© Черепанов В.В., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Его звали Сальвадор. Он пришел в город босиком, и ноги его были содраны в кровь. Он говорил всем, что ищет работу, готов взяться за любое дело, но каждый при одном только взгляде на него понимал, что пришелец выглядит как человек, находящийся в бегах.

Сальвадор Альваренга шел шесть дней по камням вдоль побережья Мексики, пока не достиг городка под названием Коста-Асуль. Из вещей с собой у него был только небольшой рюкзак, а одежда была изорвана в клочья. Очутившись осенью 2008 года в Коста-Асуль, Альваренга почувствовал, как у него гора упала с плеч. Мангровые болота, простиравшиеся вокруг кукурузные поля, шум океанского прибоя и уютная лагуна, закрытая со всех сторон от штормов и ветров, — все это напомнило путешественнику его родной Сальвадор, но в отличие от родины здесь его никто не хотел убить. В деревушке на берегу проживало всего лишь несколько сотен человек, но зато она была густо населена стаями перелетных птиц, которые ежегодно совершали путешествие длиной в 2000 миль, отправляясь на юг из Калифорнии. Тысячи морских черепах приплывали сюда, чтобы отложить яйца в песок, а вылупившиеся черепашата мигрировали на большие расстояния (некоторые проплывали до 12 000 миль, путешествуя через весь Тихий океан до побережья Китая). Коста-Асуль представлял собой нечто среднее между райским уголком для любителей экотуризма и американским Диким Западом, где беззаконие было частью повседневной жизни. В ОБЩЕМ, ЭТО БЫЛО ИДЕАЛЬНОЕ МЕСТО ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА, ЖЕЛАЮЩЕГО ЗАБЫТЬ СВОЕ ПРОШЛОЕ И НАЧАТЬ ЖИЗНЬ С ЧИСТОГО ЛИСТА.

Улыбчивый, круглолицый и светлокожий Альваренга, готовый прийти на помощь любому, прибыл в городок без визы и разрешения на работу. Он выдавал себя за мексиканца и пылко это отстаивал, если кому-то приходило в голову сомневаться в его словах. Как-то раз его остановил полицейский патруль, заподозрив в нем иностранца, и Альваренга тотчас же принялся распевать национальный гимн Мексики:

У Альваренги был скверный голос, он ужасно фальшивил, а от переизбытка самоуверенности исполнение становилось только еще хуже. Но певец демонстрировал такую пламенную гордость за свою страну, что удовлетворенные искренностью, которой было переполнено импровизированное представление бродяги, полицейские отпустили его.

Коста-Асуль, богом забытый городок, расположенный в штате Чьяпас, считается одним из самых бедных в Мексике. Через него идет поток эмигрантов, которые, впрочем, не задерживаются здесь, продолжают свое путешествие дальше на север, к границе Соединенных Штатов. Мало кто из новоприбывших смог хорошо устроиться и поймать удачу за хвост в условиях разбитой и еле держащейся на ногах местной экономики, но тридцатилетний Альваренга не интересовался тем, что происходило на земле. Его взгляд был устремлен в сторону океана, куда он смотрел с тех пор, как ему исполнилось одиннадцать. Тогда он вместе с друзьями, бросив школу, удрал на побережье, чтобы жить вольной жизнью на пляжах Сальвадора. Коста-Асуль был хорошим местом для него, но не как дом, а, скорее, как место постоянной дислокации. Отсюда можно будет отправляться в море и совершать многодневные путешествия к богатейшим рыбным угодьям, какие только можно сыскать вдоль разграбленного побережья Мексики в ее разоренных экосистемах.

Коста-Асуль был защищен от гнева океанских штормов островом длиной в несколько миль, который образовывал естественную лагуну, и окружен чащей труднопроходимых мангровых лесов, не знавших звука топора. Он изобиловал живописными пейзажами, достойными занять почетное место на рекламном постере или почтовой открытке. Здесь ходили длинные косяки рыб, осознававшие всю фатальность своего существования, только когда им в бок вонзался острый, как нож, клюв голубой цапли или когда они попадали в челюсти крокодила. Как и перелетных птиц, Альваренгу привлекала эта лагуна, защищенная от всех ветров и невзгод, прежде всего обилием рыбы, которую можно было ловить чуть ли не руками. Издалека залив искрился и сверкал, как драгоценный камень. В то время как на берегу ревели яростные шторма, не затихавшие порой неделями, мангровые джунгли смягчали нрав стихии и защищали местное сообщество от гнева небес. Подобно тому, как в самом центре тайфуна образуется совершенно тихая и безветренная область, так и Коста-Асуль обладал сверхъестественной способностью оставаться целым и невредимым, находясь в месте схождения бурь и ветров.

«Ходить по морю, может быть, не так уж и сложно, но все дело в том, что там, в океане, тебе придется встретиться с целым сонмом самых разных чудовищ, — сказал как-то Альваренге его товарищ-рыбак, известный под именем Эль Омбре Лобо, или Вулфман (человек-волк). — Если ты отправляешься в открытое море, то будь готов ко всему, что оно приберегло для тебя: ветер, шторм, поднявшаяся из самых глубин дна тварь, готовая сожрать тебя в любой момент, ну и все прочие опасности. МНОГИЕ ПЛАВАЮТ ВДОЛЬ ПОБЕРЕЖЬЯ, НО ЭТО СОВСЕМ НЕ ОДНО И ТО ЖЕ, ЧТО ВЫЙТИ В ОТКРЫТЫЙ ОКЕАН. НАСТОЯЩИЙ ОКЕАН НАЧИНАЕТСЯ В 120 КИЛОМЕТРАХ ОТ БЕРЕГА. Люди живут на пляже и не знают бед: спят себе в удобных кроватях, но там, в океане, их охватывает страх. Ты его чувствуешь и в груди, и во всех других уголках тела. Там даже твое сердце начинает биться по-другому».

Альваренга пришел в Коста-Асуль по кромке моря, увязая в топях мангровых болот и обдирая ноги об острые камни, которыми усеяны дикие тихоокеанские пляжи. Остальные же обычно приезжали сюда по узкой мощеной дороге, отходящей от мексиканской скоростной магистрали под номером 200, что бежала вдоль побережья. Ответвление от главного шоссе длиной 7 миль как бы разрезало городок Коста-Асуль на две части и выходило прямо к океану. Если повернуть направо, попадешь в шикарные экоотели, где подают безвкусную мексиканскую пищу, «Маргариту» за 12 долларов и предлагают совершить частную экскурсию в какой-нибудь птичий заповедник. Так владельцы фешенебельных заведений извлекают выгоду из стремления туристов-англичан увидеть очередные виды птиц из прихваченного ими атласа.

Усыпанные белым песком пляжи, покоящиеся под сенью пальм, манят отдыхающих, обещая уединение, девственные пейзажи, населенные пересмешниками, розовыми колпицами, скопами и десятками других видов птиц, которые летают и порхают в вечной беззаботности и беспечности. Детишки туристов резвятся на берегу лагуны, чьи воды облюбовали крокодилы величиной с товарный вагон. По мнению местных официантов, это не слишком мудрое решение. Но поскольку в их обязанности не входит высказывать свои соображения по тому или иному вопросу или предупреждать гостей о возможных бедах, они держат язык за зубами.

Большинство домов, расположенных между отелями, откуплено местными предпринимателями и политиками. Они предрекают своей родине процветание и уверены в том, что она обязательно станет золотым дном туристического бизнеса, как только иностранцы избавятся от собственных предрассудков. По их мнению, Мексика является страной кровожадных бандитов и наркобаронов, где в барах регулярно вспыхивают перестрелки и поножовщины, а официанткам отрубают головы. В общем, это светлая часть городка Коста-Асуль, одна сторона медали.

В другой части, по левую сторону от шоссе, расположился ряд бедных рыбацких лачуг, теснящихся друг к другу прямо напротив причалов, возле которых пришвартовано с десяток лодок. По форме эти лодки напоминают каноэ, достигают в длину примерно 7,5 м, и каждая способна развить скорость до 50 миль в час, особенно если установить на ней два подвесных мотора фирмы «Ямаха» по 75 лошадиных сил. В этой части города и обосновался Сальвадор Альваренга. Имея за плечами десятилетний опыт плавания по морю, он надеялся найти босса, который бы воплотил в жизнь его мечту: стать капитаном собственного судна — маленькой рыбацкой лодки, на которой можно будет ходить в океан. Впрочем, в таком деле торопиться никогда не стоит. В этой части Коста-Асуль местное население, а именно суровые рыбаки, относилось к чужакам недоверчиво и тотчас же встречало непрошеных гостей подозрительными взглядами и обычными, приличествующими в такой ситуации вопросами: «Кто ты такой?» и «Что тебе нужно?». Подобно тому как в барах и пабах ИРА в Ирландии или в некоторых особого рода итальянских ресторанах в бостонском Норт-Энде сохраняется кастовость и закрытость для посторонних, так и в Коста-Асуль жители старались поддерживать традиции, связывающие их друг с другом и обособляющие от остальных. Нельзя просто так, случайно заглянуть в Коста-Асуль от нечего делать, считали они. Любой местный рыбак объяснил бы вам, почему местные так серьезно относятся к пришельцам. «ХОТИТЕ УЗНАТЬ, ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ ПРОИСХОДИТ В ЧЬЯПАС? ТОГДА ОТПРАВЛЯЙТЕСЬ-КА НА ОСТРОВ ЧАСИКА В ДВА НОЧИ И УВИДИТЕ КАРАВАНЫ ЛОДОК, ПРИНАДЛЕЖАЩИХ МЕСТНЫМ НАРКОБАРОНАМ. Каждую ночь они переправляют через границу кокаина на два миллиона долларов. Вся полиция штата Оахака, лежащего к северу от Чьяпас, куплена с потрохами».

Альваренга не был наркодилером, и он не испытывал никакого желания совершать, пусть даже иногда, переброски кокаина через границу, хоть это занятие и сулило контрабандисту хорошие барыши. Ему доводилось ходить по морю вблизи берегов Мексики, и он знал, чем все это заканчивалось для рыбаков, осмелившихся сунуться в наркобизнес крутых «Лос Килосов», когда их интересы вступали в конфликт с интересами местных наркобаронов. Как-то раз ему попалась полузатонувшая рыбацкая лодка, корпус которой был изрешечен пулями. Следов команды на судне не наблюдалось. Даже если их и съели акулы, это была наиболее милосердная смерть, которую они могли принять. По крайней мере, эти твари не пытают. Альваренга попытался отбуксировать лодку к берегу, но по пути она затонула.

В Коста-Асуль Альваренга первое время не особо распространялся о себе и вообще старался поменьше открывать рот. Дела сальвадорца говорили о нем больше, чем слова. Он где-то раздобыл себе метлу и начал с уборки: прилежно мел улицы в туристической части города, выносил мусор с причала, а спал под деревом. Когда Альваренгу узнали получше, его положительные качества: веселый нрав, трудолюбие, великодушие и готовность прийти на помощь рыбакам — произвели на местных огромное впечатление. «Он всегда кому-то помогал, — вспоминает Харочо, старый рыбак из Коста-Асуль. — Даже если его не просили, он присоединялся и работал наравне с другими. Вот так он и завоевал уважение других людей». Альваренга не был похож на бродягу: для этого он был слишком аккуратным, чистым и предприимчивым. Однако о своем прошлом рассказывать не любил, ограничиваясь лишь рядом малозначимых фактов. Когда у него возникало желание, он начинал травить байки — удивительные истории о своих приключениях на море. Надо сказать, он любил и умел развлекать зрителей.

Шеф-повар одного из местных кафе расплачивался за работу с веселым здоровяком едой. Потом Альваренге стала перепадать кое-какая мелочь — одна-две банкноты по 50 песо (4 доллара). И прежде чем миновал первый месяц его пребывания на новом месте, он уже стал помощником рыбака. «Чинить порванные снасти — не такая уж интересная работа, но Сальвадор выполнял ее безупречно, — вспоминает Харочо. — Он, бывало, говорил: «Босс, тут не хватает двадцати крючков». А если замечал, что какие-то снасти сложены неправильно, тотчас разворачивал их и складывал как нужно. Он говорил: «При помощи этой штуки мы зарабатываем деньги. Если не хватает крючка то тут, то там, поймаешь меньше». Он всегда был дотошен и обращал внимание на мелочи».

В Коста-Асуль Альваренга стремился попасть обратно в свою родную среду и стать членом местного клана рыбаков, которых в городке насчитывалось около сотни. Закрытая со всех сторон лагуна защищала лодки от свирепых сезонных ветров, прилетавших из Атлантики и Карибского моря. Но из-за прихотей рельефа местности, ее географических особенностей вся сила стихии обрушивалась именно на эту часть Тихоокеанского побережья Мексики. Эти шторма рождаются в Мексиканском заливе, поворачивают на юго-запад и направляются в ущелье, лежащее в горном массиве Сьерра-Мадре. Тесный проход, сужающийся бутылочным горлышком, подобен своего рода аэродинамической трубе, где скорость ветра увеличивается вдвое, а то и втрое. Другими словами, поток воздуха, идущий над Карибским морем со скоростью 20 миль в час, выходя из ущелья, превращается в ураган, достигающий 60 миль в час. Ученые называют это явление реактивным эффектом.

Ревущий поток ветра врывается в залив Теуантепек, расположенный недалеко от побережья, где стоит городок Коста-Асуль. Четыре года Альваренга рыбачил несколько южнее этого места — рядом с гватемальской границей, — однако был хорошо осведомлен о печальных последствиях этих ураганов. Сотни лодок и рыбаков бесследно сгинули в пучине. Ему не раз приходилось слышать леденящие кровь истории о том, как рыбаки попадали во власть штормов, называемых местными общим словом «Нортено». Дело в том, что северные ветра дуют настолько часто, что местные журналисты даже не делают различий между ними и не дают им названий, типа Катрина или Сэнди, а говорят просто: идет холодный фронт № 6 или холодный фронт № 26, рекомендуя рыбакам не покидать пределов порта.

Этот ВЕТЕР, ДУЮЩИЙ ИЗ УЩЕЛЬЯ СЬЕРРА-МАДРЕ, ПРИОБРЕЛ ТАКУЮ ПЕЧАЛЬНУЮ ИЗВЕСТНОСТЬ И ТАК ХОРОШО ОТМЕТИЛСЯ НА МОРСКИХ КАРТАХ, ЧТО ЛОЦМАНЫ, ПРОКЛАДЫВАЯ МАРШРУТ, ЧЕРТЯТ ОБХОДНОЙ ПОЛУКРУГ РАДИУСОМ НЕСКОЛЬКО СОТЕН МИЛЬ, лишь бы только избежать встречи судна со смертельными ураганами из Мексиканского залива. «В зимнее время года… штормит практически каждый день, а ветер дует со скоростью до 60 узлов (70–80 миль в час), что обычное дело в этих краях, — говорится в «Путеводителе по нехоженым дорогам», популярном сайте для путешественников. — Каждый год суда попадают в водоворот радиусом в 200 миль, и даже самые большие из них неспособны противостоять силе штормовых ветров и бушующим океанским волнам, сокрушающим все на своем пути. У капитанов не остается другого выбора, кроме как отдаться на волю стихии и, собравшись с духом, настроиться на долгое и не сулящее ничего хорошего плавание (дрейф) на юг, в открытое море на 200–300 миль, и ждать, пока сила теуантепекских ветров не начнет спадать».

Если и есть на свете место, где не стоит плавать по морю в утлой лодчонке, то это, конечно, залив Теуантепек. Но работу в Чьяпас найти трудно. Из-за неконтролируемого лова популяции рыб снизились в десять раз на всем побережье Мексики и Центральной Америки. Ценная рыба — вернее, та, что еще осталась в океане, — ушла подальше от берега в открытое море, поэтому рыбакам приходится плыть вслед за ней. Теперь, чтобы заполнить ящик со льдом уловом, приходится отплывать на 50, 75, а то и 100 миль от берегов Чьяпас. Только после пятичасового плавания по бурлящим волнам можно приглушить двигатель, забросить снасти, порой длиной более 2000 м, усеянные несколькими сотнями крючков, и надеяться, что тунец, марлин, корифена или акула соизволят клюнуть на приманку. Самая предпочтительная добыча для ловца, его мечта — акула. В отличие от других стран, где ценятся одни лишь плавники, в Мексике стейк из акулы считается вполне традиционным блюдом и встречается в меню всех местных ресторанов. Несмотря на все попытки ограничения лова, призванные сохранить многие виды морских обитателей, несмотря на свидетельства катастрофического снижения популяции опасного и жестокого морского хищника, в водах залива Теуантепек добываются каждый год тысячи тонн акульего мяса.

Стоит отметить, что за такое рискованное занятие рыбаки получают мизерную плату. Они всего лишь одно из звеньев в длинной цепи глобальной экономики. Так, одна порция тунца весом полфунта в ресторанах отелей Коста-Асуль стоит 25 долларов, в то время как выловившие эту рыбу люди получают всего лишь 40 центов за кусок указанного веса. Но если косяки рыбы ходят в море, а шестидесятичасовая смена может принести рыбаку 250 долларов наличными, нет предела рвению, и усердию, и безумию, которое разгорается на левом берегу залива, где стоит городок Коста-Асуль. Банда изгоев и отщепенцев общества, эти рыбаки связаны друг с другом своеобразным племенным родством и кодексом чести, а также общими инстинктами профессиональных охотников. Человек-волк (Вулфман) объясняет философию ловцов рыбы простыми и точными словами: «Нищета толкает человека на странные поступки. Бедняки готовы пойти на что угодно, лишь бы заработать на кусок хлеба. Если нет другой работы, кроме как ходить в море, какой еще у них остается выбор?»

Как и рыбакам других прибрежных деревень, разбросанных по разным уголкам света, ЛОВЦАМ ИЗ ГОРОДКА КОСТА-АСУЛЬ СВЕТИТ ДАЛЕКО НЕ РАДУЖНАЯ ПЕРСПЕКТИВА: ЛИБО ОТКАЗАТЬСЯ ОТ ЛОВЛИ РЫБЫ, ЛИБО КАЖДЫЕ НЕСКОЛЬКО ЛЕТ ПРИСПОСАБЛИВАТЬСЯ К ЖЕСТКИМ, МЕНЯЮЩИМСЯ РЕАЛИЯМ МИРА. Из-за последствий неконтролируемого истребления морской фауны им приходится уплывать все дальше в океан в поисках добычи. Альваренга сделал выбор в пользу последнего. Он даже не считал лов рыбы рискованным и опасным занятием. Ему нравилось жить в лодке. В течение первых тридцати лет существования сухопутная жизнь имела для него столько же прелестей, сколько и приносила проблем. Некоторые из неприятностей чуть было не стоили ему жизни, о чем свидетельствовали глубокие рубцы, украшавшие голову и руки Сальвадора Альваренги.

Все это были последствия драки, которую отчасти он сам же и спровоцировал. Альваренга был пьян и решил побуянить в тот вечер в одном из баров Сальвадора. Но что мог сделать один человек против четырех? Или расклад был двое против шестерых? Теперь уже и не вспомнить, но в любом случае у Альваренги не было никаких шансов выиграть тот неравный бой. К тому же его противники, не удовлетворившись мордобоем и опрокидыванием на пол, выволокли незадачливого буяна из заведения и несколько раз ударили ножом, после чего бросили истекающего кровью умирать на улице. Когда мать Альваренги прибежала в бар, она, едва увидев сына, принялась читать молитву и послала за священником, будучи уверена, что бедняга находится при смерти. Но Альваренга выжил. Более того, все это время он находился в сознании и даже пытался успокаивать мать. Держись, говорил он, ведь я еще не умер, я живой.

На теле Альваренги насчитали одиннадцать ножевых ран. Он получил сотрясение мозга и перелом трех ребер. Его воспоминания о тех знаменательных событиях были затуманены, так как он помнил только то, что пришел в себя уже в больничной палате весь в бинтах. На врачей произвела впечатление его живучесть. Через три недели, когда Альваренга вернулся в деревушку Грита-Пальмера, где находился его дом, ему пришлось столкнуться с новым потрясением. Пока он лежал в больнице, кто-то перерезал горло одному из участников драки, вспыхнувшей в баре в ту ночь. Похоже, что начиналась настоящая война, и Альваренга, по всей вероятности, был следующим кандидатом на тот свет. По числу насильственных смертей Сальвадор можно сравнить с Кабулом и Багдадом: здесь тоже постоянно слышатся выстрелы и льется кровь. Альваренга слишком хорошо знал суть испанской пословицы «Маленький городок — большой ад» и опасался, что его убьют еще до того, как настанет Рождество. Друзья уговаривали его убраться подальше, обзывали глупцом, заставая каждое утро в дверях собственного дома. Альваренга попытался уладить все, находясь в городе, но угроза продолжала висеть над головой.

Итак, не оставалось другого выхода, кроме как податься в бега. Альваренга сбежал не только из города, но и вообще из страны. Он забирался все дальше и остановился только в Гватемале, где какое-то время прожил под чужим именем, после чего перебрался в Мексику. Он оставил за спиной всю свою жизнь, включая любимую девушку, родителей и годовалую дочь Фатиму. Он бежал до тех пор, пока не нашел пристанище на борту рыбацкой лодки. На земле Альваренга чувствовал себя не в своей тарелке, как будто бы твердая почва была для него лишь иллюзией вращающейся планеты. Его домом была лодка, раскачивающаяся на волнах вдали от берега и обещающая своему владельцу обманчивое благополучие и безопасность. В море он чувствовал себя свободным.

Взбираясь вверх по социальной лестнице сообщества Коста-Асуль, первые четыре года Альваренга приноравливался к местным условиям. Не обошлось и без ссор, в результате которых он переходил от одного хозяина к другому в поисках идеального сочетания условий работы: степени независимости, объема наличности и приличного обращения. «Вот что я скажу, — говорит Харочо. — Я очень щепетилен, когда дело идет о безопасности моей семьи. Но я пригласил Альваренгу к себе в дом. Он сидел с нами за одним столом и спал в одной комнате. Почему? Парень выглядел и вел себя как приличный человек. Я выделил ему гамак и позволил жить у себя в бунгало». В конечном счете Альваренге была предоставлена привилегия, которой редко кто удостаивается из людей его рода-племени: сальвадорцу выделили личные апартаменты. Так он обзавелся собственным жилищем, небольшим домом в поселке Коста-Асуль.

