживаться у партизан они и не предполагали. Посадка и практически сразу взлёт, вот и полетели на не совсем исправной технике. Тем не менее авиатор был уверен, что двигатель заведёт, вот только он в коровнике машинное масло узрел в большой канистре. Очень качественное, в этом он разбирается, только понять не может, зачем колхозникам такое добро? Вот бы его лётчикам отдать. Летнаб, в свою очередь, вёл слезливые беседы о поломанной рации, перегоревшей лампочке, ужасных приборах, которые показывают всё что угодно, кроме истинного значения, и сетовал об ужасной несправедливости, так как их самолёт остался в ремонте, а лучших лётчиков полка пересадили на старое корыто. Суть всего сказанного умещалась в четырёх словах: нет правды на земле. Тоже мне открытие, правды нет и выше. Так что, кроме как благодарного слушателя, во мне они больше никого не увидели, и все просьбы: «Вы же сможете достать, правда?» натыкались на предложение посмотреть вокруг и показать склад или хотя бы магазин, где все их интересующие вещи лежат на полках.

За день до отлёта я посетил взлётную полосу. Биплан был накрыт маскировочной сетью от носа до хвоста. Пропеллер уже стоял на штатном месте, носовой обтекатель зеленел свежей краской, а с боку, впритык к двигателю, разместилась вышка-тур, на которой сидели летуны, болтая ногами. В сороковые годы наши лётчики умели не только летать на аэропланах, но ещё и ремонтировать своих крылатых друзей. Конечно, уже выросло целое поколение с момента полёта братьев Райт, когда пилот должен был быть и конструктором, и механиком, и даже немного метеорологом, и прочее, прочее. Техника за это время шагнула вперёд семимильным шагом, требуя квалифицированной заботы, и на помощь лётчику пришли профильные специалисты. Так случилось в Новом Свете, в Западной Европе, но не у нас. На одной шестой части суши, к сожалению, ощущался острый дефицит кадров. Страна хотела иметь тысячи механиков и даже всё для этого делала, но пока приходилось довольствоваться универсальными специалистами. Пусть в ущерб основной профессии, во всяком случае, советская школа авиаторов тем и отличалась от остальных, что там ещё учили «возить санки». К слову, я не припомню ни одного случая, когда потерпевший аварию лётчик люфтваффе смог починить свой самолёт и вернуться на аэродром, а у нас это было не редкость. Вот и сейчас, благодаря тому, что кое-какие знания у ребят наблюдались, они не ждали у моря погоды, когда потеплеет, а следили за вёдрами с водой, стоящими на углях. Требовалось согреть двигатель, чтобы провести пробный пуск, методом прямой заливки цилиндров бензином через насос. При сильном холоде двигатель сжатым воздухом не запустить, только баллоны разрядить. Так что пока вода грелась, они отдыхали, споря между собой.

– Мне дядя рассказывал. Чкалов сам виноват. Ну как можно было лететь с одной помпой?

– А мы как летаем?

– Держите меня, Микола, посуди сам. Мы из-за этих условностей здесь оказались.

– Эх, Ароша. Нет в тебе романтики. Вот он с большой буквы пилот был. Ему кабина планера вместо дома родного.

– Ага, рассказывай. Ладно, вода почти кипяток. Начали, что ли?

Залив воду в систему, летнаб провернул вал двигателя, поворачивая пропеллер, и через несколько секунд Микола запустил двигатель сжатым воздухом. Поток под давлением сообщил начальный импульс коленчатому валу, одновременно с этим пусковой вибратор дал искру и воспламенил смесь, залитую в цилиндры. Двигатель громко чихнул, раскрутившийся коленчатый вал привёл в действие карбюраторы, рабочее магнето, и вместо чихов послушался привычный рокот мотора. Испытания закончились под радостные возгласы лётчиков, видимо, до конца не уверенных в своём успехе, а посему столь бурно выразивших свои эмоции, а может, просто от того, что проделанная работа принесла результат. Я посмотрел, как они поправили сетку, обошли биплан и устроились у затухающего костра, ковыряя в углях палками. Вокруг всё было сковано мёртвым молчанием, только снег, что падал мелкими зёрнами с неба, производил некий шум, совсем не похожий на только что закончившийся механический рокот. Снежинки валились под углом, скользили по голым стволам деревьев, оседали на раскидистых еловых лапах и с каким-то шорохом посыпали корпус самолёта. Шорох этот был мягкий и вместе с тем какой-то тревожный. Мне он напомнил довольно редкое явление в природе, происходящее перед ночью на Ивана Купалу на Соже. Бывало, в деревнях и весях, гнездящихся вдоль реки, раньше всегда ждали её, этой ночи. Праздничные гулянья и поиски несуществующего цветка папоротника будут впереди, а пока на реке шалела рыба, стремясь к поверхности, словно задыхалась, и мало кто утром возвращался домой без скрипящего от натуги ивового кукана, наброшенного на палку через плечо или просто в руках. И вот этот звук, когда рыба не плещется, а словно трётся друг о дружку, вызвал у меня ассоциацию с рыбаком, знающим, что сегодня наверняка достанется улов.

Комки грязно-белой материи возникли шагах в тридцати от самолёта. Совершенно беззвучно они стали окружать стоянку, и как только лётчики принялись обдувать запеченную картошку, раздался голос:

– Кадет улёс!

Всё произошло так неожиданно, да и надежда на выставленное охранение вокруг самолёта усыпила бдительность, что после этой фразы лётчики растерялись. Финский солдат пнул под коленку летнаба, добавив прикладом в затылок, заваливая его в снег, другой в это время, угрожая винтовкой пилоту, вроде как опустил оружие, но это был не более чем манёвр. Приклад прочертил полукруг, в ту же секунду врезаясь в скулу Миколе, и он рухнул снопом рядом со своим боевым товарищем. Возле аэроплана остался один финн, а остальные словно растворились в чаще. Казалось бы, кто-кто, а я должен был знать, что зимой в лесу (осень только по календарю), по сравнению с другими временами года, когда живности практически нет, нужно быть вдвойне осторожным. Это только поначалу кажется, что оставаться незаметным легче в листве. Профессионалу, конечно, всё равно, а остальным стоит знать: каждый лесной зверь или птица чтит своим долгом сообщить во весь голос либо поведением о наличии своего главного врага. Делают они это хлопотно, словно издеваясь: не вышло подкрасться, я заметил и другим сообщу. А в холод не только человек укрытие ищет. Вот и получилось, что мы посчитали – немцы с нашей зимой не совладают, леса боятся как огня, а они возьми, да отправь привычных ко всему этому финнов. И если они вышли со стороны реки, то стоящие в секрете бойцы, скорее всего, мертвы.

Минут через десять каратели вновь собрались у самолёта. Теперь я мог сосчитать их и если бы знал финский язык, то услышал бы, как они хвалили глазастого Вялламяги, разглядевшего большевистский аэроплан. Вот она, ягдкоманда или будущий её прообраз. Не ожидал я её увидеть в ноябре сорок первого. Только мне заметно всего восемь человек, а не весь взвод, как будет принято потом. Два автоматчика, один с пулемётом, винтовки СВТ у остальных, хотя стоп, вот и девятый – снайпер. Ловко он замаскировался, если б не откликнулся на призыв разделить продуктовый трофей, не заметил бы. Пора было что-то предпринимать, так как один из фашистов стал собирать антенну для рации. Даже если я засёк не всех, дать возможность что-либо передать в эфир недопустимо. Про аэродром, конечно, к сожалению, на какое-то время придётся забыть. Раз нашли они, то найдут и другие. Что я смогу здесь сделать? С собой три магазина к винтовке, пистолет с двумя обоймами и пара гранат, одна из которых светошумовая. И тут я почувствовал, кто-то ухватил меня за шею и нанёс удар в спину, прямо в почку. Неприятно, чёрт побери! Можно было злиться на себя, что не услышал, проморгал и тупо дал позволить своей лени не оглядываться по сторонам. Сетовать на сложившиеся обстоятельства, обернувшиеся не в твою пользу. Что толку изливать чувства? Знал, что человек, который наблюдает за другими, подчас сам становится жертвой, тем не менее оказался именно в этой роли. Клинок с лёгкостью пробил куртку, скользнул по ручке фонаря, испортил моток капронового троса и застрял в жилете. Финн с пару секунд удерживал нож в «ране», как бы подрезая её по краю, приговаривая с ненавистью: «нитаасти, нитаасти веналайнен»[9], после чего аккуратно, придерживая меня за шею, собрался уложить тело в снег, одновременно извлекая финку для следующего удара, как почувствовал, что с противником что-то не то. Выдохнув с удивлением, как поминают нечистого: «пиру»[10], и вздрогнул от резкой болезненной судороги, прошедшей сквозь его тело, разжимая руки. Он не ошибся, со мной действительно было не так, как он предполагал.

Лягнуть стоящего за спиной противника пяткой, когда на ногах снегоступы, неудобно, завалиться на живот – нельзя, потянешь за собой противника, и он окажется сверху, где добьёт тебя за несколько секунд. Назад тоже не откинуться, а вот подогнуть левую ногу, падая боком, можно. Остаётся только притвориться умершим и действовать по обстановке, но враг совершил ошибку. Он стал наслаждаться убийством, шурудя ножом, как он думал, в моём умирающем теле. Подобному душевному порыву подвержены серийные убийцы, испытывающие удовлетворение от процесса отнятия жизни, растягивая его чуточку дольше, принося как можно больше страданий, чем отведено самой природой смерти. Эти несколько секунд и дали мне возможность выпустить из руки бинокль, схватить за кисть, державшую меня за шею, а второй дотянуться до кармашка с электрошокером. Финна тряхнуло, он подпрыгнул и как-то неестественно, подобно мячику от стены отлетел от меня, падая в снег. Повернувшись к нему лицом, я заметил, как у него сокращаются мышцы ног, отчего они напомнили мне качающиеся пружинки у детского робота из ластика. Рот исказила гримаса, глаза навыкате, не иначе слишком чувствителен к электрическому разряду. Прижав его грудь коленом, я вытащил кортик. «А это тебе, сука, за наслаждение, когда резал меня», – подумал я, втыкая свой нож ему в глаз. Клинок с хрустом пробил глазницу и, наверно, даже раздробил череп с обратной стороны. Бил я со всей силы, яростно, как молотком по гвоздю, когда «десятку» вгоняют в доску с одного удара. И что характерно, этим шайбендольхом, много лет назад, точно так же, на берегах Самолвы был убит эст-предатель. Вот как порой бывает, а ведь тогда он тоже меня подкараулил, и если сегодняшнего финна, ко всему прочему, зовут Вялламяги, то это уже карма оружия. Коль скоро выберусь из переделки, обязательно осмотрю труп на предмет документов. Высвободив четырёхгранное лезвие, я осторожно сместился в сторону от ёлки и уже не через бинокль, а непосредственно смотря в оптику прицела, навёл ствол на берёзу, за которой прятался снайпер. На этот раз он был заметен, даже более чем. Финн высматривал что-то на краю поляны, подставив левую сторону тела под прицельный выстрел. Не важно, как легла пуля: прошила только лёгкие или задела сердце. Да хоть бы в пятку попала, главное, что снайпер больше не страшен. Второй выстрел в радиста, но он, гад, пригнулся в самый последний момент, и я ещё два раза надавил на курок, прежде чем смог поразить. На этом полигонная стрельба закончилась. Всё же нас разделяли сто тридцать метров, и опытный глаз или интуиция охотника, а такие, несомненно, присутствовали в финском отряде, определит, с какой стороны исходит угроза. Собравшиеся у костра фашисты не рванули в разные стороны, как я мог предположить, а залегли там, где стояли, расползаясь под защиту крупных деревьев. Пулемётчик наобум выдал очередь куда-то в оконечность опушки, взрыхлив снег, и вслед за ним раздались винтовочные выстрелы, мало чем отличающиеся по интенсивности от пулемёта. Финны вели огонь по снеговику, слепленному комсомольцами, когда те расчищали взлётную полосу. Я вот его только сейчас заметил и то случайно, по трассерам. Слава богу, что он в другой стороне от меня, в голове промелькнула мысль. Пошарив у себя за спиной, я извлёк моток капроновой верёвки, с сожалением обнаружив, что добрая половина пришла в негодность. Расставшись с изрезанными кусками, привязал один конец к рукояти ножа и ловким движением, пока взоры врага направлены в противоположную от меня сторону, перекинул трос с грузилом через толстую ветку берёзы. К этому времени стрельба стихла, и скорее всего, противник должен думать, как осуществить обход, вот только где засел стрелок, они не знают. Наверно, высматривают по округе любое подозрительное место. Отчего не помочь? Ловля на приманку, это самая интересная охота в лесу. Спросите, почему? Ибо она всегда результативна, так как охотник сам назначает место встречи добыче. Перебравшись ползком к убитому мною финну, я подтащил его к берёзе и накинул петельку на шею. Стоило мне потянуть за другой конец троса, как труп приподнимался возле ствола. Теперь не мешало бы подготовить местность возле живца. Со стороны взлётной полосы, в лоб, противник не пойдёт, это равносильно самоубийству. С левого фланга могут, даже наверняка подумают об этом, но там опять же, нужно пройти промежуток по открытой местности. Остаётся обход справа, дающий гарантированный выход в тыл. Стало быть, начнём. Времени, конечно, не просто мало – его уже практически нет, и если не поторопиться, можно оказаться в цугцванге. Нет, растяжку я успеваю поставить, а вот замаскировать её надлежащим образом уже никак. Но ничего, и на этот случай русская военная наука имеет в загашнике болт с резьбой. Любая дорогая вещица обратит на себя внимание, а если она ещё примет вид не случайно обронённой, то как минимум притянет к себе взгляд, тем самым, как говорится: за ярким малым не видно серое большое. На большее я и не рассчитываю. Шайбендольх воткнулся в древесину, а леска протянулась как раз в промежутке между двумя ёлками. Закрепив гранату на уровне груди стоящего человека, я потянул за верёвку, обмотал свободный конец вокруг рукояти и начал отход вглубь леса. Буквально через десяток шагов у переломанной осины лежал вещевой мешок, лыжи и винтовка. Вот как! Мой недавний противник не только бесшумно подкрался ко мне, он ещё и подготовиться успел, находясь в нескольких метрах от меня. М-м-да, явно со слухом непорядок, может, вата в ушах? Если бы финн захотел, он бы не отходя от этого деревца, пристрелил бы меня. Тут не просто свечку святым поставить надо, что-то большее.

Бах! Бах! Финны вновь открыли стрельбу, заметив новую мишень. Это хорошо, тратьте патроны. Сколько их у вас, два боекомплекта? Это вряд ли. Я заметил, что у пулемётчика их не много, скупо стреляет, больше одиночными. Это ж всё на себе носить надо, а больше двух пудов на плечах не потянешь. Вот и посмотрим, что вы таскаете. Лыжи пусть остаются здесь, а винтовку с мешком я подберу, как-никак, лишнее оружие сейчас не помешает. Отойдя ещё шагов на тридцать, я разместился за холмиком муравейника и развязал мешок. Всё, что угодно ожидал увидеть, только не томик стихов. Ну, какой солдат в здравом уме попрёт с собой на задание художественную литературу? Поэтому и патронов у гадёныша всего четыре десятка, сложенных не в магазинах, а в обоймах от мосинки. Гранат нет, зато коробка с монпансье. Правильно я сделал, что убил его. Перекинув винтовку на грудь и ссыпав патроны в кармашек, где раньше лежала верёвка, я сунул тряпьё финна обратно в мешок и, оставив его муравьям на растерзание, пошёл в обход к самолёту. Расчёт был прост. Стрельбу непременно услышат в Прилепово, а так как она явно стала напоминать бой, то сюда прибудет и Савелий с Васей, и все, кто способен держать оружие. То есть с северной стороны будет заслон. Я же постараюсь придавить тех, кто пойдёт в обход. Учитывая, что у противника, по моим подсчётам, около семи бойцов и ядро отряда наверняка останется у захваченного биплана, то мне предстоит сражаться с тремя, а если повезёт, то с двумя финнами. Не так и много, на первый взгляд. Только вот, если они такие же мастера в своём деле, как тот покойный следопыт, то мне и с ними совладать будет сложно. Все мои преимущества в бесшумном оружии хороши только на расстоянии, а здесь, непосредственно в лесу, когда стрельба будет вестись, чуть ли не в упор, победит более опытный, или, как часто бывает, более удачливый. Так что лишний раз прочесть молитву, помянуть предков, и не смейтесь, покрошить на землю сухарик – воспримется как надо. И дело не в суевериях, иногда силам человечьим надо что-то сверх того, чем мы располагаем. Сумеешь помножить свои знания и опыт на чувство душевного превосходства, даваемого верой – одолеешь недруга. А не сумеешь, тогда не плошай, делай что должно.

Томительные минуты ожидания текли неестественно долго. Мне приходилось неоднократно замирать, вслушиваясь в лес, оглядываться по сторонам и один раз, чуть не выстрелить в скрипнувшую от освободившегося снега ветку. Как финны прошли возле меня, я, к сожалению, не заметил. Может, по краю опушки ползком, может, далеко позади муравейника, возле которого я прятался, только понять, что это произошло, я сумел по взрыву. Оставленный подарок сработал. Со стороны того места, где находился «живец», не просто орали от боли, скулили и подвывали. Прислонив приклад к плечу, я стал пробираться на крик. У двух ёлок лежал финн с автоматом, выставив оружие перед собой, словно собрался кого-то подстрелить. Видимо, заметив сработавшую растяжку, он упал на снег, только осколки не разбирали, кто спрятался, а кто нет, сверху приложили, прямо в голову. Вот что значит каску не носить. Да и любопытному, я смотрю, досталось, руками за лицо держится, кровь по пальцам течёт, зато в каске. А толку с неё? Всего на войне нельзя предугадать, и кто знает, как оно лучше: сразу умереть, или вот так, в мучениях. Орёт финн благим матом, больно без глаз-то. Потерпи, сейчас полегчает.

Пух! Шума от лязга затвора больше, чем от хлопка выстрела.

Чего человеку мучиться? Хотя какой он человек? Передо мной враг, и никакого сострадания я к нему не испытываю. Играть в рыцарство могу лишь на сопредельной с моей страной территории, а здесь, увольте, свою землю защищаю. Только я закончил осматривать результаты ловушки, как возле самолёта раздался взрыв. Гавкнул автомат, успев сделать не то очередь, не то выпустить с пяток пуль; несерьёзно как-то, по сравнению со слившимися с ним чередующимися залпами винтовок. Заорали: «Пэраану!»[11] Добавив по-фински нехорошее слово, и всё это потонуло в какофонии беспорядочной стрельбы, сквозь которую едва можно было различить глухой пистолетный треск. Через оптику было видно, как от аэроплана улепётывает пилот Мыкола, петляя и одновременно стреляя себе за спину. Вслед ему бежит финн, припадает на колено, целясь, и падает на спину. Нельзя так с нашими лётчиками. В прицел попадает ещё один, нажимаю на курок, и тут же над моей головой сыпется снег, оторванные еловые лапы, куски коры, заставляя меня упасть самому. Стоящий совсем недавно слева от самолёта пулемёт, теперь оказался метрах в ста пятидесяти от того места. Противник всё же совершил обход и с другой стороны. Не ожидал. Находясь где-то посередине противоположного от меня края взлётной полосы, пулемётчик контролирует теперь фронт на сто восемьдесят градусов. Настало то, чего я больше всего боялся. Вжимаясь в снег, мне нельзя было даже поднять голову. Вот незадача. Прижали, гады. Мне-то всего сантиметров сорок влево принять, под полуметровый ствол дерева, а там, как рак, в лес, на брюхе, а иначе никак. И только я начал попытку движения, как вновь ожил чёртов пулемёт, только пули ушли заметно правее. Да он не видит меня, интуитивно стреляет, хотя дудки. Он по лётчику отметился. Но ствол сейчас повёрнут не на меня, значит, есть шанс. Высунув трофейную винтовку перед собой, словно есть за ней кто-то, только прячется, я резко перекатился через левую руку и замер за деревом. Экономная очередь, фонтанчики снега от рикошета, но уже слышно, как стрельба идёт с натугой. Эх, как не хватает подствольного гранатомёта.

Ура! – раздался боевой клич из леса.

Прилеповцы появились раньше, чем я думал. У самолёта завязалась короткая перестрелка, и вскоре фигура Савелия Силантьевича мелькнула у ёлки, а спустя минуту, через взлётную полосу, под конвоем повели финна. Вернее его волокли, а за ним шёл Василий, неся на плече пулемёт. Собравшись у тлеющего костра, мы положили Арона на брезент. Мыкола присел рядышком, держась рукой за челюсть, а свободной застегнул на шее друга воротник. Вместо глаз у летнаба зияли кровавые пустые глазницы. Через некоторое время принесли ещё два тела. Выкупленного из плена красноармейца с ожогами на руках, пережившего своих товарищей по шталагу на несколько дней, и Фрола, мальчишку из Сычевки, приведшего в деревню комсомольцев. Оба убиты ножом. Я посмотрел на пленного пулемётчика, подошёл к нему, приподнял пальцами подбородок и, молча перерезал ему горло. Честно признаюсь, никогда так легко рука не шла, словно не я её вёл, а кто-то другой, вскрывший не одну сотню глоток.

В полночь самолёт улетел. Место в кабине погибшего штурмана заняла Лиза, миномётчики не без нашей помощи залезли в капсулы, а Николая, как и планировали раньше, уложили вместе с носилками. О событиях на партизанском аэродроме они знали в общих чертах, тайной осталось лишь то, что финнов привёл предатель. Им оказался осуждённый в мае сорокового хуторянин из урочища Пактюховка. Скостила ему советская власть срок, как получившему контузию в Зимней войне под Руокоярви. Вот и отплатил он Родине, не только приютив у себя отряд карателей, но и поведав им о площадке в лесу, так похожей на взлётную полосу. Финны без труда обнаружили самолёт и тут их подвела спесь. Сторожить аэроплан для расчётливых финских парней было не комильфо. Они послали предателя за подмогой в Прилепово, где по их данным размещался отряд самообороны, прославившийся успешной борьбой с большевиками. Так и узнал Савелий Силантьевич о беде. Прижал иудушку в подполе, свистнул хлопцам и бегом к самолёту. Этим же днём он отвёз в Хиславичи уже переодетое в костюм (подходящий для города, но никак не для сельской местности) тело, сильно избитое, без возможности опознания, но ещё тёплое, укутанное в термомешок с подогревом. Перед въездом в посёлок, по моему совету, надев на голову предателя полиэтиленовый пакет и отсчитав минут с пять, чтобы с гарантией, так как мразь оказалась очень живучей, он сдал задержанного в комендатуру вместе с рюкзаком. Поясняя свои действия тем, что немецкому офицеру нет смысла прятать свою форму и закапывать парашют. А то, что приложил вражину прикладом в нос, так не учили его иному способу.

Принимайте и про вознаграждение не забудьте. Что? Думали, за просто так на службу ходим? Не, это при Советах за идею горбатились, а при Гитлере за спасибо никак не можно. Коли платить не будете, то в следующий раз и взгляд в другую сторону отвести можно. Коровы нет, только карточки на продукты? Засунь эти карточки себе в жопу! Корову или лошадь давай! В приказе написано чёрным по белому, что за что положено. Да я за один шёлк с парашюта тёлочку смог бы выменять.

Приблизительно в таком ключе шёл разговор между Савелием Силантьевичем и Ржецким в присутствии Майса, пока вроде бы лишившегося сознания предателя переносили в карцер. Прилеповец взял бы и боеприпасами, да только сказать такого не мог. Староста торговался, бургомистр подыгрывал, заместителю коменданта до их пикировок и дела не было, однако зарубку в памяти сделал – русский стал более меркантилен. Наконец-то немец вытряхнул на стол содержимое рюкзака, стал осматривать свёрнутую в рулоны форму и непроизвольно охнул.

– Спросите у старосты, он заглядывал в рюкзак? – спросил у Равдоникса Майс.

– А то, – после перевода ответил Савелий, – конечно, заглядывал. Как бы я узнал, что его сюда везти надо. У меня на жидов-комиссаров нюх. С Гражданской счёт веду. Я его всё равно бы прихлопнул, а тут, смотрю, погон офицерский. Как сидор развязал, так и завязал обратно. Кто его знает, мож, секреты какие? Меньше знаешь – крепче спишь. Слыхали про такую поговорку? Ага, знакома, как я погляжу.

Майс усмехнулся крестьянской простоте и, поставив себя на место русского, предположил: такой хапуга обязательно что-то стырил. Портсигар серебряный, кольцо золотое, часы или перчатки кожаные. С такими загребущими лапами быть иначе не может, надо бы спросить.

– Брал ли что-нибудь себе?

– Нет, как можно? Ну ладно, ладно, – видя сверлящий строгий взгляд с прищуром, как у прокурора, Силантьевич пошёл на попятную, – пистолет у него с собой был. Симпатичный такой, германский. У меня и так оружия раз-два и обчёлся. Отдать? Эх, забирайте, и так никакого прибытку.

С тем и отпустили Савелия Силантьевича, а Майс приказал доставить ему для допроса пленного. Минут через пять в комендатуре происходил переполох. Вызвали врача, но тот лишь смог констатировать смерть, возможно вызванную кровоизлиянием в мозг. Точнее он определить не мог, квалификации не хватало. Опросили охранника, клятвенно заверившего, что всё, как обычно, всего-то разок стукнул задержанного, игнорировавшего его команды. Как бил? Естественно, ногой, в живот да в голову. Вот, даже капли крови на сапоге. Сплюнув от досады, Майс пошёл на доклад к Долерману. Он сам заставлял охрану быть жестокими по отношению к задержанным, так что винить кроме себя было некого, а уже рано утром из Хиславичей выехала машина, везя вместе с окоченевшим трупом пухлый рюкзак в Починки. Уровень найденных документов был явно вне компетенции поселковых фашистов. Не дотягивал до него и унтерштурмфюрер СД, получивший их, зато некоторые снимки и калька карты прекрасно дополняли все его выкладки по недавнему делу, связанному с диверсией на аэродроме. На фоне полученных материалов пропажа отряда охотников за головами, состоящего из проштрафившихся финнов, выглядела рядовым сопутствующем событием. К тому же начиналось решительное наступление на Москву и все слали победоносные отчёты. Омрачать личный успех какими-то добровольцами было невыгодно. Необходимо было соответствовать, так сказать, общей температуре по больнице. Шифровальный блокнот вместе с остальными вещами отправился в Смоленск, в абвер.

С середины ноября, а вернее – ближе к концу месяца, гитлеровцы, которых приходилось встречать смолянам, вдруг будто полиняли, словно их пыльным мешком из-за угла хватили. Куда девалась прежняя барственность, чувство превосходства? Солдаты блицкрига обрели даже словоохотливость, стали заговаривать с местными, учтиво вставляя герр или фрау, а не как раньше, русс швайне. Теперь между «кумпелями» (солдаты-приятели) можно было услышать такие слова, как «сибиряки», «катюша», «Жуков». При этом, выговаривая, они крутили головами, будто и вправду узнали наконец цену и полнокровным дивизиям, и гвардейскому миномёту, и генералу Жукову. Всё чаще их разговоры сводились к ранениям, гарантирующим отправку домой, и об ужасных русских морозах. Колёса вермахта впервые за несколько лет войны получили прокол. Военная машина работала, могла двигаться, но уже не имела возможности нестись с прежней скоростью.

По улице Крепостная в доме номер четырнадцать, в одном из многочисленных кабинетов, гауптман отложил пару фотографий с лётчиками в сторону и, вооружившись увеличительным стеклом, стал рассматривать мелкий снимок. Из автобуса выходил высокий мужчина в дорогом пальто, рядом с ним, в учтивой позе унтерфельдфебель, а позади довольная физиономия лейтенанта. Увеличенная на пределе возможного карточка являлась частью какого-то более крупного панорамного снимка, но именно эта часть находилась в вещах убитого разведчика. Кто сделал негатив, теоретически можно было выяснить, фигуранты известны, осталось только допросить, при каких обстоятельствах и когда происходила встреча этих лиц, рассчитать расстояние до автобуса и определить возможный круг лиц, находившихся в полученном радиусе. К концу дня он получит доклад заместителя, уехавшего ранним утром в Шаталовку, а пока капитан контрразведки изучал человека в штатском. На глянцевой фотокарточке он был обведён кружочком, словно мишень. На секунду абверовец задумался, пытаясь что-то вспомнить, вынул из кармана портмоне и, выложив из него снимок, где вместе с родственниками жены, сам был запечатлён на фоне окрестностей Боденского озера. Водя лупой от одной фотографии к другой, он вглядывался то в лицо старика, то в лицо, обведённое кружочком. Сомнений не осталось, человек у автобуса был копией тестя, будь тот лет на тридцать моложе. Даже учитывая возраст, основные черты лица повторялись на обоих фото в самых мелких деталях: нос, подбородок, выражение глаз. Невероятно, неужели он выполнит данное старику обещание. Господину Дистергефту капитан был обязан практически всем, и дело даже не в том, что отставной артиллерист, покинувший после революции Россию, фактически заменил ему отца, а их брак с Магдой был более чем счастливый, пятеро детей тому подтверждение; Клаус дважды спас его. Первый раз от голода, когда двадцать лет назад, во времена продовольственных карточек и хлебных хвостов, золотом заплатил его матери за половину дома и не позволил ростовщику забрать особняк за долги, а про второй даже вспоминать не хотелось. Шёл тридцать пятый год, его патрон Конрад Патциг ушёл со своей должности, хлопнув дверью, и последовала чистка всех тех, кто сочувствовал Рёму. Началась эпоха, когда люди, считавшие возможным говорить, что Германия, где нет никаких свобод, где нет никакой гарантии ни для кого, где безраздельно правят голод и кнут, что этот режим не есть истинное царство свободы, прогресса и процветания – стали исчезать. Затем настала очередь других, до этого делавших вид, что тайная полиция есть суровая необходимость, а гласный суд обязательная привилегия. Враньё массовой пропаганды приобретало характер гипнотического внушения, и видящие факты – в упор не хотели их разглядеть. Это затронуло все слои Германии, и для Гюнтера, никогда не любившего Гитлера, для вида разделявшего идеи Рёма, настали времена ожидания. Неблагонадёжный – квадратик цветной бумаги приклеился к его личному делу. Таких в разведке не держат, а если отпускают, то только ногами вперёд. Старик тогда взял грех на душу и сдал своего знакомого, работавшего на британскую разведку ещё с Великой войны. Что у них там произошло, никто не знал, было лишь известно, что шпион помог семье Дистергефта выбраться из Крыма, хотя в воздухе витала версия о больших деньгах. Гюнтер напрямую обратился к Канарису и не прогадал. Конечно, огромную роль сыграло знакомство Клауса с Вильгельмом, когда тот ещё служил начальником штаба эскадры в Северном море, но не настолько, чтобы получить протекцию. Да она и не нужна была. Канарису тоже требовался успех, оправдывающий его на новой должности. Ниточки от раскрытого агента потянулись далеко. Лейтенанта, сумевшего провести самостоятельное расследование, временно простили, ввели в группу разработки, а через несколько лет начальник первого отдела рассказал о его возможной судьбе, не случись такого громкого успеха. И вот сейчас у него появилась возможность хоть как-то вернуть долг. Подняв трубку внутреннего телефона, он вызвал своего секретаря. Узнав, что машина с заместителем только что приехала из Шаталовки, Гюнтер спрятал фотографию в портмоне и открыл пепельницу, стоявшую рядом с чернильницей. Выполненный из серебра пенал был непростой. Он состоял из трёх частей: машинки для скручивания сигарет, ёмкости для пепла и коробочки для спичек. Было в этом пенале и ещё одно отделение, очень крохотное, известное лишь хозяину. Там хранилась ампула с ядом. Австрийскую никотиновую заразу, достававшуюся по пайку, капитан не любил. От ацетонового привкуса «Принц Генрих», «Милд сорт» его коробило, вызывая приступы кашля, и если бы не умница-жена, снабдившая мужа контрабандным ароматизированным табаком, то давно бы выплюнул лёгкие. В предвкушении хороших известий, Гюнтер стал колдовать над машинкой, крутя ролики.

Трынь-тррыннь, – зазвонил телефон.

Гауптман поднял трубку и, утвердительно ответив на вопрос секретаря о готовности к докладу прибывшего лейтенанта, вынул из машинки готовую сигарету. Дверь отворилась, и едва Гюнтер поднял голову, а заместитель уже стоял у края стола с папкой под мышкой и коробком спичек в руке. Немногие знали, что капитан не терпит зажигалок и то, что лейтенант был среди них, говорило о степени отношений. Сидящий за столом офицер подвинул от себя блюдце, на котором лежали изделия его труда, и, позволив дать подкурить, жестом руки предложил то же самое сделать гостю. Спустя несколько минут, когда окурки упокоились в пепельнице, был произведён доклад, происходивший в форме беседы с использованием подручных материалов. Рапорт можно будет прочесть потом, а пока требовалось расставить всё по своим местам, получить первое представление.

– Снимали пятого ноября, – рассказывал лейтенант, – из всех лиц, которые запечатлены, мне удалось побеседовать лишь с ним, – указав спичкой на унтерфельдфебеля, – Фрицем Дорфманом.

– Вот как?

– «Юнкерс» лейтенанта не вернулся с боевого задания девятого числа. Есть вероятность, что это его карточка, и она попала в руки русских.

– Прискорбно, продолжайте, Зигфрид.

– Вот здесь, если представить этот коробок за автобус, должны были находиться механики, а вот где-то с этого места работал фотограф. С другой позиции, чтобы получить известный нам вид, снимать нельзя. Нужно было находиться за автомобилем, его крыша в кадре. Слева взлётная полоса, справа ёлочки, остаётся площадка для курения. К сожалению, после диверсии пятеро из шести техников мертвы, выживший находится в госпитале, и допросить его пока не представляется возможным. Больше никого не было.

– Какое странное совпадение, словно концы зачистили. Зигфрид, я доволен твоим пояснением и соглашусь, что снимали с того места, которое ты определил. К сожалению, фотографа ты не установил, хотя это задание для курсантской школы. Меня же интересует гражданский. Что он делал на военном аэродроме? Ты же всегда оставляешь важную информацию на потом. Порадуй.

Лейтенант приободрился, на мгновенье с его губ снизошла улыбка, но он тут же взял себя в руки и продолжил говорить с вдумчивым выражением лица:

– Это профессор из конторы Розенберга. По штампу на номере автомобиля, которым он пользуется, удалось установить воинскую часть. Однако по документам такой номер не числится. Пришлось надавить на кое-кого, и выяснилось, что регистрацию провели с нарушением. Дело в том, что комендатура осталась прежняя, несмотря на изменение с тылового армейского района на тыловой район группы армии. Часть с этим номером полевой почты находится сейчас под Вязьмой, но действующие лица остались на месте. Я поговорил с офицером, который оформлял документы. Вся эта история с номерным знаком отдаёт душком, но вопреки всему, я установил местонахождение интересующего нас объекта, а дальше было просто. Где-то в районе посёлка Хиславичи, на север по реке у профессора особняк. Охрана аэродрома там была, говорят, маленький замок. Чинуши всегда забирают самое лучшее, – лейтенант с сожалением в голосе добавил, – да вы и сами знаете.

Кабинет, в котором происходила беседа, был убог и больше напоминал комнату для допроса: решётка на окне, светомаскировочные шторы, стол, три стула, лампа, шкаф и вешалка на треноге. Единственным украшением являлся массивный сейф, который не смогли эвакуировать прежние хозяева. В принципе, найти место лучше было возможно, проблема стояла в безопасности и в том, что все служащие в этом здании готовились переехать в Москву, по крайней мере, свято в это верили.

– Полно, лейтенант. У каждого свои задачи. И если мы привыкли к аскетизму, то люди искусства и науки предпочитают тёплые обжитые места, пусть даже и временно. Им там лучше думается. Продолжайте и не обращайте внимания на мои дополнения.

– Простите, отвлёкся. Все называют его герр профессор или как принято у русских, Петер Клаусович. Тёмная личность, вроде у всех на виду, а спроси что-нибудь конкретное – люди теряются. Был по своим делам и ничем не интересовался. Отмечают очень дорогую одежду на нём и водителя швабца.

– Личность водителя установили?

– Да, это дальний родственник профессора. Гефрайтер на посту разговаривал с ним. Сам он из пригорода Оберсдорфа, так он сообщил, что речь с таким акцентом слышал только от своего деда, а тот со своих гор никогда в жизни не спускался.

– Интересное наблюдение, но вернёмся к объекту.

– Он частый гость у лётчиков, заправляет у них свою машину и отсылает какие-то опломбированные посылки в Берлин. Кстати, когда вы сказали, что его лицо уже попадалось вам на глаза, вы были абсолютно правы. На аэродроме мне подсказали и даже показали вырезку из августовской газеты «Атака». И ещё, не знаю, насколько это важно, но он однофамилец с вашей женой. Фамилию я уточнил из журнала на КПП в Шаталово. Там он записан как Дистергефт. Журнал я изъял, Дорфмана, почитающего профессора как бога, привёз сюда. Это всё.

– А что за посылки, я не поверю, если не удалось, хоть что-то выяснить?

– Так, слухи. Баадер вывозил из Смоленска золото, вроде бы и Дистергефт к этому был причастен. Точно известно, что он провожал его самолёт.

– Что ж, поработай с эти Дорфманом, только осторожно. Выясни всё, что ему запомнилось в профессоре, жесты, привычки, ну, ты знаешь. Без четверти десять жду с полным рапортом.