В свое время многие местные дельцы, занятые в рыботорговле, конкурировали друг с другом, переманивая ловкого сальвадорца к себе. Его постоянно соблазняли новыми предложениями, сулили новую лодку, новые снасти и двигатель, если тот сменит команду и порт дислокации. Альваренга, однако, вполне удовлетворялся своим текущим положением. Он достаточно зарабатывал, чтобы воплощать свои скромные фантазии, к тому же в отличие от его родного Сальвадора преступность в Мексике была сконцентрирована вокруг наркоторговли и смежных с нею занятий, к которым она протянула свои щупальца, а такие виды деятельности было легко распознать. ТАК ЧТО ПОКА АЛЬВАРЕНГА ДЕРЖАЛСЯ В СТОРОНЕ ОТ ГНУСНОГО МИРА КОНТРАБАНДЫ, ОН МОГ РАССЧИТЫВАТЬ В КОСТА-АСУЛЬ НА СПОКОЙНУЮ ЖИЗНЬ, КАКАЯ И БЫЛА НУЖНА ЧЕЛОВЕКУ БЕЗ ИМЕНИ.

Альваренга готов был работать настолько усердно и долго, насколько это позволял ему тот свободный образ жизни, что он вел. В течение первых четырех лет жизни в Коста-Асуль он редко встревал в драки и не ввязывался в другие безобразные инциденты. Его приятель Рэй, с которым они долгое время ходили вместе на лов рыбы в море, говорит: «Я никогда не видел, чтобы он с кем-нибудь затевал драку, за исключением случаев, когда какая-нибудь пьяная шпана начинала буянить слишком сильно и принималась крушить мебель в местном ресторане у Доны Мины. Как-то раз вспыхнула потасовка с цепями и всем прочим, но Альваренга, судя по всему, знал, как себя вести в таких случаях. Причем он всегда был не прочь пошутить, не упускал случая рассказать анекдот и был настоящей душой компании».

Альваренга на собственной шкуре знал, чем может закончиться потасовка в баре. За десять лет он навидался немало случаев, когда его захмелевшие сотоварищи встревали в истории, доводящие их до тюрьмы. Свой и чужой опыт убедили сальвадорца в том, что будет куда безопаснее выпивать и общаться с несколькими проверенными друзьями, которым можно доверять, чем шататься по сомнительным, насквозь пропитанным парами текилы кабакам, в которых регулярно зависали рыбаки, набираясь в хлам и устраивая жестокие погромы с мордобоем и поножовщиной. Для Альваренги идеальный образ жизни был другим. После четырехдневной попойки он мог десять дней подряд выходить в море и ловить рыбу без устали. А случалось, что было и наоборот. На этом этапе жизни похмелье не играло для него особой роли: Альваренга или опохмелялся, или же просто выезжал на двухдневный скоростной лов, во время которого хмель выходил, выдавливался из всех пор его организма вместе с потом. Несмотря на то что иногда приходилось проводить в океане по тридцать с лишним часов, он никогда не жаловался. Оптимизм и хороший настрой были его неотъемлемой чертой, торговой маркой. «Даже если весь его улов за несколько дней составлял одну-две рыбины, что, несомненно, повергло бы в отчаяние многих рыбаков, Альваренга всегда вылезал из лодки на причал с улыбкой на лице, — говорит Беллармино Родригез Бейз, который был непосредственным начальником Сальвадора на берегу, бывшим коллегой и близким другом. — Даже если он вообще ничего не поймал, он напевал и шутил, пришвартовывая лодку к причалу, приговаривал: “Я выложился. Абсолютно точно”. Словно забыв о том, что жизнь полна опасностей и угроз, или же обладая иммунитетом против различных напастей и неприятностей, Альваренга жил в мире с другими и самим собой. Он принадлежал к той категории парней, которые, сев в автобус, тут же засыпают и начинают оглушительно храпеть к неудовольствию остальных пассажиров. Они не стесняются положить голову на плечо случайного соседа в кинотеатре или запросто растягиваются отдохнуть на траве в парке под первым деревом.

Скудное техническое оснащение и высокий риск делали профессию рыбака в Коста-Асуль сродни занятию игрока по-крупному: ставкой в обоих случаях была жизнь. Ни один здравомыслящий хозяин ни за что не отправит своего работника в море, если метеорологи предупреждают о приближающихся северных ветрах Нортено. Но в отличие от больших коммерческих портов, расположенных вдоль побережья Мексики, в Коста-Асуль нет портового инспектора, который бы обладал полномочиями запрещать выход в море в плохую погоду. Каждый прикидывал плюсы и минусы, расходы и доходы и волен был решать сам, оставаться на берегу или выходить в рейс. И каждый мог допустить ошибку. Альваренга, простой, но великодушный человек, едва умевший написать пару слов, помимо собственного имени, процветал и чувствовал себя вольготно в этом мире рыбаков, мало изменившемся со времен древности. Он умел находить красоту в простых вещах: длинная снасть с семью сотнями крючков, маленькая рыбацкая лодка, напарник — вот и все, что было ему нужно для счастья. Раскиданные по палубе предметы составляли суть его мира, были его неотъемлемыми элементами: набор различных ножей, ведра, канистры и прочие предметы утвари, заляпанные кровью и рыбьей чешуей. Человек против вещей — это было в его стиле. «ЕСЛИ ТЫ НАСТОЯЩИЙ РЫБАК, ТЫ ВЛЮБЛЯЕШЬСЯ В ОКЕАН СРАЗУ И ВСЕМ СЕРДЦЕМ, — говорит Альваренга. — Есть такие рыбаки, которые ходят в море через день, но я не из их числа. Я отправляюсь на лов как можно чаще, если только хозяин не велит мне остаться на берегу. Это настоящая любовь, потому что океан дает тебе еду, снабжает деньгами, и постепенно плавать и ловить рыбу входит в привычку. Если ты любишь океан, ты любишь адреналин, энергию. Ты сражаешься с океаном, и он становится твоим врагом. Ты борешься и дерешься. Он может убить тебя, но ты отрицаешь смерть».

Альваренга рисковал жизнью всякий раз, когда отмахивался от штормовых предупреждений синоптиков и игнорировал советы остаться в порту, отправляясь вместо этого бороздить море в погоне за дополнительным дневным уловом. Он был уверен, что сможет перехитрить волны и ветер, и в конечном счете всегда возвращался домой с холодильником, полным до краев: тысяча фунтов свежей рыбы — свидетельство его смелости и сноровки. А когда его товарищи-рыбаки переворачивались, тонули или пропадали в море, Альваренга был одним из первых, кто добровольно отправлялся на их поиски, рискуя жизнью и здоровьем. Все эти поступки, его смелось, отвага, бескорыстие делали сальвадорца очень привлекательным в глазах многих местных красоток. Альваренга со смехом описывает, какой начинался кавардак, если две его подружки случайно сталкивались у дверей его скромного жилища на берегу моря. «Мой тогдашний босс Мино связывался со мной по радио с берега и говорил: “Внимание, внимание! Предупреждаю: много красивых женщин рядом с твоим бунгало”. Когда такое случалось, лучше было вообще не выходить на берег».

В четверг вечером 15 ноября 2012 года рыбакам выпал хороший повод для пирушки. В двух кофрах, обложенных льдом, лежали почти 200 кг свежей морской рыбы, добытой с самого дна океана: тунец, марлин, корифена, рыба-молот, лисья акула. Там, далеко в море, куда отваживались забираться только самые смелые рыбаки, клевало абсолютно все. Если продать добычу по рыночной цене 20 мексиканских песо за килограмм (примерно 70 центов за фунт), за вычетом 50 %, полагавшихся боссу, с учетом расходов на топливо, каждый получал на руки чистыми по 150 американских долларов. В местном ресторане, где ужин на двоих стоил четыре доллара, а комната в отеле у моря — семь, при таком раскладе каждый становился настоящим богачом.

Компанерос собрались вместе на закате, и вечеринка началась. Вместо трехдневного кутежа ребята были нацелены на пьянку среднего масштаба. Поскольку рыба клевала хорошо, большинство планировали кутить только до двух ночи, потом немного поспать и на следующее утро сразу после завтрака снова выйти в море. Синоптики предсказывали надвигающийся с севера шторм. Поднимался сухой, порывистый ветер, иногда достигающий силы урагана, но зато без дождя. Скорее всего, в следующие несколько дней погода переменится, и тогда можно будет кутить сколько душе угодно, пережидая холодный фронт.

Альваренга и его друзья нежились в гамаках, развешанных внутри бунгало, стоящего на пляже у самой лагуны. Двор перед хижиной был усеян мятыми жестянками из-под пива «Корона», пустыми бутылками из-под текилы и пластиковыми бутылями из-под кецаля — дешевого пойла из сброженного зерна. Из висящего под потолком сотового телефона доносилась мелодия в стиле регги, под которую несколько мужчин жаловались друг другу на постоянную нехватку одиноких молодых женщин в городке. Травы было куплено столько, что ее хватило бы, чтобы до бесчувствия обкуриться всему 61-му батальону национальной армии Мексики, который ввиду обострившейся войны против наркобаронов был передислоцирован в Чьяпас и в данное время перекрывал дорогу недалеко от Коста-Асуль. По рукам ходили две толстые самокрутки, которым позавидовал бы сам Джимми Клифф. Две тусклые лампы без абажура, висящие под потолком, раскачивались от легкого ночного бриза. Пробегающие по крыше игуаны шуршали и били хвостами. Ночные ястребы и совы охотились в темноте, в то время как большие крыланы кружили над пальмами в поисках фруктов. Гигантский крокодил по прозвищу Луни выбрался из логова на другой стороне лагуны, чтобы совершить свою обычную полуночную прогулку по темному заливу. В глазах хищной рептилии светились красные огоньки — отражения портовых огней. Разговор, ведущийся на своеобразном сленге мексиканских рыбаков, состоял из непристойностей и грязных шуток со скрытым смыслом. Альваренга был известен в кругу друзей под прозвищем Чанча — менее грубый вариант Пигги (Хрюшка): так сальвадорца прозвали из-за его прожорливости и всеядности. Мино, его непосредственный начальник, говорит, что Альваренга ел практически все, что падало на решетку барбекю. «Мы только что поджарили над огнем тунца, а он уже нарезал корифену, готовя новую порцию… Он ел и ел, но не толстел ни на грамм. Я сказал ему: “Чанча, у тебя, должно быть, черви в животе”. Другие полагают, что Альваренгу прозвали так из-за светлой кожи. В отличие от кофейного оттенка кожи большинства местных жителей в цвете кожи сальвадорца преобладали розовые тона, делая его похожим на поросенка. Хотя ребята только что заглотили несколько тарелок обильного ужина, состоявшего из разных блюд, марихуана вызвала у них новый приступ зверского голода. По-дружески беззлобно рыбаки принялись донимать своего патрона Уилли, уговаривая его заказать им еще несколько порций какой-нибудь еды. Уилли, тихий, спокойный человек, бросил на своих подопечных взгляд, каким старый, опытный учитель смотрит на расшалившихся подростков, однако все же согласился отправить мальчишку-посыльного в ближайшее кафе.

Томясь в ожидании новой порции цыпленка-гриль и холодного пива, Альваренга не выдержал. Он встал и открыл холодильник, где хранилась наживка для завтрашней рыбалки. Рыбаки намеревались установить снасти с 2800 крючками, поэтому заранее запаслись несколькими сотнями фунтов сардин, на которую предполагалось ловить добычу. Но Чанчу мучил голод. «Пройдет тыща лет, пока этот мальчишка принесет еду», — сказал он, притопывая от нетерпения, и вытащил из морозильника сардину длиной в собственную руку. Рыбина таращила мертвые, выпученные и покрытые изморозью глаза в застывшем навеки ледяном взгляде. После экспресс-заморозки в жидком азоте сардина была твердая, как камень. Альваренга потянулся к стопке, высотой сантиметров тридцать, сложенных друг на друга мексиканских лепешек тортилья, возвышавшейся посреди большого общего стола, за которым обычно обедали рыбаки. Положив рыбину сверху, он завернул ее в лепешку и, зная, что за ним наблюдают несколько пар глаз, одним махом откусил хвост и принялся жевать полузамороженную сардину, энергично двигая челюстями. Его круглое лицо расплывалось в блаженной улыбке.

— У тебя будет расстройство желудка от сырой рыбы, — застонал Уилли.

— Она приготовится у меня внутри при помощи желудочного сока, — ответил Альваренга, доставая из морозильника вторую сардину.

Когда прибыл цыпленок, ребята расположились за столом и принялись уплетать его с преогромным аппетитом, запивая еду пивом, пыхтя от удовольствия и бросая пустые банки в лагуну. Опасность напиться до состояния невождения была минимальной: автомобиль был не у многих. К тому же в Коста-Асуль мало кто из рыбаков испытывал такую уж необходимость в машине. Их миром было море, их дорогой — весь Тихий океан, простирающийся от побережья Мексики. Если менее отважные рыбаки бороздили лагуну, довольствуясь охотой на луциана и камбалу, а ловцы креветок отходили на 12 миль от берега, чтобы проверить свои ловушки, глубоководники, эти морские мерзавцы, негодяи большой воды, направлялись прямо в открытое море, далеко от той границы, откуда был виден берег. Только когда они удалялись от суши на 50 или иногда даже 100 миль, они забрасывали снасти. Они называли себя «Лос Тибуронерос» — ловцы акул. Не важно, что чаще на их крючки попадался тунец или корифена, чем акула. Однако, наименовав себя так, они поддерживали незримую связь с самым опасным подводным хищником. В системе иерархии местных рыбаков ловцы акул считались элитой и имели репутацию людей, которые были немного не в себе. У ловцов акул был свой сленг, свои шутки, по всему телу у них можно было увидеть уродливые шрамы, а на руках у многих не хватало пальцев. Все это были последствия каждодневной жестокой рыбалки в глубоком море, производившейся с утлых суден. ЛОВЦЫ АКУЛ ЗАРАБАТЫВАЛИ БОЛЬШЕ ВСЕХ. И УМИРАЛИ РАНЬШЕ ОСТАЛЬНЫХ.

Сальвадор Альваренга проснулся на рассвете. Он вывалился из гамака и прямо в одних шортах, какие носят серферы, двинулся к пляжу. В четыре шага преодолел расстояние до того места, где заканчивались джунгли и начиналась лагуна. Единственными звуками, которые можно было услышать в этот ранний час, были лай бродячих собак в отдалении да щебет птиц в кронах пальм, покачивающих листьями, изорванными в клочья штормами. Оставляя на песке вмятины от босых ног, Альваренга, потирая искусно вытатуированный череп на плече, направился к своей рыбацкой лодке, еле видневшейся в предрассветной дымке на берегу.

Альваренга намеревался выдвинуться пораньше и проверить, все ли в порядке на судне. В Коста-Асуль вовсю процветало воровство. Рыбаки таскали друг у друга оснащение и инвентарь — снимали ходовые винты, выкручивали свечи зажигания, а при случае даже могли утянуть и двигатель. Впрочем, чтобы открутить лодочный мотор ночью в вязком песке, даже двоим пришлось бы изрядно попотеть, поэтому воры обычно промышляли мелкими кражами. Хозяин лодки, на которой плавал Альваренга, одно время держал собаку. На ночь ее привязывали к колышку на пляже в надежде, что та будет стеречь имущество. Но затея не оправдалась: через месяц собаки и след простыл.

«Как-то ночью я услышал шум, выскочил наружу и увидел, что какое-то животное схватило пса и тянет его под воду. Было столько крика и визга, что хоть уши затыкай. Потом собака подлетела в воздух и пропала», — рассказывал Альваренга. Оказалось, что ночью на берег вылез крокодил и схватил четвероногого сторожа. Спасти животное не было никакой возможности. Было бы чистейшим безумием прыгать в кромешной тьме в лагуну и бороться в воде вслепую с трехметровым крокодилом. После этого случая Уилли не стал больше покупать сторожевых собак, а Альваренга перестал плавать на другой берег лагуны, да и вообще старался поменьше плескаться в заливе.

Осматривая лодку, Альваренга заметил, что ночью у него стащили якорь и цепь. Можно было догадаться, что приходили не просто воры, а коллеги-рыбаки, охотившиеся за необходимым оснащением, какие-нибудь новички, промышлявшие рыбалкой в прибрежных водах. Впрочем, Альваренгу не слишком расстроила пропажа якоря. Освободившееся место на палубе позволяло разместить дополнительные фляги с топливом, питьевой водой и кучу буйков размером с легковую машину. Их он мог пустить плавать на поверхности океана, когда начнет рыбачить днем. К тому же рыбалка будет вестись в глубоких водах, где до дна океана добрых сотни футов, поэтому от якоря там все равно не было бы никакой пользы.

Альваренга любил свою лодку. Бесхитростная конструкция без кабины или навеса, с корпусом из стекловолокна — обыкновенная длинная и узкая посудина в форме каноэ, которую многие в Мексике называют лодкой-бананкой. Она была создана специально для того, чтобы скользить по волнам подобно гигантской доске для серфинга. Управлять ею было легко, лодка реагировала на каждое движение кормчего и проворно лавировала среди бурных волн. На дне лежал ящик из стекловолокна размером с холодильник, устремив пустую пасть в небо, а крышка от него валялась рядом на песке. Несмотря на то что кофр был пуст, из него резко воняло тухлой рыбой. Этот ящик был мерилом финансового благополучия Альваренги. Если он забивал его рыбой доверху (а туда входило более 600 кг сырого товара), то мог жить на вырученные деньги целую неделю, не особенно тратясь, экономя и урезая расходы. ОДНАКО АЛЬВАРЕНГА БЫЛ НЕ ТЕМ ЧЕЛОВЕКОМ, КОТОРОГО БЫ УДОВЛЕТВОРИЛО ТАКОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ. ОН НАСЛАЖДАЛСЯ ВСЕМ, ЧТО ПРИНОСИЛ ЕМУ НОВЫЙ ДЕНЬ, И СТАРАЛСЯ ЖИТЬ НА ПОЛНУЮ КАТУШКУ. Устраивал пирушки в разных забегаловках, угощая друзей блюдами из даров моря, пил пиво до рассвета, встречался одновременно с тремя женщинами и охотно оплачивал счета своих братьев по профессии после ночных кутежей в местных ресторанах.

Если рыба не клевала или же штормило так, что нельзя было выйти в море, он отправлялся в лес на охоту. Вооружившись позаимствованной у друга винтовкой или же просто самодельной рогаткой, Альваренга неделями мог выслеживать зверя в горах, лежащих в глубине материка сразу за мангровыми джунглями, окаймлявшими побережье. На природе, вдали от шумного общества, живя в палатке в компании одного или двух верных друзей, Альваренга наслаждался желанной передышкой от суеты и шума, лакомился мясом, которое здесь можно было добывать в больших количествах. Енот, опоссум, коати, игуана, дикая птица — все это было заслуженной добычей, отнятой человеком в честной схватке у природы, способной удовлетворить его ненасытную утробу, требовавшую больших объемов пищи каждый день. У Альваренги не было ни холодильника, ни кладовой для съестных припасов. Еда у него не хранилась. Он убивал и тут же съедал добычу. К условиям жизни он был неприхотлив. Рыбацкий кооператив «Береговые креветколовы» оплачивал аренду дома и коммунальные расходы. Медицинской страховки у него не было, но Альваренга знал, что если вдруг получит какую-нибудь травму, то коллеги-рыбаки подштопают его, а если рана окажется достаточно серьезной — доставят в ближайшую больницу. Местные врачи поднаторели в умении пришивать отрезанные пальцы или сводить концы истерзанной рыболовными крючками плоти. Несчастные случаи на море были обычным делом, но до тех пор, пока команда оставалась рядом с лодкой, все ее члены благополучно выживали. Если же лодка тонула, дело завершали акулы.

Лодка Альваренги длиной 7,5 м равнялась двум пикапам, а в ширину — одному такому грузовику. Не имея каких-либо надстроек, стекол и ламп, она была практически невидима в море. При осадке менее 60 см и с мотором, закрепленным на корме и работающим на полную мощность, лодка задирала нос так высоко, что на треть висела в воздухе и могла мчаться, пронзая и разрезая волны, или лавировать в извилистых протоках мангровых лесов. Полиция часто останавливает такие лодки в открытом океане, подозревая, что их капитаны переправляют на север наркотики или перевозят иммигрантов. И тот и другой вид деятельности на этом клочке суши, где царят беспредел и беззаконие, являются такими же традиционными занятиями для местного населения, как и рыбалка. Остановив судно, полиция приказывает команде задрать майки, прощупывает животы рыбаков, проверяя, не перевозят ли они в своих желудках шарики с кокаином. Обычно рыбаки, к удивлению полицейских и морских инспекторов, подчиняются приказам служителей закона и даже по своей инициативе разрезают пойманную рыбу в доказательство того, что она не начинена белым порошком. Если же блюстители порядка натыкаются на контрабандистов, те направляют свои суда на мелководье, где им почти всегда удается уйти от погони. В худшем случае перевозчики незаконного товара заводят лодку в густые заросли мангровых деревьев, бросают ее там и скрываются в дебрях непроходимых джунглей. Груз, будь то пакеты с кокаином или группа иммигрантов, бросается там же. В мангровых лесах беглецов ждут полчища змей, таких как смертельно ядовитая и крайне агрессивная кайсака или прыгающая гадюка. Благодаря своей окраске рептилии сливаются с окружающей средой, рисунок их кожи имитирует бурые опавшие листья, усеянные пятнами, которые покрывают землю плотным слоем. Гадюки агрессивны и нападают без колебания, почувствовав малейшую опасность и приближение хищника. Укус такой змеи может оказаться смертельным, но контрабандисты сознательно и не раздумывая идут на этот риск, зная, что полиция вряд ли будет преследовать их в мангровых лесах. Представители власти действительно чаще всего даже не сходят на берег, довольствуясь захватом подозрительной лодки и находящегося в ней товара. Отбуксировав судно в ближайший порт, они оставляют его там до прихода хозяина, подобно тому, как неправильно припаркованные машины отгоняются на штрафстоянку до уплаты пошлины.

АЛЬВАРЕНГА ЛЮБИЛ ПОВЕСЕЛИТЬСЯ И ПОКУТИТЬ В ХОРОШЕЙ КОМПАНИИ, ОДНАКО НЕ МЕНЬШУЮ ЛЮБОВЬ ОН ПИТАЛ И К ТЯЖЕЛЫМ ТРУДОВЫМ БУДНЯМ, ЧАСТО БЫВАЯ В РЕЙСАХ, ПРОДОЛЖАВШИХСЯ ДО ТРЕХ ДНЕЙ. Он был удачливым рыбаком, и зачастую в его лодке оказывалось на 200 кг «товара» больше, чем у других. В такие дни, когда рыба клевала хорошо, Альваренга был уверен, что выловит столько же и заработает такую же сумму. Он твердо намеревался выдвинуться как можно раньше. Вчера вечером он практически не потратил ни песо, так что в кармане у него лежали примерно все те же 150 американских долларов. Однако денег, как известно, никогда не бывает много. За одну ночь, если вечеринка особенно задавалась, он мог потратить все, что заработал за день, или даже больше, на пиво для своих друзей, на еду для любимой девушки и текилу для всех посетителей бара.

Альваренга хотел отправиться в путь в десять утра и рыбачить вплоть до четырех часов вечера следующего дня. Готовясь к тридцатичасовой рабочей смене, включавшей также и ночевку в море, Альваренга взял серое пятигаллонное ведро и начал укладывать туда вещи: тщательно завернутое в кусок ткани зеркальце, бритву, зубную щетку, две смены белья. Даже находясь в открытом море, потроша рыбу, отрубая головы пойманным тунцам, перемазанный с ног до головы густой акульей кровью, Альваренга не забывал бриться, чистил зубы два раза в день и смотрелся в зеркальце, проверяя, выглядит ли он по-прежнему как более-менее цивилизованный человек. При такой работе он мог позволить себе вести весьма своеобразную жизнь: грязную рабочую одежду он бросал в угол, надевал ее при надобности снова и снова, ни разу не стирая и не чистя. Когда все предметы его незамысловатого гардероба заляпывались кровью или ветшали до такой степени, что их нельзя уже было носить, он просто выбрасывал пришедшие в негодность вещи, покупал новый комплект дешевого белья, и весь цикл начинался заново. Но когда Альваренга отправлялся в город на очередную пирушку, он тщательно расчесывался, брился, сбрызгивал себя одеколоном и начищал ботинки, чтобы выглядеть на все сто.

Альваренга и его напарник готовились к рейсу со всей тщательностью. Во всех их движениях сквозила уверенность людей, проделывавших эту операцию уже много раз и выполнявших все действия на автомате. Среди прибрежных рыбаков отношения между капитаном и его помощником построены по принципу армейской дисциплины: на уважении старшего по званию. Капитан Альваренга, располагавшийся на корме, отвечал за работу двигателя и правил судном, в то время как его помощник, худой парень по имени Рэй Перес двадцати с небольшим лет, был занят устранением технических проблем в лодке, устанавливал снасти и раскладывал все оснащение в должном порядке. На берегу Рэй был неуправляемым, не признающим никаких законов сорвиголовой и имел неприятности как со многими рыбаками, так и с полицией, но в море он был верным и послушным компаньоном и неустанным работником. Двое партнеров проводили лучшие часы своей жизни в лодке, оглашая окрестности диким хохотом. На загрузку ушло два часа. Вес оборудования, положенного на дно лодки, исчислялся сотнями килограммов: 260 л бензина, 60 л воды, 100 фунтов сардин для приманки, 700 крючков, тысячеметровая снасть, гарпун, три ножа, три ведра для вычерпывания воды, сотовый телефон, завернутый в целлофан, навигационный прибор GPS (впрочем, не водостойкий), рация с наполовину заряженными аккумуляторами, несколько гаечных ключей для починки мотора и 200 фунтов льда. Поверх огромной горы сложенных снастей высилась кипа пустых фляг из-под извести и моющего средства — голубых, белых и розовых контейнеров, вносивших свою лепту в создание калейдоскопа цветов, карнавальной атмосферы хаоса, царящего на судне. Самыми тяжелыми были контейнеры с бензином, после укладки которых лодка осела на 20 дюймов. Передняя скамья была светлее других частей лодки, что свидетельствовало о том, что ее недавно ремонтировали: следы эпоксидной смолы указывали на то, что укрепления треснувшей стойки чинили.

Самым объемным предметом в лодке был контейнер для льда со съемной крышкой длиной полтора метра и высотой метр двадцать. Наполненный доверху льдом и рыбой, он был настолько тяжелым, что в принципе мог перевернуть судно, если его начать ворочать и передвигать в море. Основным требованием было расположить кофр точно по центру лодки. Альваренга пользовался самым большим контейнером, какой только можно было найти. Это доказывало его статус заносчивого мачо и одновременно уверенность в том, что он обладает достаточным талантом и умением, чтобы набить кофр такого объема до самых краев.

Вдоль берега, подобно грузовикам у погрузочного дока, выстроились в ряд еще десяток таких же лодок, готовящихся к отплытию. Вокруг них царила суматоха, предшествующая началу любой работы, когда все делается в последнюю минуту. Когда они отчалили, Альваренга перевел мотор на реверс и стал отплывать от берега. Развернув лодку, он направил ее к грубому волнорезу, туда, где воды эстуария встречались с водами Тихого океана. Выход из лагуны требовал сложных маневров, поскольку кормчему приходилось лавировать между песчаных отмелей и бурных волн. Несколько рыбаков погибло у волнореза, а полугодом раньше Альваренга сам сидел в лодке (хоть и не у руля), когда на нее накатила волна. Судно перевернулось, и сальвадорец чуть было не утонул под горой обрушившегося на него снаряжения, барахтаясь в бурлящих волнах.

Через пять минут флотилия рыбацких лодок вышла в отрытый океан, после чего капитаны приглушили двигатели и перевели их на холостой ход. Лодки собрались вместе и встали борт к борту. Как у погонщиков фургонов, пересекавших пустыню, у путешественников по морю тоже был свой ритуал, предшествующий рейсу: они собирались вместе на прощальный перекур, прежде чем каждый пойдет своей дорогой. Для рыбаков такой ритуал был нечто средним между беседой пожилых кумушек в воскресный день у здания муниципалитета и обменом сплетнями офисных работников, встретившихся у кулера. Поскольку травку любили все и они не попадали ни в чье поле зрения, мужчины курили одну самокрутку за другой. НИКТО НЕ ПОМНИТ, ОТКУДА ПОШЛА ЭТА ТРАДИЦИЯ ПЕРЕКУРА НА ПОСОШОК, НО СЕЙЧАС ОНА ЗАКРЕПИЛАСЬ В ОБЫЧАЯХ НАРОДА ЧЬЯПАС. Скорее всего, такой ритуал был наследием традиции пятидесятилетней давности, доставшимся современным мореходам от мексиканских рыбарей-контрабандистов, перевозивших тонны марихуаны на север, к берегам Соединенных Штатов, чтобы выгодно сбыть ее на тамошнем рынке. Рыбаки затягивались, шутили, а ругань просто лилась рекой, и волны безудержного хохота перекидывались от одной лодки к другой.

Сделав последнюю затяжку, Альваренга попрощался с товарищами, завел мотор и направил лодку на запад, в открытый океан. Сверяясь с показаниями навигационного прибора, он двигался к тому самому месту, где они с Рэем наловили накануне так много рыбы. Путь туда занял шесть часов. Альваренга выключил мотор, когда они оказались в самом центре залива Теуантепек. Следующие два часа партнеры были заняты тем, что насаживали приманку на крючки, вытравляли снасти и устанавливали их на воде с буйками. К семи часам вечера ловцы закинули снасть длиной более двух тысяч метров и растянули ее позади лодки. Наступила ночь. Звезды сверкали ярко, с северо-востока дул сильный, но приятный порывистый ветер. Альваренга и Рэй выкурили несколько самокруток марихуаны. Они посмеялись, вспоминая приключившуюся с ними недавно историю с мотором. Четыре дня назад у них заглох двигатель. Их лодку отбуксировала к берегу группа рыбаков, по чистой случайности оказавшаяся в этом районе и принявшая сигнал SOS, который Альваренга посылал по второму каналу — частотный диапазон, используемый рыбаками залива Теуантепек для экстренной связи. Никто из ходящих по морю не опасался попасть в беду. Товарищи всегда были рядом. «Мы прошли вместе через много штормов и бурь, — рассказывает Рэй. — Когда волны начинали бросать нашу лодку из стороны в сторону, капитан говорил мне: “Иди вздремни чуток. Одеяло дать?” А я спрашивал: “А как же волны?” А он мне: “Да не обращай внимания”».

Горя желанием проверить, не поймалось ли чего на крючки, в десять вечера партнеры проехали вдоль буйков. Они сразу же поняли, что лов удался. Прямо под ними в метре от поверхности в снастях металась большая рыба-молот, пытаясь освободиться от крючка, вонзившегося ей в рот. Они подождали до двух утра, а потом Рэй стал выбирать трос. Он подтянул рыбу-молот к борту лодки, где уже поджидал Альваренга с гарпуном. Он подцепил добычу, не давая ей уйти, а Рэй саданул по голове морской гадины самодельной деревянной дубинкой. Когда рыбаки имели дело с тунцом или акулой, они всегда старались умертвить их еще в воде. Другие для этой цели использовали самодельный шокер «Тазер» — незамысловатый прибор, состоящий из автомобильного аккумулятора и двух проводов с клеммами на концах, которые можно было приложить к голове рыбы и нанести ей смертельный удар током. Как и в случае с убоем коров и цыплят, все жестокие сцены были скрыты от глаз потребителей, которые никогда не видели да и представить себе не могли, что происходило до того, как они бросали в супермаркетную тележку банку консервированного тунца или же заказывали в ресторане свежий стейк корифены. Для Альваренги и Рэя было важно убить всякую рыбу, прежде чем затаскивать ее в лодку. Ведь живая акула могла легко откусить рыбаку пальцы на руке или же выдрать кусок мяса из тела. В особенности приходилось быть очень осторожными, имея дело с марлином (рыбой-меч): своим острым носом-клювом она могла нанести серьезные увечья.

Рэй выбирал снасть на протяжении двух часов. Это была тяжелая работа, требующая развитых мышц плеча и предплечья. И снова им улыбнулась удача — добычи было много: корифена, рыба-молот, лисья акула, рыба-парусник. Все это богатство заполнило кофр со льдом доверху, а это значит, у рыбаков теперь было 500 кг свежего товара. Всего лишь за один заброс снасти они наполнили кофр со льдом почти до краев, поэтому идти на второй заход смысла не было. Оставалось только возвращаться. Через пять часов они будут дома. Затем — быстро принять душ, переодеться, поесть, закинуть в лодку новый запас горючего и воды и снова отправиться в рейс. Еще один, последний. Таким образом, две тридцатичасовые смены составят шестьдесят часов почти непрерывной работы. Если все пойдет хорошо, они совершат еще один рейс, а если и в третий раз привезут столько, то это можно будет считать необычайной удачей.

Пока ехали обратно, оба пребывали в состоянии полусна, так как на протяжении последних нескольких дней им удавалось поспать лишь урывками. Оба были не прочь выкурить косячок-другой, но травка вся вышла. Впрочем, вскоре на берегу можно будет восполнить запасы и этого ресурса. Воодушевленные удачей и опьяненные победой Рэй и Альваренга решили сказать своему боссу, чтобы тот пока не расплачивался с ними. Подобно игрокам в покер, они хотели поднакопить, отыграть все что можно в следующем заходе и уже потом забрать весь выигрыш сразу. Если они получат по триста долларов на брата, то с такими деньгами можно будет закатить двухдневную вечеринку с горами марихуаны, морем текилы и пивными реками. Оба ни капли не сомневались, что смогут потратить все деньги за одну ночь. Из всех удовольствий на свете Альваренга больше всего предпочитал еду, особенно лакомства из креветок, подававшиеся на блюде размером с автомобильное колесо. Он мог закатить банкет и сожрать все, что заказал, сам или же вместе с друзьями. Он часто угощал приятелей-рыбаков обедом, а местный банк всегда был готов предоставить ему кредит в случае чего.

Когда они причалили к берегу, Рэй сделал неожиданное заявление. «Мне, — сказал он, — нужно прямо сейчас отправиться в город, чтобы отметиться в местной тюрьме и подписать кое-какие бумаги». (Он был выпущен под залог за вооруженное ограбление и теперь должен был регулярно приходить в полицию.) У Рэя все время чесались пальцы, и он постоянно тянул все, что плохо лежало, поэтому опасность загреметь за решетку постоянно нависала над парнем. За поясом под рубашкой у него всегда был заткнут пистолет, а в патроннике находилась пуля 22-го калибра, о чем — он был уверен в этом — все в поселке знали.

РЭЙ ПОПЫТАЛСЯ ПРЕДСТАВИТЬ СВОЮ ЗАДЕРЖКУ В ВЫГОДНОМ СВЕТЕ. ОН НАПОМНИЛ АЛЬВАРЕНГЕ, КОТОРЫЙ НИКОГДА НЕ ИМЕЛ НЕПРИЯТНОСТЕЙ С ЗАКОНОМ, ЧТО КАЖДЫЙ ПОХОД В ТЮРЬМУ ВОЗВРАЩАЕТ ЕМУ ЧАСТЬ ДЕНЕГ ОТ ЗАЛОГА. «У нас будет больше веселых песо на пирушку», — сказал он, когда напарники готовили лодку к следующему рейсу. «Я просил его, чтобы он меня подождал, — говорит Рэй. — Я положил в лодку что нужно — лед, наживку, все остальное — и отправился в суд. Мы точно знали место хорошего клева, да и момент для ловли был замечательный». Когда Рэй временно выбыл из игры, Альваренга забеспокоился. Он сомневался, удастся ли его постоянному напарнику вернуться хотя бы до полудня, и на всякий случай стал искать временную замену. Альваренга прошелся по пляжу, где обычно собирались поденные рабочие. Десятки праздношатающихся людей бродили по берегу лагуны с парой бутербродов за пазухой, пакетом со сменной одеждой и любимым ножом за поясом. Все они искали поденную работу по ставке 50 долларов наличными за день, которые получали по возвращении на берег.

Альваренга даже нашел одного молодого парня, который согласился поехать с ним: его друг Вулфман постоянно тренировал новичков, и на него всегда можно было рассчитывать при поисках напарника, когда кому-нибудь срочно требовался человек в команду. Вулфман подыскал для Альваренги Иезикиля Кордобу, двадцатидвухлетнего парня по кличке Пината (Неспокойный), который жил на другой стороне лагуны, где был известен как звезда местной футбольной команды. Альваренга и Кордоба виделись мельком несколько раз на футбольном поле, но ни разу не говорили и тем более не работали вместе. Альваренга подозревал, что молодой футболист был совершенно неподходящей кандидатурой. Парень привык к спокойным водам лагуны и ходил в море меньше двух лет. Альваренга знал обо всех проблемах, с которыми ему придется столкнуться, выходя в рейс с новичком. Многие одно время просили его взять их с собой на лов, но большую часть времени такие напарники проводили, лежа пластом на дне лодки и страдая от морской болезни, умоляя при этом поскорее вернуться на берег. Однако время поджимало. Несмотря на то что в первый раз Альваренга отверг спортсмена, в конце концов он уступил уговорам Кордобы и, велев ему подождать у причала, отправился домой обедать.

Длинный деревянный стол, выкрашенный в голубой цвет и расположенный под навесом из листового железа, назывался кафе, хотя здесь не было ни стен, ни окон. По сути это был местный паб для рыбаков, где они ели, пили и делились друг с другом последними сплетнями. На завтрак тут подавали не чай с круассанами, а гору жареной фасоли с яйцами и луком, посыпанную перцем и политую соусом халапеньо. Альваренга пил кофе и слушал краем уха разговоры о надвигающемся шторме. Предупреждение о северных бурях, спускающихся на залив Теуантепек, не слишком сильно повлияло на настроение рыбаков. Как и Альваренга, большинство из них прислушивались к другим аргументам, перевешивающим все предостережения: в море ходят косяки тунца, стаи акул, а на процветающем рыбном рынке в Мехико каждый день с 2:30 утра начинают продавать, покупать и отгружать дары моря на миллионы долларов.

«Я собираюсь в море с новым напарником, но вернусь точно к началу веселья», — сообщил Альваренга своему начальнику Мино за завтраком в кафе. Сальвадорцу напомнили, что он должен принести еду для завтрашней вечеринки. Не забывай, сказали ему, что на твоей совести покупка пятнадцати жареных цыплят для пирушки в честь дня рождения Доны Мины — местной шеф-поварихи, которая была крестной матерью многих рыбаков городка Коста-Асуль.

— Ребята, надвигается буря, — напомнил Уилли, владелец нескольких лодок, хотя по опыту знал: ни напоминание об урагане, ни тяжелое похмелье не были настолько серьезными причинами, чтобы отговорить Альваренгу и многих других, подобных ему, от выхода в море.

Альваренгу больше беспокоила невеселая перспектива выйти в рейс без привычной горсти лимонов и соли, необходимых для приготовления севиче. «Я всегда брал с собой еды с запасом на случай, если нам придется задержаться еще на день. Ну, если вдруг мы потеряемся или же шторм унесет нас бог знает куда. Надо быть ко всему готовым, когда плаваешь на большие расстояния. Я привык находиться в лодке дольше, чем все остальные. Многие, не поймав ничего приличного, обычно возвращались домой с пустым кофром, но только не я. Я оставался, закидывал снасти снова и снова, пробовал забрасывать крючки в другом месте».

У ловцов акул не так уж много возможностей для приготовления пищи в рейсе. Они не могут побаловать себя разнообразием блюд, находясь в открытом океане. В лодке нет ни плиты, ни духовки, а разведение огня сопряжено с множеством опасностей. Альваренга подготовился к ночному рейсу, велев местному повару зажарить для него говяжью печень. Он принес достаточно жареного мяса, чтобы можно было впоследствии заворачивать его в лепешки и есть. На борту в открытом море он пользовался скамьей как разделочной доской, шинкуя на ней кинзу, лук и помидоры. Последние считались наиболее ценным лакомством и поедались задолго до того, как подходило время обеда. Для того чтобы устроить пир, Альваренге требовались всего лишь свежее мясо тунца, острый нож и немного соленой воды. А поскольку он прикидывал, что шторм может задержать его в море и заставит провести в рейсе на день больше, он захватил еще один пакет с лимонами. Он также отдал 200 песо (17 долларов) за две охапки марихуаны (ему достались головки конопли) размером с кулак. Такой ритуал совершался перед каждым рейсом. В море, особенно ночью, в ожидании, пока на крючок клюнет акула, тунец и корифена, он курил одну толстую самокрутку за другой, глядя на усыпанное звездами темное небо.

Солидарные в своем пренебрежительном отношении ко всем прогнозам погоды на свете, рыбаки вышли в море. Десять лодок направились навстречу бурлящим водам, туда, где дельта Коста-Асуль содрогается от натиска волн Тихого океана. Рыбаки пригибались, когда под напором ветра набегала очередная волна. С гребней валов слетала пена и неслась по воздуху, будто снег. Весь трюк плавания в таких условиях состоял в том, чтобы двигаться рывками, увеличивая скорость в коротком промежутке времени между двумя волнами. В промокшей насквозь одежде и полуслепой от соли, разъедающей глаза, Сальвадор Альваренга правил левой рукой, а правой держался за шест, чтобы не свалиться за борт. Через день или два он будет плыть обратно к берегу с богатым уловом рыбы в кофре. Он сдаст товар боссу и заберет свою зарплату за последние несколько дней. «Я любил деньги, — признает Альваренга. — Но никто не смог бы назвать меня мошенником. Когда люди видели меня навеселе с красивой женщиной в обнимку, они, по крайней мере, знали, через что я прошел, чтобы добыть эти деньги. Я держал голову высоко, где бы ни находился».

На голове Альваренги была балаклава — лыжная шапка с прорезанными отверстиями для глаз и носа. «Настоящий террорист», — шутили рыбаки. Но все дело в том, что на открытом солнце отважный сальвадорец мог получить ужасные ожоги. Кожа у Альваренги была не медно-смуглого оттенка, как у местных, а очень светлой, почти белой. К тому же он не был рожден под тропическим солнцем. Появившись на свет в деревушке в горах Испании, Альваренга был привычен к холодной снежной погоде, а не к палящим лучам, способным менее чем за три часа сжечь кожу до волдырей.

Альваренга обозревал просторы неспокойного океана и шел курсом 280 (запад/северо-запад). Портативный передатчик в ведре пищал не переставая, но Альваренга никогда не обращал на него внимания: обычно он лежал под горой одежды. Многие рыбаки трещат по радио без умолку, подобно дальнобойщикам, переговаривающимся друг с другом по общественному диапазону, но для Альваренги жизнь в море означала уединение и обрыв всех связей с берегом. Он мог провести два дня в море, не сделав ни единого звонка на сушу, полностью уходя от взбалмошной и неинтересной рутинной жизни.