Когда дверь за лейтенантом закрылась, Гюнтер хотел было позвонить своему приятелю в Берлин, дабы тот узнал по своим каналам о Петере Клаусовиче, но едва он взялся за трубку телефона, как передумал. Мало ли что последует за этим? Слишком много совпадений указывало на то, что на снимке сын его тестя, а если с ним что-то не так, то карьера завершится очень быстро. Старик рассказывал, что ведёт переписку с Петером через каких-то людей Вильгельма, значит, всё это время профессор находился в России, и тогда вызывает сомнение его участие в команде Розенберга. С другой стороны, если он находился под присмотром абвера, то беспокоиться не о чем, но толика сомнения всё же оставалась. Не просто же так фотокарточка оказалась у шпиона, с такими вещами не шутят. А оружие, вернее патроны, которые были при нём? Экспансивные пули не фабричного изготовления. К чему такие сложности? Если Петера готовились убить, то использовали бы проверенные стандартные патроны. Хотя иногда так поступают, когда хотят внести путаницу и сбить со следа. Вот только зачем использовали русского? Именно использовали, так как добыть форму, пошитую в рейхе для аналогичной с абвером службы, у большевиков не проблема. Тем не менее шпиона снабжают какой-то реконструкцией, словно не в курсе, что обер-лейтенант не будет шить повседневный мундир у портного. Жаль, нет возможности примерить её на труп, а то, что форма будет сидеть как влитая, гауптман не сомневался. Смешно звучало, но Гюнтер разрабатывал параллельно с основной версию, где заинтересованным в убийстве лицом являлся не кто иной, как Баадер. Его так учили: отбросить явные факты и фантазировать, опираясь лишь на интересы сторон. Профессиональный разведчик чувствовал какой-то крючок, за который можно ухватиться, но ещё не видел его. Оставалось подождать, пока криптографы разберут шифровку русского. В случае успеха это даст какую-нибудь зацепку. Обольщаться не стоит, скорее всего, это будет ничего не значащий текст о чьём-то здоровье или болезни, а может, и простой набор фраз, который без шифровального блокнота равносилен стихам умалишённого. Но блокнот-то как раз есть, и если сложится – станет понятно, в каком направлении искать. А пока, не владея этой информацией, он предположил ещё одну версию, что русские всё подстроили специально: шпион должен был убить Петера, умереть сам, а все улики указали бы на спланированную акцию из Берлина. Какую выгоду можно было получить из всего этого намешанного и переплетённого клубка, гауптман представлял очень хорошо. Там, где блестит золото – обязательно льётся кровь. Обдумав все варианты, Гюнтер всё же снял трубку и приказал соединить с Минском. Через несколько минут он поболтал о старых добрых временах со своим бывшим подчинённым и попросил его отправить Магде телеграмму: «Петер справлялся о здоровье отца. Твой любящий муж».

Послание было отправлено, а вместе с ним из Минска ушло донесение в гестапо. Сам того не ожидая, Гюнтер запустил пружину механизма, о котором даже не догадывался. Спустя трое суток криптографы разродились. Мудреный шифр был частично расколот. Блокнот оказался не совсем бесполезен, так как шифровка кодировалась, скорее всего, по уничтоженной странице, а получившиеся фразы никак не увязывались в полноценный текст, тем не менее это была зацепка. Всё произошло случайно. Во время работы один из сотрудников обратил внимание, что первые и последние строчки цифр он когда-то видел в тридцать девятом в Испании. Тогда розыск сорвался, и агент с позывным «Профессор», подписывающийся четырьмя семёрками, благополучно скрылся. Особенностью в той операции было обнаружение повторения цифр шифровального блокнота кратное четырём. Работа закипела, и часть текста: «Профессор нашёл алтарь», легло на стол Гюнтеру, а ещё через день, после обработки лингвиста, можно было ознакомиться со всей шифрограммой.

Вариант, упоминающий бога смерти, означал ликвидацию. Гюнтер угадал, а теперь ещё и знал, что была посылка. В памяти всплыла беседа с Зигфридом. Ухватив удачу за хвост, гауптман затребовал данные о почтовых и любых иных перевозках с аэродрома Шаталовка за этот месяц. Вскоре он их получил и обвёл красным карандашом рейс Ju.52, вылетевший восьмого ноября и пропавший без вести. Можно было предположить, что с этим самолётом летел опломбированный в стальном ящичке известный предмет. На листке бумаги стало вырисовываться дерево: с корневой системой, стволом, ветвями и плодами на них. На него была нанесена вся известная информация. Здесь был и Дистергефт, и Баадер, и погибший русский шпион, и неизвестный фотограф, и даже Дорфман. Незанятым оставался ствол, и уж совсем туманным местом являлись корни. По опыту, Гюнтер знал, что редкие операции дают возможность заполнить всё дерево целиком. Известные случаи больше основывались уже на мемуарах, на основании которых бывшие противники дорисовывали пустующие места и закрывали дела минувших лет. У признанных зубров разведки таких деревьев не более трёх за всю карьеру, для гауптмана это было второе. И всё было бы логично и завершено, если бы не шифровка. Исходя из обстановки на фронте, русские как-то слишком быстро провернули логистику подбора и доставки ящичка. Словно на месте падения «Тётушки Ю» уже стоял их самолёт, готовый вот-вот взлететь. Версия эта ну никак не ложилась. Скорее всего, посылка так и не попала на борт, а благополучно переправилась к русским, например через… лейтенанта, якобы сбитого на задании. Потеря же транспортника заметает все следы. Наблюдалась и ещё одна нестыковка. Любой мало-мальски подготовленный агент неукоснительно соблюдает правило уничтожения донесения после прочтения. Захватить шифровку можно лишь в трёх случаях: караулить возле рации в момент передачи, путём радиоперехвата, либо обнаружив почтовый ящик. В данном случае ни о какой рации информации нет, придётся посылать специалиста на место задержания и всё хорошенечко рассмотреть. А посылать-то особо и некого. Все грамотные загружены работой по самые уши, а кого-либо не отправишь. Так и появилась возможность у Гюнтера навестить Дистергефта-младшего, находившегося где-то недалеко от интересующего района поиска.

В борьбе не на жизнь, а на смерть, нельзя представить себе дела так, что вот с одной стороны беспощадные душегубы, а с другой – только безответные жертвы. Нельзя же думать, что у людей не выработалось тысячи способов открытого, тайного исподтишка, и применённого к местности сопротивления. Да одних всякого рода изворотов любой крестьянин выдаст с ходу «на-гора», не меньше дюжины, и это те, что никоим образом не связаны с православной моралью. Жизнь заставила, иначе в гроб. И не нужно представлять себе страдание непременно в ореоле святости. Смоляне мстили оккупантам как могли. Не так, как французы, стараясь заразить триппером как можно больше солдат или плевать в чашку с кофе в заштатном кафе; в Тур д´Аржан, к примеру, такого официанта прибил бы сам хозяин. Не так, как чехи, надевая чёрные рубашки в знак траура и выполняющие полторы нормы на военных заводах. Смоляне убивали. Сжигали свои дома вместе с немцами, закалывали вилами, топили в колодцах, рубили топорами, стреляли, наконец. Фашистская Германия поставила перед русским народом вопрос о борьбе не на жизнь, а на смерть – и поплатилась жизнью.

На Федотов день, двадцатого ноября, когда, как известно, ледяная стужа связывает поленницы дров, а плохого хозяина – по рукам и ногам, на хутор Афанасия пришли немцы. Дед не причислял себя к когорте крепких образцовых хозяев, но и из рук у него ничего не вываливалось, посему гостей встретили достойно. Не хлебом-солью, как представляли эту встречу себе оккупанты, а несколькими меткими выстрелами из обреза. Стоял жуткий мороз, сдобренный вьюгой, и выехавший на машине из Хиславичей гауптман с охраной застрял по дороге. Повернув согласно указателю на Тростянку (дорожная служба ставила их везде, где только можно), они проехали с километр, а дальше пути видно не было – всё покрыто белой пеленой, вздымающейся к небу. Не помогли и включённые фары, посему как через пятьсот метров, утрамбовав бампером снег, легковушка встала. То ли с дороги съехала, а здесь и не понять, где её края; то ли действительно так намело, что ни пройти, ни проехать. Отказавшись от выделенных Долерманом саней, Гюнтер уже несколько раз пожалел о своём скороспелом решении, но сдаваться не собирался. Водитель сдал назад, уступил право первопроходца мотоциклу, но тот тоже не оправдал доверия. Колёса утопли в снегу, не давая возможности повернуть руль. Минут через двадцать двигатель автомобиля взревел в последний раз и более не заводился. Шофёр покопался под капотом и развёл руками: для таких погодных условий техника не предназначена. И назад не вернуться (следы замело), и вперёд не пробиться. Оставив одного мотоциклиста при себе, гауптман послал двух солдат разведать местность, на предмет помощи или хотя бы крестьянской лошадки.

Разведённый возле машины костёр полыхал жарким пламенем, согревая укутанного в одеяло немецкого офицера. Неподалёку шофёр и водитель мотоцикла орудовали топорами, расправляясь со срубленной осиной, когда со стороны пролеска, час назад ушедших солдат, появилась мохнатая лошадка, тащившая за собой розвальни. На них восседало два человека, один из которых в остроконечной, как древний шишак, заячьей шапке управлял вожжами, а второй, наряженный в необъятный тулуп с высоко поднятым воротником, над которым мелькала каска в белом чехле, ушедшего за помощью солдата. Не доехав до гревшихся немцев метров десять, сани круто повернули вбок, остановились и слитно раздались два выстрела. Опешивший от подобной наглости, да и не ожидал он такого поворота событий, Гюнтер растерялся и упустил мгновения, пока нападавшие перезаряжали свои укороченные до безобразия карабины. Всё же он был кабинетным военным, а не окопным офицером, прошедшим путь от унтера до витых погон. Схватился бы за пистолет, может быть, и отбился бы, но сработал инстинкт самосохранения, когда скорострельное оружие кажется более надёжным, и тело качнулось к автомобилю, где лежал автомат. Шага не успел сделать, как раздались крики: «цурюк!» и «стуй, ренцэ до гуры!», потонувшие в резком звуке выстрела. С пролетевшей над головой пулей ноги сделались ватными. Гауптман замер, испуганно повернул голову и увидел лишь стремительно приближающуюся к его глазам огромную рукавицу. Потом была убаюкивающая тряска, пыльный мешок на голове, от которого хотелось чихать, но после каждого «ап-чхи» по рёбрам больно доставалось какой-то палкой, поэтому Гюнтер старался лишний раз не раздражать похитителей. Наконец сани остановились, в грудь упёрся ствол обреза, а спустя некоторое время ему развязали ноги и грубо поволокли по глубокому снегу. Всё это происходило без единого слова, и гауптман пытался заговорить, узнать, куда его тащат, но ответом были только тычки, сопровождаемые коротким польским ругательством. Вскоре и они прекратились, зато он почувствовал, как ему на шею надели петлю, затянули и обвязали свободный конец к стволу дерева, пропустили верёвку под локтями и намертво завязали узлом. Худшей ситуации было сложно предположить. Руки связаны, сдвинуться с места или присесть нельзя, из-за мешка на голове ничего не видно, остаётся только удавиться и то надо постараться, а обострившийся слух улавливал удаляющийся хруст снега. Если и существует азиатская жестокость, то она именно такая: оставить жизнь с правом выбора мучительно умереть. Гюнтер кричал вслед ушедшим, умолял, клялся сделать всё, что попросят, лишь бы его не оставляли одного в лесу, а потом, поняв всю никчёмность мольбы, заплакал от обиды. Сколько времени прошло с того момента, как он остался один, можно было только догадываться. Толстые шерстяные носки ещё сохраняли тепло, но кончиков пальцев он уже не чувствовал. Угроза окоченеть нависла над немцем со всей остротой. Обмочился он ещё в санях и теперь с ужасом представлял, с какого места будет замерзать. На память пришли рассказы об ампулах с цианидом, зашитых в воротнике, откусывание языка и многое другое, дающее человеку уход в другой мир. И когда фантазия истощилась, он почувствовал, как кто-то трогает его за шею, а затем что-то больно укололо и наступило забвенье.

Очнулся Гюнтер абсолютно голый, в крохотной комнатке, лёжа на раскладной кровати. Помещение напоминало карцер в бывших казармах гвардейских уланов в Потсдаме, где он оканчивал школу унтер-офицеров: сводчатый потолок, окон нет и лишь тусклый свет лампы в матовом плафоне мерно освещал кирпичную кладку каморки. Рядом с тумбочкой на спинке стула висели отутюженные брюки, на сиденье бельё, рубашка и пуловер. Под стулом стояли ботинки с эластичными вставками. Гюнтер стал одеваться, с удивлением отметив практически совпадение размеров, и обратил внимание на низкий каблук: обувь предназначалась для верховой езды, и были видны следы от ремешков краг. «Значит, одеждой поделились», – мелькнула в голове мысль, как в висках кольнуло. Говорят, от кошмарных снов голова не болит. Но проснувшись, он не на шутку встревожился. В душе поселился страх – было такое ощущение, словно по складу с сохнущей древесиной ходил кто-то с горящей головнёй. Да не простой, а такой смолистой, не думающей затухать, даже наоборот, жадно ищущей любого маломальского сквознячка. А он, Гюнтер, как раз стоит возле щели, и стоит ему отойти, как ворвавшийся ветер вмиг подружится с головнёй. Этот момент ещё крутился у него в голове, отдавая пульсирующей болью, и он пытался его осмыслить, принять логически верное решение, как сделать этому помешали: после стука отворилась дверь и в комнату вошла девочка. Всё в ней – и фигура, которую ладно облегала чёрная водолазка, с юбкой-колокольчиком в крупный горох, и даже строго по-немецки короткий передник с кружевной каймой, и открытые до локтя руки с белой кожей, и василькового цвета глаза, которые, казалось, слегка подведены карандашом, но не портили юного лица, – привлекало взгляд. Гюнтер на мгновенье почувствовал себя дома, да что там, он даже был уверен в этом. Девочка, чем-то похожая на его дочку, повернулась спиной и закатила в комнату сервировочную тележку.

– Гутен аппетит[12], – произнесла она и выпорхнула.

Обычно используют три способа вербовки агентов. Первый и, наверно, самый эффективный и распространённый – на основе материальной заинтересованности. У человека нет предела совершенствования, он бежит вверх по лестнице, добиваясь всё больших высот, но чем выше он забирается, тем сложнее делать каждый новый шаг, а упрощённое преодоление ступеней часто связано с материальными тратами. Второй – с помощью шантажа. Под угрозой компрометации перед обществом, товарищами по службе, друзьями и родными, человек испытывает сильное психологическое воздействие. Это заставляет его склониться в пользу предлагаемого сотрудничества, дабы избежать скандала. Третий, он же один из самых надёжных – на основе враждебного отношения вербуемого не столько к собственной стране, как к политике и политикам её правительства. Можно любить Отчизну, но ненавидеть того, кто ей правит. У всех трёх способов есть свои достоинства и недостатки. Денег может оказаться мало, порог нравственности ничтожно мал или, наоборот, столь велик, что человек предпочитает покончить с собой, а политики склонны уходить со своих постов. Не зная ничего толком о Гюнтере, я решил пробовать методом тыка. Звонок по экстренному каналу связи от Савелия, сообщившему, что Афанасий с поляком захватили в плен важного офицера, был для меня такой же неожиданностью, как и успешное продолжение затеи со шпионом. Не ожидал, что так быстро сработает. Пока немец поглощал оладушки, было ещё заметно угасающее действие препарата (вколотое мной в лесу напротив усадьбы), руки дрожали как у алкоголика, а взгляд не мог сосредоточиться на одном предмете, отчего ему приходилось моргать. Оседлал ли он чертей, или они покатались на нём, можно было предположить с одинаковой долей вероятности, но то, что чувство страха было испытано, я не сомневался. Конечно, если бы с ним работали профессионалы, да времени было бы в достатке, из немца и верёвки бы вили, при его полном согласии. К сожалению, ни того ни другого у меня нет, только консультации знакомых знакомого, за что ему и им отдельное спасибо. Что ж, вроде клиент уже и кофе допил, желудок полон, соображалка притуплена, пора.

– Здравствуйте, Гюнтер. Как вы себя чувствуете?

– З-здравствуйте, эээ…

– Алекс.

– Спасибо, я в норме. Подскажите, Алекс, где я нахожусь?

– У меня дома.

– Дома? Гром и молнии, каким образом я оказался у вас?

– Я нашёл вас в лесу, скажем, при весьма пикантных обстоятельствах. Вы были привязаны к дереву с мешком на голове. Над вами кто-то пошутил из друзей?

Немец на минуту задумался, словно пытался вспомнить что-то ужасное в своей жизни, отчего на его лице пробежала гримаса ненависти, затем испуга, и он стал постыдно моргать, отворачивая от меня лицо. Совладать с собой ему стоило титанических усилий, и резко так:

– Не играйте со мной в прятки, Алекс. Друзья так не станут шутить, да и нет их у меня. Вы прекрасно знаете, каким образом я там оказался.

– Отнюдь, мне было бы интересно выслушать вашу версию. Я ж не из пустого любопытства спрашиваю, мы пари заключили с профессором на этот счёт.

– Вот как? Скажите, – со смешком, – что ещё и наткнулись на меня совершенно случайно.

– Отчего же случайно, вовсе нет. Само провидение указало мне, в какую сторону следует идти. В округе бродит медведь-шатун, уже пострадал ребёнок, вот на него мы и охотились. Признаюсь, – понизив голос, как заговорщик, – я почти нажал на курок, но мой друг вовремя заметил вас.

– Ну, если само провидение, тогда мне нечего скрывать. Я германский офицер, и если судьба уготовила мне оказаться в плену, то требую уважения к себе и соответствующего своему званию отношения.

«Ай-яй-яй, герой, вашу маму, выискался. Надо было тебе дозу увеличить», – подумал про себя.

– Гюнтер, не стану скрывать, я видел ваше удостоверение, пока вы были без сознания, да и мундир сейчас сушится. И осмелюсь предположить, что вам неудобно посвящать меня в подробности того положения, в котором вы недавно пребывали. Ответьте только на один вопрос, что вы забыли в этих глухих местах?

– Служебная необходимость. Такой ответ устроит?

– Вполне. Приятного вечера, Гюнтер.

Я развернулся к двери, как услышал:

– Постойте, – с такой хриплой интонацией мог говорить лишь человек, хватающийся за соломинку, вынырнув из омута, – вы обмолвились о профессоре?

– Да.

– Это странно прозвучит, но в этих глухих местах я тоже из-за него.

– Не знаю, того ли профессора вы ищете, но с тем, кого знаю я, у меня ужин через сорок минут. Буду рад, если вы присоединитесь к нам. Петера очень заинтересовала одна фотография.

Насколько бы ни был кровожаден зверь, но пока он в клетке, его клыки и когти не опасны. Только клетки, они разные по размеру бывают. Иные исключительно с виду так называются, потому что призваны показать лишь то, что доступно человеческому глазу, а на самом деле, настоящий забор простирается так далеко, что без посторонней помощи и не разглядеть. Как только гауптман заикнулся о профессоре, он сам закрыл за собой калитку, а спустя некоторое время окончательно уверовал, что оказался снаружи, оставив за прутьями своих похитителей, в которые он, несомненно, поначалу записал и меня с Петером. До этого момента мотивов его поездки я не знал, и дальнейшая судьба немецкого офицера была под вопросом. Несомненно, я думал о вербовке и даже прорабатывал возможные варианты, но в реальности они почти не пригодились. На этом нелёгком поприще всё же необходим опыт, да и соответствующее образование. Специалист широкого профиля, нахватавшийся по верхам, как молотобоец за столом часовщика. Ударить может, только потом шестерёнки с пружинами замучаешься собирать. Поэтому и не стал я вести хитросплетённую партию, а принял предложенный Дистергефтом весьма коварный план, основой которого стали откровения с моей стороны, с добавлением доли мистики от Петера. Грабитель ценностей Баадер тоже оставался в игре, но он был скорее «мелкашкой», а вот настоящий калибр, заставляющий обратить на себя внимание, должен был исходить от абвера. Мне оставалось только рассказать за столом об алтаре Святовита, Петеру дополнить, какие известные в истории люди им обладали, и пока он был с ними, как им сопутствовала удача и наоборот, а затем, мимоходом, поведать, что Клаусович отыскал его месторасположение.

Спустя отведённое для приведения себя в порядок время, хоть это и звучало издевательски, но в тумбочке присутствовали расчёска и одеколон, дверь в каморку отварилась вновь. Причём лязга запоров или щелчка замков слышно не было, из чего даже неосведомлённый человек мог бы сделать вывод: дверь не запиралась – «значит, всё же в гостях, а не в плену», – преждевременно решил для себя Гюнтер. В просвете появился хозяин дома и взмахом руки позвал за собой, провожая вверх по лестнице в гостиную. Пока они поднимались, гауптман голову дал бы на отсечение, что стоило ему как-то неловко остановиться или замедлить ход, как в спину упёрлось бы дуло пистолета, нож или того хуже – холодная игла шприца. Насколько он остро чувствовал позади себя опасность и какой-то охотничий азарт по отношению к себе со стороны Алекса, так и настолько ему было страшно обернуться, дабы подтвердить догадку. Вообще-то любой человек чувствует свою смерть, и Гюнтером овладело это чувство, словно скользкие студенистые щупальца почти гладили его кожу, как бы выжидая удобного момента. Так он боялся только в детстве, когда стая голодных собак чуть не покусала его, и этот детский страх, который он сознательно давным-давно переборол в себе, вновь вылез наружу, многократно усилившись, требуя полного подчинения воли. Наконец подъём по винтовой лестнице закончился. Идти, можно было только прямо. Проследовав по узкому и довольно холодному (несмотря на тёплую одежду), плавно вливавшемуся, как бутылочное горлышко кулуару, в чуть более широкий, разделявший внутреннюю и фронтальную стену здания с узкими окошками на улицу, остановились в конце коридора перед массивным полотном потемневшей от старости резной двери. К удивлению, достаточно было просто толкнуть, как она, благородно скрипя от долгого и добросовестного труда, словно и не было в ней двух пудов древесины, с лёгкостью раскрылась.

Стены, отделанные дубовыми панелями, мебель начала девятнадцатого столетия в стиле Шератона, обилие книжных стеллажей и письменный стол с зелёным сукном располагали к рабочей обстановке. Одновременно с этими предметами: барная стойка с богатым набором напитков, хьюмидор (ящичек с сигарами) с длинными кедровыми щепами и широкая софа говорили о том, что здесь же, после трудов, можно и отдохнуть. Не просто завалиться на мягкое ложе, задрав ноги, а именно расслабиться душой: чему поспособствует и бокал со спиртным, и хорошая сигара, и, что немаловажно, тёплая компания друзей, чего у Гюнтера никогда не было. Возле камина, в уютном кожаном кресле с пухлыми подлокотниками, пролистывая берлинскую «Дойче Альгемайне Цайтунг» сидел незнакомец в чёрных в тонкую полоску брюках и пушистом скандинавском свитере, закинув ногу на ногу, покачивая носком туфли. Со стороны двери была видна лишь передовица с картой, где жирной точкой, обведённой тонким кружком, красовалась Москва, и разобрать номер и дату можно было, обладая невероятно острым зрением, тем не менее не узнать этот выпуск гауптман не мог. В день его роковой поездки из Берлина прибыл самолёт, с которым в Смоленск попало около десятка этих газет. Предназначалась пресса только для высшего комсостава и Гюнтеру перепала совершенно случайно. Он читал эту газету в машине, и сам отдал на растопку костра, когда запретил использовать дефицитный бензин. Даже если представить, что солдаты сохранили её, и она досталась пленившим его бандитам, то всё равно выходила неувязка – его газета была скомкана, а эта с гладкими листами. Отсюда проистекал очень нехороший вывод: его могли подвергнуть проверке.

– Когда льётся много крови, люди от её запаха звереют. Господи, неужели не найдётся одного умного человека, способного это остановить? – раздалось за газетой.

Гюнтер несмело сделал шаг вперёд, чуть слышно кашлянул и увидел того, о ком думал. Над верхним краем газетного листа поблёскивало пенсне, а сквозь стекла с небольшими диоптриями на него уставились полные доброты и заинтересованности глаза. В точности как у тестя, когда он провожал его из последнего отпуска. Если и были хоть какие-то сомнения, то они рассеялись как дым. Вдруг за его спиной раздался голос:

– Петер, я пригласил Гюнтера отужинать вместе с нами. Будь добр, развлеки нашего гостя десять минут. Жду вас в столовой.

Кожа кресла скрипнула, сидящий на ней мужчина сложил газету и одновременно с кивком головы сказал: «Хорошо», после чего привстал и в несколько шагов подошёл к Гюнтеру, протягивая ему руку.

– Петер Дистергефт. С кем имею честь?

– Добрый вечер, герр профессор. Я Гюнтер Шмит.

– Судя по тому, что в вашем портмоне, как мне подсказали, находилась фотография с моими родственниками, вы…

– Магдалина Дистергефт моя жена.

– Крошка Лина… как она?

– Мы не виделись уже полгода.

– Расскажите, расскажите всё.

Склонения к предательству, о котором Гюнтер думал и боялся – не случилось, репутации более ничто не угрожало, а разговоры за столом остались лишь красиво произнесёнными фразами, лишёнными всякого дальнейшего продолжения. Вот только некоторые отдельные слова: «алтарь Святовита», «Сенька Разин зарыл», «конец войне», «у песчаной косы», «где Сары-су впадает в Итиль», – глубоко запали в голову профессиональному разведчику. Бредовым поискам Шамбалы и тому подобных мест он не придавал значения, но знал серьёзных людей, весьма плотно над этим работавших. Заинтересовать этих «учёных», как они себя величали, было крайне сложно, но в случае успеха их рекомендации могли превратиться в козырную карту при решении присвоения ему очередного звания. Гюнтер был карьеристом и этим всё сказано, вот только в первом отделе абвера звания раздавали неохотно. Вместе с тем была ещё одна вещь, которая многое объясняла, однако была опасна. В углу кабинета он заметил старую фотографию в рамке, где в дружеской позе, пожимая друг другу руки, молодой Алекс стоял рядом с покойным Фердинандом фон Бредовым на фоне добытых оленей. В личности министра обороны правительства Шлейхера, да и в прошлом одного из руководителей его ведомства, сомнений не было, гауптман видел его лично. Это был тот самый генерал, который по приказу Гейдриха был забит до смерти. Держать на виду такое фото было равнозначно, к примеру, как для советского служащего повесить фотографию с Тухачевским. Была ли это провокация или, наоборот, подчёркивалось, что хозяин дома мог быть представителем той старой волны разведчиков Веймарской республики, которая работала больше на энтузиазме, была относительно независима и во многом, кстати, не приняла приход Гитлера к власти, а уж после того убийства вообще прекратила всякую деятельность. Что бы ни говорили, а многие резиденты замыкались именно на покойном генерале. И знание этого подсказывало Гюнтеру не упоминать нигде ни Петера, а тем более Алекса. Любая тирания боится внутренних врагов больше, чем внешних, и даже получение сиюминутной выгоды будет не принято. Поэтому после ужина, за курением сигар, Шмит вспомнил историю, как известного музыкального критика, его двоюродного дядю Вилли Шмита в «Ночь длинных ножей» убили по ошибке, по случайному совпадению, перепутав с группенфюрером Вильгельмом Шмитдом. Рассказ не произвёл должного впечатления, к сторонникам Рёма собеседники были равнодушны, Алекс лишь уточнил, что большего числа мужчин нетрадиционной сексуальной ориентации, собранных в одном месте, как СА, он не знал, зато стоило обмолвиться, как здорово было при Веймарской республике, внутренне возликовал, когда отметил, как помрачнел хозяин дома. Всё это время он внимательно следил за его реакцией и понял, что не ошибся, догадавшись, кто Алекс на самом деле. А если догадка верна, то в дальнейшем можно попытаться прощупать на наличие оставшихся связей, и если это удастся, то погоны майора не за горами, и как говорят у него дома: жить как червячок в сале. Поздним вечером, когда Гюнтера проводили в башню, а именно так называлось место, где он очнулся, Петер, подсвечивая ему фонариком, сказал, что утром им предстоит поход на лыжах, если погода позволит.

Погода позволила после полудня. До Хиславичей гостя вызвался проводить Петер. Во-первых, ему было о чём поговорить с шурином, например, о семейных делах; а во-вторых, и это стало определяющим в выборе проводника, Гюнтеру подошли лыжные ботинки Алекса. Как только распогодилось, гауптман натянул на брюки высокие гетры, подражая в одежде Дистергефту, застегнул на молнию суконную куртку, надетую поверх свитера, водрузил на голову вязаную шапочку, накинул лямки от санок с лежащей на них формой, встал на лыжи, прошёл два метра и упал. Причём так неудачно, что при попытке снова встать, с криком от боли, снова уселся в снег. Ещё в детстве он подвернул лодыжку, и теперь эта, казалось бы, незначительная травма напомнила о себе в самый неподходящий момент. Ногу пострадавшего освободили от ботинка и тут же слепили ледяной компресс, положив снег на носок и прижав штаниной. Гюнтер попыхтел, морщась от боли и холода, но позволил помочь себе доковылять до летней кухни. Усевшись на лавку, он услышал разговор отошедших в сторонку Алекса и Петера. Говорили тихо, однако музыкальный слух гауптмана не подвёл.

– Мне придётся наведаться в деревню и попросить лошадь, – сказал Петер.

– Будь осторожен, здесь орудует банда поляков.

– Знаю, поэтому и пойду лесом. Слава богу, твой друг Савелий контролирует этот район.

– Знать, не так всё у него хорошо, раз бандиты напали на нашего офицера. Лучше я сам схожу, заодно попрошу, чтобы его люди походили окрест дома.

– Хорошо, тогда я посижу с Гюнтером.

Приняв услышанное к сведению, Шмит не удивился. Не так давно где-то в этих местах проходила операция по нейтрализации польских военнослужащих, сбежавших из русского лагеря. Для этого задействовали роту чехов, отправленных на переформирование в тыл. Видимо, их доклад об успешном завершении мероприятия был, мягко говоря, не точным. И теперь Гюнтер сложил всю мозаику, касающуюся его пленения. Только сообщать кому-либо, что он был захвачен, гауптман не стал бы ни в жизнь. Сотрудник абвера, побывавший в руках противника не имея на то приказа, превращался в постоянно подозреваемую фигуру. От такого клейма не отмыться, а если и получится, то карьера всё равно полетит под откос. Да, нападение имело место быть. Состоялся бой, он отстреливался, слышал польскую речь, что было истинной правдой, совершал манёвр отхода, но, к сожалению, получил травму и по счастливой случайности оказался у дружественно настроенных местных жителей. Так всё и было, и никак иначе.

Через пару часов с наложенной на ноге шиной, кутаясь в меховое одеяло, Гюнтер восседал на мягкой соломе рядом с Петером, а широкие сани мерно катились по льду реки. Шедший рядом с лошадью Савелий Силантьевич вскоре уселся спереди и, понукая мохнатую лошадку вожжами, повёз их в Хиславичи. Коротая дорогу за разговорами, гауптман старался как можно больше выудить у профессора информации, подстроившись благодарным слушателем, под манеру собеседника рассказывать о своей работе и изысканиях без остановки. Изредка вставляя наводящие вопросы, он вскоре уловил всю суть и поразился глубиной исследуемого предмета. Оказалось, что «учёные», занимавшиеся всяческой разнообразной мистической чушью, не такие уж и болваны, как он думал раньше, а много хуже, так как имеют единомышленников по всему свету. Прикрываясь тайными знаниями, встречами с потусторонним миром и какими-то вот-вот ещё не разгаданными, но, несомненно, дающими жизнь небывалому могуществу, тайнами, они внушали руководителям стран свою исключительную значимость. Оно и понятно, достигнув абсолютной власти, всегда присутствует сомнение в её полноте. Властителям хочется большего, хочется стать подобно богу. Одни строят башню высотой до неба, другие как Икар летят к солнцу, третьи заставляют свой народ поклоняться себе. Да мало ли примеров? Наука не может дать тирану сверх того, что отведено ей исторической необходимостью. Вот и появляется свора оккультистов, чувствуя востребованность. Но в отличие от этих мракобесов, Дистергефт опирался не на мифы, а на документы и найденные артефакты. Это ставило его обособленно от когорты последователей Зиверса, но и только. Анализируя, Гюнтер пытался понять, чем Петер заинтересовал Алекса, что тот приютил его, если, конечно, не было давней договорённости между ними, а об этом тоже не стоило забывать. Неужели эта «зараза» коснулась и его? А если так, то направление в поисках алтаря может быть и перспективное, или корни того дерева, что он недавно рисовал, уходят так глубоко, что только на осмысление уйдёт гораздо больше времени, чем предполагалось. Тем не менее всё это не являлось той ступенью, на которую Гюнтер собирался немедленно взойти. Первоначально его интересовали связи Алекса, и он решил попросить содействия у шурина.

– Петер, – сказал Гюнтер, когда Дистергефт закончил рассказывать о каком-то монастыре, – вот ты давно знаешь Алекса. Как ты думаешь, у него остались знакомые по ту линию фронта?

– Знакомые… хм, мы об этом как-то не разговаривали. Думаю, нет. Хотя постой, один раз он обмолвился, о генерале Волосе или Волосове. Сейчас не вспомню, но речь шла о недалёкости этого генерала. Мы тогда о Китае спор затеяли, конкретно о Чан Чунчене.

– Китай это далеко. Я вот газеты в кабинете видел, к вам почтальон приходит?

– А-а, вот ты о чём. Раз в две недели я езжу на аэродром, отправляю отчёты в Берлин, летчики делятся.

– Хиславичи! Господа хорошие, – подал голос Савелий.

– Так Алекс, он что, – не обращая внимания на Савелия, – с китайцами работал?

– Нет, он какие-то дела с Японией имел, – ответил Дистергефт, – а этот китаец там учился. Алекс говорит, у него большое будущее.

С прессой всё прояснилось, а также стало понятно и то, что профессор не такая важная шишка, как изначально предположил Шмит. На свою беду выяснилось, что и со связями Алекса и дальнейшей его разработкой может ничего не получиться. Дела за океаном абверовца не интересовали, не его поле деятельности. Нужно было нечто поближе, до Уральских гор. Так что, подъезжая к комендатуре, Гюнтер решил хоть что-то поиметь с родственника, сообщив ему об отправленной и не дошедшей до адресата посылке. То есть о научных изысканиях Петера – в Берлине неизвестно, так как самолёт пропал. И какая разница, кто и под каким соусом доложит, что удалось определить местоположение артефакта? Суть его предложения заключалась в том, что неплохо бы было взять его в компанию. Ведь научное открытие это одно, а практическая польза от находки, которую ещё предстоит извлечь, и что возможно с этого получить для себя лично – совершенно другое. Он же, в свою очередь, постарается заинтересовать некоторых влиятельных людей, занимающихся подобным поиском. Только в этом случае награды, финансирование и многие блага будут несравненно выше предложенных жадинами Розенберга, так как его знакомые люди имеют огромное влияние в рейхе и их возможности даже трудно представить. Все останутся в выигрыше. Да и не стоит забывать о семье, всё в общую копилку.

– Я тебе, Гюнтер, вот что скажу. Алекс не разделяет идей «любителя лимонов» и считает его приход к власти горем для народа. Это он просил тебе передать. А я, со своей стороны, заметил, что и ты, как настоящий германский офицер, не в восторге от того идиотизма, который фюрер время от времени выдаёт за божественное откровение, толкая миллионы на бойню. Мы хотим только одного, скорейшего окончания войны. Если ты собираешься не просто сделать карьеру, а ещё и увидеть внуков, не боящихся смотреть на небо, откуда могут посыпаться бомбы, то хорошенько подумай, стоит ли нам работать вместе? Вожди приходят и уходят, а Германия остаётся. С кем мы, ты, наверно, уже понял. И эти слова я передал тебе не где-то в лесу, а заметь, возле комендатуры.

– Ты не боишься, Петер? Ты понимаешь, что после этих слов я обязан тебя арестовать?

– Страх? Мне было страшно, когда один ублюдок стрелял в меня в восемнадцатом, когда ожидая ареста, я почти засунул голову в петлю, когда началась война, и мир погрузился в хаос. Но когда рядом с тобой, с самолёта расстреливают детей, тебе уже на всё наплевать. Я не боюсь, а по поводу, что ты должен, поступай, как велит совесть и честь. Только мне кажется, что крошка Лина никогда бы не связала свою судьбу с негодяем.

– Почему ты так решил? Вдруг я как раз и есть тот негодяй?

– Глаза, Гюнтер. У тебя глаза честного человека.

– Никогда об этом не думал. Но ты прав, я бы не стал тебя арестовывать, хотя бы только потому, что ты брат Магды и дядя моих детей. К дьяволу все эти хитроумные комбинации. Я тоже умею быть благодарным. Что я могу сделать для тебя?

– Сообщи отцу, что я жив. Он наверняка беспокоится.

– Уже.

– Что уже?

– Я дал телеграмму, перед тем как ехать сюда. Мне попалась твоя фотография, сделанная совершенно недавно. Она была у русского. Он должен был тебя убить. Там, – показав пальцем на восток, – узнали про твои поиски.

– Вот оно что… тогда я дам тебе одну любопытную карточку.

Дистергефт выудил из внутреннего кармана крохотный снимок, на котором были запечатлены несколько людей в военной форме времён Гражданской войны, стоящих и лежащих вокруг какого-то предмета, сплошь усыпанного потемневшим камнями, как жаба бородавками.

– Что это? – спросил Гюнтер.

– Это то, что я искал. Алтарь Святовита был найден группой Леплевского. Этот снимок сделан за день до их гибели. Находку погрузили на плот, а посередине реки брёвна разошлись. Все погибли. За Царицын шли ожесточённые бои и никому до них не было дела. Негатив остался у фотографа. Насколько мне известно, это единственное фото, которое подтверждает существование алтаря. Есть ещё рисунки от руки, да ты их вчера видел.

– А кто фотографировал, как ты на него вышел?

– Случай, мой друг. Всё решил случай. Снимок сделал некий Натан Залкинд. Тёмная личность, бывший бандит и бундовец. Он не входил в группу поисковиков, но каким-то образом притёрся к ним, думаю, из-за пайка. О нём в письме упоминал один из членов экспедиции. Так я и отыскал этого фотографа, но, к сожалению, немного опоздал. Побеседовать с ним не получилось – сбежал. Спасибо нашему другу, везущему нас. Это он спас все бумаги, находившиеся в доме фотографа.

– Я постараюсь по своим каналам разыскать этого еврея.

– Попробуй. Он ведь тоже что-то может знать о свойствах алтаря.

– То есть то, что с его помощью можно узнать будущее, это правда?

– Да. Один из мифов прямо об этом говорит. Жрец мог предсказать, что случится на следующий год. Только предсказания почему-то были очень мрачными, я бы сказал, с летальным исходом для вопрошающего.