По мере того как он продвигался по морю, полоса прибоя и горы на побережье все больше отдалялись к горизонту. Альваренга был спокоен и расслаблен. Он и не догадывался, что направляется на запад с примерно той же самой скоростью, с какой с северо-востока идет широкий фронт ветров — сильный ураган Нортено, незаметно набирающий силу и надвигающийся на Коста-Асуль. БУРЯ ПОКА ЧТО БУШЕВАЛА ЗА ГОРАМИ, НО ВОТ-ВОТ ДОЛЖНА БЫЛА ПОЯВИТЬСЯ, ЧТОБЫ ПОКАЗАТЬ ЛЮДЯМ ВЕСЬ СВОЙ УЖАСНЫЙ НРАВ ВО ВСЕМ ЕГО НЕПРИГЛЯДНОМ ВЕЛИКОЛЕПИИ. Если бы Альваренга остался на берегу до обеда, он бы заметил примечательную деталь: хотя небо и оставалось ясно-голубым, с северо-востока наступали серые тучи, как будто нарисованные мазками кисти художника-импрессиониста, скромные предвестники наступающего урагана, которые все же пока еще не вызывали ни у кого опасений, не заставили никого забить тревогу. А ведь старые рыбаки отслеживают изменения в погоде и могут предсказать бурю еще за несколько часов до того, как на земле станут ощущаться первые признаки катаклизма. Шторм, который нагонял Альваренгу, теперь отмечают на метеорологических картах под названием «Холодный фронт № 11». Он уже свирепствовал на земле, но пока что не добрался до моря, и ему требовалось время, чтобы нагнать находящихся в рейсе рыбаков.

Альваренга больше, чем многие другие, представлял себе всю опасность морских бурь и штормов. Однако вместе с тем он испытывал и душевный подъем: он только что выловил полтонны рыбы, а океане было еще полно добычи. Он ожидал штормов в это время года — ноябрь всегда был неспокойным месяцем. Вся хитрость состояла в том, объяснял он Кордобе, чтобы научиться понимать ветер, волны и тучи. Одного лишь взгляда на небо и поверхность океана для него было достаточно, чтобы прикинуть, насколько серьезным будет надвигающийся шторм. В этот раз чувствовалось, что буря будет неслабой. Альваренга ощущал мощь налетающих порывов, по мере того как клубы туч сгущались над вершинами гор на востоке. Но он не боялся трудностей. РЫБАК ПРИНЯЛ ВЫЗОВ СТИХИИ И НЕ ХОТЕЛ МЕНЯТЬ СВОИ ПЛАНЫ. Если бы у него был телефон с доступом в Интернет и если бы он заглянул на один из сайтов с прогнозом погоды, он бы пересмотрел свое мнение и изменил планы. Но поскольку явных предупреждений об опасности не было, двое рыбаков заняли в лодке места, соответствующие их рангу: Альваренга — у штурвала, Кордоба — на носу, лежа ничком, как этакая морская фигура над водорезом корабля. Он был занят высматриванием плавучего мусора, который бы мог повредить или перевернуть лодку. Кокосовые орехи, почти невидимые в бурлящих волнах, производили резкий звук «Бах!», ударяясь о борт. Впрочем, они не представляли опасности. Хуже было бы, если бы лодка наткнулась на ствол дерева, который мог заклинить винт и заставить судно кувыркаться. Панцирь морской черепахи также мог повредить винт, а брошенные рыбацкие сети вообще могли вывести двигатель из строя.

Путешествие в рыбные места залива Теуантепек требовало пяти часов неустанного наблюдения, но уже через час после отправления из порта Кордоба в бессилии повалился на дно лодки. Его ужасно тошнило. Ему было страшно и очень хотелось домой. Он подписался на день работы в море, а не на то, чтобы над ним издевались, заявил парень. Желудок бедняги выворачивался наизнанку, язык никак не мог успокоиться во рту. Глаза Кордобы закатывались каждый раз, когда набегала очередная волна. Тошнота длилась лишь до тех пор, пока в желудке хоть что-то оставалось. Затем у Кордобы начались сухие рвотные спазмы. При отсутствии смазки горло в таких случаях начинает гореть, как в огне. «Новички всегда блюют и хватаются за перила. У них кружится голова, и они не знают, что делать. Да они ничего и не могут с этим поделать, — говорит Ла Вака, коллега-рыбак. — Я предупреждал Иезекиля, чтобы он не ходил так далеко в море в тот день, ведь шторм был и в самом деле силен. Лично я не стал рисковать».

Двадцать лет на море в маленькой лодке научили Альваренгу понимать океан и предсказывать ритм волн. «Чтобы быть хорошим рыбаком, у тебя должна варить голова. Ты должен знать, как бороться с морем, как взять у него рыбу. Я мог посмотреть на воду, увидеть определенный оттенок зеленого и понять, что здесь мы найдем много добычи. Также полезно бывает понаблюдать за поведением птиц. Часто можно увидеть, как они ловят рыбу в местах ее скопления».

Новичок не продержится и пяти минут без того, чтобы не перевернуть лодку даже при высоте волны в 2,5 м. Альваренга же едва их замечал. Как опытный мореход он одновременно замечал и расшифровывал малейшие знаки, которые видел в каждой волне. Постоянно регулируя положение дросселя и выворачивая румпель, он прокладывал путь через бурные валы. Когда волна накрывала их, Кордобу сбивало с ног, ударяя о дно лодки. Альваренга заметил, что тот должен быть более внимательным. Они теперь шли, прокладывая курс, лежащий параллельно волнам, что делало их уязвимыми к удару в правый борт: из-за него лодка могла перевернуться. Когда волна ударяла в борт, Альваренга поддавал газу, вводил лодку в крутой 360-градусный штопор и снова устанавливал нужный угол атаки.

Других лодок на горизонте не наблюдалось. По крайней мере, в пределах видимости, на расстоянии немногим более полумили, не было видно ни одной. Дождя не было, но поднимаемая ветром водяная пыль попадала глаза. «Штормило, и я велел Кордобе держаться покрепче, — говорил Альваренга. — Мы плыли по волнам. Они были не очень высокими, но нас все равно постоянно подбрасывало над водой, а потом резко кидало вниз». Альваренга знал, что надвигается грозный ураган Нортено. «Признаки приближающейся бури были настолько очевидными, что ее можно было почуять. Я ЧУВСТВОВАЛ ШТОРМ ВСЕМ СВОИМ ОРГАНИЗМОМ, НО НЕЧТО ПОДОБНОЕ ПРОИСХОДИЛО УЖЕ МНОГО РАЗ И ДО ЭТОГО». Характерной особенностью этих прибрежных штормов был яростный ветер, который мог дуть несколько дней кряду, но с неба почти не капало. Альваренга вспоминает ревущий ветер без дождя и разбросанные по небу тучи: «День был прекрасный. Было солнечно и жарко».

По мере того как рыбаки продвигались все дальше в море, ветер усилился с 20 миль до 30 миль в час. До урагана первой категории, при котором потоки воздуха достигают скорости 72 миль в час, было еще далеко, но даже этого было достаточно, чтобы напугать молодого Кордобу до смерти. «Ветер свистит. Волны ходят туда-сюда, разбиваются о борта лодки. Каждая под два метра высотой. Они набегают одна на другую и сталкиваются друг с другом». По мере того как ветер усиливался, разговоры прекратились. Кордоба вцепился в нос лодки, сжимая пальцами перила, да так и сидел почти все время, пока они не добрались до цели путешествия. В пять вечера рыбаки прибыли на место ловли и развернули длинную снасть, насадив наживку на семьсот крючков, расположенных на равном расстоянии друг от друга. Чтобы снасть не утонула, через каждые двадцать ярдов к ней была привязана пластмассовая фляга из-под отбеливателя. Плавая на поверхности океана, они выглядели как обычный мусор в воде. «Забросив снасти, мы немного поговорили», — рассказывает Альваренга.

К восьми вечера снасть полностью растянулась и теперь плыла позади лодки, создавая мощную тягу, которая придавала судну большую устойчивость. Теперь лодка могла противостоять напору волн, которые толкали и дергали ее во всех направлениях. Оставалось только ждать, пока на приманку не клюнет рыба. Кордоба заснул. Альваренга покуривал травку и присматривал за снастью. Дело в том, что грузовые суда-контейнеровозы, идущие из ближайшего порта в Салина-Круз, часто натыкались на снасти и рвали их. Даже если им сигналили из лодки стробоскопической лампой, это не гарантировало, что большие и неповоротливые корабли сменят курс. Многие из них шли на автопилоте, поэтому капитаны малых судов старались сделать все возможное, чтобы уйти с дороги при первых же признаках приближающегося контейнеровоза.

Примерно в час ночи Альваренга уловил первые тревожные знаки приближающейся опасности. Он почувствовал сильное беспокойство глубоко внутри. Голос шторма усилился, и опытный рыбак тотчас же уловил изменение в звучании ветра. Порывы набирали силу, и лодка стала раскачиваться, как карусель в парке развлечений. Кордоба испугался и начал паниковать.

— Убираемся отсюда скорее! — кричал он. — Поворачиваем назад! Мы утонем!

— Заткнись! — приказал ему Альваренга, но вскоре ветер и волны усилились до такой степени, что лодка стала наполняться водой.

Альваренга велел Кордобе вычерпывать воду. Взяв флягу из-под чистящего средства с отрезанным верхом, тот начал яростно черпать перехлестывающую через борт воду, но, несмотря на все усилия, Кордобе было не поспеть за волнами. Тогда Альваренга присоединился к напарнику.

— Нужно вытягивать снасть! Это Нортено. Довольно сильный! — крикнул Альваренга Кордобе, но тот не отреагировал. — Пошевеливайся, тупой осел! — прикрикнул капитан. — Давай я поддам жару, а ты начинай выбирать снасть.

В обычной ситуации капитан только наблюдает за тем, как помощник достает снасть из воды, но штормовой ветер крепчал, поэтому Альваренга натянул толстые перчатки и, помня о крючках, принялся помогать Кордобе. Так они выбирали снасть ярд за ярдом. Волны нахлестывали в лодку воды по два дюйма за раз, поэтому пока Кордоба тянул трос снасти, Альваренга черпал. Работая вместе, им удалось вытянуть половину снасти. ОНИ ВЫБИЛИСЬ ИЗ СИЛ, НО БЫЛИ РАДЫ: УЛОВ БЫЛ ФАНТАСТИЧЕСКИМ — ДЕСЯТЬ БОЛЬШИХ РЫБИН, ВКЛЮЧАЯ ТУНЦА, КОРИФЕНУ И НЕСКОЛЬКО АКУЛ. Кровь от рыбы заливала лодку, собиралась на дне в хлюпающие красные лужи. В любую минуту рыбакам в тело мог вонзиться крюк, хищная рыбина могла укусить их или уколоть плавником. Опасным было даже прикосновение к акуле. Если она терлась о голый участок тела, то срезала кожу как напильником. «Акула сбривает кожу, сдирает ее лоскутьями как шелуху. А если в рану попадает морская вода, то уж тут начинает жечь, хоть кричи. В общем-то, она кромсает тебя на лоскутья. Это как содрать кожу об асфальт, если свалиться с мотоцикла на полном ходу».

Альваренга управлял лодкой и продолжал выбирать снасть, а горсти соленой воды плескали ему в глаза. Его лодка раскачивалась и подскакивала так сильно, что было невозможно стоять в ней, не держась за перила. К тому же фляги с горючим и деревянный ящик для хранения сети занимали большую часть дна, поэтому места для стояния оставалось мало. Альваренга принял радикальное решение. У них больше не оставалось времени на выбор всей снасти, так что он решил избавиться от нее. Он знал, что такая снасть с крючками стоила не одну тысячу долларов, а теперь все это богатство уплывало в океан вместе с пойманной добычей, но шторм становился все яростней, поэтому другого выхода у них не было. Альваренга достал нож и перерезал трос. Теперь они были свободны. Однако без длинной снасти лодку начало швырять так, будто ее подбрасывал великан. Кордоба рыдал в голос, когда Альваренга посветил на циферблат компаса, чтобы установить курс 70 градусов на восток, через шторм и ночную темноту, направляясь к дому. Если все пойдет хорошо, думал Альваренга, еще до восхода солнца он будет уплетать жареного цыпленка и пить пиво, наслаждаясь недельной фиестой в ожидании, пока закончится буря.

Альваренга, съежившись, сидел на корме, поддавал газу и вел лодку вперед. На лицо он натянул лыжную шапочку, а на голову накинул капюшон куртки. Он направлял лодку к берегу, которого не видел. Рядом с ним Кордоба, стоя на коленях, без остановки черпал и черпал, проигрывая битву против стихии, которая обрушивала на палубу все новые потоки морской воды. Видимость была почти нулевая. При свете луны Альваренге удавалось обозреть морское пространство на сотню-другую ярдов вперед, но тучи водяной пыли и вздымавшиеся волны создавали у него такое впечатление, как будто лодка кружится в центре огромного водоворота. Горизонта видно не было, и только над головой крутилось большое черное небо с мерцающими звездами. «Нас то и дело окатывало водой с головы до ног, но я не думал, что мы можем пойти ко дну, — рассказывает он. — Волны не разбивались в лодке. Они поднимали и опускали нас».

Ветер теперь буквально ревел. Его скорость была не меньше 50 миль в час. Море было вспенено, а волны бились в борт лодки, сбивая Альваренгу с курса. Как профессиональный боксер, готовящийся к важному поединку, Альваренга трезво оценивал своего противника. Ему предстояло выдержать пятичасовую битву со стихией, и, несмотря на то что он провел не один год, бороздя эти воды, Альваренга не был самоуверенным. У каждого шторма свои причуды, свои заскоки и особенности, и первейшей задачей рыбака является понять ритм и ход бури. Попеременно, то убыстряя ход двигателя, то неожиданно сбрасывая скорость при помощи дросселя, Альваренга искусно вел лодку между валами, высота которых варьировалась от двух с половиной до трех метров. В этом хаосе из пересекающихся течений и штормовых ветров он искал ключи-подсказки, которые помогли бы увидеть порядок в безумной вакханалии, создаваемой водой и атмосферой. Он не мог просто заглушить мотор и позволить носу опуститься, так как в этом случае лодку бы затопило. Альваренга правил осторожно, держа нос судна под нужным углом, высоко, перемещая центр тяжести на корму, как серфингист, скользящий по волнам на доске.

Если он начинал плыть слишком быстро, то рисковал соскользнуть вниз по поверхности волны, из-за чего нос судна ушел бы под воду, и тогда оно бы стало уязвимым для следующей волны, которая могла бы за один раз затопить лодку. Альваренга знал: если лодка наполнится водой больше чем наполовину, они будут обречены. Никакое вычерпывание тут уже не поможет. ОНИ ПОГИБНУТ, А КАК ИМЕННО — ЭТО УЖЕ НЕ ВАЖНО. СМЕРТЬ ИХ БУДЕТ УЖАСНОЙ И БЫСТРОЙ ЛИБО МЕДЛЕННОЙ И МУЧИТЕЛЬНОЙ, РАСТЯНУТОЙ НА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ. Акулы всегда рядом. Никто не найдет их тела. Причина смерти — пропал в море. Единственная подсказка, которая поможет другим понять, что случилось с ними, — выброшенное на берег рыболовецкое снаряжение да обломки лодки.

Так же опасно было позволить лодке перевернуться. В таком случае не только затопит судно, но, скорее всего, самих рыбаков просто выбросит за борт. Если же они окажутся в океане даже в спасательном жилете (а он был надет только на Альваренге), то им уже не позавидуешь. Многие мексиканские рыбаки не пережили подобного приключения и не смогли рассказать о нем. Лодку может отнести на запад ветром, а самих рыбаков — на восток течением. Альваренга, конечно, был хорошим пловцом, но что сможет сделать даже очень тренированный человек против волн в шторм?

Сможет ли он забраться обратно в лодку? Это было бы единственным возможным решением, так как Кордоба вряд ли будет способен вот так сразу взять себя в руки и встать за руль. А если Кордобу смоет за борт? Альваренга смог бы попытаться, ведя лодку кругами, подогнать ее к напарнику, чтобы тот ухватился за перила и забрался обратно, но на это уйдет в лучшем случае минуты две, а барахтающееся тело Кордобы на поверхности океана в сочетании с запахом крови, растворенной в воде, будет притягивать акул как магнитом. Пока Альваренга доберется до него, парень уже будет мертв или же его будут терзать хищники. «Люди воображают, что укус акулы — это как стерильный надрез, но они просто насмотрелись голливудских фильмов, — говорит Альваренга. — Вам следует понимать, что у акулы зубы растут в семь рядов. Когда ее челюсти впиваются в тело, то вырывают из вас кусок мяса. Рана представляет собой изодранные полосы и клочья плоти, похожие на тертый сыр».

Альваренга не обращал внимания на растущее озеро, плещущееся в лодке прямо у него под ногами. Неопытный мореход наверняка бы запаниковал, начал вычерпывать воду, бросив основное занятие — управление лодкой и лавирование между волн. Альваренге нужно было снова взять инициативу в свои руки. Шторм захватил его врасплох, подстерег его. Прокладывая свой рискованный путь через волны, он вдруг понял, что движется слишком быстро. Он немного замедлил ход: в данный момент ловкость и точность были важнее скорости.

Чтобы еще больше стабилизировать движение судна, он велел Кордобе применить морской якорь. Сооруженное из ряда плавающих на поверхности буйков, скрепленных друг с другом тросом, это нехитрое приспособление создавало тягу, выравнивало нос по волнам и придавало судну большую устойчивость. Сделать его было несложно: рыбаки просто прикрутили канистры из-под отбеливателя к длинному куску лески, которую нашли в деревянном ящике. «Если бы мы не выбросили морской якорь, то потонули бы после первых нескольких волн. Даже с буйками каждая волна была испытанием, и нос лодки то и дело зарывался в воду», — говорит Альваренга, который часто прибегал к использованию такой доморощенной системы упрощения навигации в условиях шторма. Несмотря на плавучий якорь и все мастерство Альваренги, водяная пыль и бурлящие волны заливали лодку потоками воды. Пока Альваренга правил, Кордоба черпал как сумасшедший, возвращая налитое штормом обратно в океан и делая небольшие передышки, чтобы дать отдых плечам. Затем он начинал снова, обреченный выполнять свой сизифов труд в неравной борьбе с морем.

Пока Альваренга медленно вел лодку к берегу, Кордоба все больше падал духом. По мере того как ухудшалась погода, его уверенность иссякала. Временами он прекращал работу, бросал ведро и хватался обеими руками за борт, содрогаясь от рвотных спазмов и жалобно хныча. «Я, — говорил он, — подписался всего лишь на роль напарника за пятьдесят долларов — честная плата за два дня труда». Он мог убивать, потрошить и складывать рыбу в кофр хоть весь день, если было нужно. Он мог работать по двенадцать часов кряду, не жалуясь и не хныча. Он был сильный и большой парень. Но он не ожидал, что дорога домой превратится в такое изнуряющее путешествие. Он был уверен, что их утлое суденышко разобьется, что они в конечном счете окажутся в воде, а акулы завершат дело. Он начал выкрикивать свои опасения вслух, в особенности упирая на возможность быть съеденными морскими хищниками. Тем более что их треугольные плавники то и дело выныривали из воды у лодки, когда они снимали добычу с крючков и кидали ее в кофр. Оба рыбака боялись, что, если лодка перевернется, жить им останется ровно столько, чтобы понять, кого сожрут первым.

При редких вспышках молнии можно было убедиться в справедливости этих предсказаний. Однако Альваренга мало что замечал в течение этих миллисекунд, так как его глаза все время заливало соленой водой, а с неба по-прежнему не падало ни капли дождя. До канистры пресной воды, чтобы промыть их, возможности добраться не было. По мере того как все новые порции воды попадали ему на лицо, глаза стали опухать, а острота зрения снижалась.

Без сигнальных огней и даже фонарика Альваренга не просто вел лодку вслепую, а полагался исключительно на свой инстинкт. Перекаты воды под сиденьем казались хаотичными, но у плеска волн был определенный порядок, свой ритм, своя система. Они будто бы подавали сигнал, словно выстукивая азбукой Морзе некое послание. Альваренга должен был подобрать ключ для расшифровки этого послания, понять, что говорят ему волны. Опытные мореходы из Полинезии учат этому искусству своих малолетних детей. Они заставляют их ложиться в воду и дрейфовать на спине день за днем, многие месяцы. Таким образом они учатся понимать ритм океана и раскодировать информацию, заключенную в каждой волне. Полинезийские гребцы каноэ таким образом могут читать волны как книгу и понимать рисунок преломленных, наложенных друг на друга волн, который может сказать о том, что в сотнях миль от их лодки лежит земля. Это жизненно важное искусство для тех, кто ежедневно бороздит просторы Тихого океана, где острова попадаются нечасто на огромных пространствах воды и разбросаны по ней, как зернышки риса в большом бассейне. Альваренга никогда не отзывался о своих навигационных навыках как о чем-то в высшей степени необыкновенном или уникальном. Мореходный талант был вшит в его мозг, и он считал его просто чутьем. НО НА ПРОТЯЖЕНИИ МНОГИХ ЛЕТ ОН НАХОДИЛ ПО МОРЮ ОКОЛО 360 000 МИЛЬ, ЧТО РАВНО РАССТОЯНИЮ ОТ МЕКСИКИ ДО ЛУНЫ И ЕЩЕ ПОЛОВИНЕ ПУТИ ОБРАТНО.

В слабом свете начинающегося дня Альваренга сконцентрировал все свое внимание на внутреннем компасе, и хотя волны продолжали кидать лодку из стороны в сторону, капитан сохранял уверенность и был убежден, что через четыре, максимум шесть часов они прибудут в родной порт целыми и невредимыми. Волны же преподносили сюрприз за сюрпризом, бросали в лицо соленую воду, но благодаря своей ловкости, сообразительности и сноровке капитан придерживался заданного океаном ритма и вел лодку вперед. Опасность была постоянно рядом, но и адреналина в крови было порядочно. Во многих отношениях именно такие ситуации, когда человек находится на грани жизни и смерти, когда он опьянен близостью опасности и выбросом гормонов, делали жизнь в море привлекательной для многих рыбаков. Альваренга презирал преграды. Работа в спокойном офисе ничем не отличалась для него от тюремного заключения. А вот прорываясь через трехметровые волны, когда его глаза разъедала соль, а руки немели от сжимания рукоятки румпеля, он чувствовал себя свободным.

Это был танец, который он исполнял десятки раз и редко спотыкался. Когда профессиональные спортсмены достигают высочайшего уровня концентрации, они говорят, что все вокруг начинает происходить как бы в замедленной съемке, отсюда поистине невообразимая координация футболиста, который делает маневр и проводит идеальный удар головой, посылая мяч в угол ворот. ДЛЯ АЛЬВАРЕНГИ ЭТА АТАКА ВАЛОВ, ПЛЕСК ВОЛН И ВОЙ ВЕТРА БЫЛИ ЕГО ИГРОВЫМ ПОЛЕМ. В ЕГО ГОЛОВЕ ПРОИСХОДИЛО ГРАНДИОЗНОЕ ШОУ, И ОН БЫЛ ЗВЕЗДОЙ НОМЕР ОДИН НА ЭТОМ ПРЕДСТАВЛЕНИИ. Потом, лежа в гамаке в своем бунгало в Коста-Асуль, он будет рассказывать коллегам-рыбакам очередную захватывающую историю, которая, несомненно, станет определяющим моментом в его великолепной карьере капитана.

Однако Кордоба не разделял уверенности Альваренги. Напуганный донельзя, он становился все более злым, агрессивным и нервным, открыто отказываясь выполнять приказания вычерпывать воду. «Я посмотрю, что я смогу сделать!» — кричал он. Страх Кордобы усиливался из-за растущего уровня адреналина в крови и парализующей волю мысли о перспективе утонуть в море. Альваренгу раздражал этот бунт на корабле. Он то и дело говорил своему молодому напарнику: «Когда мы доберемся до берега, между нами все кончено. Мы никогда больше не будем работать вместе. Никогда, слышишь?»

Потом Альваренга попробовал применить другой подход. Он попытался немного успокоить парня, одержимого приступом истерии.

— Ты же любишь деньги? — спросил он Кордобу.

— Конечно, я люблю деньги, — ответил тот.

— Ну вот и пройди через это испытание. Я не виноват в том, что на море разыгрался шторм. Это естественно, и такое время от времени случается с каждым рыбаком. Теперь пришла наша очередь пострадать немного. Но мы же не умрем от этого.

Альваренга теперь уже жалел, что не дождался своего старого напарника Рэя, с которым плавал на протяжении прошлого года. Рыбаки так сблизились, что стали называть друг друга mi pareja (мой партнер), как обычно говорят о супругах. Такое обращение было признанием ежедневных самоотверженных усилий в работе, которую они выполняли друг с другом наравне. «Мы понимали друг друга с полуслова, и мне никогда не приходилось говорить Рэю, что делать», — рассказывает Альваренга. Он представлял, что будь на месте Кордобы Рэй, тот бы черпал воду обеими руками и одновременно шутил, травил байки и болтал не переставая. Он, наверное, даже умудрялся бы при этом одновременно курить косячок марихуаны.

Кордоба все больше поддавался отчаянию. Он замерз и практически впал в состояние оцепенения. Альваренга не мог бросить румпель и начать вычерпывать воду сам. В то же время он не мог просто смотреть на то, как лодка наполняется водой. Уровень воды в ней достигал уже 30 см и подбирался к его икрам. К тому же вода была ненужным балластом, нарушавшим устойчивость лодки. Она плескалась от кормы к носу, и ее веса было достаточно, чтобы заставлять двух людей скользить по палубе туда-сюда. Волны теперь были такими высокими, что, когда они ударялись о борт лодки, людей жестоко бросало из стороны в сторону. Один раз, когда налетела особенно сильная волна, Кордоба отлетел и ударился о край скамейки. Альваренга с беспокойством следил, как его молодого напарника швырнуло через всю лодку. Он молча восхитился хорошей физической формой парня. Кордоба пережил четыре или пять таких падений, которые вырубили бы большинство других людей. «Все дело в правильном положении, — подумал Альваренга. — Он просто не знает, как нужно развернуть свое тело».

Альваренга продолжал сидеть на корме. Он вцепился в двигатель, крепко сжимая румпель и намереваясь провести лодку сквозь шторм, который уже достиг такой силы, что инспекторы порта по всему побережью запретили выходить судам в море, а находящимся в рейсе рыбакам велели немедленно вернуться на берег. Альваренга же никогда не слушал радио. Вместо этого он представлял восторженные крики, которыми его встретят на берегу, когда он пришвартуется к причалу в лагуне Коста-Асуль. Еще одно триумфальное прибытие Чанчи! Но его радужные фантазии были прерваны очередной серией воплей и криков Кордобы. Кажется, молодой неопытный напарник начал сходить с ума. Он стоял, развернувшись лицом к ветру, и выкрикивал ругательства в адрес разбушевавшейся стихии.

— За что Бог так немилосерден ко мне? — вопрошал Кордоба. — Почему он так жестоко наказывает меня?

На протяжении следующих трех часов Альваренга шел строго на восток. Он скользил по волнам по диагонали. Когда ему нужно было повернуть на север, он тянул румпель на себя, что заставляло лодку разворачиваться в крутом повороте налево. Если же отодвинуть румпель от себя на всю длину руки, то это позволяло круто развернуть лодку направо, то есть на юг.

Альваренга держал свой навигационный прибор GPS в ведре с одеждой. Устройство стоимостью в 80 долларов не было водонепроницаемым. Он сверялся с показаниями прибора нечасто, но каждый раз его ждали хорошие новости: несмотря на встречный ветер и северные течения, в первые часы плавания они приблизились на 40 миль к берегу. Они прошли почти половину пути, но оставшиеся 50–60 миль должны были стать самыми сложными. ШТОРМ ТЕПЕРЬ УЖЕ РАЗЫГРАЛСЯ ВО ВСЮ МОЩЬ: ОН НАБИРАЛ СИЛУ НА ЗЕМЛЕ И ОБРУШИВАЛ ВОЗДУШНЫЕ МАССЫ, БУКВАЛЬНО СДУВАЯ ГРЕБНИ С ВОЛН.

Для продвижения лодки в таких сложных условиях требовалось гораздо больше бензина, чем указывалось в расчетах производителя двигателя, но Альваренга захватил с собой две дополнительные пятидесятилитровые канистры с топливом. Он возил солидный запас горючего и раньше: оно могло пригодиться при спасении собрата-рыбака, при поисках потерявшейся сети или же во время преследования косяка рыбы. «Некоторые ребята выходили в море, беря с собой минимальное количество топлива, а потом можно было услышать по радио: «Привет, босс. У меня вышел весь бензин». Они не задумывались о том, что после рыбалки нужно будет возвращаться домой. Такой у них образ мышления».

Кордоба перебирался туда-сюда от безопасной кормы до свободного места на носу. Он дрожал, молил небо о помощи и был в таком смятении, что Альваренга опасался, как бы он не прыгнул в море по собственной инициативе. «Парень просто сошел с ума. Несколько раз он залезал в кофр со льдом и сидел там», — рассказывает Альваренга. Несколько раз Сальвадор приподнимал крышку и заглядывал в ящик. Кордоба лежал поверх обезглавленных рыбьих тел, будто сам был макрелью или тунцом. Он дрожал от страха, глаза у него были выпучены, как у замороженной кефали.

Пока Кордоба плакал и искал укрытия, Альваренга вел лодку через все более высокие волны, неуклонно продвигаясь в направлении берега. Было сложно вычерпывать воду и одновременно править, но от Кордобы помощи ждать не приходилось. Теперь он был скорее мертвым грузом, нежели первым помощником. Когда одна волна подбросила их, а потом обрушила вниз в головокружительном падении, лодка ударилась о воду, издав громкий хруст: похоже, от удара треснул корпус. «Нам повезло, что лодка только что была отремонтирована, — говорит Альваренга. — Шторм, в который мы попали месяц назад, погнул и ослабил основную подпорку. Мы только недавно подлатали ее и установили дополнительную стойку, поэтому лодка выдерживала такие большие нагрузки». Если корпус выдерживал выпавшие на его долю неприятности, то пластмассовое ведро, где находились все средства связи, не пережило удара и треснуло по всей длине. Через несколько минут, когда Альваренга решил позвонить на берег и сообщить о том, что терпит бедствие, а также дать спасателям свои координаты, он обнаружил, что все вещи промокли. Радио все же функционировало, а вот навигационный прибор плавал в воде и был безнадежно испорчен. О том, чтобы высушить его, не могло быть и речи. К счастью, они были уже недалеко от берега, поэтому Альваренга решил, что вскоре сможет плыть, ориентируясь по вехам на суше.

Битва с волнами была сложной и опьяняющей. К семи утра оба рыбака держались из последних сил, поэтому Альваренга объявил небольшой перерыв для завтрака. Волны не утихали, и, вспоминая впоследствии о былом, оба удивлялись собственному решению. КАКАЯ СИЛА ОВЛАДЕЛА ИМИ И ЗАСТАВИЛА ПОВРЕМЕНИТЬ С ВОЗВРАЩЕНИЕМ НА БЕЗОПАСНЫЙ БЕРЕГ, ПУСТЬ ДАЖЕ И НА НЕСКОЛЬКО МИНУТ? Однако ж голод творит с мозгом человека странные вещи, и где-то в глубине своего разума, занятого одновременно решением нескольких вопросов, Альваренга решил, что не будет ничего плохого в том, если они позволят себе такую роскошь, как пятнадцатиминутный перерыв на завтрак.

Альваренга достал мексиканские лепешки тортилья, лук и помидоры. В целлофановом мешке находилось четыре фунта говяжьей печени с кровью. Подержать тортильи над огнем, как это делалось в обычных условиях, было нельзя, однако из холодных кукурузных лепешек с печенью и помидорами получился хороший ролл. Рыбаки ели быстро. При этом Альваренга не выключал мотор, а держал его на холостом ходу, пока они с Кордобой заталкивали себе в рот тортильи с начинкой. А лодка между тем шла меж волнами. После еды Кордоба воспрянул духом, но вместе с пищей он получил от Альваренги и строгое внушение. «Мне, — сказал тот, — требуется помощь, поэтому ты должен начать вычерпывать воду из лодки».

Закончив завтрак, Альваренга запустил мотор на полную и продолжил прокладывать нелегкий курс к берегу. Он заметил, что видимость стала лучше — завеса туч приподнималась, открывая обзор на многие мили вокруг. Пока что никаких признаков земли, но они медленно к ней приближались. Скоро должны появиться горы. Они всегда появлялись первыми, как мазки на горизонте, сулящие обещание твердой земли. Даже если ему не удастся добраться до безопасной лагуны Коста-Асуль, Альваренга знал, по крайней мере, шесть других мест вдоль побережья, где можно было найти временный приют.

Было восемь часов утра, когда Альваренга впервые заметил звуки, говорящие о перебоях в работе двигателя. Это были не просто капризы перегруженного механизма. Звуки, которые начал издавать двигатель, больше напоминали икоту или тихое ворчание человека, прочищающего горло. Механизм производства фирмы «Yamaha» работал все время идеально, но дело в том, что этот же самый мотор выходил из строя неделю назад. Через десять минут Альваренга был вынужден признать, что болезнь двигателя приняла хроническую форму.

Рыбаки в Коста-Асуль относились к восстановленным двигателям с подозрением. Прежде чем взять такой мотор в море, они обычно монтировали его на импровизированном стенде на суше, заводили и оставляли так работать на несколько часов. Нужно было обкатать механизм. «Иногда от таких моторов отваливаются целые куски. После ремонта мы всегда давали движку поработать, по крайней мере, несколько часов. А на сей раз, с этим мотором, я не стал заморачиваться», — признается Альваренга.

Звук работающего двигателя продолжал меняться. Партнеры стали обсуждать, что это могло бы значить. Может быть, в него попала вода? Они пришли к мнению, что вряд ли свечи вышли из строя. При такой неполадке мотор обычно начинает чихать и фырчать, но это можно легко устранить, разобрав его и промыв свечи в бензине, после чего можно смело продолжать путешествие. В данном случае болезнь скрывалась глубоко в недрах мотора, и он постепенно начинал терять свою мощь.

Около девяти утра Альваренга заметил горы на горизонте. Они находились примерно в двадцати милях от берега. Альваренга сдернул капюшон с головы и принялся искать знакомые ориентиры. Теперь можно было обойтись без электронных приборов. По этому участку акватории он плавал сотни раз. Оставалось преодолеть только лишь одну последнюю довольно серьезную опасность — зловещую полосу прибоя у берега, где волны обычно бывали просто огромными. Причаливать к берегу в шторм было настолько опасно, что рыбаки, бывало, вцеплялись в перила лодки, готовые при первой же опасности сигануть в океан. Пусть их лучше выбросит на берег прибоем, чем накроет собственной перевернувшейся лодкой.

Едва Альваренга успел насладиться видом близкого берега, как бурчанье мотора перешло в частое прерывистое чихание. Может быть, оборвался бензиновый шланг? Или отошел какой-нибудь провод? «Я НЕ МОГ ПОВЕРИТЬ В ПРОИСХОДЯЩЕЕ, — ГОВОРИТ ОН. — Я ВИДЕЛ БЕРЕГ. МЫ БЫЛИ ВСЕГО ЛИШЬ В ПЯТНАДЦАТИ МИЛЯХ ОТ ДОМА, И ТУТ МОТОР ВДРУГ НАЧАЛ СДАВАТЬ».

Альваренга решил остановить двигатель, провести быструю отладку, а потом продолжить путь. Риск плыть дальше с таким двигателем был очевиден. Три года назад Альваренга прошел через подобный опыт. У него сломался двигатель в море, и пропеллер начал крутиться так медленно, что лодка двигалась со скоростью 1 миля в час. До берега он плыл целых три дня. Разобрав мотор, Альваренга прочистил его, вывернул и промыл свечи, но когда установил его обратно, то не смог запустить. Он вообще не включался.

Судя по звукам, не было ни искры, ни подачи бензина и вообще никакой связи между ними. Пребывая в состоянии раздражения, Альваренга снова и снова дергал за шнур и стер кожу на двух пальцах (указательном и среднем) до волдырей, потом — до кровавых мозолей. Словно гитарист, меняющий натертые пальцы, Альваренга уцепился за шнур безымянным. Он дергал за шнур всеми пальцами по очереди, пока даже мизинец не онемел от боли и не начал кровоточить. В конце концов, после очередного рывка шнур оборвался, а без него нельзя было запустить двигатель, и Альваренга почувствовал себя беспомощным, практически голым, незащищенным против жестокого шторма. Он разобрал мотор и попытался приладить новый шнур, что, впрочем, ему не удалось. И тут его обуял гнев. «Я кричал на двигатель, я проклинал его и изрыгал ругательства». Когда приступ гнева прошел, Альваренга схватил радиопереговорное устройство и связался со своим боссом.

— Уилли, Уилли! Вызывает Альваренга. У меня накрылся мотор! — прокричал он в микрофон.

— Чанча! Успокойся, приятель. Дай мне свои координаты, — послышался из динамика голос Уилли, находящегося на причале в Коста-Асуль.

— Я не знаю координат. Наш навигационный прибор накрылся, — ответил чрезвычайно удрученный Альваренга.

Уилли же, поняв, что его товарищи находятся в пределах видимости с берега, пришел к простому решению.

— Бросай якорь и жди помощи, — приказал он.

Уилли решил, что Альваренга может зацепиться за дно и переждать шторм. Поскольку они были недалеко от берега, то при первом же прояснении за ними можно будет послать несколько лодок и спасти. При худшем раскладе можно будет просто спасти команду, а за лодкой вернуться позже.

— У нас нет якоря, — сказал Альваренга.

— О’кей, Чанча. Жди нас. Мы уже едем. Я вышлю Трумпилло, — был ответ Уилли.

— Если соберешься спасать меня, то лучше бы тебе выдвинуться прямо сейчас. Волны просто огромные. К тому же мы начерпали полную лодку воды, — предупредил его Альваренга. — Лучше бы вам поторопиться. Я и в самом деле попал в серьезную переделку.

Это были последние слова Альваренги, которые слышали люди, находившиеся на берегу.

После разговора с коллегами на берегу Альваренга переключил все свое внимание на борьбу со штормом и приказал Кордобе выбросить плавучий якорь, так как динамические характеристики судна без тяги, которую создавал работающий двигатель, сильно изменились. Теперь Кордоба и Альваренга остались один на один в битве с бурей. В такую погоду было очень рискованно начинать спасательную операцию и отправляться на поиски пропавших. Оба рыбака знали и соглашались с этим. Альваренга преподал Кордобе краткий мастер-класс по выживанию в море. «Я говорил ему: внимательно следи за волнами. Держись за борт лодки. Я пытался объяснить ему, что будет происходить в ближайшие несколько минут и как нужно будет вести себя».

Волны сокрушали лодку. Альваренга и Кордоба действовали как одна команда. Инстинкт выживания помог им обоим преодолеть усталость. При солнечном свете они могли видеть накатывающие волны, поднимающиеся над ними и разбивающиеся вдребезги. Рыбаки приникали и прижимались к борту лодки, держась за перила. В зависимости от того, откуда шла очередная волна, они перепрыгивали от борта к борту в попытке противостоять толчку. Но волны были просто неистовыми. Они сталкивались друг с другом в воздухе, сливались в валы, которые подбрасывали лодку на несколько секунд над поверхностью океана, откуда можно было обозревать окрестности с высоты трехэтажного дома, а потом резко бросали судно вниз, и в груди возникало такое чувство, будто несешься к земле в скоростном лифте. На ногах у обоих были пляжные сандалии, которые не обеспечивали хорошего сцепления с мокрым деревом. По мере нарастания силы шторма Кордобу стало бросать из стороны в сторону, как тряпичную куклу. «На голове у него была шишка. Она не кровоточила, но он в самом деле сильно приложился к чему-то, — говорит Альваренга. — В другой раз он чуть не переломал себе все ребра. Я велел ему держаться за перила. У нас, мол, тут нет ни врачей, ни лекарств».

Альваренга вскоре понял еще одну вещь: в лодке находилась почти тысяча фунтов рыбы, что делало судно тяжелым и неустойчивым. Не имея времени советоваться или спрашивать разрешения у босса, Альваренга принял решение выбросить весь улов в океан. Рыбаки открыли кофр и принялись доставать из него липкие холодные рыбины и бросать их одну за другой за борт. Большинство рыбин весило менее двадцати килограмм, поэтому каждый мог справиться в одиночку, однако, когда очередь дошла до тунцов и акул, тут уж им пришлось попотеть. В каждой рыбине было почти 35 кг веса, поэтому скользкие, покрытые кровью туши приходилось хватать за голову и хвост с двух сторон одновременно и после раскачки бросать в океан. Свалиться за борт было проще простого и опаснее, чем когда-либо. Ведь запах крови должен был, несомненно, привлечь акул. Получается, что они сами же и приманивали морских хищников к себе.

Почти час рыбаки боролись против ветра и волн, разгружая кофр с ледяной рыбой. Они делали частые десятиминутные перерывы, ожидая передышек между серией волн, затем отходили от бортов и бросались снова опустошать кофр. «Нужно было уменьшить осадку лодки, чтобы возвысить ее над уровнем воды. Это дало бы нам преимущество в сражении со штормом», — говорит Альваренга. Они выбросили за борт также весь лед из кофра и фляги с бензином, а для большей устойчивости Альваренга велел спустить на воду еще пятьдесят буйков на канате. «Именно благодаря этим пустым флягам из-под моющего средства мы продержались на воде все утро», — замечает он.

Примерно в десять утра индикатор на радиопередатчике потух: в нем разрядились аккумуляторы. Теперь они не могли связаться с командой спасателей и сообщить им, где находится терпящее бедствие судно. Еще до полудня первого дня шторма Альваренга уже знал, что буря продлится около пяти дней. Потеря навигационного прибора была небольшой бедой. Вот неработающий двигатель действительно представлял серьезную проблему. БЕЗ РАДИОСВЯЗИ АЛЬВАРЕНГА И ЕГО НАПАРНИК БЫЛИ ПРЕДОСТАВЛЕНЫ САМИМ СЕБЕ.

В девять утра, когда посланный Альваренгой сигнал SOS был принят в лодочных доках Коста-Асуль, среди местных рыбаков тотчас вспыхнули яростные дебаты. Несколько мужчин настаивали на том, чтобы сразу после завтрака отправить спасательную группу на поиски своего терпящего бедствие товарища. Другие же считали, что в такой шторм слишком опасно выходить в море. Это был спорный аргумент. Почти все лодки вышли на лов в то утро и теперь находились примерно в таких же условиях, сражаясь со стихией и стремясь во что бы то ни стало вернуться к родным берегам. К тому же на данный момент, помимо экипажа Альваренги, пропало еще две лодки, поэтому на берегу осталась только основная команда, так сказать костяк. Береговая охрана и портовые службы были уведомлены о пропаже нескольких рыбаков, но никто не ожидал от них активных действий. Их скромные поисково-спасательные ресурсы уже были задействованы: искали другую лодку с пропавшими моряками, которая исчезла в океане во время шторма двумя днями ранее.

К полудню начал вырисовываться более-менее понятный план дерзкой спасательной операции. На поиски Альваренги решено было отправить одну лодку. Во главе ее экипажа должен был встать Трумпилло, искусный кормчий и ветеран мореходного дела. Рэй, верный партнер Альваренги, вызвался добровольцем и стал вторым членом мини-команды, отправлявшейся на спасательную операцию. Из лодки вынули все рыболовное оборудование и нагрузили ее под завязку канистрами с бензином. Команда из двух человек надела штормовки, взяла рации с заряженными аккумуляторами, запас еды на двое суток, фляги с пресной водой и толстый трос на случай, если им придется буксировать лодку к берегу.

23 марта 2013 г.

Положение: 3100 миль от побережья Мексики

Координаты: 5° 16’ 56.38 с. ш. — 139° 05’ 44.44’’ з. д.