– И ты веришь в это?

– А что мне остаётся? Чем глубже я окунался в археологию, тем больше я натыкался на необъяснимые наукой вещи. В принципе, объяснить или подвести приемлемую гипотезу можно в девяноста девяти случаев из ста, но этот оставшийся один процент не могут понять даже величайшие умы мира. Остальные же стараются его и вовсе не замечать, так сказать, допустимая погрешность. Подумаешь, карта Пири Рейса с ещё не открытым материком или полёты с церквей на матерчатых крыльях в тринадцатом веке.

– Бред, Петер! Это бред шарлатанов!

– Так давай проверим. У меня есть одно очень загадочное, я бы даже сказал, любопытнейшее письмо, где весьма странным способом описывается событие, которое случится седьмого декабря. Я передам тебе его фотокопию. Если оно не произойдёт – я шарлатан. Согласен?

– Да. Только я думаю, что лучше нам даже не читать его. Все эти катрены можно толковать сколько угодно, и они могут быть применены к любому событию. Ну, показывай.

Дистергефт протянул Гюнтеру фотокарточки.

– Это снимки листов дневника одного из участников экспедиции. Он пишет по-русски, так что я тебе зачитаю.

«Третью ночь подряд мне снится один и тот же сон. Я парю над авиатором, с широким азиатским лицом, закрытым большими очками. Я знаю о нём всё: его имя, возраст, привычки. Знаю, как он называет свою жену, когда они вдвоём едят какими-то щепками из миски, как смешно у них кличут детей, и даже то, как он боится; очень боится, до дрожи в ногах и пота по спине, что не вернётся домой и не увидит своих близких. Его страх передаётся мне, и я боюсь вместе с ним, так как знаю, чем закончится сон. Он летит на незнакомом мне аэроплане с номером А-1-154, повторяя про себя, словно молится: «Сегодня великий день. Седьмого декабря тысяча девятьсот сорок первого года, над Жемчужной бухтой взойдёт солнце Ямато». Его цель огромный корабль, который отмечен у него на листке. Имя кораблю – Аризона. Яркая вспышка – и я стремительно приближаюсь к земле. Это проклятье. Зачем я прикасался к этим камням на колоде? Моим товарищам также снятся кошмары из грядущего, я это чувствую, но вслух об этом мы боимся признаться. Потому что там мы уже все мертвы, как и наши проводники во снах».

– Что ты этим хочешь сказать, Петер?

– Только то, что седьмое число не за горами. Автор этих строк наверняка пишет о какой-то катастрофе самолёта и корабля. Пилот придаёт этому дню очень большое значение, и упоминание Ямато говорит о том, что это связано с Японией. Проверь, а после этого мы снова поговорим.

– Помоги мне, Петер, доковылять до комендатуры, а десятого числа встретимся в Смоленске, если я ещё там буду.

У входа в здание с повисшей тряпкой флагом их попытался остановить часовой, но Гюнтер так на него рявкнул:

– Немедленно позови врача, раззява! Пригрелись в тылу, крысы! – что солдат подался назад, стукнувшись спиной о столб крыльца, и на головы Петера с Гюнтером свалился небольшой сугроб снега с козырька. Поняв свою вину, часовой зайцем метнулся за дверь и буквально через несколько секунд оттуда появился унтер-офицер, получивший словесный выговор, изобилующий ненормативными выражениями, за своего неуклюжего подчинённого.

Минут через сорок прибежал фельдшер. Гюнтер к этому времени расположился в кабинете Долермана, положив повреждённую ногу на соседний стул, ожидая, пока адъютант названивал в Смоленск. Связи не было. Созвониться удалось лишь с соседней с Хиславичами деревней Черепово, что ровным счётом ничего не давало, вследствие чего гауптман пребывал в дурном настроении, и было от чего. Выбраться из посёлка на транспорте комендатуры невозможно – сломан грузовик. Путешествовать на санках во вновь начавшуюся метель не хотелось, да и боялся он такого вояжа. Оставалось ожидать прибытия машины из Починок, но это грозило затянуться на неопределённое время, как минимум, пока не восстановят телеграфную линию. Да и то не факт, что под боком окажется транспорт.

Врач со всем прилежанием осмотрел перевязку, посоветовав не давать пару дней нагрузки на правую ногу, рекомендовав использовать трость. Комендантские тут же подсуетились, вручив офицеру конфискованную у еврея-часовщика палку, но та была брезгливо отвергнута. Не потому, что ему было противно к ней прикасаться, Гюнтер не испытывал подобного дискомфорта, трость была банально коротка и, оперевшись на неё, приходилось нагибаться. Всё же в его восприятии это был больше аксессуар, чем необходимость, и он решил: лучше потерпеть хромая, чем выглядеть столь нелепо в глазах окружающих. Да и наложенная на ногу шина придавала какой-то шарм, сродни тому, которым обладают получившие боевое ранение, но не оставившие своего поста офицеры. И тут Долерман внёс предложение, намекая на автомобиль Дистергефта, мол, оказывается, машина-то есть, и пока её владелец на почте у своей фрау, то стоит попросить об услуге. Едва идею стали воплощать в жизнь, как зазвонил телефон – связь восстановили. Подходящий транспорт нашли в службе СД, больше того, машину завтра отправляли в Смоленск, вот только забирать из Хиславичей гауптмана никто не будет. Не потому, что не имеют возможности, а из вредности. Ни для кого не было секретом, что эти две службы не испытывали взаимной симпатии друг к другу. Безусловно, когда того требовало дело, они трудились сообща, но никогда не забывали каким-либо образом, по мелочам, насолить друг другу. Вот и сейчас, выражая согласие помочь абверу, сотрудник службы безопасности положил очередную кнопку на стул соседа. Вроде мелочь, но дружбы уж не прибавит точно. Скрипя зубами, Гюнтер согласился прибыть к восьми часам в Починки, а пока озаботился своим ночлегом. Предложить гостиницу или хотя бы приличный дом ему не смогли, а спать в казарме с солдатами было не по рангу. Комендант сетовал на свои скромные возможности, мол, сам ютится в углу, ну не селить же офицера в еврейский дом, обронив случайно, что из особняка профессора всяк было бы удобнее выезжать. Тем более извозчик, который его доставил – проверенный человек, да и охрану ему выделит. Всё сводилось к тому, что комендант любыми способами был рад по возможности избавиться от гауптмана, вольготно развалившегося в его кабинете, раздающего приказы на все стороны. Согласившись с приведёнными доводами, Гюнтер сожалел лишь об одном, что вообще приехал в посёлок. Тут же разыскали Дистергефта, он, как и предполагал Долерман, гостил на почте у Граббе. Об их связи комендант был осведомлён и информацию эту выдал с нескрываемой пошлостью. Гюнтеру это не понравилось, и для себя он отметил, что при первой возможности устроит Долерману весёлую жизнь. Именно благодаря тому, что профессор проявлял заботу о телефонистке, неприятности, связанные с мужским вниманием оккупантов, обходили Авдотью Никитичну стороной. Иначе без покровительства красивой моложавой женщине в столь неспокойное время пришлось бы туго. Не спасла бы ни должность, ни треть немецкой крови, ни репрессированный советскими властями покойный муж, о котором она упомянула в анкете. На телефонистку многие имели виды, и Петер, вроде как специально, когда бывал в Хиславичах, навещал её на работе. Авдотья отвечала взаимностью, тоже вроде как из необходимости, но сами они знали, что какая-то искорка между ними пробежала. О романтической составляющей Шмит мог только догадываться, но с этого момента он стал воспринимать брата жены со своей стороны баррикады, а Долермана и иже с ними – по другую. Это и стало той отправной точкой, когда брошенные на весы чьи-либо слова, ассоциирующиеся со свастикой, уже воспринимались под призмой сомнения.

Ещё засветло Савелий Силантьевич довёз немцев до усадьбы. В этот раз ехали без должного комфорта, так как в санях лежало два ящика с патронами и ручной пулемёт Льюиса – обещанная комендантом охрана. Теперь Гюнтер знал возничего по имени, произнося вместо «в» – «ф», отчего тот кривился, но не портил общего впечатления о себе. В отличие от многих коллаборационистов, русский не лебезил и не смотрел на немцев с презрением. Он словно не замечал их, погружённый в свои думы. Шмит через Дистергефта попытался узнать, о чём тот задумался, но не получил должного ответа. Если бы Гюнтер мог читать мысли других людей, то сильно удивился бы, узнав размышления человека с кнутом. Всё чаще вспоминал Савелий давнюю беседу на родном дворе – это было уже после возвращения из Смоленска (где его допрашивали), когда забрёл к нему сосед, Онуфрий Лызкин. Старый человек, много повидавший на своём веку, он свёл разговор к тому, что, мол, мирные люди и есть мирные, и хочешь не хочешь, а придётся им всем уживаться с новой властью, только вот не стоит забывать, кто мы есть. Правда, тогда Савелий вроде подвёл мысль так, что тот сам повторил за него эти недосказанные слова, но теперь он был склонен считать, что такая мысль целиком исходила от Онуфрия. Знать, ещё тогда прочувствовал старик ситуацию. В конце концов, не в том даже дело, от кого исходила или с кого начиналась эта самая мысль – кто мы есть? Важно, что разговор этот возник и теперь вроде как оборачивается явью. Люди стали привыкать к тому, что германец пришёл надолго. Не горела у оккупантов земля под ногами, да и дышали они вольготно, по крайней мере здесь, в Хиславическом районе, а всё потому, что повыползла всякая нечисть, ещё недавно только в мыслях ругавшая советскую власть, а теперь поверившая, что и на деле пакостить можно. Вот такие все разные, одним предначертано в Рай, другим в Ад. И большинство из них думает, что только их дорога верна. Не, дудки! Мы не рабы, чтобы вот так, свыкнуться. Мы помним, кто мы есть. Мы – русские, а значит, ни одна сука не сломит нас через колено.

Гюнтер ещё раз бросил свой взгляд на повернувшегося к нему лицом возничего и прочитал в его глазах безудержную решимость, сродни той, когда идут защищать своё дитя, оказавшееся в беде. На секунду его рука даже потянулась к кобуре, так как казалось, что сейчас этот русский прыгнет на него и разорвёт в клочья. Но вместо этого он сухо обронил: «Приехали! Вылазь». Дистергефт соскочил первым, о чём-то переговорил с Савелием и, помогая Шмиту, направился к большому вытянутому в гору сугробу, под которым скрывались перила лестницы. Кое-как, вдвоём они поднялись наверх и замерли. Во дворе, на волокуше лежала туша медведя. Снятая шкура, с кровавыми подтёками на ослепительно-белой изнанке просто висела на толстой бельевой верёвке, а Алекс сноровисто срезал жир, складывая куски в кадку. Медведь был небольшой, двухлеток, но судя по жиру, лето он провёл сытно. Возле груды тёмно-красного мяса потрескивал костёр, в который девочка в белом полушубке подбрасывала поленья.

– А я всё же подстрелил его, Петер, – сказал Алекс, оторвавшись от своего занятия, – смотрю, Гюнтер решил погостить?

– Ему к восьми утра нужно быть в Починках. С автомобилем проблема, – ответил Дистергефт.

– Господа офицеры, все дела после ужина! Я угощу вас медвежатиной по секретному рецепту фон Бредова. Его повар сумел приготовить это блюдо через два с четвертью часа, как ему доставили мясо. Ни один берлинский мэтр кастрюли и половника не справился бы с этой задачей, а тот смог. Так что прошу в дом.

Если у человека случаются по-настоящему счастливые в его жизни дни, он их запоминает надолго. На самом деле, их не так и много, где-то столько же, как и несчастливых. Одних мы боимся, других, наоборот, ждём с нетерпением. Но те и другие являются самыми яркими моментами на всём пути от рождения до забвения человека. Уж если предположить, что вселенную создал некий разум, то наша жизнь должна протекать равномерно, из дня в ночь, без плача и смеха, боли и радости. Однако то ли звёзды в один прекрасный момент встают на небосклоне игриво, то ли кто-то там, наверху, властитель человечьих судеб, моргнёт, не замечая нарушения равновесия, и тогда наступает мгновенье, ради которого стоит жить. Если повезло, то заботы и страдания задвигаются в самый дальний ящик, а на первом плане появляются радость и веселье. Ну, а если нет, такова жизнь. Гюнтеру повезло только потому, что в эти два дня у него случилось два ярких события. Вчера он был на волосок от смерти, а сегодня – в компании приятных людей, в обществе которых можно не только говорить всё, что думаешь, но и чувствовать, что тебя понимают. Пусть это происходит в полемике, это неважно, когда рядом с тобой близкие тебе по духу люди, в споре рождается истина. Гюнтер Шмит был счастлив. Никаких дел после великолепного ужина не случилось, Петер и Алекс пообещали всё уладить, а они слово держат, не подведут, настоящие друзья.

В половине пятого утра Гюнтера разбудил звон будильника. Он уже настолько отвык от мелочей домашнего уюта, а сон был настолько хорош, что сквозь дрёму попросил Магду накрыть его подушкой, а когда звон не стих, с сожалением раскрыл глаза. Жены не было, зато в дверях стоял Дистергефт. Пора было собираться в дорогу. Вот так, одних вербуют за деньги, другие служат на страх, третьи, кроме ненависти, ничего не хотят видеть, а кто-то ради друзей будет готов сделать то, о чём его попросят. Очень тонкая нить в отношениях у последней группы, ибо ключевое слово – дружба. Её нельзя нарушать и ставить под сомнение, она должна быть искренна и взаимна, насколько это возможно в условиях войны.

Большак изрядно замело снегом, и мы ехали из Починок больше по наитию, ориентируясь по колее, оставленной чьими-то санями. Сидящий на заднем сиденье Петер Клаусович кемарил, покачивая головой в такт неровностям на дороге и, когда мне показалось, что он окончательно уснул, как вдруг за спиной раздался его голос:

– Алексей Николаевич, вы помните первый день войны?

– Да, Петер Клаусович. Хотя мне почему-то запомнилась больше суббота. Последний день мирной жизни.

– Вот как, а мне казалось, что у вас вообще нет мирной жизни. Поправьте, если я не прав.

– Есть, Петер Клаусович, есть. Поверьте моему честному слову. Только она не здесь.

– Это как?

– Долго объяснять, да и не стоит, наверно.

Объяснять действительно не стоило. Зачем врать, если можно сказать, что заданная тема не располагает к беседе. Умный – поймёт, а Клаусович именно из них, поэтому, не ожидая продолжения моего ответа, продолжал:

– А я о войне узнал лишь в полдень. Со студентами разметку делал, для раскопок, а обед нам из столовой привозили на телеге. Как сейчас помню, в борще плавал кусок говядины, всё на потом оставлял, так сказать с последней ложкой, а Семёныч, сторож музея, возьми, да и скажи: «Беда стряслась, германец поутру напал». Так и остался этот кусок мяса в миске. Я когда с Дайвой шёл, часто про это мясо вспоминал. Есть хотелось до чёртиков, а этот кусок прямо перед глазами.

Петер ещё долго рассказывал о себе, а я, слушая вполуха, покручивал те события огненных июньских дней. Наверно, ничего более страшного в моей жизни, как те пять дней, не происходило и дай бог, не произойдёт. Перебирая воспоминания о прошлом, я с тоской вспоминал лица людей, которым будет суждено погибнуть буквально через пару часов. Мне иногда кажется, что художник, рисующий Смерть, не случайно изображает её старухой. Ну не может существо, приходящее за чужой жизнью, оставаться молодым и цветущим. От одного только знания, что стоящий напротив тебя человек вот-вот умрёт, сжимается сердце, а если их сотни? После тех пяти дней я поседел. Не благородной сединой на висках, а как-то хаотично, кусками.

Тем субботним днём я был в окрестностях Бреста. Почему там, наверно, потому что в сорок четвёртом полку двадцать второй танковой дивизии, командиром линейного танка Т-26 служил мой дед. Вытаскивать его из горнила боя у Буга я не стал бы ни при каких обстоятельствах. Офицер должен защищать Родину, и если его место определено именно здесь, то так тому и быть. От судьбы не уйти, кому суждено, как говорится. А вот насколько он будет готовым выполнять свой долг и на какой технике, это было в моих силах. За несколько дней до начала войны я прибыл в расположение четвёртого батальона на грузовике, с предписанием завершить переоборудование радиостанциями десяти танков. О том, что встретили меня с нескрываемой радостью, говорить излишне. Во всей дивизии насчитывалось двести пятьдесят шесть танков и все они были не то чтобы устаревшими, а честно говоря, подлежащими списанию. Ни положенных по штату КВ или Т-34, даже БТ-7 не было. Новая техника ожидалась, но когда она будет, вслух не говорили. На КПП у меня проверили документы с накладными, поинтересовались, отчего один и, посадив в кабину бойца с винтовкой, пальцем указали, куда следует ехать дальше. Водитель полуторки, вольнонаёмный Вениамин Тимофеевич, с острым приступом аппендицита по документам остался в Ивацевичах, хотя из Починок так и не выезжал, впрочем, как и закреплённая за ним машина, уже с неделю стоявшая в ремонте, по причине поломки двигателя. Так что помощник начальника караула был удовлетворён объяснениями, подкреплёнными справкой из больницы. Вот бы удивился Вениамин, не только узнав, что ему сделали повторную операцию, так и сев за руль грузовика, имевшего мало чего общего с детищем Горьковского автозавода. К счастью, такой возможности запойному водителю не представилось, да и не до того горемычному было. Оставив машину возле ремонтных мастерских под присмотром часового, я отправился в канцелярию батальона оформлять накладные. Пока шла бумажная волокита, ведь любые изменения, будь то снятие или прибавление какой-либо детали, необходимо отразить; прибежал командир, капитан Вознесенский. Вячеславу Ивановичу не терпелось своими глазами увидеть новые рации, к тому же ему сообщили, что треть батальона оснастят не просто приёмниками, а ещё и передатчиками. Чтобы понять, какое это было счастье, достаточно представить, что во всей дивизии лишь двенадцать из восьмидесяти радиофицированных машин имели возможность транслировать сигнал, не говоря о том, что треть раций не работали. Осмотрев заколоченные ящики с двести третьего завода имени Серго Орджоникидзе, капитан предложил любую посильную помощь и усмехнулся, когда получил ответ, что за выходные всё будет установлено.

Радостное настроение капитана закончилась с утра понедельника. Сначала в штаб полка позвонил заместитель командира дивизии по технической части военинженер второго ранга Чёртов. Ефим Григорьевич никак не мог взять в толк, с какого перепуга, в выходные на батальон свалилось богатство, минуя его. Потом подключился начальник инженерной службы майор Тимофеев, возмущенный тем, что рации достались сорок четвёртому полку, а не сорок третьему, показательному. А уж потом в батальон прибыло полковое начальство, разбираться, да только поздно было. Семьдесят первые ТК уже установлены, а командиры машин листали справочники, переговариваясь друг с другом с улыбками на лицах. Усмешки у них были с хитринкой, словно сговорились о чём-то между собой. Военные так улыбаются, когда вместо одной вещи, интендант вдруг выдаёт две, ничем не поясняя свои действия. К слову, и пояснять ничего не пришлось. Всё работало как часы, которые теперь были в каждой модернизированной машине, да и не только это радовало танкистов. Штыревые антенны, в отличие от ободков на башнях других радиофицированных танков, не привлекали внимания вражеских бронебойщиков, а по ним, как рассказывали ветераны боёв, лупили в первую очередь. Внутреннее переговорное устройство было настолько чутким, что поначалу танкисты глохли, привыкши кричать в микрофоны шлемов. Да и сами шлемофоны были какого-то нового образца, как и комбинезоны, завёрнутые в бумагу, перетянутой шпагатом и сложенные на сиденьях механика-водителя. И почему-то появилась новая оптика, не заявленная в спецификации, да были заменены аккумуляторы. Принимавший у инженера с завода рации Николай Жуков лишь развёл руками. Мол, бумаги все в порядке, сопутствующее оборудование – понятие весьма растяжимое, а то, что гражданский работник проявил инициативу и самостоятельно установил на выбранные им танки радиотехнику, так это не новость. Весной тоже приезжали заводские, устраняли недоделки, брак откровенный. Их подгонять по каждому поводу приходилось – несознательные товарищи, ни чертежей, ни документации, в головах одни польки да ресторан. У этого хоть соответствующее предписание было, на какие именно монтировать. Вот и листочек с печатью и подписью. А о тех и вспоминать не хочется, что сумели, то смогли. До сих пор несколько танков не на ходу. Все собравшиеся тот случай помнили, особенно когда спирт доставали – умаслить работников ключа и кувалды. Ну не снимать же рации, тем более что такой объём работы в столь короткий срок проделан. Для справки, аппаратура под шестьдесят килограмм весит и установить её в штатном месте в ужасной тесноте ох как не просто, а демонтировать и того сложнее. Более того, стоит один ящик две тысячи рублей, и случись что-нибудь… Особо не совещаясь, начальство решило, что победителей не судят, обрадовавшись в душе, что хоть что-то перепало в их полк, и разошлось. Лишь начальник оперативной части капитан Синяк озадачился, куда это пропал инженер с полуторкой. Вроде в Брест уехал, как говорил общавшийся с ним воентехник первого ранга Николай Игнатович, а вроде в больничку, за шофёром. Тем не менее показывать всем, что из расположения воинской части, стоящей у самой границы, спокойно выехал грузовик без его ведома, он не стал. Словно все эти выходные держал руку на пульсе известных событий, а не предавался семейным утехам в городе. И следуя своему опыту, присмотрелся к помощнику командира полка по технической части. Что-то тот уж больно загадочным выглядел, будто тайну какую узнал, но поделиться ею не спешил. Тайна же разрешалась просто, двадцать первого июня жёнам комсостава вместе с детьми было предложено собраться в одном из санаториев Жабинского района, где те будут присутствовать на концерте. Над мероприятием шефствовал завод имени Орджоникидзе, он же всем и обеспечивал, кроме одного, людям необходимо было иметь с собой документы, удостоверяющие их личность, и медицинскую карту. Так как в санатории придётся провести ночь, то процедура поселения ожидалась по всей строгости. Суть же всего мероприятия, помимо отдыха и врачебного осмотра, сводилась к тому, что на территории учреждения будет развёрнута автолавка, с товарами народного потребления, коих не только не купить в магазине, но и не достать на рынке, а чёрный рынок в Бресте был, наверное, одним из самых крупных. Распределять дефицит будут по количеству голов в семье, так что, имея на руках годовалого ребёнка, можно будет отовариться, как двоим. Вот про это и намекнул Николаю Игнатьевичу инженер из столицы. Сам же Жуков выглядел загадочным по причине того, что думал, где изыскать лишние деньги, дабы снабдить в конце недели супругу. Вскоре эта мысль овладела всей женатой частью командирского состава. Стали трясти финансиста, а потом начался повальный заём друг у друга. В связи с этими событиями командир батальона упросил в дивизии разрешить выдачу финансовой помощи, в счёт будущей зарплаты, чем снискал уважение у личного состава и добрые слова от жён командиров. Решение денежных проблем, оно, конечно, хорошо, а вот то, что выбран санаторий, где профилирующее направление гинекология, это не каждому командиру придёт в голову. Квартировавшие в Бресте семьи отправились к месту сбора на автобусе в пятницу вечером, сразу после рабочего дня. Отъехав на тридцать километров от города, ГАЗ-03-30 свернул на просёлочную дорогу в лес и остановился возле двухэтажного бревенчатого дома ещё польской постройки. Встретивший их директор бывшей частной клиники, а теперь санатория был предельно вежлив, что только веником дорожку не мёл перед женщинами. Хотя, признаюсь, отношение к людям, по сравнению, например, к лечебным учреждениям моего времени, здесь было на порядок выше. И не потому, что было заплачено хрустящими червонцами, с указанием ни в коем случае не проводить приход по бухгалтерии, просто привыкли так. Положено встречать с радушием, будут встречать. Тем временем я стоял рядом с административным корпусом и вёл подсчёт. Прибыло девять женщин, а вместе с ними четырнадцать детей, причём одна из них была с трёхлетней девочкой и большим округлившимся животом. Свою бабушку я узнал сразу. Невысокого роста, две русые косички колбасками, берет на голове и взгляд какой-то удивлённый, что ли. Ей через два месяца рожать, а она здесь. Ещё одна стояла обособленно от остальных. Насколько я понял, ещё не супруга, но уже невеста. Тем не менее командирская жена пока что не ввела её в свой круг, этакий женский профсоюз. Институт «Полковых дам», он всё время присутствовал в русской армии: при царе, затем как традиция перешёл в Красную армию, ну и дальше. Как бы ни называли военных начальников: воеводы, командиры, офицеры – всегда будет организован коллектив из их жён. И что интересно, градация у них сопоставима с должностями мужей, перенимающая всё, вплоть до званий и отношений. По сути, та же воинская часть. Жена генерала – генеральша, майора – майорша. Вот и здесь, капитанша Вознесенская была за старшую. Хотя писаной субординации для жён командиров не было, собравшиеся женщины пропустили Эмму Христофоровну вперёд, и та, осмотрев поверхностным взглядом жилые постройки, философски заметила: «Жить можно».

Утро следующего дня началось с хлопот. Если кто-то решил, что кабинеты врачей и процедурные не собраны в одном месте по чьей-то дурости, то ошибётся. Делается это намеренно, для лечебной физкультуры. Прибывших отравляли на сдачу анализов и процедуры после осмотра, заведение всё же было лечебным, а не увеселительным, но всякий раз, когда кто-то из женщин проходил возле стоящего у крайнего домика грузовика ЗИС с брезентовым тентом, их маршрут непременно пересекался с кабиной, где за стеклом небрежно лежала табличка с надписью: «Главвоенторг». Выдвинутые предположения, что это и есть та самая обещанная автолавка, подтверждались, и вскоре директор санатория был вынужден чуть ли не прятаться от наседавших на него любопытных женщин. В конце концов, он не вытерпел, и ко мне прибежала медсестра с просьбой дать хоть какое-нибудь пояснение. Главный вопрос был связан не с тем, кто будет выступать на концерте, хотя он тоже присутствовал, а когда откроется магазин? К шестнадцати часам в помещении читального зала санатория собрались все жёны четвёртого танкового батальона сорок четвёртого полка. Столы были сдвинуты к стене, стулья расставлены полукругом у кафедры, в углу стояли две медицинские ширмы, изображавшие примерочную, и по договорённости с директором, из его кабинета перенесли подаренный мною радиоприёмник с проигрывателем. Под звуки играющей музыки женщины тихо переговаривались между собой, поглядывая на пустующий стул у кафедры, а когда садовник стал заносить объёмные коробки, складывая их на столах, не вытерпели, защебетали. По количеству принесённых коробов и числу приехавших можно было догадаться, что предметы в картонках предназначены именно для них. Смущало лишь то, что после коробок были внесены два мешка, от которых пахло кожей, и грузчика сопровождал военный в форме капитана конвойных войск, похожем как две капли воды на фотографа, час тому назад делавшего общий снимок. В Бресте стоял 132-й конвойный батальон НКВД, но этого командира, да ещё в немалом чине, собравшиеся никогда не видели. Много об этом батальоне ходило разных слухов, – похожих на правду, полуправду и откровенный вымысел. Однако знающие люди говорили: волка в овечьей шкуре с первого взгляда в хищники не определишь; и означало это то, что под личиной воинской части НКВД скрывается какая-то тайна. Ведь если кавалеристов обозвать авиаторами, летать они от этого не станут, зато на картах супостатов будут числиться как лётчики. Дезинформация вероятного противника, если простыми словами. Разговоры сами собой стихли, садовник словно испарился, а я, разместившись за кафедрой, поправил портупею, после чего достал из портфеля папку. Звуки музыки тем временем стали приглушаться, но на это никто не обратил внимания, сосредоточив взгляды на мне, и оставив в покое пульт, стал неспешно развязывать тесёмки. Вытащив из папки лист, я произнёс вступительную речь:

– Здравствуйте, дорогие жёны командиров Красной Армии. Мне было поручено проявить заботу и внимание от лица коммунистов двести третьего завода, взявшего шефство над воинской частью, где ваши мужья доблестно выполняют порученные партией и правительством задачи по защите нашей Родины. В это неспокойное время, когда все силы и средства идут на поддержание боеготовности нашей страны, партия помнит о том вкладе, который вносят в быт советских командиров их жёны. Быть женой командира – это подвиг, которой дано совершить далеко не всякой женщине. Ведь крепкий семейный очаг – залог победы на фронтах сражений. И помня об этом, мы всячески будем поддерживать советских женщин, вставших на путь этого подвига!

Библиотека взорвалась бурными аплодисментами.

– Жена командира помнит, что она не только является образцом для остальных женщин, но и на голову выше других. Вы лучшее, что есть в нашей стране: вы самые красивые, самые стройные, самые аккуратные, самые любящие, самые милосердные и самые внимательные, наконец, вы элита нашей страны. Быть такими сложно и, к сожалению, не всегда жёнам командиров это удаётся. Есть в этом и наша вина. Не всегда мы успеваем проследить за тем, чтобы наши женщины ни в чём не испытывали недостатка. Поэтому будем исправлять промахи.

Овации.

– Здесь приготовлены коробки, в них вы найдёте некоторые мелочи, необходимые в вашем быту, но стоит заметить, что наша служба не всесильна. К примеру, размеров и объёмов, хорошо знакомых вашим мужьям, мы не знаем, поэтому предлагаю обменяться между собой и подобрать комплекты соизмеримые по вашим фигурам. – В зале прошёл смешок. – Это касается и обуви. В мешках находятся так называемые «румынки» и летние нарядные босоножки самых ходовых размеров. Предлагаю избрать уполномоченного представителя от жён командиров и самостоятельно распределить обувь. Кто за это предложение, прошу голосовать.

Все женщины подняли руку.

– Предлагаю назначить на эту должность Вознесенскую Эмму Христофоровну. Кто «за», прошу голосовать.

Снова единогласно.

– В таком случае, Эмма Христофоровна, прошу вас к кафедре, здесь список с номерами коробок и фамилии. Чуть не забыл, по санаторию ходят разговоры, что по чём и сколько стоит? Так вот, шефская помощь бесплатна. А чтобы не было пересудов, попрошу каждую из женщин расписаться в получении. Внутри коробок лежит бланк, в котором отображён перечень. Впишите в графу ФИО, пересчитайте всё и сдайте листки уполномоченному лицу.

Вознесенская подошла к кафедре, взяла в руки список, укоризненно посмотрела на свою подругу, Ольгу Жукову, заставившую взять с собой в дорогу все накопления, но всё же пригласила её подняться к себе, дабы та отбирала коробки. Пока последняя из женщин не получила в руки свою картонку, никто их даже не пытался вскрыть, а если и были попытки, то я их не заметил. После этого пошла раздача обуви. Из мешка извлекли ботинки с высокими голенищами на шнуровке. С называнием фамилии, Эмма попросила сообщать размер, после чего Ольга передавала нужную пару. Когда зимняя обувь подошла к концу, из второго мешка появились туфли на платформе. Это был последний писк моды сорок первого года. В магазинах их точно купить было нельзя, а обувные мастерские просто не могли покрыть спрос. Но и здесь женщины удержались от немедленной примерки. В дальнейшем всё шло своим чередом, и я незаметно покинул читальный зал. Не смотреть же мне, как разворачивают упаковки с фильдеперсовыми чулками или прикладывают к себе панталоны, сверяя, подойдут ли они. Безусловно, в коробках было многое из того, что принято считать излишним в военное время, но война ещё не началась, и может быть, вскоре флакон с туалетной водой потребуется обменять на место в поезде, а отрез на пальто из шерсти бостон отдать за пуд масла. Всё в руках сами знаем кого.

В три часа ночи, по моему приказанию всех жён командиров разбудили и вновь собрали в помещении читального зала. В это время капитан Вознесенский, на свой страх и риск, выводил танки своего батальона из ангаров, сыграв учебную тревогу, а в штабе полка безуспешно пытался связаться с дивизией начальник оперативной части. Связь отсутствовала. Не было её и в санатории, как и электричества. Всё отключилось в одно и то же время. Зажгли несколько свечей и кое-как успокоили детей.

– Прошу внимания, – сказал я, – полчаса назад по закрытому каналу связи получен сигнал «Гроза», а десять минут назад передано сообщение: с территории Германии в сторону нашей границы летят двести бомбардировщиков. Мне отдан приказ о срочной эвакуации жён комсостава в Кобрин. На сборы пятнадцать минут. С собой разрешается взять документы, деньги, детское питание и личные вещи, умещающиеся в одну сумку. Всё остальное оставить в номерах, где вы проживаете. Комнаты будут опечатаны, а после выяснения сложившейся ситуации возвращено владельцам.

Опешивший директор санатория широко раскрыл рот и хотел было что-то сказать, как я сильно сжал ему руку и требовательно распорядился:

– Врач Эльвира Генриховна поедет с нами. Подготовьте ей всё необходимое для сопровождения машины с детьми.

– А как же я? – чуть слышно прошептал директор.

– Эвакуируйте своими силами персонал санатория. Вам оставили целую полуторку с полным баком бензина. Садовник умеет ей управлять, я узнавал. Времени мало и с каждым часом сделать это будет всё сложнее.

– Мне надо в район позвонить, согласовать…

– Послушайте, делайте, что считаете нужным. Немедленно исполняйте моё приказание и после этого звоните куда хотите. Хоть в район, хоть в Минск. Вы что, не понимаете, что происходит? Или на тёплом месте засиделись, так что мозги жиром заплыли? Выполнять!

За отведённые пятнадцать минут собраться не успели. Паники не было, но заминка случилась. Складывать вещи и одевать детей в темноте не самое лёгкое занятие. И это учитывая то, что женщины, привыкшие собирать мужей, поднятых по тревоге, и знающих, как это делать, действительно всё выполняли быстро. Хорошо, что личных вещей, выезжая из Бреста, дамы практически с собой не взяли. Халатик, тапочки, зеркальце – не в счёт. Все знали, что едут на два дня, так что холщовые сумки, найденные в коробках с подарками, как раз оказались кстати. В них гарантированно уместились все личные вещи, разрешённые к перевозке, и оставлять в санатории ничего не пришлось. Пока шли сборы, я подогнал грузовик к административному зданию, откинул задний борт и спустил лесенку, включив фонарь в кузове. Собравшиеся женщины немного удивились, обнаружив к своей радости не деревянные лавки по бортам, а самые настоящие кресла, навскидку даже лучше, чем в автобусе, и по команде Вознесенской стали залезать. Только Эльвиры Генриховны нигде не было. Пропал человек, и всё тут. Только что видел кто-то, как она из здания выходила, а куда? Вот незадача и разбираться некогда, хотя вывод напрашивается сам собою. Спустя минуту, когда все возможные сроки вышли, тяжело дышавший директор попытался придумать какую-то отговорку, как-никак с врачом у них были не только служебные отношения, и в процессе всей чепухи, которую он нёс, проскользнула фраза, что поехать может другой врач. Не такая опытная, как Эльвира, но первую помощь, если не дай бог, что случится, оказать сможет. Прошло ещё минут десять, и к машине подбежала медсестра из процедурного кабинета.

– В кабину! – крикнул я ей, закрыл борт, свесил тент, проверил сцепку прицепа и мысленно перекрестился.

Дальний свет высветил укатанную колею лесной дороги, отражаясь от красных глаз сумасшедшего зайца, выскочившего чуть ли не под колёса. Медсестра пискнула, а я уже не обращал никакого внимания, прибавив газа. Скудная на первый взгляд приборная доска показывала лишь самое необходимое: скорость, обороты, температуру и количество бензина. Всё было в норме и, не отвлекаясь от дороги, я надавил на пластиковую шторку, открывая доступ к приёмнику. Автоматический поиск стал ловить радиосигналы и вскоре поймал немецкую речь. Соблюдавшееся до этого радиомолчание было нарушено, значит, началось. Где-то через двадцать минут начнут бомбить Кобрин, и мы укладывались в график движения тютелька в тютельку. Нажатием кнопки я переключился на ФМ-диапазон, и из динамиков послышалась музыка, записанная на флэш-накопителе трансмиттера. «Свадьба Фигаро». Паваротти, как всегда, великолепен, что значит талант. Медсестра пытается что-то понять в итальянской речи и, в конце концов, после каватины спросила, о чём поют?

– Это комедия Бомарше, – отвечаю ей, – положенная на музыку. Фигаро хочет жениться на Сусанне, но этого не хочет граф, так как сам желает красивую служанку. Пристаёт к ней, склоняет и тому подобное.

– Вот, гад! – не сдержалась медсестра. – Прямо как наш директор. А потом что было?

– Всё закончилось хорошо. Графа посрамили, Фигаро спас свою возлюбленную.

В этот момент впереди на дороге появился свет фары. Я прервал рассказ и переключился на ближний свет, беря правее. Мотоциклист пронёсся на бешеной скорости, похоже, делегат связи. Сейчас должны передавать условный пароль плана прикрытия 41, вот только не везде его успеют получить. Вскоре показался Кобрин. Я свернул на объездную просёлочную дорогу и, проехав пару километров, остановился. Выйдя из машины, осмотрел место стоянки. Жидкий подлесок вдоль дороги, чередующийся с молодняком, сгруппировавшимся в небольшие рощи, да простирающиеся вширь поля, до самого горизонта. На часах четыре часа двадцать минут. В кузове послышались голоса. Край тента отогнулся, и оттуда показалось лицо капитанши.

– Мы на месте? – спросила она.

– Да, – ответил я, и в ту же секунду со стороны Кобрина стали раздаваться частые взрывы.

На учения, провокацию или просто несчастный случай это уже не походило. Всем сидящим в грузовике стало понятно – началось то, к чему так долго готовились, и с каплей надежды верили, что не случится. В одночасье у миллионов людей началась новая, не свойственная человеку жизнь.

– Господи, – вырвалось у Вознесенской, – неужели война? Что же будет?

Я не ответил. Зачем ей сейчас знать, что ад будет продолжаться тысячу четыреста восемнадцать дней и ночей. Откинув полог тента, спокойным, насколько это было возможно голосом, произнёс:

– Десять минут на туалет. К сожалению, мы опоздали. В городе уже небезопасно. Оставлять вас под бомбами я не имею права. Моя задача посадить вас на поезд до Минска, и я это выполню.

– Так далеко?

– Эмма Христофоровна, вы-то уж должны понимать, что значит приказ? Не отнимайте, пожалуйста, время, – откидывая задний борт и выставляя трап, – выходите!

Над Кобриным уже поднимались столбы дыма. Безнаказанно сбросившие свой смертоносный груз фашистские бомбардировщики уходили на запад, и полное отсутствие хоть какого-нибудь противодействия ПВО наводило на горестные размышления. Прошляпили, вашу мать! Сонными взяли! Вот так начиналась эта война, коварно, исподтишка. Да никак иначе и не приходили на нашу землю завоеватели, только так, как воры. Будь то монголы, поляки или французы со шведами. Все они одним миром мазаны, всем им в итоге воздалось. Но пока колотили нас. За врагом была инициатива, и немцы творили всё, что было у них намечено.

Женщины разошлись по ближайшим кустам. То тут, то там стали слышны требовательные голоса мам, объясняющие детям, что если не сейчас, то в дороге будет негде. В остальном же всё протекало, как обычно бывает при таких привалах. Вскоре эвакуируемые семьи комсостава собрались у прицепа. Их взгляды устремились в сторону города, где за редким лесом разыгралось горе. Я вытащил несколько фляг с водой, вкладывая их в потянувшиеся ко мне руки. Одни плескали на ладошку и умывали детей, другие жадно глотали, передавая подругам по цепочке. И что мне понравилось, ни одна из женщин не впала в истерику, причитая о том, как такое могло произойти и отчего горит советский город, а не буржуйский, и почему в воздухе чужие самолёты, а не наши? Не было этого. Потому что готовы были к такому повороту событий, потому что знали всю изнанку, о которой не услышишь на штабных совещаниях, и паркетах просторных кабинетов. И если сверху всё видно, общим планом, то снизу отчётливо различимы детали. Кому, как ни им, жёнам командиров, знать, что у мужей за проблемы? Что в танке Коли Петренко закончился ресурс двигателя, а у Соколова автомат пушки заедает, и так везде. Жаль только, что больнее всего достаётся именно тем, кто внизу. Они плохо выживают, но зато хорошо борются за эту жизнь.

– Значит так, сейчас вы все сядете на свои места, и мы поедем дальше. Кобрин отменяется. Там сейчас не до нас, сами видите, что происходит. У кого-нибудь есть какие-либо просьбы?

– У нас Сима в положении, – ответила за всех Эмма Христофоровна, – может, ей лучше в кабину пересесть? А то она стесняется, но мы же знаем…

– Раз знаете, то потерпите. Серафима, поднимайтесь в кузов. Где ваше место?

– Вот здесь мы с Адочкой сидим, как раз за вами.

– А это что за ящик на палубе?

– Не знаю, я на него ноги ставлю, они тогда не так отекают.

– Откройте крышку.

– А что это?

– Это, Серафима Андреевна, туалет. Вот за эту верёвочку потяните, шторка вас и прикроет ото всех. Кушать вы не стесняетесь? Так это то же самое, только в обратную сторону. Вы уж простите меня, не было времени всё показать и рассказать, но теперь-то вы всё знаете.

Выбравшись из кузова, я с гордостью посмотрел на свой грузовик. Всё же насколько молодцы ребята, всё продумали, и посадочные места рассчитали, и бутафорию на ЗИЛ сварганили, что от настоящего ЗИС-6 не отличить. Жаль, конечно, что часть домика в Балаклаве пришлось разобрать, но зато сколько полезных вещей у меня здесь прибавилось. Не счесть, особенно крупногабаритных. Вроде все на своих местах, пора. Машина тронулась, и едва мы набрали скорость, как я включил переговорное устройство с кузовом.

– Товарищи женщины! Через пятнадцать минут мы будем проезжать мост. Насколько мне известно, там находится телефон. Я буду докладывать в штаб дивизии о вашей эвакуации. Надеюсь, до четвёртого батальона известия дойдут. Как остановимся, напишите мужьям пару строк. На время стоянки включу свет.

В кузове радостный гомон. Кто-то предложил попытаться дозвониться до Бреста из ближайшего сельсовета. По ВЧ, естественно, никто не разрешит, а по гражданской связи, наверно, будет возможно. И невдомёк было предложившей подобный вид связи красавице, что первые доклады о состоянии дел будут сделаны именно таким образом, по обходным, уцелевшим линиям.

У моста нам всё же пришлось задержаться. Проскочив наглухо убитую дорогу к каналу, откуда я планировал повернуть на Пинск, мы остановились. Проезд был закрыт. На въезде, перекрыв любое движение, накренившись набок и развернувшись почти перпендикулярно мосту, стоял грузовик, сбивший перила с водительской стороны. Ступив на обрыв, я увидел картину происшествия целиком. С виду обыкновенная авария, шофёр не успел вывернуть руль и чуть не съехал с моста в воду. Причём так аккуратно не съехал, только колесом соскользнул. Понятно, что при таких странных случайностях мерещатся диверсанты, изменники и «брандербужцы», разгуливающие в форме Красной Армии, с квадратными шляпками гвоздей на сапогах и с документами, где нержавеющие скрепки. Так и до паранойи недалеко. И в подтверждение всех этих мрачных мыслей, глянул на поверхность реки. Вода была чёрная – солнце ещё не набрало силу, и небо только начинало розоветь. Мухавец в этом месте был широк. По правую сторону, впритык к густым зарослям тростника, будто потерпевший крушения плот, на воде покачивались обгоревшие доски. Что это, случайно упавшая бомба? Тогда понятно, отчего водитель растерялся.

Возле деревянной будки, выкрашенной зелёной краской, оставшейся ещё с польских времён, стоял мотоцикл с коляской. Слева от него крутились два красноармейца с винтовками за спиной, спорящих о чём-то с каким-то человеком, зажавшим под мышкой парусиновый портфель, активно жестикулирующий свободной рукой. Подойдя к ним, я услышал, как гражданский, путая русские и польские слова, объяснял, что задняя передача не работает, а он сопровождает «стратегический груз» – водку; и не позволит никому даже приблизиться к машине. Из кузова накренившегося грузовика действительно видны какие-то ящики с характерно торчащими головками бутылок. Наконец, из будки ко мне подбежал караульный в звании младшего сержанта. Ещё неделю назад здесь иногда прохаживался милиционер, а теперь выставлен караул, значит, гарнизон был приведен в состояние «боевая готовность», так, отчего ж ПВО молчала во время бомбёжки? Прищурившись на ходу, различая звание на петлицах, боец за несколько метров до меня перешёл на строевой шаг. Не дожидаясь вопросов, я достал своё удостоверение, поднимая его на уровень глаз караульного. Документ у меня очень серьёзный, с таким и в штаб армии на порог пустят.

– Товарищ капи…

– Отставить! Доложите, почему до сих пор не освобождён проезд по мосту?

– Так это, взад не может…

– Груз снять, машину столкнуть в реку! На всё даю пять минут.

Младший сержант не успевает развернуться, подтверждая получение приказа, как ко мне бежит мужчина с портфелем:

– Никак не можно напшуд в ржэку! Пан офицер, не губите, матка Боска…

Но мой взгляд устремлён не на него, а на чёрный провод, исходящий из будки. Игнорируя все призывы, войти в положение заведующего магазином потребкооперации, я спросил у бойца о связи. Оказалось, что караул выставлен всего десять минут назад, машина уже была на мосту до их появления, а связь всего лишь с соседним постом. Прикинув, сколько потребуется времени на разгрузку машины, да и не факт, что три красноармейца смогут столкнуть полуторку с моста, я подумал, а не вытянуть ли её назад моим грузовиком?

– Младший сержант, где водитель этого грузовика?

– В кабине сидит. Где ж ему быть? Трясется весь от страха.

– Отставить разгружать. – И обращаясь к заведующему магазином: – Як пан се называ?

– Ян Каминьский. Ясновельможный пан офицер зна ензык полски?

– Розумем трохэ. Пан Каминьский, я сейчас подъеду к твоей говённой машине, а ты привяжешь к ней трос, который я тебе дам. Если получится, вытяну вашу колымагу, а нет, столкну в реку, вместе с шофёром.

Лицо поляка побледнело, и как мне показалось, даже немного задрожало, словно кипящая внутри ненависть вот-вот выплеснется наружу. Ишь, как зыркнул. Знаки различия конвойных войск так подействовали? Такой фрукт никогда в жизни не станет любить мою страну. У него в мозгах до сих пор идеи Жэчы Посполитэй Польскей. Будет улыбаться и произносить вежливые слова, а за пазухой всегда держать камень, чтобы при возможности сделать какую-либо гадость или напакостить по мелочи. Я для него такой же оккупант, как и немец с запада. Ведь совсем недавно, в тридцать девятом здесь была территория Польши и под Яблонь и Мильянув тридцатого сентября кобринцы стреляли по Красной Армии. Разница в его понимании между мной и фашистом лишь в том, что окажись он по ту сторону Буга, так гнил бы в гетто, а здесь подгнивает от недостатка частной собственности, но конец всё равно один. Если говорить честно, русских в Кобрине, как в принципе и в Бресте, не любили, соответственно и получали той же монетой.

– Идочка! – вдруг закричал Каминьский.

Из кузова грузовика приподнялась тряпка, под которой угадывалась человеческая фигура, а за ней появились и трое детей. Всё семейство при помощи красноармейца вылезло на землю и спряталось за Каминьским, а тот обнял детей, выставляя перед собой, и произнёс:

– Упрашивайте пана офицера спасти нас.

Вот оно как, «стратегический груз» с рассветом повёз, а точнее, прихватил грузовик, набил всем, чем только можно, и скорее на восток, подальше отсюда. А ведь он заранее всё подготовил, вот и понимай, как хочешь: разведка с ног сбилась, дату и время нападения выяснять, а какой-то торгаш, оказывается, давно в курсе. Ну, как такое возможно? Или правду говорили, что на границе многие знали, когда война начнётся? Выходит, что правду. С одной стороны, я этого Каминьского понимаю; он спасает свою семью, а все эти продукты завтра к вечеру будут у немцев, но с другой… а нет никакой другой. Мы сами виноваты в том, что произошло, а значит, его правда сейчас больше, хоть и склизкая она, так, что противно в руки взять, но больше. А плач и мольбы детей по заказу меня давно не трогают. Не потому, что позади четырнадцать маленьких человечков, за которых я в ответе. Просто мне в таких ситуациях безразлично становится, когда здоровый лоб прикрывается своими чадами. Есть какой-то предел, через который ни в коем случае переступать нельзя.

«Я и так вижу, что ты спасаешь семью не с винтовкой в руках, а более лёгким, надёжным таким способом, с гарантией – бегством. Ну, так будь хоть иногда мужчиной, решай вопросы сам, а не унижайся. Это же твою Идочку идёт насиловать немец, или думаешь, что, драпанув с ней, фашист не доберётся до другой? Доберётся, вот только знай, что если пострадает кто-то из твоих родственников, а тебе на других чихать, то виноват будешь именно ты. Здоровый, молодой, упитанный; сбежавший, а не ставший в один строй с мужчинами. И справки о язвах и плоскостопии бери с собой, когда будешь проходить возле могил замученных, а то не простят». Хотел я всё это сказать, да не стал. Сейчас его правда. Отодвинул поляка в сторону, накинул огон на крюк над запаской и, сев в грузовик, сдал назад. Полуторка встала на четыре колеса, освобождая проезд по мосту.

– Младший сержант! – крикнул через открытую дверь.

Боец резво подбежал.

– Я заметил, что у вас тут мотоцикл стоит. Сможешь отправить посыльного в Кобрин?

– Это связистов мотоцикл, они сейчас на той стороне моста, линию тянут. А я никого с поста снять не имею права.

– Тогда со связистами записку передай, в штаб четвёртой армии.

– Это можно, они сейчас как раз в город направятся. Да вот они.

На противоположной стороне действительно появились два красноармейца, сопровождавшие колоритного сержанта, направляющиеся в нашу сторону. Вытащив из сумки ещё вчера заготовленный конверт, где лежал нарисованный от руки план расположения частей вермахта, наступающих на Брест, я быстро написал карандашом:

После чего вырвал из блокнота листок и накарябал:

Записку вложил в конверт, после чего предупредил женщин, чтобы приготовили написанные письма. Сейчас они важнее списка фамилий гитлеровских военачальников, двигающих свои дивизии на захват Бреста. К этому времени, пока мне передали стопку посланий, широко шагая, связисты подошли к своему мотоциклу. Выяснив фамилию сержанта, я отдал ему конверт с письмами, предупредив, что штаб перемещается в Буховичи, и если не поторопиться, то в Кобрине можно уже никого не застать. Сержант козырнул, а мы поехали дальше. Завтра, в восемь утра, недалеко от санатория в районе Жабинки, генерал Коробков отдаст письма Вознесенскому лично в руки, и танкисты не подведут. Батальон выполнит поставленную задачу, единственный, кстати, из всей дивизии, да и во всей армии. Думаю, не последнюю роль в успехе сыграло знание того, что жёны и дети в безопасности.

Грузовик нёсся на предельной скорости, а меня поражала пустая дорога. Никого, словно о войне никто и ничего не слышал. Лишь на въезде в Городец я заметил какое-то оживление. И то это событие было насквозь мирным. Телега с мужчиной и женщиной следовала на запад, пропуская переходящее через дорогу стадо коров. Крестьяне заботливым взглядом провожали неторопливо перебирающих копытами животных. Бурёнки, как обычно, не спешили освободить проезжую часть. Шли себе, останавливаясь возле понравившегося ими пучка травы. Поравнявшись с телегой, я притормозил.

– Бог в помощь, – высунувшись из окна, произнёс я, – куда путь держите?

– В място щпешым, пан офицер, – ответил соскочивший с повозки мужичок, снимая с головы кепку, – неджеля ведь, на базар трэба.

«Понятно, – подумал я, – ближайший город это Кобрин, а по воскресеньям там действительно большой рынок, многие приезжают, значит, крестьянин спешит туда что-то продать, а у меня полный кузов ртов, которые вскоре придётся кормить. Как там, в пословице про ловца? Бежит на него зверь, аж хохол трясётся. Дай бог, что бы ты что-то съестное вёз на продажу».

– И что везёшь?

– Бявы сэр да щметану. А соседка млеко.

Смотрю на крестьянина: такими руками больше за соху держаться, чем деньги считают. Нельзя его не предупредить, и сказал:

– Только время потеряете. Рынок сегодня работать не будет.

– С какого перепугу? – опешил мужичок, цыкнув на сидящую позади женщину, не испытывающую желания в продолжение разговора с первым встречным.

– Война с Германией началась. Так что поворачивай назад.

– Как же так? Мир же. Договор подписали, – пролепетал мужичок, говоря уже больше русских слов, чем польских, всё ещё не веря мне.

– Подписали, да только час назад Кобрин бомбили, горит город. Слушай, продай мне творог со сметаной. Обещаю, торговаться сильно не стану.

– Отчего бы не продать? Купляй, коли гроши есть.

И тут оживилась женщина, хозяйка молока. Ну, как же? Сосед военному сейчас своё распродаст, а ей как? В местечке все знали, что советские офицеры очень хорошие покупатели, цены не сбивают, денег не жалеют, но если выбрали одного продавца, то к другим даже не подходят. Я для неё стал «милок», а её товар, разлитый по бидонам, на ходу приобретал свойства чуть ли не сливок. И если творог ещё хоть как-то можно было переложить в холстину, а сметану согласились продать вместе с деревянной кадкой, то с молоком такой фокус не прошёл. Телегу на базар собирали вскладчину и из шести пятилитровых бидонов только два были собственностью молочницы, да и с ними она ни в какую не хотела расставаться. Выход подсказала медсестра. С её слов, в кузове у женщин наверняка была собой хоть какая-нибудь посуда, и я уже согласился с её предложением, как прятавший в платок деньги мужичок вдруг отгорнул мешковину, демонстрируя мне самовар.

– На продажу вёз, – незаметно подмигивая соседке, с важным видом произнёс он.

Молочница не сдержалась и всё же прыснула, прикрывая рот рукой. Видимо, не в первый раз медный красавец путешествовал на кобринский рынок, да всё никак до хороших рук не доходил. То ли кусающая цена в пять червонцев, то ли товар этот был не ликвидный – вникать во все эти подробности я не стал. Отсчитал запрашиваемое, перетащил самовар в кузов, и уже там, жёны командиров самостоятельно перелили в него молоко, а что не поместилось – тут же выпили. Городецкие в свою очередь, пока всё это происходило, расспрашивали меня о войне. Как-никак, а новость эта была серьёзная, означающая великие перемены в жизни деревни и, не скрывая правды, я сказал, что, скорее всего, беда затронет их очень скоро. Люди оказались понятливые, и когда я посмотрел в боковое зеркало, проехав добрую половину деревни, телега уже развернулась.

На вокзале Пинска я расстался с семьями сослуживцев моего деда. Поезд на Минск уходил в семь утра и попутчиками оказались такие же женщины с детьми, чьи мужья служили в Пинской военной флотилии. К чести политотдела флотилии, не побоявшегося обвинений в паникёрстве, отбытию семей моряков на восток никто не препятствовал. Мне как-то попадались мемуары очевидцев событий тех дней, упоминавших об отрядах НКВД, чуть ли не снимавших беженцев с поезда. Не было этого в Пинске. Да и не посмел бы никто к ним прикоснуться. В городе за жёнами закрепилось прозвище «мониторщицы». Связано это было ни столько с названием катеров, сколько с непробиваемостью местными кавалерами сердец прекрасных «морячек». Флотилия всё же не полноценный флот, и дабы держать марку, контр-адмирал Рогачёв всяческим образом старался привить на месте лучшие традиции Балтийского, Черноморского и Тихоокеанского флотов. Кое-что у него получилось. По крайней мере, склок, связанных с институтом брака, в последние полгода не замечалось, а семьи флотилии являлись завсегдатаями местного театра, став неким стержнем интеллигенции Пинска. Вот и сейчас стайка женщин в светленьких платьицах выделялась какой-то особенной статью, я бы даже сказал, благородством, среди собравшихся на перроне у лавочек людей. Возле них, у составленных чемоданов, как часовой стоял краснофлотец с винтовкой, а рядом с ним крутились несколько мальчишек с гюйсами на плечах. О том, что началась война, моряки узнали даже раньше многих генералов Западного фронта. Получив в четыре утра телеграмму из Главного морского штаба – «Оперативная готовность номер 1», флотилия стала готовиться к движению по каналу в сторону Бреста. А когда в небе Севастополя появились бомбардировщики, слово «провокация» исчезло из донесений по флоту, всё стало называться своими словами, без оглядки на кого-либо. То есть, пока где-то ещё решался вопрос о том, можно ли вести огонь по той стороне от границы, моряки уже действовали.

В общей сложности на перроне собралось человек шестьдесят. Комендант вокзала с тремя кубарями на петлицах, без лишних разговоров распорядился подцепить к составу дополнительный вагон, следуя предписанию, подписанному народным комиссаром путей сообщения Кагановичем, которое я ему передал чуть ли не с порога. Проверять такой серьёзный документ старший лейтенант не стал, да и как бы это сделал? Сличил с образцом подписи, или позвонил в Москву: «Барышня, алле, мне Кагановича к аппарату»? Видимо, подобный случай был не из ряда вон выходящих, раз вскоре в зарезервированный для городского руководства мягкий вагон началась посадка. Мои уже разместились, печально смотря сквозь окна вагона, как примчался заместитель первого секретаря ЦК. Кто-то доложил Минченко, что совершается экспроприация, и он, вместо того, чтобы озаботиться выполнением своих прямых обязанностей, грудью стал на защиту остатка привилегий. Лиц, скандаливших в кабинете коменданта, я не видел, но судя по тому, как затухали через раскрытую форточку вопли партийного бонзы, ему показали бумагу с размашистой подписью. Выскочивший на перрон толстячок в белом френче вытер платком лысину, надвинул на глаза фуражку-сталинку и, как ни в чём ни бывало, направился к машине, посматривая свысока на торгующих семечками бабок. Этакий барин, ни дать ни взять. Смотря на него, рука тянулась к кобуре. Именно эти деятели, испугавшись грохота наших танков, приняв их за наступающих немцев, драпанут из города вместе с гарнизоном, не поставив никого в известность. И если б просто убежали, так ещё поклёп навели на моряков, мол, оставила их флотилия. Но это будет чуть позже. Сейчас же меня больше волновали угнетаемые папуасы в Новой Гвинеи, чем этот чиновник. Каждому воздастся по заслугам, хочется в это верить, иначе…

– Товарищ командир, – окликнула меня медсестра, – а мне что делать?

Медицинская сестра Катя, девятнадцатилетняя девчонка из пригорода Орши, попавшая по распределению после училища к самой границе, с мечтами удачно выйти замуж и перебраться куда-нибудь в спокойное место, оставив за спиной опостылевший ей санаторий с директором-бабником. Как там, у Симонова: «разделила их всех, или почти всех, на живых и мёртвых». Кто может знать, какая из дорог даст пожить всласть, а какая приведёт к гибели? Мы же умные, знаем о закономерности случайных явлений. Вот только не всегда теория срабатывает в жизни. И я твёрдо верю, что решать: кому жить, а кому умереть – не может никто. Каждому человеку судьба даёт шанс даже в безвыходной ситуации, просто не каждый может им воспользоваться. Бывает, что пловец тонет в речке, где глубина по колено, и наоборот, не умеющий плавать ребёнок спасается, пережив ужасный шторм в море. Вот и этой девочке я не имею права советовать, но могу предупредить.

– Катерина, – обратился я к девушке, – до отхода поезда десять минут. Я возвращаюсь назад, в Кобрин. Если ты поедешь со мной, шансов дожить до завтра у тебя практически не будет. Там, одним словом, война и всё, что с ней связано. А вот там, – показывая на восток, – ещё тлеет мирная жизнь. Доедешь до Минска, устроишься работать в госпиталь. Может, повезёт. Решать надо сейчас. Либо туда, совершать подвиг, либо туда, получить шанс на жизнь.

– Я не хочу на войну, – без раздумья, почти сразу ответила Катя. – Я вида крови не переношу.

Была, конечно, надежда, что медсестра поедет со мной. На войне врача можно приравнять к пушке со всем расчётом, а медсестру к пулемёту. Там, в Березе, разворачивается госпиталь и сейчас каждый медик на особом счету. Не маленькая, понимает, но чтобы вот так… Как она училище-то закончила? Ну, директор санатория, удружил.

– Держи семьсот рублей, – сквозь зубы сказал я, – это тебе на дорогу, одежду и жилье на первое время. Передашь Эмме Христофоровне, что я приказал тебе сопровождать их до самого Минска. В вагоне мест достаточно, так что никого не стеснишь. А чтобы не возникло проблем по приезде, дай-ка мне свое командировочное, я поставлю отметку у коменданта и допишу маршрут следования.

– Спасибо. Вот удостоверение, правда, на нём печать немного смазанная, но всё остальное-то видно хорошо.

Остальное, как и сама медсестра в моём понимании, было уже в стороне. Когда перед тобой какая-то цель, всё, что не способствует её скорейшему достижению, не имеет значения. Наверно, это не совсем правильно, особенно по отношению к людям, но такой у меня характер. С утра этого дня всё население Советского Союза поделилось на тех, кто был там, и на остальных. Выхватив из рук Кати документ, я вскоре оказался в здании вокзала, и, пройдя по только что вымытому коридору, распахнул дверь. Комендант нисколько не удивился, увидев меня вновь. Поставив штамп в графах «прибыл-выбыл», он поинтересовался, отчего я ещё не согласовал погрузку продуктов из буфета? Оказалось, что вагона-ресторана в поезде нет, расстояние между городами не то, а вот пассажирам мягкого вагона он положен. Посему первое купе специального вагона переоборудовано под буфет, и не абы какой, а по первой категории. Буфетчица уже два раза жаловалась коменданту поезда, даже прибегала сюда, переживая за корзинки. Всего-то требовалось подписать накладную с моей стороны. Поставить подпись мне было не жалко. Черкнув на желтоватой бумажке, я поблагодарил старшего лейтенанта за содействие.

Паровоз уже давал предупреждающий о скором отходе свисток. Провожающие говорили последние слова прощания, а я высматривал по окнам свою бабушку. Она стояла в очереди за мороженым, постоянно оглядываясь на состав, боясь не успеть. Наконец эскимо оказалось в её руках, проводник помог ей подняться по ступенькам, и хрупкая фигурка скрылась в зелёном вагоне. «Удалось», – сказал я про себя. Деньги я ей передал, посылка наверняка уже в Хиславичах. А теперь быстро назад, к Жабинке, где дед примет последний бой. Я полгода готовился к этому дню, заранее обошёл те места, кое-что припрятал, а кое-что, наоборот, извлёк.

Ничем не примечательна, названная по одноимённому цветку белорусская речка Жабинка. Всего тридцать вёрст, проходящих по Полесью, иногда глубиной по грудь, а в иных местах, когда лето особо засушливое, и того меньше. Вместе с тем перейти реку или не дай бог, попытаться перебраться с одного берега на другой на телеге, ни один коренной житель не рискнёт – дно коварное, увязнуть в иле проще простого. Но не было бы счастья, коль обратное помогает. Возле старого брода, если стать к нему лицом, с левой стороны почти посреди реки возвышался поросший лозняком песчаный островок. Отчего русло разделилось, огибая с двух сторон похожий на лавровый лист кусок суши, можно понять, лишь наблюдая за этим осередком не одну жизнь. Когда-то здесь был наведён небольшой мостик, всего в чёртову дюжину аршин, простоявший аккурат до восстания Костюшко. Огонь уничтожил настил, но оставшиеся опоры, много лет собиравшие вокруг себя плавни и наносы, в конце концов, и образовали этот островок. Туда часто наведывались птицы, облюбовав его под гнёзда, создавая райскую трель вперемежку с кряканьем и посвистом. Но с недавних пор, кроме лязга гусениц и непрерывного шума моторов, здесь ничего не слышно. Вышедшие из боя остатки двадцать второй танковой дивизии стали на перегруппировку в версте от безымянного островка. Говорят: сила силу ломит, но где ж эту силу взять, коли воевать стало нечем. Топлива в баках на палец. По три снаряда на танк и то (спасибо Жукову, разрешившего на свой страх и риск после строевого смотра оставить по половине боекомплекта), что хоть это было. Идиотское распоряжение штаба Западного округа запретить хранение боезапаса в машинах сделало своё чёрное дело. В жизнь бы не оставил капитан Вознесенский своей позиции у Буга. Всё у него с утра получалось. И технику успел вывести до артобстрела, и личный состав сумел уберечь, и три атаки отбить. Не мог он только понять, почему вводная, поступившая из штаба армии в два тридцать, касалась только четвёртого батальона. А так бы не только он, но и остальные надавали бы по мордасам немцам. И кто знает, может быть, не пришлось бы сейчас пятиться назад, оставляя горящий Брест. Заставили танкисты харкать кровью врага, сами ею умылись, но без этого войны не бывает. Включив передатчик, капитан стал вызывать танк командира полка. После ранения майора Квасса, командование принял Сенкевич и командирской машиной стал бронеавтомобиль БА-10, к сожалению, со слабой радиостанцией. Пришлось действовать по старинке, через делегатов.

Первыми приехали автоцистерны из Кобрина. Спустя час подвезли боеприпасы, а потом пошло-поехало. И даже курьёзный случай с овсом, доставленным по ошибке, и тот перешёл в разряд «так было задумано». К месту сбора батальона стали подтягиваться отступившие из Бреста подразделения, а именно 455-й корпусной артиллерийский полк, где оказались лошади. Не хватало только горячей пищи, но тут выручил Теодор Карлович. Капитана Аугустова не зря прозвали крёстным отцом четвёртого батальона. Как-никак, а весь ремонт проходил через его руки и каждый танк Вознесенского не единожды побывал в восстановительных мастерских. Вот и сейчас, невзирая на трудности, от ремонтников прибыл ЗИС с прицепом, за рулём которого находился тот самый инженер, поставивший на танки рации. Мало кто ожидал его увидеть вновь, так что высказать слова благодарности довелось только комбату. Из кузова грузовика извлекли консервы с сухарями, которые сразу же разошлись по экипажам, и вроде бы пора прощаться, а инженер и не думал никуда уезжать. Наоборот, припарковал грузовик под деревьями, замаскировал ветками, да так ловко, словно всю жизнь только этим и занимался. Смотря на эти действия, капитан скептически оценил стоянку батальона: бронетехника стояла под открытым небом и была заметна не только с воздуха, но и любому прохожему. Единственной замаскированной машиной являлся вышедший из строя броневик, оставленной у дороги в качестве пулемётной точки. Но там сама местность скрывала его больше, чем любые манипуляции сержанта, обкладывавшего броню дёрном, и Вознесенский забыл об инженере. В роще застучали топоры, и, взревев двигателями, танки стали отползать под защиту деревьев.

По дороге из Пинска я успел навестить схрон, заложенный мною в конце мая этого года. Не стоит думать, что для этого мне пришлось копать какие-то ямы в лесу. Всё решалось гораздо проще, а именно привлечением пустующего амбара на одном из хуторов между деревнями Городец и Камень. Бывший хозяин мельницы, национализированной осенью тридцать девятого, а теперь обыкновенный служащий на ней же самой, оказался не жадным до денег, лишних вопросов не задавал, а за беспокойный сон запросил не так много, как я рассчитывал. Амбар-то всё равно пустовал до сбора урожая, а так хоть какая копейка в семью. Тем более не просто так ему груз на хранение сдали, который припрятать надо, а с вручением документа, то есть официально. Хотя, как мне показалось, не будь этой бумажки, мы бы всё равно столковались. Теперь же кузов с прицепом был забит всевозможными нужными вещами, большей частью упакованный в ящики, да мешками с сухарями, заготовленные мельником. В четверть одиннадцатого я добрался до Кобрина, а уже оттуда, пристроившись в хвост колонне из трёх бензовозов, въехал в Жабинку. Отыскать нужных мне танкистов труда не составило. Возле здания райкома стоял бронеавтомобиль, и командовавший им сержант отдал мне в качестве провожатого одного из комсомольцев, явившихся на сборный пункт в военкомат, пояснив ему, куда мне надо добраться. Где-то не доезжая пару вёрст до Сехновичей, и расположился четвёртый батальон. У железнодорожного моста мой проводник вылез из машины, указав рукой на разбитую траками дорогу, по которой в эту минуту ехали мои недавние попутчики, три автоцистерны; сказал, мол, туда, за ними надо и зашагал скорым шагом обратно. Кто ж знал, что у нас один и тот же пункт назначения? Зато теперь не надо ни у кого спрашивать. Одно меня смутило в конце путешествия, мой грузовик приняли за машину из ремонтного батальона дивизии, хотя я с ходу заявил, что привёз продукты.

Устроившись под тенью маскировочной сетки, где слева, в спешке и суете, обрывали молодую поросль танкисты, а справа, воспользовавшись кузовом машины как ширмой, переодевались артистки московской эстрады, чудом выбравшиеся из Бреста, я стал собирать антенну. На этом участке ещё несколько часов будет относительное затишье, а потом начнётся. Едва я успел подключить кабель к аккумулятору, как за спиной раздался голос Вознесенского:

– Товарищ инженер, всё не вспомню, как вас по имени-отчеству величать, вы бы ехали отсюда, пока есть такая возможность. Заодно и цирк этот увезёте, – кивая в сторону артисток.

– Вячеслав Иванович, как только, так сразу, – протягивая удостоверение капитана конвойных войск, – вам устойчивая связь со штабом дивизии нужна?

– Да мне б нормальная с полком не помешала, а вы говорите, с дивизией. Хм… так вы не инженер с Орджоникидзе? – тихо проронил Вознесенский, распознав удостоверение.

– Самый настоящий военинженер второго ранга.

– Ничего не понимаю, а как же документы? Ах, 132-й батальон, шпионы.

– Тсс… не шпионы, а сами знаете кто. Ни в коем случае не упоминайте об этом. Для всех я тот, кем меня знают. Давайте договоримся, я вам обеспечу бесперебойную связь с подполковником Кислицыным, а вы сейчас же пошлёте кого-нибудь в Радваничи. Там полковник Кононов никак к месту соединения добраться не может. Хоть он и находится в куда худшем положении, чем остальные, но все лимиты времени уже вышли. Надо бы согласовать совместные действия, а то в штабе армии до сих пор нет ясной картины. Вот попомните мои слова, передадут ваш батальон в подчинение 28-го стрелкового корпуса, коли порядка в дивизии нет. Узнаете, почём фунт лиха.

– Да мы вроде как бы уже узнали. Ребят жалко, в первом же бою…

– Не, Вячеслав Иванович, это ещё не фунт. Это так, только начало. Обстановка крайне сложная. Полной картины мне неизвестно, но как я понимаю, противник ведёт наступление по всей линии государственной границы. Так как, найдёте, кого послать?

Вознесенский покрутил головой, выискивая кого порасторопней, и вскоре его взгляд остановился на группе танкистов, крутящихся возле химического Т-26, так и не сумевшего докатиться до деревьев.

– Володя, – крикнул капитан, – ну как, поедет «горыныч»?

– Нет, товарищ капитан, – откликнулся самый низкорослый из всей группы. – Я ещё в среду говорил, трансмиссия еле жива. Сдох фрикцион, пружина лопнула.

– Тогда собирайся. Надо в Радваничи сгонять.

– Рацию отвезти, – шёпотом подсказал я.

– Возьмёшь у Брыкова мотоцикл с водителем или на худой конец полуторку и подходи сюда. Я тут, с инженером пока побуду.

Спустя несколько минут подкатила полуторка, с дырами по бортам и торчащими по их краям в разные стороны щепками, словно по доскам прошлась очередь чего-то с немалым калибром. Четыре отверстия, в которые кулак свободно пролезет. Оценив лихость, с которой водитель буквально выпорхнул из кабины и стал сноровисто открывать задний борт, с трепетом обойдя изувеченный, я догадался, что дырки он заделывать не будет ни при каких обстоятельствах. Это как нашивки за ранения, стесняться не стоит, так как стоят подчас медали.

– Где так? – поинтересовался я, указав пальцем на пробоины.

– На полигоне, – сухо ответил боец.

Раз разъяснений не последовало, знать, ничего геройского не произошло. Между тем к нам подошёл танкист.

– Вячеслав Иванович, я с вашего позволения младшего лейтенанта проинструктирую. Рация экспериментальная, есть несколько новшеств. Вы не против?

Капитан просто кивнул и немного подался в сторону, посматривая на артисток. Тем временем трёхпудовый ящик с рацией уже стоял у моих ног. Отдавая запоры, я откинул крышку, открывающую гнёзда. Подсоединив телефонную трубку и прикрутив кабель антенны, я вынул листок бумаги, обращаясь к Владимиру:

– Здесь на листочке, красными чернилами написана частота, на которую настроена радиостанция, находящаяся в грузовике позади меня. Она останется в распоряжении капитана Вознесенского. Вот эта частота, выделенная зелёным, на которой работают передатчики, находящиеся в танках вашего батальона. Там на панелях даже чёрточка есть, для удобства. Если никто ничего не крутил, то регулятор должен стоять именно на ней. Надеюсь, что у полковника Кононова найдутся связисты, которые разберутся, как правильно поставить антенну. В противном случае это сделаете вы, согласно инструкции и картинкам, нанесённым на тыльной части крышки. Сложного ничего нет, всё рассчитано согласно поставленным задачам. Только установить антенну и включить питание, нажав на кнопку. При попытке разобрать или починить рацию произойдёт самовозгорание. Запомните, все переговоры может прослушивать противник, посему старайтесь передавать сведения в иносказательной форме и используйте сокращения. Всё поняли?

– Вроде да.

Погрузив в полуторку ящик, после устных инструкций и краткого рапорта, составленного Вознесенским, младший лейтенант умчался в сторону Радваничей, да и я стал собираться. Всё, что можно было сделать – сделано, в дальнейшем я становился больше обузой, чем нужным элементом в механизме танкового подразделения. Подобно вышедшему из реки медведю, стряхивающим с себя воду, батальон начал освобождаться от примкнувших к нему во время марша беженцев. Прибывшие из Пинска грузовики со снарядами обратно повезли людей. Наконец тронулась последняя машина, куда поместились женщины с детьми, и началось какое-то бурное движение. Это касалось и разрозненных стрелковых, а также артиллерийских частей. У них были свои места дислокации, по плану развёртывания. При всей правильности этого мероприятия (хороший или плохой был план, сложно судить), к завершению развёртывания войск командование четвёртой армии имело чёткий фронт. Требовалось только отладить взаимодействие, которого, к сожалению, по многим причинам, одна из которых отсутствия связи – не было. В итоге получилось, что самый сильный в мире русский солдат не знал, куда эту силу правильно применить. Вскоре суета стала ослабевать, зато в воздухе сильно стало ощущаться напряжение, будто скоро должно что-то произойти. И в ожидании этого, с шоссе, в сторону поляны свернула «эмка». Из НП дивизии привезли приказы, а вместе с ними известия о потерях. Но самым трагичным стало то, что из Южного городка эвакуировали не все семьи. Никто не ожидал, что мы сдадим свою территорию врагу. Многие так и остались прятаться по подвалам с начала артобстрела. И новость, что вроде бы санаторий, где чудесным стечением обстоятельств отдыхали жёны четвёртого батальона, пуст, аж ветер гуляет, не прибавил хорошего настроения. Ведь многие друг друга знали. Вознесенский с какой-то надеждой посмотрел в мою сторону, ожидая то ли знака, то ли просто слова, подтверждающего о спасении его семьи, и я не сдержался, кивнул головой, подняв большой палец вверх, и отошёл в сторону грузовика, давая понять, что надо переговорить.

– Капитан, как ты смотришь на то, чтобы помочь нашим выбраться из городка этой ночью?

– Шутишь? Мы сегодня же выбьем эту сволочь, только перья полетят.

– Не до шуток, Вячеслав Иванович.

– Ты мне не веришь?

– Верю, только когда за городок бой начнётся, шансов выжить у них не прибавится.

– Воздух! – закричал сержант, маскирующий броневик у дороги.