127-й день плавания

Альваренга очнулся с головной болью. Небольшая шишка на затылке свидетельствовала о том, что он потерял сознание и упал на спину, когда опускал иссушенную солнцем мумию Кордобы в воды Тихого океана. Он не помнил, как тело погружалось в воду, а принимая во внимание кружащие рядом стаи акул, так было и лучше — не помнить. Сколько он пролежал без сознания? Альваренга чувствовал, что прошло всего несколько минут, однако за это время весь его мир рухнул. Окружающий ландшафт выглядел враждебным и хмурым. Теперь у него не было ни друга, ни даже его тела. Раньше он мог хотя бы выхаживать умирающего напарника, заботиться о нем или же говорить с его мумией. Теперь он был один — маленькая точка в огромном океане.

«Видели когда-нибудь лист, кружащийся в луже? — спрашивает Альваренга. — Так вот я был таким листом».

Полдюжины пойманных морских птиц расхаживали по дну лодки. Две морские черепахи ползали взад-вперед. Осознав суть своего нового положения, Альваренга испугался. Впервые проблемы в море стали серьезнее самого негативного опыта на суше. Прежде жизнь в море была легка и прекрасна. Он наслаждался вкусом черепашьей крови и жевал сырых крабов с тех пор, как ему исполнилось одиннадцать лет. Теперь его отличительная черта, торговая марка — энтузиазм и воля к жизни — была подпорчена. «Я провел все утро, таращась на то место, куда бросил тело. И тут я почувствовал, будто мою руку кто-то взял и стал управлять ею, — признается Альваренга. — Я вдруг подумал, что больше не хочу страдать, поэтому схватил нож и приставил его к своему горлу. Кто это был? Кто управлял моей рукой? Дьявол? Нет. Это муки страдания, голода и жажды толкали меня на самоубийство. Я был охвачен адским пламенем».

«Тогда я забрался в кофр и расплакался, — рассказывает Альваренга. — А что я мог сделать в одиночку? Мне даже не с кем было поговорить. Я спрашивал себя: почему умер Кордоба, а не я? Ведь это я взял его с собой на лов. Я корил себя за его смерть».

«Мысли о добровольном уходе из жизни — явление нередкое, — объясняет доктор Джон Лич. — Они возникают у человека, доходящего до определенной черты и видящего в этом смысл. И хотя он существует, он не живет. Это точка равновесия, когда вы готовитесь принять то, что нужно. В некоторых племенах в самом деле смиряются с тем, что человек, решивший, что жизнь пошла не тем путем, просто обрывает ее и убивает себя».

Альваренга, преследуемый наставлениями своей мамы, верящей, что Бог никогда не простит человека, покончившего с собой, отказался от своего намерения. Он испугался, что может отправиться в ад, где будет мучиться вечно. «Я просил Бога быть более могущественным, чем дьявол. Я не хотел, чтобы сатана забрал меня. И тогда я сказал себе: “Не будь трусом. Умрешь так умрешь, но только не так”. — Альваренга бросил нож. — “Я пообещал Богу, что не буду убивать себя. Если мне суждено умереть, то пусть это случится по его воле, но сам я никогда не наложу на себя руки”».

ПРОШЛО НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ АЛЬВАРЕНГА СМОГ ОЦЕНИТЬ ВСЕ ПРЕЛЕСТИ ОДИНОЧНОГО ПЛАВАНИЯ. «Я мог поймать птицу и тут же съесть ее. С Иезикилем нам приходилось делить добычу: часть печени ему, часть мне. Мы все время все делили. После его ухода я мог есть сколько угодно и пить воду стаканами. Пока мы были вдвоем, у нас был строгий контроль над расходом воды — один стакан за раз: стакан мне, стакан ему. Так и было. Все было распланировано и распределено. Теперь же я мог поступать как мне вздумается. Воды стало больше, и еды тоже».

Как-то на нос лодки села стайка пернатых. И Альваренга с азартом охотился, пока у него на борту не скопилось целых 25 птиц. Теперь он мог быть уверен, что ему не грозит ни голод, ни недостаток общения. Пока он спал в кофре, птицы дрались, кричали и хлопали крыльями. Утром, выбравшись из кофра, он столкнулся нос к носу с взводом своих голодных сотоварищей. «Однажды я проснулся и увидел два яйца чуть крупнее куриных. Я подумал, смогут ли из них вылупиться птенцы? Я начал спрашивать птиц: кто тут папа? А кто мама? Потом я съел яйца».

Охота отвлекла Альваренгу и заставила забыть об одиночестве и изоляции от мира. Точно так же его отвлекали и фантазии о скором спасении. Альваренга был настолько убежден, что вскоре мимо пройдет корабль, что привязал остатки своей футболки к шесту и соорудил что-то вроде потрепанного пиратского флага. Даже встав на цыпочки, он не мог поднять его выше, чем на три метра над уровнем моря, однако его уверенность была такой сильной, что он беспокоился, как бы долгожданный корабль не разрубил его лодку винтом.

Его лицо заросло густой курчавой бородой, торчащей во все стороны. Альваренга взглянул в зеркальце. Теперь оно требовалось разве что для того, чтобы подтвердить, в какого дикаря он превратился. Ну разве еще, может быть, как сигнальный прибор. Заряженный оптимизмом, Альваренга вообразил, что игра с солнечными зайчиками обязательно привлечет внимание кого-нибудь из членов команды корабля. Для этой цели он продолжил практиковаться в искусстве подачи сигналов.

Альваренга сидел на скамье и обозревал поверхность океана в поисках корабля. На восходе и закате горизонт был размытым, окутанным туманной дымкой, и на его фоне иногда возникали четкие силуэты, а солнце в это время было не таким жгучим. Обладая острым зрением, Альваренга теперь мог заметить мельчайшее пятнышко на горизонте. Корабль. Когда он приблизился и стук мотора стал громче, рыбак определил его тип. Это было трансконтинентальное судно, перевозящее контейнеры. Эти баржи без труда бороздили просторы океана, обычно они шли на автопилоте. Каждый раз, завидев такой корабль, Альваренга в необычайном приступе энергии вскакивал, начинал вопить, подпрыгивать и колотить по корпусу лодки дубинкой. Он видел примерно двадцать различных контейнеровозов на горизонте, и их дразнящий вид все также волновал и возбуждал Альваренгу.

Пока был жив Кордоба, Альваренга чувствовал, что разрывается между желаемым и должным. Часто он подавлял свои инстинкты и естественные реакции, чтобы удовлетворить потребности умирающего друга. Теперь Альваренга был один, если не считать команды пернатых, которым суждено было быть съеденными. И он начал устраивать быт в лодке так, как ему хотелось. Двоим мужчинам было сложно и неудобно находиться в тесном кофре со всех точек зрения — с психологической, физиологической и в материально-техническом плане тоже. Имея в своем распоряжении в два раза больше места, Альваренга познал всю прелесть просторного дома. Как-то раз он увидел проплывавшую мимо лампочку, схватил ее, осмотрел и попытался понять, для чего море подкинуло ему такой неожиданный подарок. Потом он повесил лампочку внутри кофра, на потолок, где она тихо себе болталась и покачивалась. Ночами Альваренга дотягивался до стены и «включал свет». Перед тем как закрыть глаза, он протягивал руку и воображал выключатель. Он нажимал на кнопку и «гасил свет».

Однажды сразу после завтрака Альваренга заметил на горизонте очередной корабль. Он был всего лишь точкой и не отличался от многих других случайных судов, попадавшихся на пути. Однако эта точка двигалась прямо к нему и была в нескольких милях от его лодки, и в этот раз Альваренга был уверен, что их пути пересекутся. Все утро он не сводил глаз с судна. А оно постепенно приближалось. Рыбак пожалел, что у него нет ракетницы. Когда в поле зрения появилась палуба, Альваренга увидел три больших красных креста на борту. СУДНО ПРОШЛО В ПОЛУМИЛЕ ОТ ЕГО ЛОДКИ И, НЕСМОТРЯ НА ТО ЧТО РЫБАК КРИЧАЛ И МАХАЛ РУКАМИ, НЕ ЗАМЕДЛИЛО ХОДА. АЛЬВАРЕНГА СВАЛИЛСЯ НА ДНО, ОХВАЧЕННЫЙ ОТЧАЯНИЕМ. Прыжки, крики и размахивание руками — все это было лишь спонтанной реакцией, а не разумным поведением надеющегося на спасение человека. После этого печального события рыбак сделал горький вывод: спасение придет не с воды, а с суши.

Через двое суток после того, как корабль с красными крестами скрылся за горизонтом, ночью Альваренга услышал стук о корпус лодки, как будто о нее билась панцирем черепаха. Быстро и тихо он выбрался из кофра и выглянул за борт. Там плавала и билась о лодку большая синяя бочка, в каких обычно перевозят нефтепродукты. Альваренга втащил ее на борт. Бочка была закручена пробкой, и на ней не было и признаков зеленой плесени или наростов, которые обычно появляются на любом предмете, плавающем несколько месяцев в море. Альваренга решил, что бочку, скорее всего, сбросили с корабля с тремя красными крестами на борту. «Я тотчас понял, что могу использовать бочку для хранения воды, поэтому укрепил ее на носу. Каждый раз, когда шел дождь, я собирал воду. У меня был шланг для отсоса воды, и я мог наливать ее туда тоже».

Установив для себя норму три стакана в день — за завтраком, за обедом и вечером, Альваренга решил одну из жизненно важных задач. «Я постоянно следил за тем, сколько у меня воды. Я все время беспокоился: а вдруг перестанут идти дожди. Когда же шел дождь, я пил воду, которая собиралась в углублениях в корпусе лодки, но не трогал свои запасы». Собранная за одну грозу вода позволяла повысить уровень жидкости в бочке на целых 25 см, и этого бы хватило на две недели при экономном расходе. «Эта бочка изменила всю мою жизнь», — утверждает сальвадорец.

Через месяц после смерти Кордобы Альваренгу ждала еще одна грандиозная находка. Он заметил плавающего невдалеке мертвого кита, на котором расположилась целая стая птиц. Подплыв поближе, сальвадорец обнаружил, что это вовсе не кит, а какой-то предмет, сопоставимый размерами с его лодкой. Как бы там ни было, это нечто привлекало пернатых, а для Альваренги — охотника и собирателя — сосредоточение птиц означало еду. Вмиг забыв о своем решении не плавать в море с акулами, он прыгнул за борт и погреб прочь от лодки по направлению к неизвестному предмету. Но едва он сделал несколько движений, как тут же выбился из сил. Его руки и ноги были слабыми. Альваренге пришлось сделать остановку уже через двадцать метров, чтобы дать отдых мышцам и отдышаться. Ему понадобилось несколько минут, чтобы возобновить движение вперед. Ведь за долгие месяцы безделья его мышцы отвыкли от работы, и он не мог выдерживать нужный ритм, но вскоре начал худо-бедно плыть, хоть и медленно. На полпути к цели Альваренга осознал, что ошибся в своем предположении. Объект был гораздо меньше в размерах, но птицы на нем действительно сидели.

С трудом загребая руками, Альваренга подплыл уже на шесть метров к объекту, но до сих пор не мог понять, что это такое. Птицы закричали и поднялись в воздух, напуганные появлением потенциального хищника. Теперь можно было рассмотреть предмет беспрепятственно. Это был кусок пенопласта размером с двойной матрас. И только теперь Альваренга осознал, как опасно далеко он отплыл от своей лодки. Объятый отчаянием и страхом, он запаниковал. Он навалился на пенопласт, раскинул руки в стороны и начал грести обратно к своему «Титанику». Альваренга работал усердно, но не мог достать до воды обеими руками одновременно, так как кусок был слишком большим. Тогда он соскользнул вниз и начал работать ногами, держась за кусок пенопласта ладонями. Понемногу расстояние между ним и лодкой сокращалось. Через пять минут он был на борту. Он тяжело дышал и был напуган донельзя. Потом прислонил кусок выловленного пенопласта к кофру и осмотрел свой трофей.

КОГДА СТРАХ УТИХ, ПРИШЛА ЗЛОСТЬ НА СЕБЯ ЗА РИСКОВАННЫЙ ПОСТУПОК. ЧТО ЗАСТАВИЛО ЕГО ПРЫГНУТЬ В ВОДУ, КОТОРАЯ КИШЕЛА АКУЛАМИ? МОЖЕТ БЫТЬ, ЭТО БЫЛА ЗАВУАЛИРОВАННАЯ ПОПЫТКА САМОУБИЙСТВА? Той ночью Альваренга не мог заснуть. Он спрашивал себя, а уж не сходит ли он с ума. Суицид не был выходом из ситуации, поэтому в ту минуту он поклялся бороться за свою жизнь. В течение многомесячного дрейфа он крепко цеплялся за свои инстинкты и придерживался разумной линии поведения. Как же он мог так безалаберно поступить, забыть о здравом смысле? Акул привлекает все, что плавает в воде. Бросить что-либо на поверхность — это все равно что дразнить хищников, которые, как он знал, постоянно поджидают под дном лодки. «Господи, — подумал Альваренга. — Что же я наделал?»

Позднее Альваренга получше осмотрел находку. Он прислонил пенопласт к двигателю и поискал крепкий кусок лески. Он не мог позволить, чтобы порыв ветра унес его добычу. Альваренга снял нейлоновый шнур с плавника выловленной черепахи. Тот был полуистлевшим, но вполне пригодным, чтобы удержать пенопласт. «Я прикрепил его рядом с мотором, так что он был виден птицам отовсюду. И как только я это сделал, они начали садиться на него. Но вы сами понимаете: смотреть на птиц и есть их — это две разные вещи».

Альваренга установил шест на кофре и привязал другой конец к раскуроченному двигателю. У него получился насест для уставших птиц, хорошо просматривающийся с неба. Мигрирующие через океан птицы после многодневного перелета буквально падали от усталости, поэтому приземлялись на созданный рыбаком аэродром и попадали в плен. Вскоре Альваренга ловил по пять птиц в день. Его реакция была отменной как никогда. «Мне даже не нужно было думать о том, как схватить птицу. К тому времени, когда подобные мысли мелькали в голове, я уже ломал ей крыло», — говорит он. Теперь на его лодке всегда было не меньше десятка птиц про запас, чтобы в черные дни не умереть с голоду. Когда наставало время готовить обед, Альваренга останавливал свой зловещий взгляд на какой-нибудь жертве, бросался на нее и убивал. Стая пернатых сначала разлеталась по насесту, а потом наносила контрудар. Альваренга кричал, когда удары попадали в цель и в его тело впивались птичьи клювы. В ярости он сворачивал голову наиболее агрессивной птице, но потом раскаивался в своем поступке. Если не съесть мясо «утки» сразу же, оно высохнет на солнце и потеряет большую часть ценной влаги и питательных веществ.

1 мая 2013 г.

Положение: 3700 миль от побережья Мексики

Координаты: 4° 59’ 37.48 с. ш. — 147° 40’ 58.74’’ з. д.

166-й день плавания

Было уже далеко за полночь, когда Альваренге приснился сон, будто его наконец спасли. Сначала он услышал музыку. Затем до него донеслись человеческие голоса и какофония разных шумов и звуков — урчание двигателя и гул разговоров. Судя по звукам, где-то была вечеринка. Альваренга был уверен, что его прибило к берегу. Убежденный в том, что его страдания окончены, он мысленно сказал себе: «Ура! Я спасен! Я свободен!»

Он выскочил из своего убежища и увидел яркие огни. Шум становился все громче, словно где-то была дискотека с большой толпой и запущенной на полную катушку стереосистемой. Затем музыка и огни стали отдаляться, а он смотрел на них в полной растерянности. Океанский лайнер? Яхта? Что бы это ни было, судно проплывало мимо, а рыбак кричал им по-испански: «Помогите! По-мо-ги-те!» Он вопил, колотил винтом о борт своей лодки и топал ногами, но не получил никакого ответа из темноты. Альваренга стал всхлипывать: «ЭТО ЖЕ БЫЛ ШАНС ВСЕЙ ЖИЗНИ. Я ТАК ДОЛГО НАХОДИЛСЯ В ПУТИ И ВИДЕЛ ТОЛЬКО ВОДУ И НЕБО».

В то время как корабль с вечеринкой на борту проплывал мимо, Альваренгу все сильнее охватывало разочарование: его планы на спасение рассыпались в пыль. Он понятия не имел, есть ли впереди острова, и теперь после шести полных лунных циклов наконец бросил считать время. «Это был феноменальный заплыв», — говорил он себе. Почти полгода он боролся с жаждой, голодом, штормами, даже пережил смерть напарника, но теперь его воля и стремление к жизни стали наконец иссякать. «Я наблюдал, как акулы кружат у лодки, и думал, а уж не прыгнуть ли мне в воду. Не стать ли пищей для морских тварей. Просто прыгну, и пусть они сожрут меня, — рассуждал Альваренга. — Когда я бросал в воду всякий мусор, акулы приходили в неистовство. Они словно знали, что следом прыгну я сам. Я видел, как они быстро расправляются со своими ранеными собратьями. Они бы съели меня еще до того, как я долетел до воды. Я не успел бы вздохнуть и двух раз, как они растерзали бы меня на куски, будто пираньи. «Я могу кончить все прямо сейчас», — думал я. — Я мог бы вынести еще много трудностей и лишений, но был не в состоянии справиться лишь с одним: с одиночеством». Это было уже слишком. Альваренга утешался лишь одной мрачной мыслью: «Это не займет много времени».

Однако он держался. Альваренга нашел силы для жизни, черпая их из давно забытого прошлого, думая о Сальвадоре, где он оставил подругу и Фатиму, свою дочь, которой сейчас было уже тринадцать лет. «Я думал о ней дни напролет. Как она вообще? Узнаю ли я ее? Умру ли я, так и не увидев ее даже на краткий миг? Я так много плакал, — рассказывает Альваренга. — Мне снилось, как она кричит: “Папочка!” — и это наполняло мою душу счастьем».

Вместе с возрождающейся силой к жизни пришел и острый приступ клаустрофобии. Альваренге во что бы то ни стало требовалась смена обстановки, поэтому он разработал радикальный план: бросить «Титаник» и дрейфовать в уютном кофре. Ящик будет плыть быстрее, а на горизонте рано или поздно появится земля, и путешествие завершится скорее. Он мог бы собирать воду, когда пойдет дождь, и ловить птиц на крыше. Но здравый смысл победил. Вскоре сальвадорец осознал самоубийственность своего плана — сменить большое плавательное средство на маленькое — и отказался от безумного решения.

Вместо этого Альваренга решил расширить границы своего мира, плавая в воде рядом с лодкой. Но океан кишел акулами. «Как-то раз одна акула высунулась из воды и чуть не перевалилась через борт. Потом я услышал, как она тащится внизу и скребется всем телом о дно лодки, — вспоминает рыбак. — Я сказал, что не собираюсь быть съеденным, потом дал ей дубинкой по башке, но она все равно гналась за мной». Альваренга выяснил, что, топая ногами по днищу и вызывая тем самым подводное эхо, можно отсрочить атаку на 15 минут. «Акула хотела потопить мою лодку. Она разгонялась и врезалась в нее. А я пытался ударить ее шестом. Рыбина делала полуповорот, раскрывала пасть и возвращалась».

АЛЬВАРЕНГА РАЗРАБОТАЛ СИСТЕМУ ОБНАРУЖЕНИЯ АКУЛ, ПОЗВОЛЯВШУЮ ЕМУ СОВЕРШАТЬ КРАТКОВРЕМЕННЫЕ ЗАПЛЫВЫ РЯДОМ С ЛОДКОЙ. Сначала он бросал с полдюжины птичьих лапок за борт. По мере того как лапы тонули, Альваренга смотрел, не забурлит ли вода. Если акулы не появлялись, он погружался в океан и, стараясь не плескаться, осуществлял освежающий, но в то же время щекочущий нервы заплыв. «Так я принимал ванну, — рассказывает он. — Я любил играть со своими волосами. Они отросли настолько, что закрывали лицо. Я глядел в воду, как в зеркало, и думал: “Боже мой, каким же я стал страшным. Настоящий монстр”».

Плавание стало для него настоящей отдушиной, в те дни оно было единственной радостью в его жизни. Каждые несколько недель Альваренга погружался в воды океана и плавал. Он счищал морских уточек со дна лодки и добавил в свое меню мясо этих ракообразных. Ими он мог питаться аж два дня. «Я все представлял, будто нахожусь на пляже со своими друзьями и плаваю у берега. Если я выбирался из лодки хотя бы на пять минут, это очень расслабляло», — рассказывает он. Альваренга также проводил краткие осмотры «Титаника» на предмет поломок. «Я оценивал скорость течения, чтобы убедиться, что меня не унесет от лодки, затем проводил ладонью по всей длине корпуса, чтобы удостовериться, что он крепкий. Мне приходилось погружать голову в воду и смотреть, все ли в порядке, нет ли где слабых мест».

Луна жила по своему неизбывному ритму: росла, сияла, убывала. Лодка все плыла, преодолев к тому времени расстояние в 4000 миль, но Альваренга так и продолжал оставаться одиноким и покинутым, дрейфуя в бескрайнем океане. Джейсон Льюис во время первого кругосветного путешествия, длившегося 13 лет, провел несколько недель в маленькой лодке, пересекая Тихий океан. Он описывает тот район, где находился Альваренга, как самое тихое место на земле, где молчание и жутко, и странно. «Поскольку там постоянно стоит тихая и безветренная погода, это место в принципе можно назвать красивым. Если взять и устроить там несколько пустынных островков, засадить их пальмами, то это будет настоящий рай, — написал Льюис в своем путевом журнале. — Тут много солнца, вода совершенно прозрачна, можно смотреть на десятки метров вглубь и ничего не увидеть. А при отсутствии ветра тишина просто оглушительна. Как будто кто-то нажал на кнопку «Стоп», и мир вокруг замер, и только мое тело продолжает жить своей жизнью».

Несмотря на одиночество, Альваренга был счастлив. Он жил, по его собственному выражению, без греха, не причинял никому зла, и никто его ни в чем не мог обвинить. «Я был спокоен и приспосабливался к океану. Такова была моя новая жизнь».

У Альваренги был кров над головой, вода и еда, однако он по-прежнему оставался пленником. Только вместо пребывания в маленькой камере он дрейфовал в центре гигантской экосистемы. Удаленный на сотни миль от ближайшей суши и лишенный всех современных удобств, он находился в положении, которое лучше всего описать фразой «свобода в одиночестве».

18 ноября 2013 г.

Положение: 5500 миль от побережья Мексики

Координаты: 7° 42’ 01.23 с. ш. — 173° 55’ 51.64’’ з. д.

367-й день плавания

В годовщину его путешествия луна была полной и светила ярко. В этот день Хосе Сальвадор Альваренга стал первым известным человеком в истории, который провел целый год в маленькой лодке, дрейфующей в открытом океане. Альваренга мечтал об именинном пироге и тысячах традиционных мексиканских кексов-пиньят. Он представлял, какую вечеринку бы устроил, если бы находился в Сальвадоре вместе со своей семьей. Пока он дрейфовал, далеко в Коста-Асуль был преодолен еще один официальный рубеж. Теперь, по прошествии года, и Кордоба, и Альваренга могли быть официально объявлены «пропавшими и предположительно мертвыми».

В местной церкви Коста-Асуль прошли две скромные заупокойные службы. Около бунгало отважного сальвадорца Дона Рейна, главный повар ресторана для рыбаков и поверенная Альваренги, обновила алтарь, устроенный в его честь: поставила новый стакан воды, зажгла поминальные свечи и положила свежие цветы. «Свечи никогда не догорали до конца, — говорила она. — Если бы Чанча умер, они бы сгорали, как свечи Иезикиля Кордобы. А от свечей для Чанчи всегда оставались восковые пеньки. И это так радовало меня».

Друзья Альваренги торжественно поставили две бутылки зернового виски на его порог и все же отказывались признать, что их товарищ погиб. Его простая маленькая хижина так и пустовала. Ее не стали отдавать другому рыбаку или кому бы то ни было еще. «Я всегда искал его, когда отправлялся на лов, — говорит Вулфман, который два года назад сам натаскивал Альваренгу в ловле акул. — Мы не нашли ни лодки, ни буйков, ни бензина — ничего. Я полагал, что это хороший знак, говорящий о том, что он где-то там. Что он жив».

По рыбацкому кодексу, семьи Кордобы и Альваренги могли теперь объявить своих родных мертвыми и получить причитающееся им страховое пособие. После похорон мать Кордобы Анна Роза затребовала у Уилли и Мино 20 000 мексиканских песо (1800 долларов США) — текущую ставку за пропавшего рыбака. «Они проклинали меня за смерть парня и продолжали просить деньги, — говорит Мино, который выплачивал наличные, но никогда не верил, что его самый прилежный работник, несгибаемый Чанча, погиб в море. — Чанча говорил со мной во сне. Он являлся мне три раза. Я никому не рассказывал об этом, но он говорил со мной, а когда я просыпался, у меня было чувство, что он жив».

Не имея возможности связаться с семьей Альваренги, Мино не знал, куда послать страховое пособие. Впрочем, до отца Альваренги дошла новость о предположительной кончине его сына. По сарафанному радио от прибрежных рыбаков до него донесся слух из Мексики, лежащей за несколько сотен миль от побережья Сальвадора. Так Рикардо Ореллано, работавший на небольшом мукомольном заводе, узнал об исчезновении своего сына. Эту боль от потери он предпочел пережить в одиночестве.

Опасаясь, что новость может убить его жену Марию, страдавшую диабетом, Ореллано не стал говорить ей, что их сын пропал в море и предположительно был мертв. Его внучка Фатима, к тому времени третьеклассница, уже имела сомнения в том, что ее отец жив. «Мать сказала мне, что мой отец умер. Его якобы съела акула, — говорит Фатима, вспоминая разговор, произошедший за несколько лет до того, как ее отец действительно пропал в море. — Я ей не верила. Мне иногда снилось, что он приезжает, и тогда я вставала и выходила из дома. Я видела тень, но стоило мне погнаться за ней, как она исчезала за углом».

Сам же Альваренга непрестанно мечтал о возвращении домой, в родной Сальвадор, для воссоединения с семьей. «Я представлял, как приеду в родной город и друзья скажут мне: “Привет, Сальвадор! Как дела?” Или же: “О, да ты вернулся!” Я бы тогда заплакал и сказал им: “Да я в порядке. Я в полном порядке. Только принесите мне побольше еды! Принесите мяса, хлеба и всего побольше!” Такие мысли позволяли мне расслабиться, они успокаивали меня, потому что в мечтах я был с родственниками, лежал в гамаке. Мой отец тоже был там, и я говорил: “Привет, пап! Моя лодка уплывает”. А он отвечал: “Забудь о лодке. Главное — ты спасен. Все остальное пусть катится к чертовой матери”».

ПРЕДСТАВЛЯЯ СЕБЯ В ОКРУЖЕНИИ ЧЛЕНОВ СЕМЬИ, ДРУЗЕЙ И ЛЮБОВНИЦ, АЛЬВАРЕНГА СТРОИЛ СТЕНУ, ОТДЕЛЯЮЩУЮ ЕГО ОТ МРАЧНОЙ РЕАЛЬНОСТИ.«Я смеялся в полный голос, когда просыпался и видел вокруг себя спокойную, совершенно плоскую поверхность океана. Такие мысли придавали мне сил, и я знал, что смогу поймать больше рыбы и выдержать все». А вот с мыслями о Фатиме, дочери, которую он покинул, справиться было труднее. Альваренгу мучило чувство вины, но оно же и мотивировало. Он уцепился за желание стать хорошим отцом. Фатима, может быть, никогда не простит его, но Альваренга твердо вознамерился заслужить ее любовь. Он не мог умереть в море и оставить дочь, и эта мысль подпитывала его желание не сдаваться. Он был нужен своей дочери. Однако в то же время он боялся вернуться в Сальвадор: ведь над его головой до сих пор висела угроза расплаты. Его кошмары о Сальвадоре крутились вокруг одной-единственной ночи, в которую его чуть было не забили до смерти на улице около бара, когда конфликт перерос в поножовщину.

Негодяи, едва не убившие его и угрожавшие ему несколько лет назад, скорее всего, так и живут поблизости. Не было никакой возможности тайно появиться в деревне с населением менее двух тысяч человек. О его приезде станет известно всем и каждому уже через сутки. Если кто-то до сих пор горит желанием отомстить, нет никакой возможности остановить его. Альваренга хорошо знал законы улиц. Убитых быстро хоронят, но их никогда не забывают. Возможно, за его голову даже назначено вознаграждение, хотя он не имел никакого отношения к поножовщине более чем десятилетней давности. Альваренга прикидывал варианты и придерживался стратегии, которая была проста и совпадала с его принципами. Если он выживет в море, он вернется в Сальвадор с высоко поднятой головой. Он не будет прятаться по углам. Его звал отцовский долг.

31 января — 20 февраля 2014 г.

Положение: атолл Эбон, республика Маршалловы острова

Координаты: 4° 37’ 16.06 с. ш. — 168° 46’ 33.77’’ з. д.

2-й день на суше

Уже сгущались сумерки, когда лодка причалила к дальней части лагуны. Альваренга увидел толпу на берегу. Местные жители расталкивали друг друга локтями, наблюдая за прибытием странного гостя. Четыре человека помогли прихрамывающему и очень загорелому рыбаку выбраться из лодки и провели его по лестнице на второй этаж какого-то дома, который Альваренга принял за правительственное здание местных официальных органов. В смежных комнатах он видел людей в форме и различное оборудование, в том числе мощные переносные рации. «Похоже на полицейский участок», — подумал он.

На втором этаже здания ему устроили импровизированную постель между комнатой, где жил антрополог Фьельштад, и помещением, где полицейские хранили свою амуницию. Альваренга не мог понять суть происходящего. Силы покинули его. Их хватало только на то, чтобы пройти три метра до туалета. Фьельштад взял его за руку, но рыбак стряхнул ее. Независимость и решительность были важными составляющими выживания в критической ситуации. Альваренга принимал щедрость незнакомых людей, но передвигаться предпочитал сам.

Пока Альваренга лежал на полу и отдыхал, островитяне начали приносить дары для спасенного робинзона: лапшу быстрого приготовления, кокосовые орехи и пластинки против комаров. Какие-то люди постоянно заглядывали в комнату, делали фотографии на сотовый телефон и исчезали. Неофициальным переводчиком Альваренги стал сын мэра. В юности он смотрел американский обучающий сериал для детей «Даша-путешественница», главная героиня которого была кумиром миллионов юных испанцев. Если у Альваренги и появилась возможность перекинуть мост через культурную и языковую пропасть, то это произошло благодаря кинопутешественнице Даше.

Из-за невозможности общаться нормально Альваренга был немного смущен и озадачен. Он сомневался, что кому-либо удастся понять его. Ему требовалась медицинская помощь. «Я пытался раздобыть обезболивающее, так как у меня сильно ломило спину. Нужно было во что бы то ни стало уменьшить боль. Я все говорил этим людям: «Принесите мне таблетки, таблетки». Но они совершенно не понимали меня».

Альваренга квартировался в здании муниципалитета (он спал в одной из комнат прямо на твердом полу, выложенном керамической плиткой), где размещались офисы местного самоуправления. Атолл Эбон расположен в лагуне, огражденной от бурных волн и океанских штормов. Это закрытый мир с единственным судоходным каналом для больших и малых кораблей, заходящих в порт острова.

Самолеты местной авиакомпании, принадлежащей правительству, каждую неделю совершают перелеты на юг из столицы республики Маджуро с населением 50 тыс. человек, лежащей в 250 милях к северу. Но взлетно-посадочная полоса в Эбоне короткая, самолеты старые, а обслуживание такое нерегулярное, что местные жители прозвали единственную действующую в стране авиакомпанию «Авиалинии может быть». Единственная телефонная линия на острове работает на солнечных батареях и автомобильных аккумуляторах, поэтому уже к полудню они оказываются полностью разряженными. Два радиооператора могут передавать правительственные сообщения и официальные послания миру, но у местных жителей не много прямых контактов с другими странами.

Острова лагуны представляют собой крошечные, плоские клочки суши размером зачастую всего несколько метров в длину. Вся островная цепь возвышается в среднем на 2 м над уровнем моря при приливе, и у людей, чьи предки заселили лагуну более 3500 лет назад, выработалось особое доверительное отношение к океану. Они привыкли жить в лодках и не тревожиться о том, что их в любой момент может подхватить штормом и унести в океан. Местные рыбаки одни из самых искусных мореплавателей на земле. В своих маленьких гребных каноэ с парусом, которые тут называют «валап», островитяне пересекают большие пространства Тихого океана и даже плавают на Гавайские острова, лежащие в 2500 милях от их родной земли. Задолго до изобретения компаса или секстанта мореходы этих островов умели точно определять свое местоположение в море и планировать маршрут путешествия на отдаленные земли, куда путь занимал несколько месяцев. Даже теперь основное сообщение между островами осуществляется на маленьких лодках. Маршалловы острова — одно из немногих убежищ в этой части света для судов, спасающихся от тихоокеанских бурь. Многие парусные корабли и коммерческие рыболовные траулеры стоят здесь на приколе месяцами, пережидая зимние шторма. Яхтсмены-любители со всех концов света стремятся бросить якорь «на Маршаллах», где ждут спада девятиметровых валов, делающих даже самое непродолжительное путешествие с острова на остров необычайно опасным.

«На протяжении всего времени, что я жил на Маршалловых островах, десятки местных рыбаков, плывущих от атолла к атоллу в государство Кирибати, сталкивались с различными поломками в двигателе, терялись в океане или же сбивались с курса штормами, вследствие чего им приходилось дрейфовать в открытом море неделями или даже месяцами, — пишет Грифф Джонсон, редактор местной газеты. — Многие, конечно, не возвращались. О них больше не было ни слуху ни духу. Однако были и такие, которые приплывали домой на маленьких лодках, порой полумертвые и на грани истощения, а порой — в довольно нормальном здравии и хорошем расположении духа. Все они рассказывали удивительные истории, которые, по всей вероятности, большей частью являются правдивыми. ВСЕ ВЫНУЖДЕННЫЕ ОТШЕЛЬНИКИ, РОБИНЗОНЫ, ПУТЕШЕСТВЕННИКИ РАССКАЗЫВАЮТ ОДНО И ТО ЖЕ: ИМ УДАЛОСЬ ВЫЖИТЬ, ЛОВЯ ЧЕРЕПАХ, АКУЛ И МОРСКИХ ПТИЦ, КОТОРЫМИ ОНИ И ПИТАЛИСЬ».

Несмотря на прекрасные возможности для дайвинга, разнообразие морской фауны, часто попадающиеся артефакты времен Второй мировой войны и удобные пляжи с живописными пейзажами, точно сошедшими с обложки рекламного журнала путешествий, туристы из других стран посещают атолл Эбон нечасто. Такой гость, как Альваренга из Мексики, случается, приплывает раз в год, а то и реже. Как и необычайно большая рыба, Альваренга был любопытным образчиком вида «человек разумный», привлекающим внимание общественности. В первый же вечер, когда он отдыхал в кабинете муниципалитета в окружении гор еды, подаренной ему островитянами, и с блокнотом Фьельштада под рукой, дверь постоянно открывалась. В комнату заходили люди. «Все смотрели, таращились, показывали на него пальцем, смеялись, — вспоминает Фьельштад. — Людям было очень интересно. На Эбоне местные жители вообще крайне любопытны. Они бросались к человеку, в то время как тому не нравилось такое внимание». Альваренга заметил, что все местные постоянно жуют какое-то растение. Это был распространенный в этих местах орех бетель, кусочки которого заворачивали в листья и жевали, сплевывая коричневую слюну на землю или в бутылку. Альваренга ощутил рвотный спазм, когда понял, что не так давно вылавливал эти самые бутылки из моря и пил выделения других людей.

Сальвадорец спрашивал себя, а уж не был ли он в тюрьме. Полицейский в дверях здания, казалось, вовсе не задерживал посетителей, как поначалу думал Альваренга, а присматривал за тем, чтобы он не сбежал. «Люди приходили посмотреть на меня и посмеяться, — вспоминает Альваренга. — Они прикалывались надо мной. Особенно смеялись над моим дикарским видом дети. Я был худ, слаб, и мне хотелось спрятаться куда-нибудь». Альваренга был потрясен. Почему все относятся к нему так, как будто он какой-то уродец из цирка? Он был благодарен людям за подношения, в их действиях не было ни капли враждебности, но сейчас ему больше всего хотелось остаться одному, поехать домой и как можно скорее вернуться к прежней нормальной жизни.

«Сейчас ведется много разговоров о пластичности психики, способности человека быстро восстанавливать прежнее физическое и душевное состояние. На сегодня под пластичностью понимают эту способность, — говорит доктор Джон Лич, психолог, специалист по критическим ситуациям, работающий в лаборатории по изучению чрезвычайных условий в Портсмутском университете (Англия). — Считается, что у человека есть врожденная способность к восстановлению, поэтому всегда можно вернуться назад, после того как вы подверглись воздействию какого-либо неприятного опыта в экстремальной ситуации. Я оспариваю это мнение и говорю, что если человек прошел через какое-то тяжелое испытание — побывал в лагере для военнопленных, был заложником, провел долгое время в море, — он никогда уже не станет таким, как прежде. Потому что он уже не тот, что раньше. Если же кто-то думает, что это возможно, у него могут возникнуть проблемы. Человек пережил опыт, изменивший его. К тому же общество, куда этот человек возвращается, тоже воспринимает его по-другому. Люди не знают, как обращаться с такими индивидами. Обычно выжившие хотят, чтобы с ними обращались как с нормальными людьми, однако окружающим это не под силу».

АЛЬВАРЕНГА ИСПЫТЫВАЛ СИЛЬНЫЙ СТРЕСС. ЕГО СПУТАННЫЙ РАЗУМ ИСКАЛ ПОДСКАЗКИ, КОТОРЫЕ ПОМОГЛИ БЫ ЕМУ СОСТАВИТЬ СВЯЗНУЮ КАРТИНУ ЕГО ЗАТРУДНИТЕЛЬНОГО ПОЛОЖЕНИЯ. «Как мне выбраться из этой страны? Приспособлюсь ли я к местной системе? Смогу ли я работать здесь и стать членом местного племени?» Альваренга представлял, что застрянет на атолле Эбон на несколько лет. В своих фантазиях он видел себя глубоким стариком, которому суждено встретить смерть на чужой земле. Такие кошмарные выдумки только подогревали его желание сбежать. Альваренга чувствовал себя в ловушке. Он, привыкший к свободе, задыхался в тесноте. Находясь в дрейфующей лодке посреди океана, он не знал стен, а потолком ему служило звездное небо. Его календарем была луна. «Не видя звезд, я чувствовал себя так, будто кто-то обесточил мир, — описывает Альваренга свои первые ночи в помещении. — Когда я дрейфовал в море, звезды напоминали мне, что все в порядке. А глядя на потолок, я чувствовал себя неуютно».

«Кто-то связался по радио с Маджуро и сообщил о произошедшем, — делится Фьельштад. — Сказали, что прибыл какой-то человек неизвестно откуда, но совершенно точно, что он какое-то время провел в море. Объяснили, что ему нужна медицинская помощь».

Представители официальных властей в Маджуро не поверили в историю. А когда люди из Эбона сообщили о плохом состоянии прибывшего, то, по словам Фьельштада, «ему велели измерить давление». «Так мы и сделали. Оно было очень низким, но нам сказали: “С ним все будет нормально. Мы не будем забирать его”». И хотя правительственное судно не прибыло за Альваренгой, слухи о необычном путешественнике уже начали распространяться по Маджуро.

В Эбоне же Фьельштад был очень недоволен тем, что от официальных властей не предвидится никакой помощи. Он решил прибегнуть к единственному оставшемуся средству: поделиться своими горестями с знакомым местным журналистом — Джонсоном из «Маршалл Айлендс Джорнал». «Я подумал, что он сможет подтолкнуть чиновников к действию, если напишет обо всем в местной газете, — рассказывает Фьельштад. — Пусть, по крайней мере, узнают, что случилось. Но неожиданно новость получила резонанс во всем мире».

Первая же статья Джонсона вышла под баннером новостного агентства «Франс-Пресс» 31 января 2014 года. В ней приводились общие факты удивительной истории Альваренги. Статья привлекла внимание периодических изданий по всему миру. Журналисты с Гавайских островов, из Лос-Анджелеса и Австралии бросились бронировать билеты на остров, чтобы проинтервьюировать спасенного робинзона. Единственная телефонная линия в Эбоне раскалилась от звонков репортеров со всего мира, старающихся выведать у норвежского антрополога новые пикантные подробности о путешествии Альваренги через океан. Рассказанная Фьельштадом история сальвадорца стала приобретать более ясные очертания. Двое рыбаков отплыли с побережья Мексики и много месяцев дрейфовали в лодке по Тихому океану. Питались сырым мясом морских птиц. Один из них умер от голода. Другой продержался 14 месяцев. Многое было непонятно, но это не останавливало газетчиков. ОНИ ДОСОЧИНИЛИ ТО, ЧЕГО НЕ ЗНАЛИ, ДОБАВИЛИ КРАСОЧНЫХ, НО ДАЛЕКИХ ОТ ИСТИНЫ ДЕТАЛЕЙ И РАЗОЖГЛИ СУМАСШЕДШУЮ ЛИХОРАДКУ, В РЕЗУЛЬТАТЕ ЧЕГО НА СВЕТ ПОЯВИЛАСЬ ИСТОРИЯ НАСТОЛЬКО ФАНТАСТИЧЕСКАЯ И НЕВЕРОЯТНАЯ, ЧТО ЕЕ ТУТ ЖЕ СТАЛИ СРАВНИВАТЬ С ФИЛЬМОМ «ЖИЗНЬ ПИ». Однако история была похожа на правду, и от нее к тому же попахивало каннибализмом. Одно только это подозрение, подогревшее интерес публики, способствовало росту медиабюджетов многих изданий по всему земному шару.

В истории Альваренги было достаточно правдоподобных фактов, чтобы многие поверили в нее: изначальное сообщение о пропаже рыбаков в море, их поиски с вертолета, совпадение маршрута дрейфа с известными океанскими течениями и новые подробности из Эбона о самочувствии путешественника — все это подтверждало достоверность рассказа сальвадорца. На страницах новостных сайтов и в чат-форумах разгорелись дебаты. Была ли история Альваренги наиболее выдающимся случаем выживания со времен Эрнеста Шеклтона или же самой большой аферой, самой наглой газетной «уткой» после публикации фальшивых дневников Гитлера? Путаницы добавляло то, что Альваренга пребывал на отдаленном острове, находился под воздействием психотравмирующей ситуации и был не способен сообщить большего, кроме отдельных деталей своего предполагаемого путешествия.

Понятия не имея о своей растущей славе, Альваренга начал сходить с ума уже через два дня после заточения в здании муниципалитета. Стены давили на него, ему необходимо было видеть звезды. «Я все спрашивал: “Когда же меня заберут?” — делится он. — Именно тогда я впервые услышал слово “Маршаллы”. Мне сказали, что с Маршаллов приедет лодка, чтобы забрать меня».

Но Альваренга больше не мог ждать. Он разрабатывал тайный план спасения, решив сбежать из муниципалитета. «Мне хотелось уйти куда-нибудь в горы, чтобы почувствовать себя свободным. В помещении я ощущал себя узником, — признается Альваренга. — У меня начались галлюцинации. Я представлял, что застрял в кофре для рыбы и не могу выбраться. Я действительно застрял в этом местном муниципалитете».