Над поляной раздался рёв пикирующих бомбардировщиков. Земля вздрогнула, и за взрывами бомб уже ничего нельзя было услышать. Вознесенский что-то кричал, махая рукой, призывая прятаться под деревьями, и сам, в конце концов, следуя моему примеру, вжался в траву, прикрывая руками голову. Стоявший на самом виду, шагах в сорока от нас химический танк утонул в клочьях подброшенной вверх земли, и когда они пробарабанили по кузову стоящей за нами машины, да и нам досталось, Т-26 лежал кверху гусеницами, перевёрнутый как спичечный коробок. Всё длилось секунды, несколько «юнкерсов» прицельно отбомбилось и улетели, а мне показалось, что время намеренно остановилось, давая прочувствовать всю полноту ужаса. Чтобы понять, какие ощущения получает оказавшийся под бомбёжкой человек, помимо страха за свою жизнь, а он присутствует, как бы ты ни старался запрятать его куда подальше, – можно хлопнуть себя ладонями по ушам и сразу же упасть на пол, плашмя, словно на батут. Одновременный звон в голове и боль во всём теле, это и будет лишь малая часть того, что достаётся при близком разрыве бомбы. Едва опасность миновала, как мимо поверженного танка в сторону броневика, где местность стала словно перепахана, побежали два санитара. Вокруг бронемашины зияли воронки, но она как стояла на своём месте, так и продолжала. Взрывная волна лишь уничтожила получасовой труд по маскировке, слизав пласты дёрна, да осколки добавили несколько дыр в слабой броне. Случись налёт немного раньше, батальон так бы легко не отделался. Отряхивая с себя землю вперемешку с травой, Вознесенский поднялся на ноги.

– Твою мать! – выругался он. – Где же прикрытие с воздуха? Где эта хвалёная сто четырнадцатая? Соколы бздливые! Командирам рот доложить о потерях!

Обошлось, вот только надолго ли будет такое везение? Понимал это и комбат. Раз противник с такой точностью вышел на место дислокации батальона, значит, немцам было известно о его расположении, и оставаться здесь только на руку врагу. Но и покинуть этот участок у дороги Вознесенский не имел права. Куда ни кинь – всюду клин. Грозные на земле, с воздуха танкисты оказались беззащитны. Зенитных пулемётов, вроде как положенных на Т-26, как назло не было. В первом и втором батальоне на некоторых танках стояли, а в четвёртый не дошли. Смастерить же какой-нибудь примитив из ДТ требовалось время, да и где их взять, если только не с перевёрнутой машины. Обдумать выход из создавшегося положения капитан не успел. Едва командиры рот рапортовали, как у меня за спиной загудел зуммер рации. Вознесенский под моим присмотром нахлобучил наушники, нервно сжимая в руке «эспандер» переговорного устройства. Стояние закончилось. Отправленный с рацией Володя, отыскал Кононова на въезде в деревню Ракитница, организовавшего оборону у моста через Мухавец. Одну атаку они отбили, но если противник подтянет танки, то заслон с единственной сорокапятимиллиметровой пушкой сомнут. Следующий же по дороге мост через Осиповку придётся взрывать, иначе дорога на Кобрин станет открыта, так как пара километров для танка пустяк. Получив приказ, Вознесенский отправил на помощь третью роту, в состав которой входила самая никчёмная техника. Два Т-38, три Т-37А и один БА-10, с пушкой, в качестве усиления. Для маневрирования и поддержки пехоты они подходили полностью, однако ломать линию обороны противника «водоплавающими» танками всё равно, что заранее списать их, посему строго предупредил танкистов, без нужды на рожон не лезть. Живучесть в бою у этих танкеток была, мягко говоря, самая минимальная, но капитан свято верил, что экипажи уцелеют, а технику, если подобьют, когда-нибудь починят, после того как высокое командование во всём разберётся и наконец-то отдаст приказ наступать.

Идею вылазки в Южный городок Вячеслав Иванович не поддержал. Да и мало кто на его месте поступил бы иначе. Слишком иррационально всё выглядело. Посему, сменив костюм на просторный пятнистый комбинезон, я вырулил из-под деревьев и, не дожидаясь, пока танкетки закончат приготовления, рванул к Кононову. Проскочив предместья Жабинки и выехав на Варшавское шоссе, мне пришлось задержаться на мосту. Всю ширину, от перил до перил, заняли беженцы. Люди шли нескончаемой толпой. Кто на телеге, придерживая и без того понуро шагающую лошадь, кто катя рядом с собой велосипед с навешенными на него узлами, иные сами запряжённые в двухколёсные тележки, а кто-то и вовсе без всего таща на себе детей. Я всё время удивлялся, как умудрялись регулировщики обеспечивать двухстороннее движение в таких местах, и наконец, увидел. Стоящий на другом конце моста караульный в белой милицейской форме, выбрав момент, когда лошадь с телегой была в паре метров от начала моста, схватил её под уздцы, заворачивая вбок, и выстрелил в воздух. Тут же по его команде, отсекая толпу, за ним выстроились ещё трое, выставив перед собой винтовки со штыками наперевес. Люди на секунду отпрянули и, не успев по инерции продавить хлипкий заслон, попятились вправо, по движению телеги освобождая шаг за шагом, участок дороги, куда с небольшим интервалом постреливал милиционер. Не направь он движение немного в сторону, задние непременно бы потеснили толпу вперёд, прямо на штыки. Оставшиеся на мосту прибавили ходу и буквально через минуту, непрерывно сигналя, я смог тронуться дальше. Документы у меня не проверяли, каждая лишняя секунда была на счету и, по мнению караульных, если на восток убегали, то на запад ехали воевать. Где-то метров через двести, возле вытянувшейся параллельно дороги берёзовой рощи показался хвост людской очереди, и разбитая колонна из обгоревших грузовиков. Техника была буквально разбросана по обочинам, как вывалившаяся из мешка картошка: поближе – гуще, подальше – реже; словно машины старались покинуть пыльную ленту шоссе и найти укрытие в тени деревьев, да не успели. Особенно обидно было смотреть на брошенные тягачи. Их было всего два, и они замерли, наскочив один на другого, дымя жидкой струйкой дыма. И если первый был годен лишь на металлолом, то второй, на первый взгляд, нуждался только в мелком ремонте. Рядом со съехавшей в кювет полуторкой стоял красноармеец с сигнальными флажками и танкист в характерном шлеме, сдвинутым на затылок. А недалеко, шагах в десяти за ними, находилось до полувзвода бойцов во главе с командиром, отводящих в сторону появлявшихся в толпе беженцев красноармейцев. Их набралось с полсотни, без оружия, кто в форме, кто уже успевший частично переодеться, заменив пилотку картузом, а гимнастёрку на рубаху или пиджак. Попадались и полураздетые. Некоторые из них, безусловно, являлись дезертирами, они даже держались обособленно, но большинство старалось быть поближе к бойцам с винтовками, тем самым показывая, что здесь и без оружия они оказались волей случая. Что-то в фигуре командира показалось знакомым, и, когда мне приказали остановиться, я узнал в нём воентехника первого ранга Жукова. Выскочив из машины, я сразу же направился к нему.

– Николай Игнатович, какими судьбами?

– Товарищ инженер? – удивлённо произнёс Жуков. – Вот уж не гадал вас увидеть снова. Это я должен спросить, какими судьбами? Навели вы у нас со своими рациями шороха, да пропали. Во что это вы вырядились, как пограничник какой-то?

– А вы думаете, что в брюках на подтяжках и с галстуком в красный горох я выглядел бы естественнее? Но вы почти угадали. Я направляюсь в 132-й отдельный конвойный батальон. Вот предписание.

– Думаю, сейчас это будет затруднительно. Город занят противником, товарищ военинженер второго ранга, – прочтя документ, где было указано моё звание, ответил Жуков.

– Прискорбно, кстати, а вы чем здесь занимаетесь?

– Сводную роту к четырнадцати часам должен сформировать. Признаюсь, думал, машина оружие привезла. У нас же склад вооружения с первых минут разнесло. Люди с одним сапогом попадаются, да вы сами видите. Простите, может, и не ко времени вопрос, но вы не знаете, как там женщины наши? Вы же были в курсе событий.

– Ольга с детьми на семичасовом поезде уехала в Минск. А по поводу оружия могу подсобить. У меня в прицепе крупнокалиберный пулемёт и противотанковые ружья, только боеприпасами не очень богат. Для пробных стрельб готовили, а тут…

– Хоть одна хорошая новость, – вздохнул Жуков. – Вы говорите противотанковые? Это наподобие польских ружей Марошека?

– Где-то так. Но есть, Николай Игнатович, одно условие, я должен присутствовать на боевых испытаниях.

– Вижу. Тут написано про присутствие представителя завода и предоставления личного состава. Только у меня здесь нет артиллеристов, шестая стрелковая дивизия в основном. Вчерашние призывники, им бы из винтовки стрелять научиться, хотя… Фарбер, – окликнул коренастого старшину Жуков, – веди ко мне последних пятерых, которые без документов. Тут некоторые лётчиками себя называют, думают, в тыл сейчас направят, могу и этих отдать.

Пятёрка красноармейцев, приведённых старшиной, действительно была артиллеристами. Технические характеристики семидесятишестимиллиметровой пушки образца двадцать седьмого года выдали назубок, как «отче наш». Они же указали ещё на пятерых, к их ремеслу отношения не имеющих, но уже с год прослуживших, и где-то спустя полчаса весь десяток имел представление, как снаряжать ружьё, как из него целиться и какая после выстрела отдача в плечо. Но последнее не сильно расстроило бронебойщиков. Наглядный результат после стрельбы по сгоревшему тягачу внушал не только уважение к оружию, а ещё придавал толику уверенности. Ведь обладая ружьём, способным поражать самую грозную силу противника – танки, кажется, что враг не так и силён. В итоге у нас с Жуковым произошёл плодотворный обмен. Я оставлял в его распоряжении крупнокалиберный пулемёт ДШК на колёсном станке с десятью лентами, а он мне бойцов для боевых испытаний. Разместив личный состав в кузове, по указке старшины, я свернул через двести метров от разбитой полуторки влево, и уже по грунтовке направился в Ракитницы, к Кононову.

Солнце пробилось сквозь чадящую дымовую завесу, когда смолкли последние выстрелы. Над деревьями, у самых верхушек крон, вдруг образовался разрыв, и яркий луч медленно пополз по искореженным силуэтам вражеских машин, отбрасывая мрачную тень от поверженных монстров. Кругом посветлело, подсолнухи, росшие вопреки всему, не иначе как от случайной семечки, согнули свои шеи, уставившись в землю, будто ждали, что солнце вот-вот доберётся до них. Очищенная синева неба торжествовала, но спустя минуту ухнули прикреплённые по бокам танка канистры, и вновь всё заволокло дымом. Красноармейцы этот луч видели считанные минуты, словно из-под полы, но он как символ надежды успел зацепиться за их души. Смогли, прямо как в фильме, без единой потери и лишнего выстрела раздавили врага. А всё началось с того, что к окопам у моста прискакал местный егерь из Бульково, спихнул наземь лежащего поперёк седла связанного человека, и затребовал самого главного командира. Когда же его попросили пояснить, в каком месте он встретился с диверсантами, Кузьмич некоторое время смотрел на карту просто так, ничего не видя. Да, красиво всё прорисовано, Мухавец так особенно повторял все данные природой изгибы. Потом егерь начал различать на карте знакомые названия деревень, подписанные каллиграфическим почерком, и тогда произошло нечто неожиданное – топографические обозначения вдруг ожили перед глазами, и он стал с любопытством высматривать нужные дороги, речушки, овраги, всё больше увлекаясь этим. Двухсотметровка как бы перенесла его в Бульково, и Кузьмич будто заново с неподдельным интересом узнавал родные места.

– Здесь это место, – ткнув пальцем, сказал он, – Рыта впадает в Мухавец, а тута есть брод. Два дня назад возле него пару поляк ходили, палками дно прощупывали. Вот и смекнул я, что неспроста всё это, а сегодня, смотрю, возле брода снова кто-то появился, да не просто так, а на драндулете. На таком же ко мне райкомовские охотиться приезжали. Только у них коляска как ящик, угловатая, а у этих – зализанная. Гутарят вроде по-нашему, а как сундучок достали, проволоку натянули, стали шпрехать на германской мове. С чего бы, а? Ну, думаю, шпиёны-контрабандисты – надо брать, а у меня всего один патрон. Вышел я к ним и говорю, мол, руки в гору, падлы! Один что-то вякать стал, а второй, смотрю, рожа уголовная, в карман лезет. Значит, команду не исполнил, я и саданул дробью. Того, что за револьвером полез, насмерть, упокой Господь его душу, а второй ещё жив. Дробина черепушку не пробьёт.

Экспресс-допрос очнувшегося шпиона дал любопытную информацию, внёсшую исправления в систему обороны дороги на Кобрин. Используя новые данные, Кононов распорядился организовать засаду. Выходило, что противник собирался обойти Варшавское шоссе с фланга, в месте, где согласно карте брода быть не должно, создавая угрозу не просто выйти в тыл, а практически окружить две роты двадцать второго мотострелкового полка, державшего оборону у моста. Исполнять этот приказ вызвался я, мотивируя наличием у меня не только противотанковых ружей и десяти человек, выделенных Жуковым, но и автотранспортом, способного этих людей доставить в самый короткий срок. Предложение моё полковник выслушал, но доверять, хоть и зарекомендовавшему себя с хорошей стороны, малознакомому человеку не стал. Тем более, согласно предписанию, военинженер подчинялся непосредственно генералу армии Павлову, а подобных людей с такими документами и непонятными полномочиями всегда старались избегать. По-хорошему, полковник хотел меня отправить куда-нибудь на НП и забыть обо всём. Слишком ответственное задание выходило, но опять-таки, моё присутствие не играло никакой значимой роли (ПТР не воспринимались как серьёзное оружие с подачи Кулика), и Кононов утвердил отряд бронебойщиков в составе взвода под командованием старшего лейтенанта Огородникова. Часть погрузилась в полуторку, прибывшую от Вознесенского, остальные ко мне, а кто не влез – пошли своим ходом.

До брода отряд сопровождал егерь. Шагах в тридцати по левую от переправы сторону, на пологом берегу стоял хвойный лес. Напротив него, уже на опушке, возвышались три осины, невероятных для этих деревьев размеров. Чуть дальше стояли еще дубы, но они росли на большом расстоянии друг от друга и были разбросаны по всему лугу, омываемому в половодье рекой. У спрятанного в кустах мотоцикла Кузьмич разгрёб валежник, показав застреленного им шпиона, после чего поманил меня с Огородниковым за собой, указав на вбитые у берега колышки с красной ленточкой. Не иначе ими обозначили границу переправы. Дав время на осмотр, егерь вывел нас к небольшому оврагу с крутым склоном. Отсюда было хорошо заметно, как нехоженая дорога огибала чащу и поворачивала почти под прямым углом. Если на этой «высотке» разместить бронебойщиков, то получалось, что в сектор обстрела попадало не менее восьмидесяти метров. С этого места, даже старыми пушками, стрелявшими ядрами, можно было разгромить колонну противника.

– Это цыганский шлях, – сказал Кузьмич, – сейчас им редко пользуются, а вот лет сорок назад… когда надо было угнанный скот переправить, тут такие дела творились… эх, батюшка мой, царство небесное, с этого места ни разу не промахнулся, да и я не посрамился. И вам, ребятушки, я того же пожелаю. Как бандит появится, вы по самому последнему пуляйте. В хвосте завсегда главарь едет.

– Дед, а с чего ты решил, что… – хотел было задать вопрос Огородников, как его перебил Кузьмич:

– Тсс, слухайте. Шум чуяте?

– Нет, – ответил старший лейтенант.

– Когда услышите – поздно будет. Иного пути в обход большака нет. За лесом озерцо и топь непролазная. Хоть волком вой, никто и знать не будет, но стоит на край полянки ступить, малейший шорох досюда донесётся. Загадка природы. Вроде всё вам обсказал, а теперя прощевайте.

Егерь чуть ли не растворился в кустах, и лишь лёгкий топот копыт дал понять, что Кузьмич без лишних объяснений и прощаний ускакал. Показал, что хотел, и был таков. Без всяких там: «я с вами останусь», «враги сожгли родную хату», «дайте поквитаться» и тому подобное. Видно, для него слова: «закон и порядок» – превыше всего, и он честно служит на своём посту, не вдаваясь в политику. Как и любой милиционер-полицейский, считающий подозрительным ночного прохожего, он так же, всех, кто пытается в этом месте тайно переправиться, называет бандитами и делает всё, чтобы помешать их замыслам. Вот уж воистину чужая душа – потёмки.

– Странный дед, – пробурчал Огородников, – давай, что ли, познакомимся. Лёша, – протягивая мне руку.

– Выходит, тёзки, – пожимая руку, ответил я.

– Что думаешь, как оборону держать будем?

– Здесь, где мы стоим, бронебойщиков оставить, Несколько противопехотных мин перед ними. Метрах в двухстах от брода секрет из двух-трёх бойцов, на случай, если разведка немцев не у переправы остановится, а дальше поедет. Их надо будет тихо снять, а значит, люди должны быть опытные, как минимум старослужащие. Нет таких? Можно и схитрить. К примеру, мотоцикл с рацией и трупом на дороге оставить. Станковый пулемёт к осинам и ветками заложить. Больше одной ленты он отстрелять не успеет, так что продумать запасную точку. Хорошо бы ещё в лесок людей посадить, прямо на деревья, но боюсь, не сдюжат. В принципе, достаточно будет просто замаскироваться под ёлки. Остальные направляются к озерцу и в случае отступления противника добивают его. В идеале, вперёд на несколько километров высылается глазастый красноармеец, следящий за противником, но лишней рации у меня с собой нет, поэтому ограничиться наблюдателем.

– Ты говоришь на деревья? Это ж смерть верная.

– Если бой кратковременный, то на то, что выше своего роста солдат внимания не обращает. По сторонам смотрит, перед собой, но не наверх. Это в городских условиях первым делом голову задирать надо, а здесь доходит не сразу. Но если засекут, стрелок – не жилец.

– Всё это так, минные поля и прочее, но откуда такой опыт? Гражданская? Испания? Зимняя?

– Лёш, я здесь испытать противотанковые ружья в боевой обстановке хотел. Ещё советом могу помочь, фрица по-тихому завалить, если потребуется, снайпером поработать, либо огнём из пистолет-пулемёта поддержать.

– Понял. Вопросов не задаю. Бронебойщиков сами разместите, товарищ военинженер второго ранга? – с обидой и по-строевому произнёс старший лейтенант.

– Огородников, давай не будем лезть в бутылку. Я не на сафари приехал по слонам пострелять. Если я что-то не договорил, значит, есть тому причина. Договорились, Лёша?

– Не лезу я ни в какую бутылку. Секреты, секреты… досекретничались, бля, что никто не знает, где какие дороги есть. Этот молчит, тот не говорит, а как выясняется, противник знает о нашей территории больше, чем мы. Вот вы наверняка в вашей машине и мины есть и всякое такое, а мне ни слова. Я ж рассчитываю только на пулемёт и гранаты, а вы…

– Я тебе рассказал своё видение по организации засады, – повысив голос, – основываясь на имеющихся у меня средствах! И не маши рукой, не всё так плохо. Я же не стал фантазировать про прикрытие штурмовиками с воздуха и гаубичных батареях, накрывающих указанные тобою квадраты.

– То есть всё, что было сказано – выполнимо?

– Так точно. Мне нужны лишь два человека в помощь по установке фугаса и минут двадцать спокойной работы.

– Это я обеспечу, – обрадованно заявил Огородников.

– Тогда действуем согласно моему плану. С твоей стороны подготовка секрета, наблюдение и обнаружение противника, а я займусь обеспечением остального. С подрывной машинкой дело имел?

– Видел пару раз. Я ж не сапёр.

Пока артиллеристы исправляли лопатками ландшафт, оборудуя место для стрельбы, я установил несколько мин вдоль и на самой дороге. Минировать край поляны было одно удовольствие: трава высокая, тросов-растяжек не видно, ориентиры отчётливые, а значит, и карту минного поля составить не сложно. Мин у меня с собой было мало, так что в случае если какая-нибудь не сработает, я бы забрал её обратно, коль скоро шанс появится. А вот с минно-огневым фугасом (не дай бог столько труда насмарку пропадёт) я не стал бы возиться. Заряд заложен под бутылками, а стекло есть стекло. Его по-любому придётся рвать, даже если вместо техники здесь пройдёт кавалерия или вообще никого. «Ветреная дама» пока благосклонно относилась ко мне, надеюсь, и в этот раз будет смотреть на меня, а не демонстрировать спину. Вообще-то, называть дорогой этот «цыганский шлях» было бы ошибочно. Да, примятая трава с характерной колеёй присутствовала, но более ничего с привычной для нас дорогой связано не было, луг, не более, поэтому маскировать провод я посчитал излишним. Высыпав из брезентового куля землю в реку, помогавший боец поспешил занять свою позицию в лесу, а мне осталось лишь установить машинку подрыва на пункте наблюдения Огородникова, да идти устраиваться в секрете.

Старший лейтенант обосновался рядом с бронебойщиками по двум основным и одной косвенной причинам. Во-первых, как-никак высотка, откуда поле боя видно лучше всего. Во-вторых, в случае неудачи имелся шанс отойти назад и организовать новую линию обороны (стрелковое отделение вот-вот должно было подойти). Ну и в завершение артиллеристы решили перекусить, воспользовавшись полученными у меня консервами с сухарями, вот и позвали его. Пушкари есть пушкари. Не зря в этот род войск направляли самых образованных да исполнительных; и позиция у них оборудована по всем правилам фортификации, и маскировка присутствует в полном объёме, и что не маловажно для людского пребывания – уютно. Перекинув через бруствер провод, я оказался в растянувшемся метров на десять, от дерева до дерева, окопе, – с ячейками для стрелков и нишами под боеприпасы. С правого края была установлена стереотруба, охватывающая ствол берёзки, а с левого сгрудился шанцевый инструмент. Огородников сидел на ящике, дожёвывая обед.

– Литвиненко, – обратился я к младшему сержанту, помогавшему мне с отбором бойцов на сборном пункте, – ты из грузовика то, что я просил, захватил?

– Захватил. Товарищ старший лейтенант на нём сидит.

Огородников приподнялся с ящика, а я откинул на нём запоры и извлёк подрывную машинку с телефонным аппаратом.

– Сейчас связь протянем, а пока шкатулку проверим.

Открутив колпачок с кнопки и покрутив рукоятку с четверть минуты, пока не зажглась контрольная лампа, я выполнил проверку. Конденсатор работал, и, заметив мою улыбку, артиллеристы также обрадовались. Вытащив рукоятку и замкнув цепь на внутреннее разрядное сопротивление, я обрезал лишний провод и прикрепил концы на клеммы.

– Товарищи, внимательно посмотрите, где на дороге у спуска к реке стоит боец с палкой. Там заложена мина. Как только что-то крупное проедет по тому месту, взрывайте. Теперь с каждым всякое может случиться, поэтому смотрим и слушаем все. Когда потребуется произвести подрыв фугаса, отодвигаем заслонку, вот эту рукоятку вставляем в гнездо, резво крутим, пока не загорится лампочка. Нажимаем на кнопку «Взрыв». Там – бабах, а кто подорвал, рукоятку из гнезда и приборчик в ящик. Всё понятно? Вот и славненько. Ты, Литвиненко, боец опытный, да и второй номер у тебя по виду не салага, как думаешь, можно ему доверить взрывные работы?

– Отчего ж нельзя, можно, – пробасил младший сержант, – Ванька у нас на все руки мастер. Вон какую маскировку из веток соорудил. Сетки вашей не хватило, однако справились.

– Решено. А с телефоном, Иван, умеешь обращаться?

– И с телефоном могу.

– Тогда дело в шляпе. Все инструкцию по уязвимым местам вражеской бронетехники прочитали?

– Все! – хором ответили бронебойщики.

– Что ж, запомните последнее, – вешая за спину бобину с телефонным проводом, – в бою каждый солдат должен знать свой манёвр. Так ещё великий русский полководец Суворов говорил, а он ни одного сражения не проиграл. Ваш манёвр – разить бронетехнику противника. Пехоту и всякую шелупонь оставьте стрелкам. Как с фрицами разделаетесь, позицию без команды не покидать. Товарищ старший лейтенант, позвольте вас на два слова.

Огородников поправил гимнастёрку, перешагнул через ящик, следуя за мной.

– Лёша, – негромко сказал я, – ты только не торопись. Не дай себя обнаружить раньше, чем надо. Против нас здесь «Медвежья» дивизия Моделя, а у него танкисты воевали в Испании, Франции и Польше. Они спинным мозгом опасность почуют. И не забудь, предупреди меня, как дозор появится.

– Ничего, справимся.

Лес, где я выбрал место для перехвата разведчиков противника, был редким – большие ели, в полтора-три обхвата, разбавленный комлистыми берёзами, стояли одна от другой сравнительно на большом расстоянии. На голых местах, напоминавших обыкновенные поляны, росли в папоротнике рябины, красневшие ещё не совсем спелыми гроздьями, и, соединяясь краями между собой, эти лесные проплешины и образовывали неприметную случайному взгляду извилистую дорогу. Когда же порыв ветра тревожил рябины, то пёстрая краснота на зелёном фоне напоминала растянувшийся на сотню метров цыганский табор и треск птиц – тр-р-ру, тр-р-ру походивший на трущиеся части фургонов, только усиливал эффект. Ещё секунду и зальётся в трогательном перезвоне гитара, затянется песня, а черноокие девушки в широких юбках закружатся в стремительном танце. Но вместо всего этого по небу прокатился тягучий рокот авиационного двигателя. «Фокке-Вульф», прозванный у нас «Рама», а у немцев «Филин», проплыл над бродом и скрылся в облаках, вальяжно вспахивая небесную твердь своими пропеллерами. Казалось, и утаиться негде, но редкий лес хорош тем, что в нём стихийно возникают густящие кустарники. За одним из таких раздобревшим орешником, в двухстах метрах от оставленных нами машин, накрывшись связанными еловыми лапами, сидели два бойца, держа в руках винтовки с необычными для них набалдашниками на дулах. Я же расположился чуть ближе к броду, за берёзой, чтобы хоть отчасти просматривался берег. С моего места также был виден широкий, с большим подрезом пень, возле которого стоял мотоцикл с коляской и голову, прикрытую капюшоном, облокотившегося спиной к колесу человека, в светло-зелёном пыльнике. И судя по тому, как вслед за пролетевшим самолётом с правого берега стал доноситься нарастающий лязгающий шум (ошибся дед про загадку природы, времена изменились), что-либо опасного лётчики не заметили. Через пару секунд зажглась сигнальная лампочка на телефонном аппарате, и Огородников тихим голосом произнёс:

– Кавалеристы, трое.

Вскоре они мне стали видны. Немцы остановились у берега, один из них соскочил с лошади у колышка с красной тряпкой. Другой протянул ему два флажка, и тот воткнул их в землю. Теперь границы брода были видны хоть из кабины машины, хоть из смотрового люка танка. То же самое они совершили, перебравшись на левый берег, после чего отъехали шагов на тридцать и, не слезая с сёдел, закурили. Перекур то ли не заладился, то ли ещё что-то, но тот, кто втыкал флажки, остался, а двое других направили лошадей дальше, как раз к короткому пню. Видны ли были оставшемуся немцу спины своих товарищей? Этот вопрос не просто мучил меня, а обжигал своей неясностью. Ведь если он станет свидетелем убийства кавалеристов, то и его придётся отправить на тот свет, а колонна вот-вот подойдёт к повороту и отсутствие регулировщика или разведчика (кто он там, не важно), может вызвать остановку и в результате провал всей операции. Облегчил себе работу, так сказать. Любому понятно, что по не двигающейся мишени всяк удобнее стрелять, вот и поместил мотоцикл в том месте, чтобы мне сподручнее стало. А то, к чему это может привести – не подумал. Простота, она не всегда хуже воровства. Перемудрил я, в три ствола уж всяк уконтрапупили бы их. Сидевшие в секрете могли стрелять чуть ли не в упор, а мне, с моей оптикой, на таком расстоянии вообще можно выбирать, в какую часть тела пулю всадить. Тем временем, пока я корил себя, на видимой мне части дороги появилась вражеская колонна и, мельком взглянув на неё, перенёс перекрестье прицела на уже снимавшего со спины карабин кавалериста. Ждать дальше было нельзя. Лёгкий толчок в плечо, винтовку левее – и второй фашист сваливается с лошади. Господи, что за прелестные создания эти лошадки: стоят как вкопанные, даже травку щиплют, их приятель у брода водичку попивает из речки, обратив на себя всё внимание оставшегося в живых хозяина. И правильно, нечего немчуре за спину смотреть, проявляй заботу о животине, ослабь подпругу, да стой у флажка, пока вперёд не погонят. Ждать ему пришлось недолго. Ну, никого, сволочи, не боятся! Первой к броду подъехала легковушка. Наша, ГАЗ-М1. Спустя полминуты за ней остановился напоминающий придавленную крысу с выпученными глазами-фарами грузовик «Протце», тащивший на прицепе пушку, а уже за ним показались танки, с открытыми люками и высунувшимися из них танкистами. Водитель «эмки» распахнул дверь и что-то спросил у регулировщика, тот провёл рукой по бедру, наверно, показал глубину, и после его жеста машина стала освобождать дорогу, давая возможность стать первопроходцем грузовику. Тот объехал легковушку и, миновав брод, вскарабкался на пологий берег. Под накинутым (для лучшей вентиляции) с бортов на крышу брезентом сидели скалившиеся немцы, обсуждая осторожность водителя «эмки». Брошенная шутка их так развеселила, что смех донёсся сквозь урчание двигателей. «С улыбкой умрут», – подумал я и широко раскрыл рот. Последовавший вслед за этим взрыв опрокинул грузовик вместе с пушкой набок и взметнувшееся многочисленными брызгами из-под задних колёс поверженной машины огненное облако, окрашенное молочным дымом, окутало её чуть ли не со всех сторон. Одновременно по колонне ударили бронебойщики, пулемётчик и засевшие в лесу стрелки. Устоять под прицельными залпами ПТРов, бьющими со ста метров, лёгкие танки не могли. Их даже не столько броня подвела, сколь навешанные канистры с бензином. Бронебойно-зажигательные пули творили огненную феерию. Бронированные монстры уже чадили, доживая последние мгновенья, а по ним продолжали вести огонь, дырявя борта и разбивая катки. Наконец, замыкающий колонну танк подпрыгнул, освобождаясь от ненужной башни, и в наступившей тишине после оглушительного грохота раздался завершающий бой хлопок, показавшийся невинным выстрелом новогодней хлопушки. Канистра полыхнула, добавляя в задымлённое небо свою лепту. Пять минут, именно столько продлился бой у брода на Рытой. Один из многих за сегодняшний день и один из немногих, принёсших безоговорочную победу советскому оружию. Первый батальон пятого танкового полка «Вюнсдорф» двадцать второго июня так и не дошёл до Кобрина. Попытка протиснуться через позиции Кононова на Варшавском шоссе спустя час после событий на переправе привели к потере еще двух танков, и наступление временно прекратилось. Зато во всей красе проявила себя авиация, ставшая бичом для 22-й дивизии.

Разжиться трофеями особо не удалось, многое сгорело в огне, но кое-что бойцы Огородникова успели подобрать. Относительно целой досталась и «эмка», правда без стёкол в дверях и с пулевыми отверстиями, но на ходу, что для старшего лейтенанта и стало основополагающим фактором, когда я хотел пожертвовать ей, установив мину-сюрприз. Возле неё мы отыскали немецкого офицера, лежащего под двумя телами солдат. Он уже истекал кровью и толком ничего не успел сказать, но мне и не надо было. В сумерках мы покидали оставленные позиции. А дальше всё закрутилось. Оправившись от утренних неудач, Коробков отдал приказ о наступлении, но, не имея общей картины действий немецких войск и не учитывая скорость переброски дивизий, контрудар был обречён. Генералу не хватало жёсткости до войны, не было её и сейчас, и лиха хлебнула вся армия. Взвод получил распоряжение вернуться в Ракитницу, так как с пяти утра дивизия должна была идти вперёд, аж до самого Бреста, но ни в коем случае границу не переходить, и оборонять брод стало не актуально. Я же со своими ПТРами оказался не у дел. Нужны были пушки, и как можно более крупного калибра, а не ружья. Мои артиллеристы без всякого сожаления упаковали их в ящики, подобрали немецкие карабины и отправились вместе с Огородниковым, оставив меня почти одного в Ракитницах. Литвиненко с Ваней задержались по моей просьбе, написать отчёт о практическом применении экспериментального оружия в бою, и, сдавая листочки, младший сержант спросил:

– Товарищ командир, а нас сейчас куда, в сводную роту к Жукову?

– А что, неохота?

– Да как сказать, ни «виккерсов»[13], ни каких-либо других орудий я у него что-то не разглядел, а где сейчас наш полк, одному гос… никто не знает. Я так рассуждаю: лётчик должен на самолёте, танкист на танке, а артиллерист у пушки воевать. А то что получается: учила меня страна, учила, а как нужда появилась, то знания мои псу под хвост? Много я там, у моста с карабином навоюю? По глазам вашим вижу, знаете вы ответ. Товарищ командир, дайте нам с Ваней ваше ружьё.

– Не могу, Литвиненко. Ты ж мне подписку о неразглашении давал. Знать, понимание имеешь, что секретная разработка просто так никому в руки не попадёт. Но я могу вас временно к себе прикомандировать, но повторюсь, временно.

– Да хоть бы и так, – обрадовался младший сержант, – с этим ружьём мы с Ванькой бока германцу намнём.

– Тогда беги к Огородникову и передай ему, что я вас двоих у себя на двое суток оставляю, для дальнейших испытаний. Только поспеши, через час мы отсюда убываем.

Не дожидаясь возвращения Литвиненко, я направился к зданию сельсовета, выделявшегося антенной радиостанции, где разместился временный штаб. Возвращённая с боем «эмка» стояла у крыльца, и двое бойцов, при свете керосиновых фонарей из найденной где-то фанеры мастерили щитки, вместо разбитых стёкол. Кононов стоял неподалёку, готовясь к отъезду в окружении трёх командиров, обсуждая события, связанные с ранением начальника штаба Кислицина, вспомнив добрым словом Смирнова. Речь шла не только о погибшем начальнике санитарной службы дивизии. Под обломками казарм и общежития в Южном городке остались многие командиры, и полковник упомянул о них, когда я перешёл на строевой шаг, подходя к нему.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться. Военинженер второго ранга…

– Наслышан о ваших бронебойщиках, – отдавая честь, перебил меня Кононов. – Три танка за пять минут. Обращайтесь.

– Товарищ полковник, разрешите произвести ночные испытания образцов вооружения. Вот план проведения.

Кононов взял у меня листы бумаги, бегло просмотрел первый и остановился на втором, где была карта.

– В Южном городке? – удивлённо спросил он.

– Так точно.

– А поближе нигде нельзя?

– Я бы с удовольствием просил разрешения провести испытания в ставке Гитлера, но она расположена несколько дальше Бреста. Иван Васильевич, разрешите. По показаниям пленного лейтенанта, вот здесь, между Гершонами и Мухавцом сосредоточен взвод танков пятого полка. По лёгким мы уже стреляли, а по Т-3 еще нет.

– Так, маршрут я ваш вижу, добро. Василий Сидорович, согласуйте с военинженером второго ранга детали, а я к Пуганову, Коробков должен подъехать.

Майор Парфёнов оказался мужиком понятливым и конкретным, не зря столько лет разведывательным отделением штаба дивизии заведовал. И первый вопрос был задан не тот, каким образом я собирался добраться до намеченного места испытаний, а как подсветить стоящие танки противника, не имея осветительных ракет? Ведь даже если и отыщется несколько штук, то подобраться вплотную не позволит охрана, которую немцы наверняка выставят. Пришлось расшифровать значение ПНВ и дать некоторую характеристику.

– Нет таких приборов, – отрезал майор, – способных на триста метров ночью видеть. В начале года пытались что-то на полигоне в Кубинке сотворить, да не вышло ни хрена.

– У них не вышло, а у нас выйдет.

– Ладно, я в тонкие материи лезть не буду, но раз вы собрались пошуметь, то давай согласуем действия и время, чтобы вы друг дружке не навредили.

Как выяснилось, попытку ночного проникновения в Южный городок также предложил Огородников. И все его планы и идеи о проведении разведки перед наступлением вскоре сформировались вокруг истинной цели. По ту линию фронта у него остались жена с сыном, по его просьбе спрятавшись в подвале семейного общежития, а не покинувших, как многие, место боевых действий. Кто ж знал, что принятый поначалу за провокацию артобстрел выльется в настоящую войну? В ходе обсуждения стало понятно – друзей по несчастью у старшего лейтенанта много, просто не все имели смелость сказать об этом, и Кононов предложил разыскать несколько добровольцев, готовых на вылазку.

Когда Огородников появился в дверях сельсовета, основные вопросы по моему мероприятию были уже утрясены и майор сворачивал карту. Алексей выглядел усталым, но полон решимости.

– Товарищ майор, состав группы подготовил, – доложил старший лейтенант.

– Что-то быстро. Давай список. Так… – читая фамилии, – этот не пойдёт. На танцы собрались?

– Какие уж тут танцы?

– Ты мне что, разведывательный батальон без командиров оставить решил? Возьмёшь с собой двух красноармейцев и младшего сержанта, что в конце списка. В два ночи бронебойщики у Гершон пошумят, так что постарайтесь успеть к этому времени. В пять утра чтобы был здесь как штык!

– Есть как штык.

– Огородников, тут товарищ военинженер кое-какими средствами располагает, он тебе подсобить сможет, но и ты, будь добр, проведи бронебойщиков так, чтоб ни одна сволочь их не заметила. Удачи вам.

Не знаю, рад был Лёша вновь меня увидеть или нет, вида он не подал. Мы ехали снова к броду, и всю дорогу мне приходилось буквально клещами вытягивать из него каждое слово. И когда я объезжал сгоревшие танки, Огородников клюнул носом, как часто бывает, когда человек засыпает в дороге, и ударился лбом о панель. Всё же усталость даёт о себе знать, и первое правило на войне: если предоставляется возможность покемарить – спи не раздумывая. С меня-то как с гуся вода, принятые препараты ещё долго будут поддерживать завидную бодрость, а старший лейтенант почитай сутки на ногах, да не в конторе под кондиционером, а умирая по сто раз на дню.

– Уже? – потирая лоб, спросил Огородников.

– Рано ещё. Отсюда до Каменки пару вёрст. Оттуда пешком пойдём. На, – протягивая флягу, – глотни бальзама.

– Горечь-то какая!

– Так и водка – не сироп, минут через десять чувства обострятся, ты не пугайся. Витаминку хочешь?

– Не, спасибо. У меня с госпиталя к микстурам нелюбовь.

– А придётся съесть, коли бальзамчику отпил.

Фары освещали разбитый траками «Цыганский шлях». Хорошо, что лето выдалось знойным, даже всегда влажная земля в лесу сумела огрубеть, и вместо глубокой колеи мы следовали по вывернутому из земли дёрну, как по ориентиру, не боясь наскочить на дерево или улететь в овраг. Вскоре показался пролесок. Удобный кустарник произрастал по правую сторону, и, свернув к нему, я заглушил мотор. Не так, чтобы было темно, луна частично справлялась, но без фонарика ночью в лесу передвигаться затруднительно. Тем не менее бойцы Огородникова едва не на ощупь разобрали своё нехитрое снаряжение и стали дожидаться у кузова, пока мы, развернув на сиденьях двухсотметровку, обмозговывали маршрут.

– Вместе идём к Каменице, – сказал старший лейтенант, – а оттуда каждый в свою сторону. Вам на север к кирпичному заводу, а нам на запад, к городку.

– Лёша, у Гершон бронебойщикам делать нечего. Танковый взвод, о котором поведал лейтенант, остановился в деревне Закий. Три Т-3 и две танкетки. Метрах в двухстах на север от моста через Каменку можно переправиться на лодке. Это самый оптимальный маршрут, по которому вы сможете пройти на ту сторону и по нему же вернуться. В Заболотье, в Каменица-Журавицкой, да и в самих Каменицах сейчас немцы. А там, где я тебе говорю, есть шанс.

– Но майор чётко сказал…

– Ни Василий Сидорович, ни Кононов, да и Пуганов в том числе не имеют полной картины, ты же в Южный городок идёшь не только на казармы разбитые посмотреть, но и попутно постараешься выяснить дислокацию противника. Ведь так?

Огородников промолчал, но и молчание иногда говорит за себя много больше, чем несколько слов.

– Помнишь наш разговор о секретностях? – продолжал я. – Конечно, тебе решать, каким путём идти, но послушай моего совета: если будешь возвращаться не один, до двух ночи по этому коридору путь будет свободен. Дальше мы станем стрелять и сразу же отходить. Ждать никого не будем.

– Мутный вы, товарищ военинженер второго ранга, – вдруг произнёс Лёша, – если бы мне вас не навязали… вы уж извините за прямоту, как-нибудь сами, без ваших советов.

– Лодку надувную я оставлю на том берегу, где и сказал. За верёвку, к которой она будет привязана, не дёргай. Просто ножом обрежь. Иначе граната взорвётся.

Огородников распорядился по-своему. Знал ли он эту местность лучше меня? Думаю, да. Как-никак почти год разведывательный батальон повышал в окрестных лесах и на этих реках свою боеподготовку, знать, Алексей уверен в том, что делает. Едва их спины растаяли в ночи, как из-за брезентового тента высунулся Литвиненко.

– А нам что делать?

– Вынимайте ружьё из ящика, будем прицел устанавливать.

К часу ночи я не просто исходил вокруг всю деревню, состоящую из двух десятков дворов, облепивших большак, а даже побывал возле деревянного моста и подкрадывался к крайнему дому; не впритык к палисаднику, но достаточно близко, чтобы сторожевые псы начали свою песню из будок. Не сказал бы я, что немцы, расслабленные «прогулками» по Франции и Польше, были беспечны. Посты выставлены везде, где надлежало быть, и безнаказанно шастать по деревне смог бы только невидимка, но этого и не требовалось. Танки стояли. С торчащими кое-как ветками, с наваленным по бортам и на корме барахлом, в общем: не такие уж грозные, как я представлял, но с одним неприятным сюрпризом. Каждая машина находилась напротив своей избы, где заночевал экипаж, как раз между двумя строениями. Тем самым не давая возможности поразить их ни слева от дороги, ни справа, ни с околицы, да и для артиллерии задача была бы непростой. Всё же обстреливать своих мирных жителей, зная, что в домах находятся дети, не каждый сможет. Ситуация складывалась из ряда вон выходящая. Единственным подходящим местом, откуда можно было вести прицельную стрельбу, оставалось колхозное поле, да и то с него можно было попасть только по первому танку, развёрнутому башней с короткой пушкой как раз на огород. За вытянувшимися шагов на двести стройными рядками картофельной ботвы возвышались несколько стогов недавно скошенного сена, откуда через лужок несложно ретироваться к лесополосе. Там мы и залегли, приспособив под бруствер старый пень. «Тройка» виднелась как на ладони, в прицел теоретически попадала и кабина грузовика, стоящего за ним, но из-за разросшейся сирени об этом думать не следовало. Младший сержант с моей помощью включил ночной прицел и даже поводил стволом ружья, прикидывая, стоит ли рисковать, перед тем как отключил питание. Счастливые, как известно, часов не наблюдают, спешу заметить, мы хоть и не грустили, но точно были не из их числа. На фосфоресцирующий циферблат время от времени посматривал и Литвиненко, и я, и даже Ваня, которому они видны не были, но он вытягивал шею, силясь что-нибудь рассмотреть, иногда переспрашивая у своего товарища: «Сколько там натикало, может, пора?» Стрелочки совершали свой оборот, и мы всё реже обращали взор в сторону свесившего свои ветви к самой воде тальника, напротив которого покоилась лодка. Странно, но за всю ночь я, кажется, ни разу не посмотрел на небо – с охотою, с живым чувством в душе, когда заворожённо предаёшься мечтаниям. Это совсем не означало, что я и в самом деле не замечал его. Как говорится, имеющий глаза не может не видеть, как оно раскинуло своё звёздное покрывало над ним, подмигивая мерцающими звёздами. А сегодня как-то вот случилось, что только в томительном ожидании, массируя шею, я с любопытством поднял глаза вверх. Ничего особенного там не было. Даже облачков, которые в июне будто бездомные скитальцы сбиваются в караван и плывут чуть ли не ночь напролёт, стараясь успеть до утра освободить путь светилу. Где-то там, в бездонной глубине, для каждого из нас сияет путеводная звезда, и каждый надеется на её благосклонность. Сверкнёт ли она для Огородникова? Наверно, уже нет.

– Без пяти, – произнёс я, – включай.

Младший сержант повернул тумблер и замер, ожидая команды. Ваня приготовил запасную обойму, и тут за рекой послышался шум. Не там, у оставленной лодки, где мы все ожидали хоть что-то услышать, а со стороны моста. Через минуту уже отчётливо можно было различить лязг, который ни с чем нельзя было спутать. С того берега, тяжело гремя гусеницами к деревне ехал танк. Бывалый механик только по звуку двигателя может определить, что за махина мнёт землю, но сейчас никто из нас, даже силясь, не мог понять, что же там тарахтит? Пулемётная очередь и выстрел из пушки слились воедино. Где-то в начале деревни прозвучал взрыв, затем снова размеренная трель «дегтяря», и Литвиненко, сам того не ожидая, на мгновенье опережая мою команду, нажал на курок.

Бах! Бах! Бах! – Пять выстрелов, один за другим, а панцеру хоть бы хны.

– Попал! Гори, сука! – ругается Литвиненко.

В это время, пока идёт перезарядка, в начале деревни раздался ещё один выстрел, после которого избы осветились вспышкой взрыва и с крайнего овина начала ползти соломенная крыша, да и сама постройка, треща деревом, пришла в движение, складываясь как карточный домик, на месте которого появился Т-26 с включёнными фарами. Но это не всё, проложив дорогу, танк пополз дальше, а за ним на короткой цепи ещё один. Именно он вёл огонь из пушки, причем весьма эффективно, так как следующий выстрел вновь сопроводился ярким сполохом огня. Мы на секунду забыли обо всём, уставившись с Литвиненко на движущиеся машины, чуть не пропустив ещё одно событие.

– Смотрите! – подал голос Ваня, направив бинокль вправо от нас.

Место, куда указывала его рука, было тем самым, откуда мы ждали Огородникова. Оттуда по направлению к лесу бежали люди. Я насчитал троих с двумя детьми и ещё пару, нёсших над головой надувную лодку. Несомненно, с лодкой были бойцы старшего лейтенанта, а вот где он сам, можно было догадаться. Сцепка из танков, обходила деревню огородами, больше не стреляя (снаряды иссякли или не было подходящей цели), как за ней хлопнул разрыв гранаты. Шустрого немца, виновника безобразия, я заметил не сразу. В белой майке, трусах и пилотке на голове, он бежал за танками с гранатой в руке со стороны моста, и наконец, Литвиненко тоже улыбнулась удача. На восьмом выстреле вражеская «тройка» вздрогнула, потянулся дымок, и, смачно выразившись, младший сержант повернул ствол, в поисках какой-либо другой мишени. Немца с гранатой если и не разорвало, то часть грудины уж точно вырвало, и коли кто-то видел, как заканчивает вращаться юла, резко падая на бок, то с врагом произошло именно так. Подобно картонке при сильном ветре его оторвало от земли, крутануло и отбросило на штакетник. На этом какие-либо угрозы со стороны фашистов закончились. Храбрецов больше не нашлось, зато появились другие, отчаянно пытавшиеся спастись. То тут, то там из окон выпрыгивали полуодетые фигуры, на себе испытавшие ужас положения, в котором сутки назад оказались советские танкисты в Южном городке. Не ожидая внезапного нападения, они с криками метались в разные стороны, то к горящим машинам, готовым вот-вот взорваться, то к огородам, где я садил по ним из винтовки, то к мосту. В горячке боя мы даже не заметили, как стрелять стало не по кому, а наши танки уже отошли метров на двести от деревни, свернув к Цыганскому шляху. Пора было и нам сворачиваться. Подхватив ружьё, короткими перебежками бронебойщики побежали к пролеску, каждый раз останавливаясь, пока их не нагонял я, прикрывая отход. Так и бежали, до заветного кустарника, где возле грузовика еле перевели дух. Из деревни вдогонку раздавалась остервенелая стрельба, несколько раз рявкнула пушка, соревнуясь в меткости с лесным зверьём, и как я понял, безуспешно. Третий час на носу, скоро светать начнёт, а выбравшихся с той стороны всё не было. Сцепка из наших танков, облепленная людьми, появилась, когда с фонарём в руках Ваня чуть было не отправился назад, искать заблудившихся. На башне первого сидел Огородников, и, добравшись до нас, он соскочил на землю.

– Ух, чудом прорвались! Прав ты был, через Каменицы не пройти. Немцев как тараканов. Слава богу, Соколов с Петренко никуда от Красного двора не ушли. Прятались возле своих танков. У одного пушка из строя вышла, а у второго мотор сдох. Спасибо, Василь Сидорович подсказал, где их искать, если что, да приказ написал. Иначе так бы и остались там дожидаться. Товарищ военинженер второго ранга, бензином не поделитесь? На честном слове ехали.

– Не вопрос, только воронку верните. Литвиненко, принеси канистру из прицепа.

– И это, за лодку спасибо. У меня жена плавать не умеет, без неё пришлось бы Ирку в танк сажать.

В начале пятого часа мы вышли к Ракитницам, и тут не обошлось без происшествия. Расчёт установленной у въезда в деревню единственной противотанковой пушки то ли с перепуга, то ли с недосыпа, а может, не видно было, – выстрелил по появившимся танкам. Благо всего два снаряда выпустили, но их хватило разнести левую гусеницу машины Соколова в клочья. По-своему артиллеристы были правы: впереди враг, и всяк кто идёт с той стороны представляет опасность. А по-человечески – очень обидно. С таким трудом добраться до своих, чтобы в двухстах шагах от намеченной цели быть подстреленным. Хорошо, что не по грузовику бахнули, как чувствовал, пропуская танки вперёд. Конечно, и поругались танкисты с артиллеристами, и мордобой был, и за оружие хватались, но обошлось без жертв. Огородников побежал докладывать об успехах, мне же выпало кормить людей. Прятавшиеся в развалинах женщины с детьми не ели сутки. Шоколадка, отданная им Литвиненко, выданная ему для улучшения зрения, не в счёт. Да и я их побаловать особо не мог, но имел возможность профинансировать мероприятие. У хозяйки соседнего с нами крайнего к дороге дома, где мы приютились, Ваня за пятёрку насыпал в гимнастёрку картошки, и уже спустя полчаса, общими усилиями, большая её часть кипела в казане, на фоне вскрытых банок с говядиной и пучком укропа. За этим занятием и застал бронебойщиков прибывший Парфёнов. Выяснив, где меня искать, он обогнул хату и подошёл к грузовику.

– Как ночные стрельбы прошли?

– Отлично, товарищ майор. Младший сержант Литвиненко и красноармеец Синяков подбили одни танк и уничтожили троих немцев. Вот, думаю, кому представление на награды подавать? Они ж у меня только прикомандированы, где сейчас командир дивизии, слабо представляю, может, я вам передам, а вы по инстанции?

– Если откровенно, – снимая фуражку и вытирая платком наголо стриженную голову, – не до этого сейчас. Объявите благодарность перед строем.

– Василий Сидорович, благодарность я уже объявлял, когда колонну у брода пожгли. А представление на очередное звание и награждение медалью «За боевые заслуги» за ночной бой, вот, посмотрите, – протягивая два листка, – краткое изложение к наградному листу на обратной стороне.

– Хорошо, давайте. Постараюсь передать в штаб.

Сложив листки в планшетку, майор вытащил початую пачку папирос и закурил. Посему было видно, что разговор не окончен и Парфёнову было что-то надо.

– Это хорошо, что вы испытания закончили, – продолжил он, пыхтя папиросой, – сейчас куда, в Кобрин? Собственно, вам необязательно оставаться тут дальше. Скоро наступление.

– Не закончены, Василий Сидорович. Ещё одни стрельбы, а уж потом на завод. Там ждут результаты.

– Ну да, ну да. А что это вы мастерите?

– Средства ПВО. Выдаём нужду за добродетель. Зенитного прикрытия ведь нет? А из оставшегося у меня боеприпаса стрелять по танкам без смысла, только если в упор, со ста метров. Сами понимаете, в таких условиях второго выстрела у бронебойщика уже не будет.

– Так-то оно так, но когда на роту одна пушка, ваши ружья хоть какое-то подспорье. А по самолётам… никогда не слышал. Придумают хрен знает что. Я чего спросить хотел, Огородников докладывал, что у вас телефоны видел?

– Есть парочка.

– Можете поделиться?

– Забирайте. Кабелем, правда, не богат, но катушка одна есть.

– Спасибо. Я сейчас телефониста своего пришлю, а по самолётам даже не думайте.

Артиллерийские залпы послышались издалека: начались вдруг, потом затухли, и короткий промежуток тишины вновь прервался раскатом орудийных глоток. Назначенная пятнадцатиминутная артподготовка закончилась как-то быстро. Будто и не было её совсем, а потом взревели моторы танков, и двадцать вторая дивизия пошла в наступление. Почти сотня танков участвовала в контрударе в районе Бреста, но к восьми часам силы иссякли. Резервы катастрофически таяли, а немцы и не думали кончаться. Выдержав натиск, противник стал наносить удары во фланги, и Пуганов отдал приказ отходить. Пройденные с таким трудом километры советской земли снова доставались врагу. В эти часы я вновь оказался рядом с Жабинкой. Потрепанный батальон Вознесенского остановился у предместья, прямо на железнодорожных путях. Семикилометровый марш туда и обратно оставил в строю пятнадцать машин. Могло бы и больше, если бы не авиация. Два налёта пикировщиков оказались страшнее пушек всей третьей танковой дивизии врага. Но с этим неприятностей не убавилось, пехоты – обязательного спутника бронетехники, практически не было. Оставить ополовиненную стрелковую роту самостоятельно оборонять Жабинку без своей поддержки Вознесенский не мог, о чём доложил командованию. Все ждали, что вот-вот подойдут подкрепления, стрелковый корпус Ахлюстина. Если бы?..

– Час, большего я от вас не прошу, – сказал Вознесенский Жукову и остававшимся трём экипажам, – потом отходите к Тевли. Там заправитесь и пополните боезапас. Пехоту на броню и в грузовик к военинженеру. – Добавив про себя: «Если будет кого сажать».

Два линейных двухбашенных Т-26 заняли позицию на перекрёстке, где сейчас стоит сахарный завод, через который ожидался основной удар, ещё один оставался в резерве, на случай прорыва с северо-запада со стороны Сеньковичей, где дорогу прикрывала злосчастная сорокапятка с основными силами пехоты. Я держал третье возможное направление, у моста на Федьковичи, где ко мне присоединились Соколов и Петренко, собравшие из двух машин одну, но вновь остановившуюся из-за проблем с фильтром в ста шагах от левого берега. Учитывая все реалии, адекватно оценить, при каком соотношении сил мы сможем продержаться этот необходимый час, не взялся бы и самый мудрый стратег. Жукову хватило бы миномётного обстрела, танкистам одного немецкого Т-3, а нам… надо было дождаться подхода фашистов и рвануть мост. Именно из-за него я и оказался здесь. Прибывшие из штаба сапёры находились неподалёку. Аккуратный прикрытый еловыми лапами холмик свеженасыпанной земли и доска от ящика с тремя фамилиями. Возле них ещё одна могила, не такая ухоженная, но уже с немецкими мотоциклистами. Мост противник с наскока не захватил, успели наши отбить, но и взрывать стало некому, всё приказа ждали. Теперь же Ваня сидел в окопчике с взрывной машинкой, периодически посматривая в бинокль на противоположный берег, гиперкинезно постукивая каблуками сапог, дожидаясь моей команды. Нервозность прямо висела в воздухе. Между тем за прошедшие сутки не мне одному стало ясно, что командирам Красной Армии не хватало умения командовать и воевать. Уже по тому, как разворачивалась война, по её первым результатам, можно было предположить, что давалась эта наука ой как нелегко. И прежде всего, как мне кажется, потому, что в отличие от приобретаемых познаний в мирное время, эта имела совершенно другой вид, я бы сказал, иную суть, требовавшую в уплату человеческую кровь и огромных моральных компромиссов со своей совестью, к чему не многие были готовы. Что бы ни говорили, а понятие существования умного и умелого врага в нашей армии привито не было. Не к подобной ситуации, когда приходится отступать и контратаки не приносят результата, готовились красноармейцы. И Ване Синякову, лежавшему в окопе рядом со мной на изрытой белорусской земле меж ивовых зарослей, да и многим другим, не было никакого дела до того, правильно ли учили командиров, как готовилась к войне страна и чем жертвовала во имя мира. Зато он чётко понимал, что свершилось нечто страшное, рецепта преодоления которого командование не ведает. Отчего в его душу закралась паника, граничащая со страхом. И вроде два предыдущих боя показали, что и противнику свойственно ошибаться, и не такой он умелый, попадая в ловушки. Но вид нашей разбитой техники, как бы ни в разы больше, чем немецкой, сотни раненых, бежавшие сдаваться в плен призывники, кружащие не переставая в небе фашистские самолёты, жадный столб чёрного дыма горящих складов топлива в Кобрине, из-за которого мы и выигрываем этот час, доводили бойца до отчаянья. Есть те или иные вещи, на какие лучше не смотреть перед боем, а если деваться некуда, всё перед глазами, то ни в коем случае не замыкаться в себе.

– Не могу! Товарищ командир, не могу я. Как же так?

– Замолкни, Ваня! Без тебя тошно, – проворчал лежащий рядом Литвиненко, – думаешь, мне или товарищу командиру легко? Сколько патронов про запас?

– Сорок, товарищ младший сержант.

– Ещё раз пересчитай. Больше должно быть.

– Да считал я недавно.

– Синяков, бляха-муха! Сказано пересчитать – считай! А то окоп сейчас углублять будешь. Дурная голова рукам покоя не даёт?

– Отставить! – подал команду я. – Немцы!

Они появились чуть в стороне от дороги, оказавшись на берегу шагах в семидесяти от пролётов моста, рассматривая опоры в бинокль. Не заметив ничего подозрительного, немец с погонами унтер-офицера послал солдата вверх по косогору, и он исчез за кустами, появившись через минуту у берёзы, помахивая флажком. Грамотные, блин, да только и мы не погулять вышли. Это неверно говорят, что не всякое лыко в строку. Когда лапти плести не из чего, как у нас, к примеру, то и рак, сам того не замечая, щукой становится. Ваня, вот, к взрывному делу никакого отношения не имевший, а свисающий у устоя провод сразу заметил и за сапёрами прибрался, под гвоздики спрятал. Кто его знает, что бы сделали фрицы, если б обнаружили заминированный мост? Но не заметили, и теперь мы его не просто рванём, а с прибытком. Почувствовали это и Литвиненко с Синяковым, плотоядно ухмыльнувшись, когда за мостом возникло поднимающееся к небу марево. Однако картины громыхающих танков и мерно ползущих грузовиков с пехотой мы не увидели. К мосту ехал бронетранспортёр с парой-тройкой велосипедистов позади, а чуть поодаль за ним, шагов через сто, плелись телеги и упряжки, запряжённые лошадьми. Несколько пушек и ещё что-то. Сами же немцы шли своим ходом вдоль дороги, с наветренной стороны, стараясь избегать вьющейся над большаком клубящейся пыли. Большего в стереотрубу разглядеть было нельзя, так как бронетранспортёр резко свильнул с дороги, уходя вправо, а колонна стала расползаться, занимая позиции. Что-то спугнуло немцев.

«Неужели танки заметили? – подумал я. – Вроде не должны были. Сросшийся кронами молодняк клёна как шатром заслонил технику со стороны реки, с десяток деревцев закрывали борта, да ещё кусок сетки моей поверх брони. Тогда что их смутило?»

– Предупредил кто-то, – проворчал Литвиненко.

Не сговариваясь, мы посмотрели через левое плечо себе за спину. В небе висела ракета синего цвета. Судя по траектории дыма, запустили её из рощицы, через которую в случае непредвиденной ситуации мы должны были отходить на Здитово. А ведь там и грузовик стоит.

– Ваня, рви мост! Отходим! – крикнул я, вжавшись в окоп.

Бабахнуло славно, хоть и без пылевых облаков с обломками крутящихся досок, столь любимых операторами, тем не менее со стороны подрыв выглядел профессионально. Покойные сапёры знали своё дело. Середина моста как-то враз просела, потеряв точки опоры, надломилась и рухнула в воду, подняв тучу брызг. Едва фонтаны стали оседать, как я выбросил перед окопом дымовую шашку, и сначала ползком, а потом в полный рост, не петляя как зайцы, а по прямой, мы задали стрекача. И пока дым висел над берегом, под его защитой успешно добежали до танков. Вылезший из люка Соколов уже сообразил, что хитрость не удалась, и как только выяснил причину, без лишних вопросов отдал команду заводить двигатель. Маскировочную сетку охапкой бросили на броню машины Петренко, и сцепка из танков покинула уютный кленовый уголок. До лесной дороги было рукой подать, и буквально через минуту мы были у опушки. Что заставило немецкого наблюдателя покинуть рощицу и дёрнуть к реке, мне до сих пор не понятно. Может, то, что сидя на дереве, когда на тебя ползёт связка из танков, чувствуешь, как та муха, на которую стремительно опускается скрученная газета? А может просто сорвался? Но вышло так, что падение тела и неуклюжая попытка с подвёрнутой ногой прыгать между порослью попала не только в моё поле зрения, но стала заметна Синякову. Под мой утвердительный кивок красноармеец спрыгнул с брони, а я прицельно выстрелил по ногам немца. С первого раза промахнулся, однако второй выстрел достиг цели, и когда мы поравнялись с параллельными проплешинами, идущими из рощи, Ваня уже сидел на пленнике верхом, проводя воспитательную работу. Вместе мы затащили его под дерево, привязав за шею к стволу. Я взглянул на немца. В тусклых, еле пробивающихся сквозь листву лучах солнца он выглядел как затравленный зверёныш, скалящий зубы, и не в силах оказать сопротивления. Его рука судорожно сжимала простреленную чуть выше колена ногу, грязно-серый, вымазанный в траве мундир солдата вермахта, пилотка на голове и стекавшие из-под нее по лбу и впалым щекам струйки пота. Пленный боялся. И я бы боялся, если бы острое лезвие ножа почти надрезало кожу под носом, а другая рука намертво держала голову за подбородок.

– Штреклих?[14] – спросил, не меняя позы и не отводя орудие пытки от немца.

Мартин оказался наблюдателем из отряда мотоциклистов, чуть было не захвативших с утра мост. И то, что он вскарабкался на дерево, позволило ему остаться незамеченным, когда бойцы Жукова прибыли на шум выстрелов, перебив в коротком бою немцев. Из оружия у него был с собой только сигнальный пистолет, но этот гад навоевал с ним больше, чем если бы стрелял из винтовки. Сообщив о танковой угрозе, солдат исполнил свой долг, чем гордился, не стесняясь в выражениях. Понравился мне и его ответ, когда я спросил, пускал бы он ракету, если бы знал, что после этого с ним произойдёт? Ни секунды не колебался. Таких противников нельзя оставлять в живых. Им, как и любому солдату, присущи страх и храбрость, а особенность заключается в том, что превыше всего они ставят долг перед отечеством. И пока свой долг до конца не отдадут, не успокоятся. Он и сам понимал, что оставлять в живых его не будут, просил только за свою откровенность фотокарточку жены не забирать. Обещание я сдержал и даже больше сделал; не горло ему перерезал или нож в спину воткнул, а заколол в сердце, достойная для солдата смерть. Всё это заняло минут пять вместе с благодарностью за службу, в ответ на смущённый взгляд Вани, не понимающего, зачем требовалось ловить и допрашивать, если всё равно кончили немца. Ведь можно было доставить живого пленного командованию; за это полагалось к награде представить или, как до войны, отпуск дать, сейчас же какой прок от мертвеца? И нечего стыдиться практического подхода, если солдат скажет, что ему не надо ни медали, ни ордена, то это солдат по недоразумению. Посему пояснил, почему сделал так, а не иначе, может, бойцам в будущем пригодится. А допросить нужно это было по одной простой причине. Если в тылу, за нашими спинами скрывался один, то где гарантия, что нет ещё одного? Потерять грузовик я очень боялся, с ним были связаны многие надежды на успешный отход, и он же обеспечивал какую-никакую мобильность, без которой наши шансы на выживание сокращались вдвое. Однако, несмотря на уверенность в правдивых ответах Мартина, к грузовику мы вышли со стороны лесополосы, оставив дорогу танкам. Пусть это было явной перестраховкой, но так спокойнее на душе, хотя никто и не мешал, если не считать миномётного с артиллерийским обстрелом берега, где нас уже и след простыл. Полоску земли за мостом немцы обрабатывали остервенело, даже на окраине Жабинки, куда мы должны были выйти на соединение с Жуковым, вплоть до нашего появления были слышны доносящиеся оттуда разрывы. А вскоре различить направления канонады стало невозможно. Казалось, стрельба и грохот приближаются к нам так же неумолимо, как набегающие морские волны на остров. Ещё немного и свист пролетающих рядом пуль заглушит шум моторов, а запах сгоревшей взрывчатки забьёт нос. Признаюсь, было желание отказаться от первоначального плана отхода к Кобрину и броситься помогать нашим. Всё же в том Т-26, оставленном в резерве, находился мой дед, и нужно было, во что бы то ни стало его поддержать. Одинокий танк лакомая добыча. На долю секунды чувства взяли верх над разумом и, не знаю, как бы оно вышло, если бы к исходу отведённого часа с севера не показалась немецкая «тройка». Танк с крестами шёл от железнодорожных путей на максимальной скорости, явно намереваясь прокатиться по улице Ленина, дабы зайти в тыл обороняющимся красноармейцам. Резко остановившись, он выстрелил, разбив в щепки бревно на борту машины Петренко и, тут же вздрогнул от прямого попадания, теряя гусеницу. Из-за домов выполз Т-26, его пушка извергла снаряд, свечкой отлетевший от края башенной брони, и мы вступили в бой. Литвиненко выпустил обойму из ружья как из автоматической винтовки, еле удерживая его на сошках. Петренко тоже произвёл выстрел, и вроде попал, но немец был удачливей. Развернув башню в сторону домов, под градом бронебойных пуль он успел подбить откатывавшийся назад наш танк, перед тем как сам задымился. Мы бы победили в этом коротком бою, не дай оборона трещину. Противник обхватил городок с двух сторон, и там, где главный удар держали два двухбашенных танка, поработали гаубицы. Немцы прорвались, занимая Жабинку.

Машина деда вспыхнула внезапно. Хлопок, и позади башни показались язычки пламени. Двадцать шестые редко горели, чаще ломались или их останавливали пробивавшие тонкую броню снаряды, калечившие экипаж. Но от прямого попадания в двигатель они именно вспыхивали как бенгальские огни. Я видел, как распахнулся в разные стороны люк механика, и из него наполовину вылез танкист; как вынырнувшая из переулка вражеская «двойка», подобно шакалу атакующего раненого льва, в упор выпустив снаряд в башню, объехала справа и рубанула по выжившему танкисту из пулемёта. Буквально одновременно с этим в немецкий «панцер» впилась бронебойная болванка. Петренко отомстил за деда, но мой счёт врагу только возрос, и не думаю, что я его закрыл, уничтожив покидавших машину немцев. А потом появился Жуков. Его несли на плащ-палатке мои бывшие бронебойщики, трое из ушедших восьми. Завидев грузовик, красноармейцы припустили к нему со всех ног.

– Немцы прорвались! – кричали они на ходу. – Сейчас здесь будут.

Отход впопыхах ни к чему хорошему не приводит. Всё норовит произойти шиворот-навыворот и топлива в Кобрине нам не досталось. Подожгли не только склад, его надо было так и так уничтожить, но и оставленную для заправок отступающих машин двадцать второй дивизии бочку с бензином. Охранявший её караульный с начавшейся бомбёжкой покинул пост, дал тем самым понять, что добро бесхозно, а уж сама она сгорела или местные растащили, разбираться стало некогда. Указанное нам место заправки быстро затянуло дымом, из которого иногда выбегали люди с бидонами, а кто и просто с тазами и вёдрами. Зачем, спрашивается, Жуков потерял остатки сводной роты, даруя лишний час? Ответ мы увидели чуть позже, когда повернув к мосту через канал, оказались зажаты в колонне беженцев, и тут пришлось выбирать: либо мы черепашьим ходом добирались к Тевли, либо забирали правее, к Пинску, дорога на который была относительно свободна. Экипажи Петренко и Соколова права такого выбора не имели. Не помогло и моё объяснение, что тем самым они лишь отсрочили на пару часов тот момент, когда машины придётся бросить. В Тевлях лишнего топлива не было, мне это было известно, но танкисты верить отказывались. Не могло у них уместиться в голове, что в армии может происходить такая неразбериха. Выпросив у меня последний бензин, как раз на пару десятков километров, сцепка из танков двинулась на соединение с дивизией. Мне же пришлось принять в кузова полтора десятка раненых с медсестрой из попавшего под близкий разрыв бомбы медицинского автобуса. Шофёр разбитой машины буквально повис у меня на двери, выговаривая: «Выручайте, братцы! Люди вы или кто? Помрут же пацаны». Едва погрузка завершилась, как к грузовику подбежал Соколовский, отъехавший от нас метров на двести и внезапно остановившийся на площади возле стоявших там двух Т-26:

– Пуганов погиб! Командир наш погиб. На таран пошёл. От дивизии два десятка танков уцелело. Кононов по рации приказал сохранить экипажи любой ценой, и если будет возможность, взаимодействуя с мониторами флотилии задержать противника юго-восточнее Кобрина, не допуская к шлюзам. Дорога на Тевли перерезана.

– Час от часу не легче. У вас один двигатель и одна пушка на двоих. Как вы собираетесь оборону города поддержать?

– Уже только одна пушка. Накрылся движок у Николая. Я остаюсь здесь с Петренко. Если бы вы с вашими бронебойщиками, краснофлотцы опять же. Неужто на канале не сдюжим?

– Не сдюжим! К вечеру в городе будут фашисты.

– Я вот тут, – похлопывая по шлемофону, – понимаю! Вот тут, – положив руку на сердце, – нет! Три снаряда осталось, но пока орудие может стрелять, я буду вести огонь.

– Лейтенант, пусть у рации кто-нибудь постоянно дежурит. Я сейчас в госпиталь раненых отвезу и к вам.

На обратном пути, в десяти километрах от Перковичей, я свернул с трассы, направляя машину вверх на горку, по сельской дороге. Сидевший в кабине водитель разбитого автобуса взволнованно посмотрел на меня (срезать путь здесь было нельзя), а затем перевёл взгляд на приборную доску, куда я показывал пальцем. Топливо было на исходе, о чём сигнализировала загоревшаяся красная лампочка. Поняв, о чём идёт речь, он лишь кивнул головой. Не каждый день выпадает шофёру быть пассажиром, да ещё в такой необычной машине: снаружи вроде ЗИС, а внутри как-то не он. Ни тебе двойного выжимания сцепления, ни привычного скрежета при переключении скоростей, мотор звучит, словно мурлычет, лёгкий ход руля с непонятной, но удобной насадкой на нём, да и многое другое, чего на грузовике и быть не должно, однако есть. Одним словом – экспериментальный. Именно это он услышал от меня, когда, не вытерпев, задал вопрос по поводу клиренса и колёс. То, что ускользало от взгляда обывателя, профессионалу сразу бросалось в глаза. Тем временем на север от дороги ждал своего часа мой очередной склад. В середине тридцать девятого, незадолго до войны, хозяина хутора, куда я направлялся, арестовала польская политическая полиция, где тот и сгинул. Подробностей того дела я не знал, однако с приходом советской власти отношение к жене репрессированного поначалу было подчёркнуто вежливым, а затем былые заслуги позабылись. Вдова имела хоть и запущенное, но довольно завидное по тем временам хозяйство: целый третьяк сенокосных угодий, большой пруд с плещущимися в нём карасями, баней и парой гектаров плохонькой, но пахотной земли. Было к чему приложить руки жадному до работы человеку, вот только никто не зарился на её богатства. Имея своенравный характер, вдова так и не смогла вновь отыскать себе нового мужа. На хутор хаживали сезонные работники, да всё мимо. На мой взгляд, она была по-деревенски мила: обладая хоть и крупной, однако стройной фигурой с правильными чертами лица, здоровым румянцем на щеках, совершенно подходящим к изумрудным маленьким глазкам; и отчего не сыскала женского счастья, виновата была только завышенная самооценка своих возможностей. Впрочем, любому человеку самому виднее, как поступать в жизни, и учить уму-разуму тридцатилетнюю женщину мне было не с руки. Хотя при знакомстве поговорили обо всём. Понимая, что с каждым новым, проведённым в глуши годом шансов поменять свой статус становится всё меньше, а тянуть одной хозяйство – нужны деньги, вдова согласилась оставить на хранение несколько крепко сбитых контейнеров в пустующем овине. Но если бы всё ограничилось только этим, я бы не тратил столько времени, оборудуя у неё простейшую химическую лабораторию. За месяц, в почти кустарных условиях, женщина изготовила около шести сотен «коктейлей Молотова» и рассортировала по водочным ящикам, которые сбивали на пилораме в Дрогичах. Мне оставалось лишь забрать груз, да посадить пару бойцов наклеить этикетки с картинками, объясняющих, каким образом применять оружие. Неосознанно я даже не предполагал какой-нибудь угрозы от вдовы, поставившей в основу наших отношений денежные знаки, и едва не поплатился, забыв про коварность прекрасного пола. На хуторе, стоило мне только выйти из машины во дворе, как откуда-то сбоку донеслось:

– Руки вверх! Стоять на месте, стрелять буду!

Голос был молодым, звонким, и как мне показалось, чуточку взволнованным. Если навскидку, больше восемнадцати лет я бы его обладателю не дал, скорее, и того меньше. И это судя только по тембру и интонации, а если учесть набор слов с предупреждениями, раннее обозначение себя без возможности узнать, есть ли кто в кузове, то опыта у незнакомца совсем немного. Однако один голос не показатель всей силы, возможно, с ним ещё кто-то есть. У меня винтовка на груди, протянуть руку к курку и нырнуть под колёса – секундное дело. Вот только где он скрывается? Хутора здесь построены практически под копирку: жилой дом с двумя оконцами во двор, по бокам клети, а возле них несколько построек разнообразного назначения. В этих сарайчиках не спрятаться, по большому счёту это простые навесы с жердями вместо стенок. Один из них забит сеном под завязку, что чуть ли не трещит; другой, арендованный мною, хоть и капитальный, с чердаком, но он с тыльной стороны, а в третьем обитает Дуся с опоросом. В свинарнике засаду не устроить, задохнуться можно. В сено только кот пролезет, остаётся сам дом. Окошки закрыты, входная дверь тоже, с правой стороны куры бегают и там же стойло для коровы, а вот слева никого.

– Это кто там глотку дерёт? – стал уточнять я, украдкой поглядывая по сторонам, – Где ты видел, чтобы командир Красной Армии руки поднимал? – и после короткой паузы, когда разглядел милиционера, высунувшего голову в форменной фуражке из-за венцов клети, пристроенной к избе. – Литвиненко! Бронебойщикам занять позиции на дороге к хутору! До подхода полка держать оборону.

Из грузовика ловко выскочил младший сержант, за ним Ваня, принимая противотанковое ружьё, казавшееся со стороны богатырской винтовкой. И вышло так, что дульный тормоз как раз был направлен в сторону милиционера. О чём подумал в эти секунды страж правопорядка, не столь важно, но результатом всех этих действий стал выстрел. Скорее всего, случайный, так как стрелявший испугался его больше, чем я, в кого целились. Револьверная пуля ударила в дверь кабины в полуметре от левого плеча, а тело уже жило собственной жизнью. Кувыркнувшись вперёд, я оказался у пустующих козел, возле которых были свалены кругляши брёвен и с десяток чурок, окруживших широкий пень с торчащим из него колуном. Ещё один перекат к сарайчику, забитому под потолок сеном и уже оттуда можно осмотреться. Жерди и сухая трава – защита от пуль никудышная, но отсюда мне виден горе-милиционер во весь рост и, как ни странно (во, стервь!), стоявшая за ним с охотничьим карабином вдова.

– Не стрелять! – крикнул я, но как выяснилось, поздно.

Вновь спрятавшийся за угол милиционер выставил револьвер и не глядя стал палить почём зря, пока не прозвучал раскатистый грохот выстрела ПТРа. Крупнокалиберная пуля буквально вырвала выступающий нижний венец пристройки, а последовавшая за ней, прошив два бревна, отколола длинную щепу, сбившую с присевшего на корточки милиционера фуражку. Вдова взвизгнула, заголосила: «Убили!», выронила из рук карабин, закатила глаза и всей своей массой рухнула поверх лежащего. На этом всё и закончилось. Щепка как перо у индейца торчала из макушки правоохранителя, постепенно окрашиваясь кровью, но мне казалось, что реальную угрозу представляла не она. К счастью, вдова вскоре пришла в себя, посмотрела мне в глаза и вроде как снова лишилась чувств. А вот милиционер, похоже, на самом деле всё никак не мог опомниться от тройного удара: щепкой, стволом карабина, пришедшим на голову и, завершающий нокаут, крепко сбитым телом женщины, как катком подмявшей под себя местного «Анискина».

Между тем время не ждало. Литвиненко зачерпнул из колодца ведро воды и, не стесняясь, размашисто вылил на вдову, совершенно случайно пролив большую часть на роскошную грудь хозяйки хутора. Подействовало молниеносно. Вдова подскочила, словно ошпаренная кипятком, хотела было поднять ор, и, задыхаясь от возмущения, прикрыла подолом юбки прилипшую рубаху, но ощутив множество жадных мужских взглядов, вдруг выпрямилась, выпячивая напоказ свои прелести, поправила мокрые волосы и прожгла Литвиненко взглядом не то полным страсти, не то ненависти. Среди бойцов послышались смешки, и уже вскоре ящики из овина стали загружать в грузовик. Пока шла погрузка, очухавшийся милиционер, после внимательного изучения документов и «сверхсекретного» предписания для местных властей, прояснил сложившуюся ситуацию. Неделю назад поступил сигнал о подозрительной горючей смеси, купленной несколькими крестьянами на рынке, оказавшейся негодной для керосиновых ламп и чуть не ставшей причиной пожара. В итоге следственных мероприятий вышли на хозяйку хутора, а та и не стала скрывать, что продала остатки, не влезшие в бутылки. С её-то слов – всё чин-чинарём, договор подрядный с воинской частью показала, готовую продукцию предъявила, и всё бы шло своим чередом, кабы не война. Единственный на всю округу милиционер только сегодня смог прикатить на велосипеде, до выяснения опечатал дверь, преграждающую путь к загадочной жидкости, успел немного наколоть дров (должность обязывает помогать), да тут показался грузовик и закрутилось. Ругать ретивого милиционера за стрельбу или извиняться, что не предупредил о правилах безопасности вдову, я не стал. Участковый для этой района – что тот дуб: на жёлуди смотри, но под корни не заглядывай. И для многих он здесь единственная надежда на защиту и порядок, так что авторитет и уверенность в своих силах пусть останется при нём. Может, во время оккупации в партизаны подастся, про другой вариант думать не хотелось.

Оставив позади хутор, мы мчались к Кобрину и уже в предместьях повстречали старых знакомых. Сцепку из танков Т-26 с экипажами Петренко и Соколова. Неразлучная парочка лейтенантов сидела под тенью сирени в одних трусах. Тут же на ветвях трепыхались комбинезоны, а возле них двое бойцов отжимали ещё один. Выдалась свободная минутка, вот и постирушку затеяли. Свернув к воде, я вскоре оказался рядом с ними. Хотелось наорать и вставить фитиль, за то, что на вызовы не отвечают, а вместо того, чтобы слушать эфир, устроили купание, но вовремя сдержался. Чуть дальше от сирени рыли землю, а рядом с выкопанной горкой лежало мокрое тело лётчика.

– Как произошло? – спросил я, снимая фуражку.

– Его над городом сбили. Нас на высотку, дорогу прикрывать, а тут… выпрыгнул лётчик и прямо в воду. Мы к нему, а плавать только я и Колька умеем. Вытащили из воды, смотрим, а у него вся грудь в крови.

«Вот оно как, не постирушки танкисты затеяли, а товарища боевого из воды спасали», – подумал я и спросил:

– Разжились снарядами?

– Да, морячки поделились. Они по каналу пройти не могут, вода низкая. Две баржи поперёк фарватера затопили, чтобы выбраться, вот и подкинули из своих запасов. А вы как, удачно в Пинск съездили?

– Не совсем, – присаживаясь рядом с танкистами и протягивая пачку папирос, – военкоматы только формируют призывников, зато топлива целую бочку привёз, пожрать немного, да чем танки фашистские встретить.

– А нам обещали подкрепление, – жадно затягиваясь, сказал Николай, – ждём с минуты на минуту.

– Коля, обещать не значит жениться! – перебил своего товарища Соколов, вставая во весь рост.

– Разве такими вещами шутят? – с холодком в голосе, как бы упрекая, возразил Петренко.

– А это, – указывая рукой на дорогу, – по-твоему, подкрепление? Пяток вместо взвода?

По дороге, еле волоча ноги, брели красноармейцы, неся на плечах ящики с патронами. Замыкающим шёл сержант с четырьмя винтовками за спиной и трофейным автоматом на груди. И всё бы было закономерно для этих первых, самых тяжелейших дней войны, когда солдаты буквально валились с ног от усталости, если бы не форма сержанта. Она была казачьей. Шестая Кубано-Терская кавалерийская дивизия, единственная, несмотря на приказы, сохранившая свою экзотическую форму, прикрывала Ломжинский участок границы. Вроде недалеко от Кобрина, но в военное время это «недалеко» перерастало в «где-то там», куда не добраться; и появление здесь этого казака было настолько фантастичным, что едва возникший спор между танкистами на минуту прекратился. Не потому, что уставились на синие шаровары с красным кантом, а потому, что действительно подумали о подходе боеспособных соединений, коими казаки, безусловно, являлись. Нисколько не покривлю душой, если скажу, что с каждым часом принявшие на себя первый удар красноармейцы ждали, что сейчас появятся свежие полки и дивизии, пришедшие на выручку. Да что там красноармейцы, генералы так думали. Каково же было разочарование, когда сержант поведал, что лишь волей случая оказался в Бресте, и всё никак не может добраться до своих, в смысле казаков, а не прочей братии. То там его «попросят» подсобить, то здесь задержаться, а ему уже давно пора быть в седле, шашкой махать. Но, видать, без него никак не могут обойтись. Бравада его продолжалась ровно до того момента, когда имеющие на себе одни трусы танкисты стали одеваться. На мне-то маскхалат, петлиц не видно, а вот на комбинезонах они заметны. Сержант вмиг подобрался, отдал честь и представился по всей форме. А дальше началась обыденная солдатская работа.

Присмотренное место для обороны было и впрямь подходящее: высоченный склон, поросший редкими соснами, нависал, как утес над дорогой, властвуя чуть ли не над всей местностью. По крайней мере, отсюда в бинокль я видел реку, плутающую между заросшими ракитником берегами по широкому лугу, и две небольших усадьбы – одну по левую сторону от себя, а вторую напротив, сожженную ещё при поляках. Но как бы ни хорошо здесь было встретить врага, долго удерживать позицию столь скромными силами мы были не в состоянии. Со стороны города доносилась беспрерывная стрельба, и любое затишье воспринималось как нечто нехорошее: стреляют – значит живы. Пока там идёт бой, здесь есть время подготовиться к обороне. И всяческие мысли о главных и второстепенных направлениях стоит засунуть куда подальше. Это к тому, что зная, как будут развиваться события, сразу не поймёшь, какой пост ответственный, а на каком и покемарить не грех. На войне всегда лучше перебдеть, это не просто аксиома, так на душе спокойнее. Поэтому бегал я со всеми как заведённый и лопату не просто так в руках держал, орал, где надо, и пистолет доставал, угрожая усомнившимся, было и ещё кое-что, но до шомполов не дошло. Не прошло и часа, как наш небольшой отряд с отловленными на дороге «отступающими туда, где не стреляют» и, соответственно, привлечёнными на земляные работы отрыли траншеи и кое-как замаскировали технику. Танки, к сожалению, оставались самым уязвимым звеном обороны. С таким трудом поднявшись на холм, они, повёрнутые бортами к линии фронта (так как в сцепке), становились прекрасной неподвижной мишенью, несмотря на бревенчато-земляной вал, и стены мешков с песком и ящиков из-под бутылок. Как бы ни сделал хорошо, всё равно в глаза бросались недочёты, и наконец, настаёт такой момент, когда любое исправление или улучшение становится только хуже первоначального. За работой между тем мы и не услышали, как стало заметно тише. Непрекращающийся в небе гул моторов исчез из общего жгута шумов, и как-то спине стало легче, словно давящий сверху груз переложили на чужие плечи. Но помощь была кратковременна.

Боевые действия, если посмотреть со стороны, имеют начало и конец. И как только в очередной раз на город совершила налёт авиация противника, движение по дороге словно прорвало. По шоссе на Пинск стали отходить наши войска. В основном организованно, без паники, но с такими обречёнными лицами, что слезу выбивало. Колонны двигались одним потоком, практически лишённые всякой техники, редко разбавленные гужевыми повозками с огромным количеством раненых. Литвиненко по моему приказу выбежал с Ваней на дорогу, воткнул палку с насаженным на гвоздь чистой стороной плакатом, где было написано крупными печатными буквами: «НЕИСПРАВНЫЕ ГРАНАТЫ СЮДА»; и подсунул под объявление ящик. Синяков же демонстративно держал в руках пачки с папиросами, не скупясь угощая проходивших бойцов. Буквально за несколько минут ящик был наполнен. Никто из командиров не останавливал красноармейцев, освобождавших подсумки. Те, кто отходил к Пинску, будут иметь пару дней передышки и возможность пополнить боекомплект, а нам никто больше ничего не подвезёт и не передаст. И если не лукавить с совестью, то танкистов с приданным пополнением из пяти человек уже давно вычеркнули из всех списков. Им даже время не обозначили, как долго занимать позицию, что означало – стоять насмерть. Понимали ли это те, кто отдавал гранаты заслону? Скорее всего, даже не задумывались, освобождаясь от лишней тяжести под благовидным предлогом, а те, кто догадывался, делали вид, что так и должно быть. Вскоре прошли последние, а за ними отправились и наши землекопы. Ушли не все. Из двух десятков трое изъявили желание поквитаться с врагом, но как потом выяснилось, остались они совершенно по другой причине. Запомнив, где мы установили МОФы (мино-огнефугасы), предатели решили не просто сдаться в плен, а так сказать, прийти к врагу не с пустыми руками. Но одно дело знать место, и совсем другое иметь представление о принципе подрыва. Однако обо всём по порядку.

Разобравшись со всей фортификацией и выставив часового, а время шло к вечеру, я с лейтенантами расположился у грузовика, возле которого хозяйственный шофёр медицинского автобуса наладил примус и заварил пару литров крепкого чая. В ход пошла захваченная на хуторе у вдовы колбаса и свежеиспеченный каравай. Бойцы довольствовались консервами и флягой водки. Кто-то обитал возле танков, а кто-то столпился вокруг Синякова, где под гармонь распевали похабные частушки, но были и те, кто после ужина уснули при первой возможности. Похоже, что и немцы устали наступать, закрепляясь в городе, ни один фашист не объявился на дороге.

Стоявший на часах красноармеец Закуан Валеев, призванный по ворошиловскому призыву осенью тридцать девятого из Башкирии, не обладая какими-либо выдающимися габаритами, представлял собой образцового военнослужащего, на которого в трудную минуту всегда можно положиться. Как говаривал ему назначивший в караул сержант: «Только ты сумеешь, остальные задохлики». Но помимо природной выносливости, он был, наверно, самый экипированный из всей пятёрки, прибывшей на подмогу танкистам. С таким объёмом обмундирования солдата можно застать лишь нарисованным на стенде, красующемся обычно на плацу части, да и то не всегда. Была при нём и шинель, свёрнутая в скатку, и каска на голове с резинкой, из-под которой торчали веточки, и подсумки с патронами на кожаном, а не брезентовом ремне, и даже противогаз с лопаткой. Всё это добро свалилось на него сегодня днём. Сто раз пожалел башкир о жадности, но терпеливо нёс свою поклажу. Склад, который он охранял, подлежал уничтожению, и бойцам дали пять минут прибарахлиться, после чего четверых самых упакованных отдали в распоряжение сержанта, а остальные поспешили на восток. Пока несли патроны, обливаясь потом, его однополчане побросали многое, а Валеев не смог, хотя и было нестерпимо тяжело. Вбитая с босоного детства бережливость к вещам, когда приходилось донашивать одежду старших, а тем более к военной амуниции, почитавшейся в роду потомственных тархан как нечто святое, не позволила ему расстаться с имуществом, пусть и полученным таким необычным способом. Сейчас же он нисколько не сомневался в правильности своего поступка, ощущая на спине приятную тяжесть вещевого мешка, где помимо нужных вещей, теперь постукивали пару банок консервов. А это не хухры-мухры, тушёнка – не поддающаяся девальвации валюта. Перед караулом выданную ему пайку он предусмотрительно спрятал в сидор, решив обменять на крохотный складной ножик у обжоры Извекова. Подумаешь, без обеда остался, и не такое приходилось пережить. Однако чувство голода давало знать и, несмотря на то, что он твёрдо решил терпеть до ужина, рука словно сама по себе залезала в карман. Присланные посылкой в прошлую субботу обжаренные в бараньем жиру кусочки теста вращались во рту, напоминая дом. За этим процессом его посещали не совсем обычные мысли. Наверно, он один из немногих хотел войны. Кто-то из его прапрадедов лично знал легендарного Салавата и даже какое-то время командовал у него отрядом из тысячи сабель. Это карьерное достижение предка не давало Валееву покоя. Он мечтал стать командиром, но сейчас сын бескрайних степей и Уральских гор Закуан клевал носом, обняв единственного из своих подчинённых, сделанного из стали и дерева с примкнутым штыком. Изредка бросая взгляд раскосых глаз на дорогу и совершенно не смотря себе за спину. Что там может случиться? Позади свои. Вперед надо смотреть, где враг. Этим и воспользовались дезертиры. Притворившись спящими, пока на них перестали обращать внимание, они тихой сапой обошли Валеева со спины и спустились по склону, оставляя дорогу по правую руку. Вот тут-то их и встретила растяжка. Будучи уверенными, что поставленное минное заграждение сработает исключительно от взрывной машинки, установленной в отдельном окопе у сосны, беглецы не смотрели под ноги. Фугас, вот он, в десяти метрах под кустом, чего уж опасаться, коли провод заранее перерезан? Да и что может случиться на таком расстоянии? А МОФ страшен тем, что зарытые в землю бутылки образуют сплошную стену огня на десяти-двадцати квадратных метрах. Столбы пламени на этом пятачке создают температуру в тысячу градусов, и всё живое превращается в угли, но и это не всё. В стороны летят огненные брызги, прилипая к любому препятствию на своём пути, и получается, что еще как минимум с десяток шагов находиться от зоны поражения совсем не желательно. Сработавшая граната инициировала подрыв основного заряда. Грохот, слившийся с ревущим воем огненного дождя, заставил Закуана вжаться в окоп. И лишь нечеловеческий вопль принудил его высунулся, посмотреть, что же произошло? Слева от него, не более чем в ста шагах, образовалось озеро огня, на краю которого чернел скелет, по-другому назвать нельзя, некогда вполне себе пушистой ели. Возле неё по земле каталось тело, иногда подскакивающее и воющее от боли.

Когда выжившего из сбежавшей троицы, закутанного в пожертвованную башкиром шинель перенесли к траншее, говорить он уже не мог. Огонь прожёг мясо на лице до костей, глазницы пусты, и последние минуты его жизни были сплошным мучением. Но кое-что при нём сохранилось. Петренко стал извлекать документы с жетоном, и обратили внимание на торчащий из складок обмоток листок. Вынул, и чуть не плюнул на труп. На немецкой листовке, одной из обильно разбросанных сегодня над Кобриным, карандашом была вычерчена дорога, высотка и чёрные точки заложенных фугасов. Сомнительно, чтобы рядовой красноармеец имел представления о топографии, указывая чёрточками холм, а не впадину и направление сторон света. Такому в начальной школе не учат и, судя по всему, перед нами лежал не простой дезертир – матёрый враг, даже своей смертью паскудной умудрившийся нанести вред. После этого случая возникшие дружеские отношения между моими бронебойщиками, танкистами и приданным подкреплением как бы охладели. Ведь совсем недавно плечом к плечу, из одного котелка… и кто бы мог подумать? Тут в бой вскорости вступать придётся, как же быть? Назад за спину оглядываться, не подведёт ли товарищ? И в этом нервозном недоверии Закуан развязал вещевой мешок, достал гость баурсака, предложив остальным: «Кушайте, мама готовила, очень вкусно». Этот резкий переход от смерти к жизни вновь сплотил красноармейцев. Да, бывает хреново, особенно когда предательство налицо, но не стоит замыкаться на всём плохом, хорошее тоже иногда присутствует, зачастую там, где его и не ожидаешь. И сменивший Валеева на посту Извеков нисколько не жалел, что расстался со складным ножичком из несессера.

К девятнадцати часам на дороге появились немцы. Остановившись чуть больше чем в полутора километрах от нашей позиции, они обустроились на развалинах усадьбы, где может быть, и не было надёжной крыши над головой, зато был относительно чистый воздух. Кобрин заволокло дымом. Он простирался с севера, со стороны аэродрома; чадили склады ГСМ и центр, догорали вагоны в отстойниках вокзала. В общем, там, где усиленно бомбили, стало нечем дышать. Думаю, в самом городе сейчас никого и не было. Вермахт основные силы направил на Барановичи, а те, кому положено зачищать взятый город, подойдут завтра. Ведь не обязательно захватить каждый дом, достаточно удерживать основные узлы: вокзал, телеграф, мосты; то, что, как правило, находится на главных развязках. И эта группа на двух бронемашинах с мотоциклами, скорее всего, прислана для контроля над чем-то, иначе техники бы не было. Я стал перед дилеммой. С одной стороны, из нашего оружия мы могли обстрелять немцев; едва ли успешно, но бросив на весы боя плотность огня, какого-нибудь результата достигли бы непременно. Расстояние таково, что прицельно вести стрельбу можно было только из пушки танка. Осколочно-фугасных снарядов там всего десяток, а эффект от них при таком калибре, мягко говоря, небольшой. Из ружей, где лишь одно имеет оптику, можно попасть с натяжкой, но и остальные четыре худо-бедно по зданию не промажут, рассуждения-то о плотности огня идёт. Тем не менее, при некотором везении и массовом применении ПТР, минут за двадцать-тридцать, по моим подсчётам, прижали бы фашистов к ногтю. Их там человек двадцать пять, тяжёлого вооружения не видно, а пара мелких миномётов не в счёт, не достанут. С другой же стороны, после этого боя боеприпасов у нас оставалось бы совсем мало, позиция раскрыта, и основного нашего противника – танков, не уничтожено ни одного. Так стоит ли овчинка выделки? Стоит, только не такой грубой, как думалось. Тут дублёная кожа не пойдёт, нужен сафьян или замша. Нельзя фашисту передых давать, особенно этим, самым-самым, ветеранам двух войн. Не стерпят они безнаказанного обстрела, захотят наказать, а значит, есть шанс, что выдвинут свои броневики или, ещё того лучше, запросят поддержку в виде лёгкого танка. На это и расчёт, так как вечером ни один самолёт с места не сдвинется, а гаубицы в совершенно другом месте. То есть бояться нам некого, ну, если только крупный миномёт подкатят, но это скорее самолёт прилетит. Обсудив свои мысли с лейтенантами, мы заняли позиции.

– Литвиненко, – подозвал я младшего сержанта, – твой выход.

Боец примостил ружьё, долго целился и произвёл выстрел. Куда легла пуля, никто не понял, хотя как минимум Ваня смотрел в стереотрубу, я в бинокль, а танкисты через прицел пушки.

– Выше возьми.

– Я и взял выше, перелёт, наверно, – ответил Литвиненко.

– Пристреливайся, но гадёнышей всполоши.

Следующие выстрелы пришлись по стенам усадьбы и дали первые плоды. Седьмым или восьмым бронебойщик умудрился влепить пулю точно в голову высматривающего в бинокль (откуда же прилетают маленькие снаряды?) немца. Выстрел стал настолько удачным, что все, кто имел возможность наблюдать за стрельбой, выразили восхищение. Противник взмахнул ногами, как от сокрушительного удара боксёра-тяжеловеса, когда поверженный перелетает через канаты. Никакой голливудщины, хотя попади этот кадр в хронику, можно было рассчитывать на премию. С точки зрения физики всё объяснялось просто – немец сидел на мотоциклетном сиденье, поэтому и совершил кульбит. Ещё обойму потратил Литвиненко, издеваясь над ищущими укрытие фашистами, и у кого-то не выдержали нервы, а может, действительно что-то разглядели в трёх соснах, растущих в метрах восьмистах от нас, ближе к каналу. Именно по ним был открыт ураганный огонь. Туда же двинулся броневик, пока второй, прикрытый строениями, поддерживал атаку. Пулемётный огонь обстучал все шишки на соснах, а немцы не унимались, взрыхляя землю под деревьями. Настала очередь разозлить их окончательно.

– Бронебойщики, слушай мою команду! По бронемашине, прицельно, огонь!

Бойцы только и ждали команду. Лязгнули затворы, и холм окутался лёгким дымком. Всё же расстояние для ружей оказалось великовато. Одно-два попадания, надо полагать, и было, но серьёзного вреда броневику они не принесли. Дав задний ход, «Хорьх» стал отходить к руинам усадьбы, и, видимо уяснив, с какой стороны велась стрельба, повернув на высотку свою мелкую башенку, коротко огрызнулся.

– Отставить огонь!

«Вот скотство, – выругался про себя, – уж двести двадцать первый, где брони-то совсем ничего, как консервную банку должны были вскрыть».

– Литвиненко, ладно остальные, опыта маловато, но ты-то ас! Для тебя танк подбить, как два пальца… а броневик с первого выстрела остановить должен был.

– Да целился я. Он виляет, как сука перед случкой.

– А ты по наитию, представь, что ты его как будто верёвочкой зацепил. Давай!

Бах!

Младший сержант нажал на спусковой крючок, блеснув, гильза брызнула вверх, отлетая в сторону, выпуская из себя пороховой дымок, который не успел выдохнуться. Отражая крохотный зайчик, она остывала, но никто не обратил внимания на эту обыденность, потому что после выстрела броневик остановился в пятидесяти метрах от сарая, на окраине усадьбы, как раз возле стога с сеном. Скорее всего сам, но уж очень вовремя. Произошло это так неожиданно, что и сам стрелок не поверил своим глазам.

– Попал! Попал, бля. Товарищ командир, в окошко смотровое целился. Как вы и говорили, за поводок схватил, ветер почуял, пулю, словно рукой вёл. Ну, сучье племя, хрен вы теперь куда денетесь!

Слухи и легенды о необычайной меткости на пустом месте не рождаются. Знает история случаи и про сбитое с головы стрелой яблоко, и про надписи пулями на стене, и многое другое. Изначально всегда есть очевидец событий, а уж потом оно обрастает отсебятиной, гиперболу в пересказах принимают за безусловный факт, и вот, младший сержант Литвиненко может с полторы тысячи метров не только фашисту пулю в кочерыжку всадить, а ещё и броневик подбить. Пусть так, сейчас каждый чудесный случай надо преподносить таким образом, будто Красной Армии и впрямь кто-то свыше помогает. Потому что в горести отступлений простому солдату надеяться стало не на кого. Любую силу, готовую помочь тебе, надо как минимум не отталкивать. Поэтому внимательно посмотрев на Литвиненко, я вдруг указал пальцем на звездочку его пилотки, полыхнувшую рубиновым цветом.

– Удачу не спугни, видишь, звезда у тебя на голове сияет. Неспроста это, – переведя указательный палец на небо, – пометили тебя там…

Кто-то из находившихся рядом после моих слов тоже обратил внимание на блеск звёздочки. Как говорит наука психология, если кто-то заметил что-то и сказал об этом, то другой, с большой долей вероятности, подтвердит, дабы не выглядеть белой вороной. И если боец не разглядел случайного «зайчика» от гильзы, то сомневаться в сказанном командиром не стал, а соглашаясь, кивнул. В сознании же остальных красной нитью ляжет уверенность в том, что если и дрогнет рука, то там (хоть большевики и отрицают, но мы-то знаем), где положено, подправят. И если не ему, то Литвиненко уж точно. О том, насколько поднимается боевой дух в подразделении, где присутствует вот такой «герой», лучше всего говорят древние легенды.

Тем временем в развалинах усадьбы наметилось какое-то движение. Я было обрадовался – к атаке готовятся, но ошибся. От крайнего сарая в сторону города отъехал мотоциклист, а спустя несколько минут на дороге появилась повозка с термосами. То есть ни о каких ответных действиях немцы и не помышляли. Скоро начнёт темнеть, и все мои минные заграждения с утра потеряют половину значимости, так как ждать рассвета на этом холме смысла нет, обойдут с флангов и не спросят, как звали. Мне бы радоваться такому исходу событий, потому как спустя полчаса от усадьбы в небо взметнулись чёрные хвосты дыма фугасных турбореактивных снарядов. Взрывы сотрясли землю. Первый лёг с недолётом, второй ухнул уже на краю холма, а остальные два угодили прямо на позиции. Окоп, где разместилось подкрепление с сержантом, превратился в огромную воронку, слева от бруствера артиллеристов зияла ещё одна, и выставленное для стрельбы противотанковое ружьё теперь валялось метрах в десяти от него, превратившись в букву «Г», а из укрытия засыпанного землёй торчала нога бойца. Живых там не осталось ни одного человека. Взрывная волна схлопнула ямку в земле, так же легко, как это делают дети, играя в ладошки. Танкистам тоже досталось, но броня защитила от осколков, а песок из мешков, проникший во все щели, не более чем неприятность, по сравнению со смертью. Я, Литвиненко и Синяков уцелели по счастливой случайности – спустились к подножью за боеприпасами, где среди берёзок стоял грузовик с охранявшим его шофёром. В секунды наш и без того малый отряд лишился семерых, а потом немцы пошли в атаку. Маневрируя метрах в пятистах от высотки, пулемёты броневиков, длинными очередями прочесали казавшиеся им подозрительные места, после чего скупо постреливали, пока штурмовые группы обходили высотку с флангов. Подобравшись на расстояние последнего стремительного броска, по свистку, гранатометчики фашистов побежали в горку, готовя «колотушки», и потонули в огненном валу. Сработали минные заграждения с бутылками. Противник атаковал правильно, как и предписывала военная наука, однако не учёл нашего коварства. Огонь ещё бушевал на подступах, как танкисты точными выстрелами заставили замереть броневики, остальное довершили уже мы, ружейно-пулемётным огнём. Там, где мы поднимались на холм, через минное заграждение прорвались лишь четверо. Озлобленные лица из-под касок, тесаки на винтовках, немцы рвались отомстить за смерть своих товарищей, а мы за своих. Хоть бой вышел и скоротечный, но слишком уж жёстко у нас получилось. Ваня с ходу выпалил весь магазин и всё по ногам. Фашистов словно скосило серпом. Не кричат только мёртвые, а живые орут ещё как, и получивший ранение солдат больше всего думает о себе, стараясь остановить кровь, или хотя бы позвать санитара. Вид беспомощного противника, готового ещё секунду назад разорвать тебя – ужасен своей неестественностью, и пока не случилось чего-либо плохого, я добил немцев, так как бойцы хоть и обстрелянные, но планка сострадания у них ещё не опущена под сапоги. Два десятка гитлеровцев остались на поле, только Петренко этого показалось мало. По усадьбе ухнула пушка. Раз, другой, пока не вспыхнул стог сена, и от него не метнулись в сторону канала обезумевшие лошади. Окончательно разрушенные постройки потихоньку занимались огнём. Казалось, и гореть уже нечему, тем не менее сероватый дым стал набирать силу, и к пожарам кобринских предместий добавился ещё один.

На закате, похоронив убитых, Литвиненко с Синяковым пробежались до сожжённой усадьбы, на обратном пути осмотрев подбитые броневики. Сняли с них что смогли и заминировали, как я учил – бутылкой с гранатой. Вынесли они и не совсем привычный для себя трофей – фашистское знамя. Не воинский штандарт, за который немцы дрались не хуже русских, а бутафорский флаг, со свастикой в белом кругу. Хоть и с тяжёлыми для нас потерями закончился этот бой, но этот трофей символизировал победу, несмотря на то, что высотку надо было оставлять. Свой резерв везения мы исчерпали, и как ни тоскливо было на душе, в быстром темпе за час до полуночи оказались у хутора возле Перковичей. Три десятка километров дались тяжело. В Камене, Городце, Антополе, Вульке – везде, несмотря на ночь, на дорогу выходили люди. Не думаю, что сельчане поджидали немцев, никто из них не кричал вслед проклятия или радостно ухмылялся. Мы уходили, а они оставались один на один с жесточайшим на свете врагом.

Вознесенский ждал ночи и потому лежал в овражке спокойно, поджав ноги, горевшие нестерпимым зудом в задубевших портянках. Надо было выбираться, однако какая-то сила, утвердившаяся в спине куском железа, удерживала его на месте. Но не об этом он сейчас думал. Был он в таком состоянии, когда человек, наконец, доходит во всем, во всяком случае, в главном, что в первую очередь занимает его голову и сердце. Ясность мысли, которая не оставляла больше никаких сомнений, была выверенной как хронометр: револьвер с последним патроном выглядывал рукоятью из расстёгнутой кобуры; один раз нажать на курок – и ужасная своей несправедливостью жизнь закончится раз и навсегда. Из всех возможных вариантов вот этот если и не отвечает точно замыслу, то уж наверняка самый целесообразный. Все, что выпало на его долю, он воспринимал спокойно и готов был даже удивляться, отчего так много потратил времени даром. С женой и детьми перед их отъездом простился впопыхах – на службу спешил, родителям письмо всё никак написать не удавалось – опять служба, да мало ли чего хотел и не успел? Кабы знал, что всё так станется, многое бы переиначил. Только время вспять не обратить, а в остальном… хоть и понимал, что всего не предугадаешь, однако болела душа за батальон. Казалось, зная результат, дуболомы из штаба округа всё равно бы вели себя так же, распыляя оставшиеся в строю танки на ненужное и по прошествии двух дней боёв абсолютно абсурдное контрнаступление без поддержки с воздуха. Ясность эта сложилась у него именно после гибели Пуганова, от безысходности направившего танк на таран. За два дня угробить целую дивизию, что ж это за война такая?! Рано или поздно найдут виновных, и как водится, разберутся со всей строгостью. Но уже без него. Капитан Вознесенский останется на этом поле со своим батальоном. Ободок солнца моргнул в последний раз, скрываясь за горизонтом. Простите и прощайте.

Я иногда думаю, как несправедлива судьба к героям: врагов, которые пришли захватить чужую землю и поработить ее народ, хоронят по-человечески – кладбище турецкое, итальянское, польское, немецкое… а люди, которые защищают свою страну и гибнут в жесточайших боях, в большинстве своем остаются безымянными. Хорошо еще, если сохранятся свидетели или участники этих боев, тогда есть крохотный шанс, что кто-то из них расскажет, а может, через много лет и покажет то место, где быть памятнику.

Двадцать четвёртого июня двадцать вторая и тридцатая танковые дивизии совместно имели в общей сложности чуть больше двадцати танков и несколько бронемашин. Но порой как много зависит от умелых действий командиров. Полковники оказались талантливее генералов. Кононов и Богданов сумели остановить войска 47-го немецкого моторизированного корпуса генерала Лемельзена. Юго-восточнее Барановичей, на рубеже реки Щара не было убийственных контратак, но стали применяться танковые засады со всеми возможными элементами ПТО.

О судьбах людей, прошедших со мной эти пять дней, я знаю совсем немного. Поезд с жёнами комсостава благополучно достиг Минска. Танкисты вместе с Литвиненко и Синяковым добрались со мной до Барановичей, где мы расстались двадцать пятого июня. Бои их ожидали тяжелейшие, и живы ли они, одному Ему известно. Одно скажу, я знал, готовился, рассчитывал, старался не рисковать понапрасну – и еле выжил.

Декабрьским утром на окраине Ярославля в пошивочную мастерскую Арона, почти сорок лет известную в кругах деятелей культуры и вдвое меньше у среднего обкомовского звена, зашёл посетитель. Вёл он себя непринужденно, словно бывал в этом месте не раз и, судя по уверенным движениям в заставленном разнообразными предметами обихода коридоре, знал, где что должно находиться. Посетителя звали Отто. Это было его настоящее имя, и в документах на латвийского коммуниста, капитана войск НКВД, волей случая значилось тоже оно. В город немецкий агент-опознаватель прибыл неделю назад и с портным уже встречался дважды. В первый раз, передавая старику письмо от дочери с фотокарточкой, а во второй обозначив некую просьбу: сущий пустяк, организовать встречу с одним человечком.

Поздоровавшись со вставшим из-за стола хозяином, он без лишних слов положил на стул завёрнутый в грубую бумагу отрез шерстяной ткани, снял с себя портупею с командирским полушубком и, насвистывая под нос популярную мелодию шотландской песни, обработанной Дунаевским: «Злодейка акула дерзнула напасть на соседа кита», повесил верхнюю одежду на стоящую у двери вешалку вместе с шапкой. У закреплённого на стене в полный рост зеркала он задержался на минуту. Поправляя ремень, военный несколько раз оценивающим взглядом осмотрел ещё одного клиента, сидящего в самом углу, после чего широкими шагами подошёл к столу.

– Товарищ капитан, я достал пуговицы, – заискивающим голосом произнёс мастер, незаметно скрестив пальцы на правой руке.

– Почему посторонние? – сухо спросил военный.

– Это знакомый, – оправдываясь, тихим голосом ответил Арон, – навестить приехал.

– Документы у знакомого в порядке? Сейчас проверим.

Военный сделал шаг вперёд, а затем остановился, развернувшись вполоборота к портному, который стал что-то лепетать.

– Я вас умоляю, оставьте его в покое, – засуетился мастер, видя, как капитан довольно ухмыльнулся, – давайте материю посмотрим. Твид, очень достойный костюм выйдет…

Самым загадочным оставалось поведение гостя у портного, когда Отто (переговариваясь с мастером) потихоньку шёл к нему через комнату – он почему-то выглядел испуганным. Исходящий некой волной страх явственно было заметен даже по его фигуре, пока разговор переходил с одного на другое (какой лацкан и делать ли шлицы), его плечи сводились вперёд и вниз, пряча хилую грудь, а тощая шея старалась вжаться, лишь бы оказаться ниже. И когда их разделяло всего несколько шагов, капитан неуловимым движением, подобно бросающейся в атаку кобре, вдруг резко сократил расстояние.

– Как поживаете, гражданин Залкинд? – нависнув над стариком, произнёс военный. – Ничего не хотите сообщить о деятельности в Прилепово?

По напряжённой фигуре, да и по глазам Натана читался ужас. Он уже сожалел, что поддался на приглашение «заглянуть на огонёк», прикупить продовольственные карточки. Понимал, что дело нечисто, опыт подсказывал – быть осторожнее, но корысть и привычка жить чуточку лучше за счёт остальных взяли верх. Пришла расплата за всё. По одному тому, как его назвали и о чём спросили, можно было догадаться, что ничего хорошего в дальнейшем не последует, и старый революционер, бомбист и, как оказалось, трус – поплыл. Упав на колени, он заскулил:

– Не смог, простите, испугался. Меня бы… жить хочу, жить! – обнимая сапоги Отто. – Я старый, ну что вам стоит, я исчезну, отпустите!

Немец отшвырнул Натана, как нашкодившего кота, с каким-то пренебрежением, словно боясь испачкаться, но сделал это, не столько причиняя физическую боль, сколь морально унижая. Вышло это не намеренно, до последней минуты агент не был уверен, того ли человека привёл портной. Приметы и черты лица совпадали с полученным описанием, но всё же были сомнения. Не ожидал он, что клиент так быстро раскроется. Теперь же требовалось закрепить контакт.

– Комнату и два стула! Живо! – рявкнул Отто в сторону Арона.

Портной со швейным сантиметром на шее дёрнул за рычажок, и позади него приоткрылась потайная дверь, замаскированная под полку с фурнитурой. Убежище было старое, как сам дом, и хозяин в нём пережил не только октябрьский погром в девятьсот пятом году, грабежи в страшном восемнадцатом, но и тридцать пятый, когда экономический отдел ОГПУ прикрывал подпольные мастерские.

– Т-там… в-всё есть, что вы просили, – заикаясь, произнёс портной.

– Запри лавку, табличку повесь и жди наверху.

Отто за шкирку потащил Натана, и когда тот стал цепляться ногами за стол, с размаха отпустил ему подзатыльник. Удар вышел хлёстким, и Залкинд рухнул на пол. Случайность, как много плохих и хороших дел было отложено из-за нелепо сложившихся обстоятельств? Табурет, на который становились заказчики готового платья, имел на углах железные уголки, именно об одну из этих скоб и ударился головой Натан. Смерть наступила мгновенно.

– Гром и молнии! – хлопая по щекам Натана, кричал Отто. – Очнись, старик! Ты мне нужен живым, Арон, воды!

Тщетно, Залкинд лежал ничком на боку, с раскрытым ртом, обнажив безобразные, жёлтые от никотина зубы на так и не запотевшее зеркальце, поднесённое портным. Ни искусственное дыхание, ни массаж сердца не смогли вернуть его к жизни.

– Он не дышит, – словно извиняясь, произнёс склонившийся над телом портной, – а как же Сара?

– Не дышит? Проклятье! – выругался Отто.

– Как же Сара? Вы обещали отпустить её… что теперь будет?

– Заткнись, ублюдок! Твоя сука вместе с крысёнышами давно подохла! Да, да, ты не ослышался, сдохла в Бухенвальде. Или ты думал, что хлеб с маслом, предназначенный для наших детей, отдадут ей? Ты дурак!

– Она не сука, – Арон нащупал кольца ножниц, выглядывавшие из маленького карманчика передника, – я чувствовал, что что-то не так, чувствовал, ей просто не повезло оказаться у вас, – и с короткого замаха вонзил инструмент в шею Отто. – За тебя, дочка!

Глаза немца широко раскрылись, кровь брызнула фонтаном из разрезанной артерии, руки инстинктивно потянулись к горлу, и вместо слов послышалось шипение. Жил как гадюка, прячась под колодами, жаля исподтишка, и сдох, как ползучий гад, извиваясь в конвульсиях. Портной дождался, когда ноги лжекапитана перестали дёргаться, дошёл до двери и, подняв с пола тряпку, постелил её под головой немца, дабы окончательно не запачкать пол кровью. Что будет с ним в дальнейшем, он мог только догадываться, а вот его сыну в лавке ещё работать. К чему ему трудности?

Сергей Соболев, бригадир путевых обходчиков участка Ярославль-Главная – Уткино жил двумя жизнями. Одна из них была – чёрная, как снег возле угольных терминалов, тянувшаяся от смены к смене, и вследствие своей обыденности – скучной. А вторая – яркая, как цвет Юлькиной помады (певички-проститутки из ресторана) случающаяся редко, и благодаря этому очень притягательная; так как была не только полная страстей и романтики, к тому же тайная и в меру опасная, а ещё дававшая себя почувствовать Соболеву героем. И не случилось бы этой второй жизни, кабы не произошедшая в тридцать девятом встреча Сергея с той самой вокалисткой, именуемой в тесном кругу таких же «артистов» – «Жужей». Поддавшись на её обольщение, он попал в шумную компанию, где проиграл в карты не только получку, но и, сам того не понимая как, несколько тысяч рублей, одолженных им за столом. Долг пришлось отрабатывать, а потом ещё один заём, и началась вторая жизнь. Сегодня обходчик был связным, в назначенное время пришедшим на встречу с курьером в пивную на вокзале Ярославля. Отстояв в очереди и отпустив, как поступали завсегдатаи, пару острых, но не обидных выражений в адрес буфетчицы Люськи, вечно недоливающей на полтора пальца, зато не имевшей привычки разбавлять пиво, взял две кружки и разместился за крайним столиком у вешалки. Несмотря на жуткий холод, посетителей было много. Заходили знакомые машинисты из депо, кочегары, военные, в основном демобилизованные из госпиталя и случайные люди. Одним он кивал, на других не обращал внимания, попивая горьковатое пиво, и ждал. Был даже сержант, с патрульной повязкой на рукаве шинели, окинувший подозрительным взглядом кабак, и тут же выскочивший из прокуренного помещения на улицу. Соболев посмотрел на часы, выменянные им на бутылку самопальной водки у красноармейца с проходившего позавчера эшелона. Тот и другой тогда обманули друг друга: один спирт разбавил до уровня запаха, а второй спешащие каждые сутки на добрые полтора часа «котлы» спихнул. Вспомнив процесс обмена, обходчик усмехнулся, постучал ногтем по стеклу, отвёл минутную стрелку назад, прикинул, угадал ли со временем и стал заводить механизм. Несмотря на столь явный конфуз, Соболев был доволен, выставляя по любому поводу левую руку напоказ, хвастаясь. Водку выпил и забыл, а часы – вещь. За этими событиями кружки опустели, время встречи вышло и, едва дверь в очередной раз хлопнула, как крутившийся уже с минуту возле столика невзрачный мужичок вдруг произнёс:

– Раззява, червонец обронил! – тыча пальцем на смятую купюру под столом.

Это был условный сигнал для экстренной встречи на конспиративной квартире. Связной, не произнеся ни слова, наклонился, поднял деньги, поблагодарил доброго человека и вышел. В заведении недолго обсуждали дырявые руки обходчика, намекали на бесплатную выпивку по такому случаю и вскоре позабыли неинтересную историю, так как запахло спиртом. Кто-то имевший отношение к госпиталю принёс уворованное.

На улице под фонарём Соболев рассмотрел банкноту. В уголке купюры были написаны заглавные буквы, обозначающие улицу и цифры – номер дома с квартирой. За два прошедших года нелегальной деятельности это был шестой случай, когда ему самостоятельно приходилось отправляться для передачи шифровки. Обычно подобные действия были проверкой, включавшей в себя множество мероприятий, и Соболев их не боялся, но сегодня в его душе чувствовалась явная нервозность. Смерть агента-опознавателя не была рядовым случаем, и хотя всех подробностей он не знал, да и если честно, не интересовался, между тем пахло жареным, и только полный идиот мог этого не понимать. Но и не идти было нельзя. С отказниками расправлялись более чем жестоко. Не имея профессиональной подготовки, он тем не менее с приобретаемым опытом впитал в себя способность предчувствовать опасность; и эта появившаяся «чуйка» пудовой гирей удерживала его на месте, сигнализируя то тяжестью в животе, то ватными ногами, то липким страхом. Вскоре он вышел к улице Собинова, пропустил, прижавшись к стене в подворотне, быстро проехавшую чёрную «эмку», как-никак центр города и в этих домах живут не простые люди, отряхнул пальто и вскоре подошёл к дворнику, стоявшему как часовой с лопатой у запертой кованой решётки. Колоритная фигура в видавшем виды чёрном до пят тулупе с большим шалевым воротником, барашковой округлой шапке, которую раньше носили городовые, не иначе переданной по наследству отцом вместе с медалью «300-летия» и овчинных потёртых рукавицах, была более чем грозна. Если где советская власть и ущемила в правах работников метлы, то только не в «элитных» дворах Собиновки. Здесь как нигде понимали цену порядка, и дворник оставался фигурой значимой, по крайней мере, для таких как Соболев, он был сродни милиционеру: и задержать мог до выяснения, и в свисток свистнуть, после чего настоящие работники правопорядка разбираться не будут, так бока намнут, что мало не покажется.

– Чего надоть? – подозрительно посмотрев на работягу, через губу спросил дворник.

– Мне в шестую.

– Нет там никого. Иди отсель, – перехватывая лопату двумя руками, произнёс он, – пока по хребту не перетянул.

– Меня титан починить позвали. Чего сразу по хребту, – обиделся Соболев.

– А-а, так бы сразу и сказал. Тоды проходь, только лапы обстучи на решётке, не дай бог, наследишь в подъезде. – Сетуя в спину Соболеву: «Шестая, шестая… чистюли драные. Вечно у них с титаном не всё как у людей. Рубля лишний раз не подадут, жмоты. Ну, ничего, снесу я сегодня заявление на этого Чирикова, пущай разберутся, откуда у него уголь и на какие шиши кожный вечер гулянки закатывают? Тоды и посмотрим».

Слова ворчливого человека, разве можно на них обращать внимание? Можно было не обращать, кабы Соболев стряхнул налипший на обувь снег. Уважающий чужой труд рабочий выполнил бы просьбу дворника, но в ту минуту бригадир обходчиков жил по другим понятиям. Чирикова из шестой квартиры взяли на следующее утро. И всё бы закончилось ничем, если бы не найденная под скатертью обеденного стола фашистская листовка, обещающая всякие гарантии. Хозяин шестой квартиры мог побожиться, что не имеет к ней никакого отношения, но доказать непричастность не смог. Ещё бы, присутствующий в качестве понятого дворник сам постарался, подложив незаметно листок. Были и ещё улики, но всё больше косвенные. Мало ли людей в стране, живущих на хлебе и воде, откладывающих каждый рубль на чёрный день? Вот и насобирал труженик денежных знаков, на кои танк построить можно. Улики вместе с Чириковым переехали в соседний квартал, в казённый дом с зарешеченными окнами. И даже там сохранялся шанс на благополучный для шпиона исход. Вести дело начальника склада готовой продукции РТИ поставили молодого, еще ничем не проявившего себя следователя, интеллигентной внешности, тем не менее, по отзывам сослуживцев, весьма амбициозного, готового землю рыть, дабы отыскать кость. Была у чекистов надежда, что всё закончится малой кровью, и коллектив завода, вернее его руководство выступит с поручительством: оступился товарищ, накажем, проведём работу. Как бы то ни было, хотя на заводе отзывались о нём положительно, петиция запаздывала, и было на то объяснение. Оно подоспело перед началом третьей смены, когда на заводе смогли провести короткое собрание, но хода этому письму осмотрительный чекист не дал. За час до этого случайно оброненная на допросе при некотором физическом воздействии фраза о шпионаже и последствиях дала неожиданный результат. Чириков стал давать показания, и ближе к вечеру прошла волна арестов. Заявление «О взятии на поруки» так и осталось лежать в сейфе начальника следственного отдела, в особой папке.

В камеру угодил и Соболев. Яркая как цвет помады жизнь стала ещё и пахнуть. Не любили уголовники врагов народа, хотя, на мой взгляд, мало чем отличались от последних. Бывшего обходчика даже не надо было пугать на допросах, он сам стремился всё рассказать, лишь бы скорее оказаться в каком-нибудь лагере среди таких же, предателей Родины, а не с новыми «друзьями», играющих в карты на его части тела. Однако лагерь для Соболева был сродни привилегии, которую ещё требовалось заслужить. Старался он из-за всех сил, сообщая полезную информацию, и в итоге получил своё.

Через несколько дней после событий в Ярославле, ближе к шестнадцати часам, на стол Шмита легло донесение.

«Агент «Хитрый» при попытке допросить объекта «Фотограф» убит агентом «Портной». «Портной» сдался НКВД. Обстоятельства выясняю. Директор».

«Как не вовремя, – подумал Гюнтер, – и свидетеля отыскали, и даже всё подготовили к его эвакуации, и такой конфуз. А ведь полученные данные от Дистергефта по японцу не просто подтвердились, так ещё и вызвали ряд вопросов, на которые пришлось отвечать. Жаль, не имел возможности видеть их постные рожи, ссылаясь на старую агентуру. Теперь же их сарказм будет обоснован. Одно хорошо, я сделал всё от меня зависящее». Подняв трубку телефона, он приказал секретарю:

– Зигфрида ко мне к девятнадцати часам.

Пока оставалось время, Шмит переписал на бумагу переведённый Петером снимок из последней страницы дневника экспедиции. Так совпало, что шифрограмма и приезд шурина произошёл почти в одно время. В видениях русского упоминались нефтяные вышки Эмлиххайма, но в Нижней Саксонии нефти не было, однако после событий в Тихом океане Гюнтер уже не сомневался, что рано или поздно её там отыщут. А вот уже с таким предсказанием, после некоторых мероприятий, он смело мог выехать в Берлин. Если разбираться с вопросом о прорицателях, то их в фатерлянде было великое множество. Но одно дело, когда тебе с умным видом, ссылаясь на звёзды, рассказывают о семейных делах: мальчик или девочка родится в ближайшее время – и всё сбывается; и совсем другое, когда дело касается интересов государства. По крайней мере, на памяти Шмита, не было ни одного, сумевшего предсказать месторождение полезных ископаемых. Для начала он решил прощупать настроение финансовых воротил, подготовив несколько писем в наиболее влиятельнее компании рейха, а затем выбрать самый перспективный для себя ответ. Собственная нефть нужна стране и она её получит в любом случае, но и себя любимого забывать не стоит. После войны большинство военных станут обузой, так что прибавку к пенсии нужно зарабатывать сейчас, пока есть такая возможность. Да и о приданом дочерям не грех подумать, через пару-тройку лет они покинут родительский дом, и было бы правильным, вопреки рекомендациям Геббельса, обеспечить их будущее.

Вскоре бумажная работа была закончена. Отложив деловые письма в секретер, поверх стола с хлопком легла чёрная папка, там покоилось сообщение непосредственно Канарису. Если шеф заинтересуется, то вызовет к себе, а нет – никто потом не посмеет его упрекнуть в небрежении конторой. В это время зазвонил телефон.

– Господин гауптман, – говорил секретарь, – девятнадцать ровно. Лейтенант ожидает в приёмной.

– Пусть войдёт, и приготовьте нам кофе, и всё, что в корзинке, которую оставил профессор.

Беседа двух офицеров абвера выглядела куда более чем обязывающей по службе. Вбитые в немецкие головы с детских лет правила субординации, безусловно, действовали, тем не менее, даже при всём при этом, общение оставалось дружеским. Выслушав краткий доклад, Гюнтер пригласил подчинённого присесть, а спустя минуту в кабинет вошёл секретарь. Помимо кофейника, на подносе появились пирожные меренги, переиначенные французами в безе, на столе сигары и пузатенькая бутылочка коньяка. Но всё это было прелюдия к более важному разговору. Брат жены Зигфрида Бертольд Байц занимал должность исполнительного директора в компании «Карпатен-ойл» и имел выход на некоторых влиятельных людей рейха в нефтяном бизнесе. Сейчас он находился в Бориславле, и Гюнтер предложил лейтенанту отправиться в Галицию, дабы убедить родственника передать несколько писем конкретным адресатам. Естественно, пообещав в случае успешного завершения дела определённые привилегии. Он даже посвятил своего заместителя в некоторые тайны, дающие богатую пищу для размышлений, и теперь обсуждал с ним загадки истории. В принципе, он бы и сам мог передать эти письма, но одно дело, когда ты получаешь, пусть и интересное предложение, но от незнакомого человека, и совсем другое, когда это письмо принесёт надёжный и проверенный друг. В деловом мире это называется «письмо с рекомендацией». Оно не даёт страховой полис от риска, просто принято понимать, что мошенничества или каких-либо неожиданностей в поданном предложении не будет. Единственное, о чём не догадывался Гюнтер, так это то, что с недавних пор им заинтересовалась некая далёкая от абвера служба, и копия послания попадёт в один из столичных домов района Далем, по улице Брудерштрассе, а затем будет передана доктору Герберту Янкуну, так как всего два слова: «Древний артефакт» станут решающими во всей этой истории. А пока всё шло по тому плану, который Шмит признал наиболее удачным для своей затеи.

– Бога нет?! – возмутилась Евдокия. – Скажут тож. Это для кого как, а я вон, – доливая масло в лампадку, – своих икон так и не дала комсомольцам трогать. Варька-егоза хотела было выбросить, а я – не тронь! Смотри, ещё от бабки достались: «Пречистая дева», вот «Егорий Победоносец». А это, – шепотом, боясь, что ещё кто-то услышит, – с письменами на полях (икона старообрядцев), «Тайная вечеря». У нас, когда граф останавливался, долго её рассматривал, думаю, молился про себя.

За разговором время пролетело незаметно. Завтра тридцать первое число и кровавый сорок первый год закончит своё существование вместе с последней страничкой отрывного календаря, висевшего на стене рядом с иконами. Ещё вчера я и Дистергефт были в Смоленске, а сейчас мы сидели в гостях у Афанасия, угощаясь рябиновой настойкой, хрустя солёными рыжиками, перебирая разносолами и ведя беседы обо всём. И стоило же, обратив внимание на образа, ляпнуть Петеру избитую фразу по поводу «опиума для народа». Зря он это сделал. Не следует спорить учёному с истинно верующим человеком, ни к чему это. Евдокия, может, и не знакомилась с Писанием, зато твёрдо стоит на своей позиции, потому как родители так учили и жить так легче. Кому в её возрасте, с тоской перебирая воспоминания о прошлом, на судьбу горькую пожалуешься? То-то же.

– Крепкая у тебя настойка, Афанасий, – похвалил я, стараясь сменить тему разговора, – аж ноги не идут.

– А тож! – согласился дед, отправляя в рот щепоть квашеной капусты. – Рябиновка не самогон какой-нибудь. Первого морозца ждать надо, чтоб ягодку прихватило, и только тогда настойку делать можно. Сейчас, поди, и не знают таких секретов. Особенно городские, а? Как оно там? В Смоленске?

В избе на минуту наступила тишина. Вроде недавно шутили, потом спорили, однако разговор неуклонно вливался в неспокойное русло, и как назло, сейчас затронули серьёзную вещь, о которой и говорить не хочется; так как не вяжутся мои мысли на фоне массивного стола, застеленного скатертью с вышивкой, где в центре покоится чугунок с растрескавшейся картошкой.

– Голод, – одним словом охарактеризовал я общие впечатления, оставшиеся в моей памяти, после пустынных улиц города, в котором пропали все собаки.

– Везде голодно, – нехотя произнёс Афанасий, – Янек на днях в Барсуки ездил, такого рассказывал, – дожевывая без аппетита, – так и я вам скажу: если в деревне жрать стало неча, то в городе и подавно шаром покати буде. А ведь районный элеватор-то под самую горловину хлебушком забит.

– Разве в Германию зерно не увезли? – удивлённо спросил я.

Дед отрицательно покачал головой.

– Увезли, увезли, – подтвердила мои слова Евдокия и тут же оговорилась: – Да только, видать, не то. Весь урожай на месте. Бабы врать не будут.

– Не может быть, – утвердительно возразил я, – из Стодолища в начале декабря эшелон ушёл, своими глазами бумагу видел. Тресту, на сбор которой поголовно всех баб сгоняли, спустя неделю вывезли. Из Починка шестого числа последние вагоны ушли. А по поводу полных закромов, так это специально дезинформацию распространяют. Мол, пусть люди думают, что всё в порядке. Сейчас фашист своё истинное рыло во всей красе покажет. Не нужно Гитлеру, чтобы русский мужик здесь жил.

– Да говорю вам, – Афанасий привстал из-за стола, – весь элеватор полон зерна.

История с зернохранилищем в действительности была мутной. Всё же не все архивы сохранились, и отследить маршрут железнодорожного состава просто не представлялось возможным. Да мало ли что с ним могло случиться: с рельсов сошёл, загорелся по дороге, перенаправили внезапно с запада на восток или наоборот. А может, и впрямь стоит где-нибудь до сих пор в тупике под шапкой снега, дожидаясь паровоза или бюргера-спекулянта с пачкой ассигнаций, готового продать хлеб румынам. То есть нужны были подтверждённые сведения, без которых все разговоры за столом так и останутся ими. Хотя и принято считать немцев педантичными и чистоплотными в бумажной кухне, не отрицаю, документы ведут – комар носа не подточит, только вот… Погрузочные накладные, сохранившиеся в архиве Смоленска, если не предположить, что изначально были фальшивкой, в точности указывали на огромный амбарный замок, нависший на крепкой двери, за которой гулял лишь ветер. Да и товаротранспортная декларация продовольственной команды, сдавшая груз под роспись, подтверждала мои слова, но был один нюанс: в рейхе зерно Починковского района на протяжении всего времени оккупации никто не получал, вернее, я не нашёл никакого подтверждения. И объяснение этому было простое – поля отдавались под лён и картофель, как при советской власти, так и после неё. Зерновые не дотягивали и до десяти процентов общего урожая, на которые никто и рта не разевал, а немцы в точности выполняли колхозные планы, не придумав ничего нового. Да и зачем измышлять, коли всё работало как часы. Вот и получалось, что мог ошибаться я, а Афанасий был прав.

– Дед, а Янек может в Стодолище съездить, своими глазами на зерно посмотреть?

– Может, только к элеватору он не проедет. Там германец дорогу перекрыл, пост поставили.

– А объехать? Неужели дорожки обходной нет?

– Могёт быть, и есть, – размеренно произнёс дед. – Не может такого быть, чтоб русский человек путь в обход не проторил. Вот только стоит ли его искать?

– То есть?

– У Фроськи свояк на току работает. Приметный парень, руки правой по локоть нет. Его и треба расспросить.

– Афанасий, а Фрося это кто? – запутавшись в именах, спросил я.

– Тю ты! Фроська сестра Тимофея, это тот, что когда-то возле Симки отирался.

Дед вкратце, с небольшими подробностями, без которых ни один разговор у сельчан не считается за повествование, поведал о знакомых, их родственниках, как ближних, так и дальних, затронув чуть не половину жителей Стодолища. И лишь в конце, мимоходом рассказал о муже сестры Ефросиньи. «Парень» в свои пятьдесят с хвостиком был приметным отнюдь не из-за руки, потерянной в лихой кавалерийской атаке под Ярославицами. Героев и инвалидов в те времена в смоленских землях было множество. Отличался он от остальных тем, что, не скрывая, носил награду, полученную от самого Келлера, и якобы имел бумажку, с разрешением на георгиевский крест от Будённого. А стало быть, мужичок тот был жизнью тёртый и разума не лишённый, раз озаботился документом. Тут же мы определились, как станем действовать. Понятно, во все подробности я никого из присутствующих не посвящал, а лишь уточнил те детали, которые касались только определённого дела. Мне было нужно подтверждение.

Пятого числа Янек отправился в Стодолище на санях, но не по дороге за три десятка вёрст, а напрямую, через Хохловку. Ехал открыто, никого не сторожась, имея за пазухой серьёзный «аусвайс», подписанный комендантом Хиславичей. К полудню он добрался до места, отыскал нужный дом, передал привет с гостинцами и стал ждать, когда появится однорукий. Ближе к вечеру того же дня состоялась их встреча. Хотя рекомендация Афанасия и была надёжной, однако поляку пришлось рассказать и про себя, и про Прилепово, и про хутор, на котором гостил с дочерью. Особенно наводила разговор Фрося, выпытывая мельчайшие подробности. Известное дело, Янек рассуждал, сообразуясь со своими понятиями, отчего разговор несколько раз доходил до конфликта. Но обошлось, пригодилось в беседе то, что видел сам, своими глазами, не лишним оказалось и услышанное от людей, хотя в последнее время Янек их сторонился по некоторым причинам; в частности, с интересом, слушали о разграбленном грузовике с тёплыми вещами и о поражении вермахта под Москвой. Словом, внимание к поляку было особенное. Да и гостинцы изрядно способствовали, несмотря на то, что завёрнуты некоторые были в советские газеты, о чём приезжий и не знал. Да и кто поначалу обратит внимание на обёртку, когда выглядывает запечатанное сургучом горлышко ещё довоенной? Это потом будет оценено по достоинству, когда Янека восприняли как своего. Через день поляк благополучно уехал, везя с собой не только плёнку с отснятыми видами зернохранилища, а ещё четыре мешка ржи, выменянные у немцев на сигареты. Вот вам и «орднунг унд арбайтен». Самая настоящая мафия заправляла на элеваторе. Янек своими глазами видел, как добротно одетые гражданские сновали промеж грузящихся машин, разговаривая и по-румынски, и по-немецки, и по-польски, умело вставляя русские слова, обращаясь к грузчикам. На неподвижно сидящих на невесть где взятых автомобильных диванах, составленных буквой «П» вокруг костра, будто вылепленных из воска, державших меж колен винтовки с примкнутыми штыками охранников никто и внимания не обращал. Словно и не было их там. И лишь когда очередной грузовик подъезжал к шлагбауму, к кабине водителя вальяжно подходил гефрайтер, забирая картонку-пропуск, чтобы исчезнуть в караульной будке, кто-нибудь из сидящих у огня лениво поворачивал голову, провожая покачивающийся бортами траккер с зерном. Да и то не всегда.

У меня из головы не выходило услышанное от Янека про стодолищенские дела. Важно было уяснить, что произошло на элеваторе и чем руководствуется его начальник, когда у него под носом творятся такие дела. Я прикидывал в голове все возможные варианты, которые хотя бы в какой-то мере проливали свет на это, и пришёл к странной, но утешительной мысли, которая казалась приемлемой, может, потому, что была наивной по своей сути. Единственный минус в ней, что обусловлена она была подсознательным желанием – хотелось, чтобы действительно было так. Начальник элеватора был уголовник, причём не слишком дружный с головой, либо криминальный гений. Исходя из тех соображений, что подобные действия не могут долго оставаться вне поля компетентных органов, оставалось ожидать скорейшей развязки. Ведь неспроста там чуть ли не конвейер по вывозу устроили, будто потоп завтра. И это в то время, когда каждая грузовая машина на учёте. Что бы я предпринял, окажись на месте вороватого чиновника, продавшего большую часть зерна? Элементарно – устроил бы грандиозный пожар. Только так можно списать все убытки, ибо огонь на элеваторах гость хоть и не частый, однако регулярный, если не соблюдаются меры предосторожности. Известно, что для взрыва зерновой пыли достаточно температуры, даваемой обыкновенным окурком. А там и до открытого пламени рукой подать. В огне многое гибнет, но не всё. Как минимум фигуранты дела остаются, те, кто на должности принеси-подай, посторожи, выпиши. Не вдаваясь в различные формы ухищрений, в большинстве случаев подобные осложнения решаются радикальным способом: нет человека – нет проблем. И если сопоставить порядок выполнения поставленной цели, то оптимальное решение вырисовывается и вовсе тривиальное. Очень скоро на зернохранилище будет совершено нападение «партизан». Будут ли это объединённые в банду спекулянты или ещё кто-нибудь, значения не имеет. В моей реальной истории настоящие партизаны к стодолищенскому элеватору и близко не подходили, за неимением таковых в то время и в том месте. Единицы из подполья уцелели после бойни второго ноября в посёлке Красное Знамя. Тем не менее какая-то заварушка в январе сорок второго года была, после чего на протяжении двух недель там ошивался карательный взвод и сновали гестаповцы. Стало быть, можно предположить, что на днях в районе элеватора стоило ожидать каких-либо событий. Вот только какую выгоду от всего этого можно было заиметь? Ценный продукт уходит незнамо куда, местные голодают, а кучка оккупантов набивает кошельки. И думал бы я ещё долго, если бы коррективу не внёс Савелий Силантьевич. В день возвращения Янека из разведкомандировки в Прилепово наведался бывший страховой инспектор райфо Стодолищенского райисполкома, некий Кузнецов. Правда теперь он представлял ещё и сельхозкомендатуру района, являясь заместителем шефа-агронома, однако цель его визита была сугубо сродни его прежней деятельности. Фашистский холуй страховал дома, живность и всякое имущество, вплоть до старых граблей, как требовал новый закон. Только вот Савелий был не лыком шит, и в отличие от руководителей большинства деревень, на подобную «замануху» не клюнул, предъявив агенту ворох документов с разнообразными печатями, причём от Смоленской страховой конторы. Кузнецов для вида уткнулся в бумажки, что-то посмотрел, скривился и сделал прилеповскому старосте предложение. Не абы какое, а самое что ни на есть серьёзное. К сожалению, страховой инспектор был «в теме» своего бизнеса и выявил не только несоответствие подписей, но и указал на пару фамилий, которые эту подпись поставить никак не могли, если только из небесной канцелярии. Несмотря на явный подлог документов, именно эта «липа» и послужила к продолжению разговора. То ли Кузнецов почувствовал родственную душу в Савелии Силантьевиче, то ли усмотрел в нём прожжённого мошенника, не ясно, но одно он понял точно, собеседник перед ним не просто бережливый, а ужасно жадный до денег. Если отсеять сопутствующую его витиеватому монологу чепуху, то суть заключалась в следующем: восстановить прежний порядок на местах. Понятие «порядка» у Кузнецова было весьма странным; безразлично ему было, какая власть на дворе, лишь бы не мешала. Впрочем, сегодняшнее положение дел бывшего страхового агента устраивало меньше, нежели полгода назад. Ему приходилось слоняться по округе и видеть, как всё, с чего он раньше получал доход, теперь в большинстве своём уходило мимо. И виной тому союз двух НТСовцев, приехавших на чужую делянку, а именно шефа-агронома с начальником сельхозкомендатуры Стодолища. Всего-то требовалось слегка припугнуть одного из них, а лучше двоих сразу. А дабы подчеркнуть серьёзность слов своих, за работу Кузнецов был готов «отслюнявить» десять тысяч рублей. На вопрос, откуда у скромного чиновника при окладе восемьдесят пфеннигов в час в наличии такая сумма, Силантьевич ответа не получил. Лишь в процессе разнообразных наводящих вопросов сумел догадаться по намёкам о некой давнишней организации, не иначе как криминального порядка. Основой в затее фашистского холуя было то, чтобы на стороне обиженных местных участвовала нейтральная авторитетная сила. И если посмотреть по округе, то Прилеповский отряд самообороны подходит для этой цели как никакой другой. Во-первых, из-за своей малочисленности. Двенадцать бойцов легко растворятся в любой деревеньке или лесочке и так же легко соберутся в нужное время, не привлекая излишнего внимания. Во-вторых, из-за выполняемых функций по охране моста, подразделение больше нигде не задействовано, и, по мнению Кузнецова, имеющее возможность совершить небольшой вояж в течение суток, так сказать, без отрыва от производства. Наконец, в-третьих, отряд, по сути приписываемый к комендатуре Хиславичей, на деле являлся узаконенным вооружённым формированием самого села, и его легитимность определялась исключительно командиром. Со временем это будет исправлено, а пока, вплоть до весны сорок второго, небольшие населённые пункты будут существовать именно таким образом. Простился Савелий Силантьевич с Кузнецовым сухо. Ответа не дал, но и не отказал сразу, пообещав подумать. Бывший страховой инспектор подался на юг, окучивать Лызки, с прицелом заглянуть через пару дней в Прилепово. Так что к этому времени мы должны были что-нибудь измыслить.

Четырнадцатого января к окраине Стодолища подъезжал немецкий грузовик, и вместо того, чтобы следовать дальше к населённому пункту, свернул влево, на заброшенную дорогу к старому смолокуренно-скипидарному заводу. Хотя от завода фактически осталось только название, по одноимённо протекающей речке Жадовня, так как уже лет десять там не было ни ретортных печей, ни чугунных котлов, ни даже коленчатого холодильника, которого, казалось бы, невозможно демонтировать; тем не менее с недавних пор оно стало на слуху у определённой группы лиц. Причиной подобной заинтересованности оказался сарай для смолы и скипидара, построенный четверть века назад и как выяснилось, не утративший за прошедшее время всех своих функций как склад. Машина обогнула холм, скрывающий строение со стороны главной дороги, углубилась через редколесье молоденьких берёзок, растущих по обочинам, и вскоре притормозила возле деревянного строения, зарывшегося в снегу чуть ли не по самую крышу. Рядом с ним, в метрах двадцати стоял ещё один дом, здание бывшей конторы, из трубы которого вился лёгкий дымок. Тут же возле грузовика показалась фигура человека, с цигаркой в зубах, одетого в овчинный тулуп с изуродованной винтовкой в руках и сразу же исчезла. Спустя минуту на том же месте появился ещё один человек, явно не простой охранник, одетый уже не в пример предыдущему в добротную шубу и шапку из бобра. Он приветливо махнул рукой, как бы приглашая гостей к себе. Пассажирская дверь кабины распахнулась, и навстречу человеку в шубе выскочил Кузнецов.

– Привет, Кузя. Всё привёз?

– Как договаривались, – ответил Кузнецов, – можно выгружать.

– Жумгаря жахнешь?

– Не откажусь, но чуть позже, – указывая рукой на тентованный борт, – сначала мясо, потом консервы и спирт. Ближе к кабине тюки с мехами.

– Тоды иди, обскажешь корифею, как всё вышло, а я тут сам разберусь. Эй! Кот, Аспид, Лещ, харэ лататься. Быстро сюда!

Кузнецов зашёл в избу, повесил на гвоздь пальто с меховой подстёжкой, поверх примостил шарф с шапкой, подхватил саквояж и, пройдя коридор, увидел через раскрытую дверь своего непосредственного начальника. С глубокими залысинами, аккуратной седоватой бородкой и неизменным пенсне на носу, дедок восседал за добротным столом из светлого ореха и что-то писал.

– Присаживайся, Костя, – ласковым голосом, буквально пропел глава сельхозкомендатуры Стодолища, не отрываясь от письма.

– Спасибо, дядя.

– Как прошло твоё путешествие, – вытирая перо от чернил, – слышал, в Хиславичах не всё получилось?

– Можно и так сказать, твой лялешник подогнал какую-то липу, а не документы. Евреи отказались их покупать. В остальном же всё по плану.

– Жаль, их всё равно ликвидируют, а так, глядишь, и поделились бы с нами кое-чем. Тем не менее, пока осталось время, продолжай этим заниматься. Я попрошу Долермана, чтобы он устроил акцию. Может, смерть пары десятков подстегнёт этих жидов, как думаешь?

– Скорее всего, какой-то толк и выйдет, но, дядя, наши «аусвайсы» никуда не годны. Я смог продать не больше дюжины, и то из-за того, что некоторые помнят меня по прежней работе и доверяют. Нужна типографская печать на бланках, как у прилеповцев, а не эта подделка. Чтоб ты знал, кто-то уже собирает урожай на этой ниве. Я своими глазами видел, правда, не пропуска, а страховые полисы, но одно от другого не далеко.

– Тем более надо поспешить. Идея не нова и участников достаточно, черти их побери. Кстати, о Прилепово. Что тебе ответил этот Савелий?

– Сказал, что ему надо подумать. Десять тысяч его не впечатлили. По-моему, он из той породы людей, которые предпочитают один раз увидеть, чем сто раз услышать.

– Ты объяснил ситуацию, как я и просил?

– Да.

– Подумать, подумать, – пробурчал под нос НТСовец, – не впечатлили, говоришь? Сделаешь так, привезёшь его доверенного человека сюда. Покажешь склад с продуктами, пообещаешь пристроить к чёрному рынку и получать долю. Я наводил справки, человек он серьёзный и решительный. Значит, и мы к нему со всей серьёзностью подойдём. После успеха с элеватором меня переведут в Смоленск, а там и возможностей больше и деньги совершенно другие. Смекнул, кого я с собой возьму?

Кузнецов кивнул в ответ головой и стал доставать из раскрытого саквояжа монеты – плата за пропуска. Каждая бумажка: персональное удостоверение, специальное удостоверение, пропуск и справка из местной управы – по золотому кругляшку. У кого не было монет или предпочитали сохранить до худших времён, отдавали кольцами, цепочками, даже зубными коронками. Кому, как ни страховому агенту знать о зажиточных клиентах? Лившицы, Смушлёвы, Гиршовы и прочие; все были на карандаше. Знал он также, и как летом прошлого года они скупали по дешёвке любые вещи у проходивших беженцев, а посему в душе находил своим поступкам оправдания (ведь за фальшивый документ – расстрел и виной этому он). Хотя буквально неделю назад, в минуту слабости, в постели с кареглазой вдовой он поймал себя на том, что его деятельность сродни какой-то мести за весь русский народ, безжалостно обманываемый на протяжении многих столетий. Но однажды, копнув себя глубже, понял, что банально упивается исключительно личной местью, к тому продавцу орехов, который двадцать лет тому назад обсчитал маленького мальчика. И будь на его месте армянин, узбек либо поляк, то весь его гнев обратился бы на их нацию. Правда Кузнецову не понравилась, и, воспользовавшись универсальным лекарством, он заглушил её, а протрезвившись, уже и не задумывался. Зато потом, с каждым проданным либо, как тогда, обменянным на женскую ласку фальшивым документом, крепла договорённость со своей совестью, и снова всё становилось просто и понятно. Впрочем, как и раньше.

– Тридцать две, – произнёс Кузнецов, передвигая по столу бумажные свёртки, – ещё столовое серебро, оно в грузовике, и несколько камней, – развязывая бархатный мешочек.

– Камни? Ну-ка, ну-ка, – потребовал дедок, – это за какие заслуги?

– Я пообещал вывезти в безопасное место из гетто нескольких женщин с детьми.

– Ха-ха-ха! В безопасное? Это на кладбище, что ли?

– Дядя, я обещал.

– Не горячись! Как провернём дело, вывезешь. Я помогу. Ха-ха-ха, насмешил.

Достав из стола увеличительное стекло, дедок тщательным образом стал изучать бриллианты. Те, что были размером с рисовое зёрнышко, он вскоре аккуратно ссыпал обратно, а вот на последнем, величиной с горошину, остановил своё внимание. К своему сожалению, экспертом он никогда не был, да и в Лондоне, где такие знания давали, он прожил всего лишь год, и постичь мастерство геммологов явно бы не успел. Однако кое-что в своей жизни видел, кое-чему охотно научился, и своих представлений об исследуемом предмете оказалось достаточно, чтобы оценить приблизительную стоимость камня. Человеческую жизнь он точно стоил. Вот только реноме непримиримого борца с инородцами оказывалось под угрозой, да и бог с ним. Зато какие перспективы могли открыться на новом поприще? И как он раньше не сообразил, ведь золотое дно подсказал племянничек. Вывезти несколько семей, обеспечить им видимую безопасность, а потом еврейская молва создаст ему такую репутацию, что золото и драгоценности сами поплывут в лапы. Вернее, не ему, а недалёкому Костеньке; случись что, его голова полезет в петлю, а материальные ценности при любом раскладе останутся в надёжном месте.

– Костенька, мальчик мой, я весьма доволен тобой. Мужчина должен держать данное слово. Сегодня отдыхай, а завтра с утра в Прилепово, договорись обо всём. Оттуда поедешь в Хиславичи, передашь Долерману письмо и заберёшь с собой одну женщину и одного ребёнка, из тех, что обещал вывезти.

– Я обещал двух женщин и шестерых детей.

– Ты возьмёшь с собой столько, сколько я тебе назвал, и никогда не смей меня перебивать!

Если птица похожа на утку, ходит вразвалку и крякает, то это, скорее всего, утка (англ.).

Маленький завтрак (фр.).

Бела Кун и Розалия Залкинд творили в Крыму настоящие зверства. Только число расстрелянных официально определялось в 56 тыс. человек.

пос. Хиславичи входил в Белорутенский генеральный округ с главным округом г. Смоленск. В момент описываемых событий граница округа включала только западную часть области. Письма отправляли, а посылки и бандероли принимали только с индексом.

Согласно Закону об обязательной военной службе от 1925 г., устанавливался ежегодный призыв в армию. В армию не призывали лиц эксплуататорских классов (детей бывших дворян, купцов, офицеров старой армии, священников, фабрикантов), казаков, кулаков.

Ты должен больше беречь себя, Михаэль. Это тебе не Европа (нем.).

Пьяница (нем.).

Стой, руки вверх, стой, застрелю (фин.).

Тихо, тихо, русский (фин.).

Бес (фин.).

Назад! (фин.).

Приятного аппетита (нем.).

152-мм гаубица Виккерса образца 1916 года.

Страшно? (нем.).