Но поскольку полицейские и правительственные чиновники постоянно были рядом, шныряли туда и сюда, оставалось только сидеть часами на веранде с Фьельштадом и наслаждаться маленькими радостями островной жизни. Фьельштад вспоминает: «Он просто сидел и смотрел перед собой. Иногда у него вырывался радостный вздох. Как-то раз мы находились в помещении, а снаружи играли дети, и тогда он вдруг сказал по-испански: “Ты только послушай! Слышишь? Дети играют”. И сделал такой жест рукой».

Фьельштад старался всеми способами облегчить общение. Он переключил свой телефон на испанский язык и выискивал слова, знакомые и понятные спасенному мореходу. На второй день пребывания на суше Альваренга стал понемногу выходить из ступора. Он все лучше осознавал, где находится и кто он такой. Постепенно он пришел к мысли, что ему ничего не угрожает. А узнав, что сейчас январь 2014 года, он начал повторять вслух дату, покачивая головой, и все говорил: «Надо же… Год в море».

Ориентируясь более года лишь по луне, Альваренга чувствовал себя потерянным в жестком мире солнечного времени. Все было таким быстрым, нервирующим и непостоянным. Он скучал по естественному ритму восходов и закатов и лунному мерцанию ночью. Когда Фьельштад вышел купить свежей рыбы, а чиновники отправились на обед, Альваренга решил, что наступило самое время для побега. «Я спустился по лестнице в холл и направился к двери. Я шел спокойно, не оглядываясь и не встречаясь ни с кем глазами. Я смотрел только вперед», — вспоминает он. Сальвадорец хотел уйти на зеленые холмы, которые видел из окна, и остаться там. В лесу можно было найти пропитание, к тому же на возвышенности, вдали от океана, он бы чувствовал себя спокойнее. Альваренга приблизился к двери, ведущей во внешний мир, и когда всего несколько шагов отделяло его от свободы, появился полицейский. Страж порядка взял рыбака под руку и препроводил обратно наверх. «ОНИ ДЕРЖАЛИ МЕНЯ ВЗАПЕРТИ, БУДТО Я БЫЛ КАКИМ-ТО ТАМ ТЕРРОРИСТОМ, — ЖАЛУЕТСЯ АЛЬВАРЕНГА. — МНЕ ДАЛИ ПОДУШКУ И КРОВАТЬ, НО ПРИСТАВИЛИ ОХРАННИКА».

На следующий день после неудачной попытки побега к берегу лагуны Эбон пристал полицейский катер, отправленный специально за путешественником. Поглазеть на отъезд необычного гостя собралось почти все население лагуны Эбон — 692 человека. Все проходило с типичной маршалльской скромностью: было больше рукопожатий, чем объятий. «Я была последней, с кем он попрощался, и рыбак благодарил меня со слезами на глазах, — говорит мэр Де Брум. — Думаю, он действительно был тронут нашим отношением к нему».

«Альваренга счел, что его приехали арестовать. Он протянул мне руки, сомкнув запястья, как будто просил, чтобы я заковал его в наручники», — рассказывает капитан Деннис Джибас, управлявший полицейским патрульным катером «Ломор». Капитан почувствовал симпатию к потерянному рыбаку. «Первым делом я подвел его к холодильнику и спросил, не хочет ли он есть. В знак согласия он поднял большие пальцы вверх».

Альваренгу разместили в удобной офицерской каюте с целой кучей подушек. Расположенная на нижней палубе, напротив камбуза, она не имела иллюминаторов. Так что рыбак не видел океана, вызывающего у него такое беспокойство. За всю дорогу Альваренга ни разу не покинул ее. Джибас вспоминает: «Я лично заглядывал к нему, и каждый раз он что-то жевал: цыпленка, ребрышки, салаты, рис, суп рамен, печенье или что-нибудь еще, что готовил для него судовой повар. Меня это очень удивляло. Я-то думал, что наш пассажир будет страдать от морской болезни».

Через сутки Альваренга услышал шум и гул. Он выбрался на палубу и увидел целую флотилию лодок, стоящих на якоре. «Ух ты! — подумал он. — Настоящий порт». Так они оказались в Маджуро. «Пробираясь по главному причалу, он выказывал опасения относительно множества народа на берегу, ожидавшего его прибытия, — рассказывает капитан Джибас. — Не думаю, что ему нравилась вся эта толпа». «Кто все эти люди?» — спрашивал он, чувствуя, что снова находится в центре внимания. И как всякому узнику, планирующему побег, эта шумиха была ему совсем не нужна.

В Маджуро было не так уж много людей, говорящих по-испански, и когда Норман Барт, заместитель начальника дипломатической миссии при посольстве США, вызвался быть переводчиком, маршалльцы только поблагодарили его. Барт также выступил в качестве дознавателя. В прессе уже столько дней обсуждалась история рыбака, и теперь пришла пора официально решить, была ли она правдивой. Что за афера могла скрываться за ней? ДА И ВООБЩЕ, БЫЛО ЛИ ПО СИЛАМ ЧЕЛОВЕКУ ПРОДРЕЙФОВАТЬ 7000 МИЛЬ ЧЕРЕЗ ТИХИЙ ОКЕАН И ВЫЖИТЬ?

Даже если бы они находились в Вашингтоне, Брюсселе или Женеве, им вряд ли бы удалось найти более квалифицированного специалиста, чем Барт, как нельзя лучше подходившего на роль дознавателя. В своей ярко-зеленой рубашке-гавайке, в бейсболке и шортах хаки он был похож на беззаботного туриста, но за очками в круглой оправе скрывался острый взгляд, нацеленный на раскрытие обмана.

Работая в Госдепартаменте США, Барт провел более тридцати тысяч интервью с мексиканцами, подавшими документы на визу. Его не так-то легко было провести: он годами занимался выявлением мошенников. «Он говорит, что дрейфовал в море целый год. Но не могло ли это быть выдумкой или аферой? Все это естественные вопросы, приходящие мне в голову, — делится Барт. — Я был свидетелем стольких афер и в то же время слышал множество абсолютно невероятных, но реальных историй».

Барт, посол США Том Армбустер, группа официальных лиц из Министерства иностранных дел и Дэмиан Джеклик, начальник Иммиграционной службы Маршалловых Островов — все они поднялись на тесную палубу полицейского катера. Альваренга чувствовал себя неловко. Все выглядело так, будто он предстал перед прокурором, судьей и присяжными заседателями. Барт, говорящий по-испански, решил начать мягко. «Я сказал: “Добро пожаловать в Маджуро. Сегодня первый день вашей новой жизни”. Я рассчитывал хоть на какую-нибудь реакцию, но ее не последовало». После нескольких минут обмена любезностями Барт надавил на Альваренгу. Возникло замешательство. Сальвадорец не мог назвать даже дату своего рождения. Он сказал только, что ему примерно 36 или 37 лет. Когда Барт спросил его о полном имени, Альваренга затруднился сообщить, как оно правильно пишется. Он сказал: «Ну, типа как-то вроде того».

«Имя и фамилия человека очень важная информация для меня, — говорит Барт. — Я тогда еще подумал: неизвестно, умеет ли этот парень вообще писать. Не думаю, что бы он мог правильно назвать свое имя по буквам». Альваренга едва мог фокусировать взгляд на Барте, решившем применить методы допроса с пристрастием и все спрашивавшем, как правильно пишется его имя: Аль-Ба-ренга или Аль-Ва-ренга. «ОБМАНЩИКИ ВСЕГДА СТАРАЮТСЯ ИСКАЗИТЬ СВОИ ИМЕНА И НАЗВАНИЯ ГОРОДОВ, — ГОВОРИТ БАРТ. — ИМЕННО ПО ЭТОЙ ПРИЧИНЕ Я ХОТЕЛ УЗНАТЬ, КАК ПРАВИЛЬНО ПИШЕТСЯ ЕГО ИМЯ».

Альваренга сказал Барту, что работал в южной Мексике на человека по имени Уилли и занимался ловлей акул. Он не смог сообщить фамилии своего босса, названия компании и прочих деталей сотрудничества. «Я думал, что эта информация — залог финансовой стабильности. В зависимости от того, поймаешь ты акулу или нет, ты заработаешь деньги. И он продавал акулье мясо этому Уилли за полтора доллара за килограмм? То есть, чтобы заработать 150 долларов, ему нужно привезти центнер акулятины? Да он был на грани нищеты, ему едва хватало на жизнь. Это был еще один ключевой момент».

«По его виду я мог понять, что ему больно, — говорит Джеклик, присутствовавший при этом допросе. — Парню было сложно передвигаться. У него были проблемы с суставами, потому что он старался не сгибать ноги в коленях и руки в локтях. Я видел, как он погружается в состояние, при котором начинаешь проживать случившееся с тобой заново. Ему понадобилось время, чтобы выйти из него. Я осознавал, что он представляет все вживую и пытается описать нам».

В то время как Альваренга впадал в паранойю из-за страха быть заключенным в тюрьму за нарушение иммиграционных законов, ошеломленные чиновники, собравшиеся вокруг стола в каюте полицейского катера в порту Маджуро, смотрели на него с благоговейным трепетом и глубоким уважением. Вместо ареста они, скорее, готовы были попросить у него автограф или сфотографироваться с этим обросшим, загорелым человеком. История Альваренги была до боли правдивой, и, несмотря на расхождение в датах и некоторых фактах, общая концепция не вызывала никаких сомнений. У всех было такое чувство, будто они разговаривают с ожившим Шеклтоном.

3 февраля 2014 г.

Положение: атолл Эбон, республика Маршалловы острова

Координаты: 7° 6’ 23.45 с. ш. — 171° 22’ 18.90’’ з. д.

5-й день на суше

3 февраля 2014 года, к тому времени, когда Сальвадор Альваренга закончил отвечать на вопросы чиновников на борту полицейского катера в порту Маджуро, на берегу уже собралась толпа, чтобы поглазеть на загадочного гостя. Теперь к местным журналистам присоединились несколько десятков зевак, включая группу учителей-волонтеров из Бостона, пару заезжих антропологов и обычную для этого сезона команду яхтсменов, пережидающих непогоду. На протяжении последних нескольких дней весь остров был взбудоражен новостью, что некий мексиканский рыбак, путешествовавший на лодке, выброшен на берег у атолла Эбон. Выход статьи, описывающей невероятное приключение Альваренги, привел к тому, что в периодических изданиях всего мира появились сотни восторженных публикаций. На каждом международном рейсе, прибывающем теперь в Маджуро, находились журналисты, желающие выяснить подробности невероятной истории спасения в океане.

Через иллюминатор Альваренга смотрел на возбужденную толпу на причале, ожидающую его появления. Потом за ним пришли. Настало время сойти на берег. Прихватив с собой банку кока-колы, Альваренга проковылял к трапу. Его сопровождал медбрат, однако сходни были узкими, поэтому рыбаку пришлось идти самому. Едва он ступил на сходни, как толпа тут же подняла гам. Со всех сторон были слышны вопросы, оклики, восторженные вскрики. «Что у вас в руке? Банка “Будвайзера”?» — спросил один из зевак.

Одетый в мешковатую толстовку, скрывавшую очертания его исхудавшего тела, Альваренга медленно, но самостоятельно сошел с трапа. Круглое лицо и кустистая борода делали его похожим на «небольшого добродушного Санта-Клауса», как выразился один из очевидцев. Собравшиеся же ожидали увидеть исхудавшего человека, неспособного ходить, поэтому в толпе раздался возглас недоверия. Альваренга изобразил вымученную улыбку и помахал рукой в сторону камеры. Своими косматыми волосами и кустистой бородой он напомнил нескольким наблюдателям персонажа Тома Хэнкса из фильма «Изгой». Фотография бородатого рыбака на берегу была опубликована в изданиях всего мира. Короче говоря, имя Альваренги стало брэндом, узнаваемой маркой.

Когда его укладывали на носилки и грузили в машину «Скорой помощи», откуда ни возьмись появилась группа фотографов. «Все эти лампы и вспышки, бьющие прямо в лицо, сводили меня с ума. Они были ярче молний, так что я закрыл глаза и притворился, будто сплю, — вспоминает Альваренга. — Я выжил в море, а тут вдруг подумал, что умру прямо сейчас от всей этой суеты. Я не мог отвечать на вопросы. Я едва ходил».

Шон Кокс, волонтер, учитель английского языка, живущий на острове, узнал о робинзоне из Мексики случайно. Как бывший член Корпуса мира, ездивший в Панаму, Шон довольно прилично говорил по-испански, и ему пришло в голову, что он может оказать пострадавшему кое-какую помощь. Он добрался до больницы, протолкался сквозь охрану и вскоре сидел на кровати Альваренги. К вечеру он уже был поверенным лицом и посредником между сальвадорцем и журналистами с посыльными, бегавшими за готовой едой. «Я сам не люблю вспышки камер. МОГУ ПРЕДПОЛОЖИТЬ, ЧТО ПОСЛЕ ВСЕХ ИСПЫТАНИЙ В МОРЕ ЭТОМУ ЧЕЛОВЕКУ МЕНЬШЕ ВСЕГО ХОТЕЛОСЬ, ЧТОБЫ ВОКРУГ КРУТИЛИСЬ ЛЮДИ. ОН ТЯГОТИЛСЯ СВОЕЙ ИЗВЕСТНОСТЬЮ. Она была ему не нужна, — говорит Кокс из “Уорлд Тич”, некоммерческой организации из Бостона, у которой установлены долговременные связи с Маршалловыми Островами. — Все это было просто невыносимо для него».

После интервью с Бартом был отправлен первый запрос из Маршалловых Островов в Мексику. Самой ценной информацией, которая помогла бы подтвердить правдивость истории Альваренги, было название его лодки — «Береговой креветколов № 3» — и ее регистрационный номер 0701343713–3. Звонок в Министерство по надзору за ловом рыбы в Мехико был перенаправлен в подразделение, находящееся в южном городе страны, Тонале. Чиновник, поднявший трубку, тотчас же сообщил, что «Береговой креветколов № 3» принадлежит некоему Уилли. Каждый в Тонале и в соседнем городке Паредон знал этого словоохотливого и щедрого человека, владельца полудюжины рыбацких лодок. Чиновники из Маджуро были озадачены, когда мексиканцы подтвердили, что лодка действительно вышла год назад из Коста-Асуль, маленькой рыбацкой деревни на юге Мексики.

Теперь они получили доказательство, что история рыбака была правдивой, хотя многие детали еще нужно было прояснить. Так, в декларации вместо имени Сальвадор значилось Сирилио, прозвище, которое Альваренга выбрал себе еще в детстве. Однако газета «Гардиан» весьма кстати напомнила о важной детали: «В официальных отчетах из Мексики постоянно встречаются ошибки». Другое подтверждение пришло, когда корреспондент «Гардиан» в Мексике Джо Тукман взял интервью у официального представителя поисково-спасательной службы штата Чьяпас Джейма Марокуина, который в подробностях рассказал о бесплодных поисках Альваренги и Кордобы. «Был сильный ветер, — рассказывал Марокуин репортеру “Гардиан” в интервью. — Мы вели интенсивные поиски, но нам пришлось прекратить полеты спасательных самолетов из-за плохой видимости».

Был уже поздний вечер, когда мексиканскому чиновнику удалось связаться с непосредственным боссом Альваренги. Он набрал номер Мино в Коста-Асуль. К телефону подошел его отец, Харочо. «Меня попросили дать регистрационный номер лодки-креветколова № 3, — вспоминает Харочо. — Я продиктовал его, а потом человек на другом конце линии сказал, что нашу посудину нашли и что в ней был человек». И хотя Харочо был уже стар для спринтерских забегов, он тотчас помчался по грязной и темной улице, чтобы поскорее сообщить своему сыну невероятную новость. «Мино! Мино! — кричал он. — Твою лодку нашли на другом конце света, и в ней был рыбак».

Мино сразу же все понял. Он догадался, что рыбак в его лодке не кто иной, как Чанча, который не переставал ему сниться. От радости Мино чуть не тронулся рассудком. Он забрался в свой пикап и проехал 35 миль за полчаса, пробиваясь через полицейские и армейские патрули, контролирующие кокаиновый наркотрафик, текущий на север. Мино связался с отделом по защите гражданских прав в Тонале, прямо на берегу. Ответственный работник подтвердил скудную информацию. Лодка «Береговой креветколов № 3» действительно была найдена на Маршалловых островах. Никто понятия не имел, где находятся эти острова. Мино забрался в «Гугл» и в смятении обозрел всю ширь Тихого океана. Потом вышел из офиса и поехал обратно в Коста-Асуль. ОН БЫЛ БЕЗ УМА ОТ РАДОСТИ. КТО ЕЩЕ МОЖЕТ БЫТЬ ЭТИМ РЫБАКОМ, ЕСЛИ НЕ ЧАНЧА?

Далеко в Маджуро доктора и медсестры проводили ряд исследований организма изможденного робинзона. Когда одна медсестра собралась взять у него кровь для анализа, Альваренга запротестовал. «Я сказал ей, что им нужно скорее вливать в меня кровь, а не забирать ее». Альваренга был слаб, поэтому врачи прописали внутривенную гидратацию. «У него был психосоциальный шок, — говорит врач Франклин Хаус из Техаса, благодаря хорошему знанию испанского нанятый для осмотра путешественника. — Он вел себя так, будто не знал, как реагировать на все, что происходит вокруг. Я поразился количеству рубцов на его руках и ногах».

Зайдя к своему пациенту вечером, доктор Хаус застал его за тарелкой с едой. Альваренга поглощал куриную грудку и ножки.

— Ну и как цыпленок? — осведомился доктор Хаус.

— Отличный, — отозвался Альваренга. — Без перьев особенно вкусно.

— Что вы имеете в виду? — спросил озадаченный врач.

— Если бы вы знали, сколько птиц я съел в течение прошедших тринадцати месяцев, — небрежно и бесстрастно ответил рыбак. — Я ведь ел их вместе с перьями и всем прочим.

4 февраля в 7:30 утра специальные корреспонденты компании CNN Джек Ниденталь и Сюзанна Чутаро приехали в больницу, чтобы взять интервью у Альваренги. «Его ноги были тонкими, как карандаши, а все тело усеивали шрамы. Он был не в лучшей форме, — делится впечатлениями Ниденталь. — Длинные волосы, борода — у него был вид дикаря с острова Борнео».

Еще до того, как началось интервью, Ниденталь получил несомненные доказательства, что испуганный бородатый человек говорит правду. «Он понятия не имел о микрофонах. Он так нервничал, когда мы начали прикреплять их к его одежде, — рассказывает Ниденталь. — Если бы его история была хитрой уловкой или мошенничеством, он бы просто прицепил микрофон сам. Однако бедняга был напуган всем происходящим». Тем не менее Альваренга понемногу раскрывался. Он рассказывал о своей жизни в море. В подробностях объяснял, как питался сырой рыбой и мясом морских птиц, как сражался с акулами и ухаживал за умирающим Кордобой. Суть его истории сводилась к тому, что он просто профессиональный ловец акул, у которого сломался мотор и который был вынужден дрейфовать по морю. В одном случае Альваренга упомянул о суициде и провел воображаемым ножом по горлу. После 45 минут беседы рыбак произнес: «Я больше не могу». И отцепил микрофон. Он сказал репортерам, что хочет вернуться в свою палату. «Они вывесили табличку на двери “Посетителей не принимаем”, — вспоминает Ниденталь. — И неожиданно все было закончено».

Ниденталь и Чутаро сняли эксклюзивное интервью продолжительностью 45 мин., в котором Альваренга рассказывал свою историю выживания в море. Они послали пленку в Атланту, но не получили того ответа, что ожидали. А дело в том, что после просмотра репортажа продюсеры CNN пришли в ярость, так как вся пленка оказалась непригодной к трансляции. Постоянно был слышен голос переводчика, заглушавший ответы Альваренги, поэтому по телевидению было показано всего лишь несколько кадров. Из короткого репортажа даже нельзя было понять, являются ли заявления Альваренги правдивыми, и Ниденталь почувствовал себя виноватым. Серьезный и внимательный кинорежиссер, выпустивший несколько фильмов о Маршалловых островах, Ниденталь был недоволен собой: ведь он стремился заполучить эту историю любой ценой. «АЛЬВАРЕНГА СЛОМАЛСЯ ПЕРЕД КАМЕРОЙ. ОН НЕ БЫЛ ГОТОВ К СЪЕМКЕ. ОН НИКОГДА НЕ ДУМАЛ О ТОМ, ЧТО СТАНЕТ ИЗВЕСТНЫМ ИЛИ ЧТО С НИМ БУДУТ ОБРАЩАТЬСЯ КАК СО ЗНАМЕНИТОСТЬЮ. Он просто хотел вернуться домой. Он испытывал огромный стресс от общения с людьми. Последнее, в чем он нуждался в данный момент, — это во встречах с репортерами».

Джеклик, начальник Иммиграционной службы, стал поверенным Альваренги и работал сверхурочно, чтобы защитить его от излишнего внимания представителей СМИ. «Хосе с самого начала сказал, что не хочет давать никаких интервью, фотографироваться или общаться с прессой, — рассказывает Джеклик. — Я уважал его желание и защищал от прессы по мере возможности. Если кто-то хотел взять у него интервью, им нужно было обращаться ко мне. И конечно, я отклонял все просьбы».

6 февраля Альваренгу выписали из больницы с опрометчиво поставленным диагнозом: в целом состояние удовлетворительное. Его разместили в отеле под вымышленным именем. «Я был не в том состоянии, чтобы запомнить хоть что-то из происходящего. В моей голове крутились мрачные мысли. Я старался настроить свой мозг на нормальную работу, — говорит Альваренга. — А репортеры заставляли меня вспоминать все то, о чем я хотел забыть. Поэтому я просил их, чтобы они вошли в мое положение. Я был болен. Через некоторое время я собирался рассказать свою историю, но на данный момент мне было нужно, чтобы меня оставили в покое».

Джеклик пригласил парикмахера в номер. Когда Альваренгу подстригли и побрили, он обрел свой прежний облик. Сальвадор улыбнулся, когда тот закончил свою работу. Он стал трогать свое лицо с благоговением. Было похоже на то, что постепенно он обретает себя.

Из окон номера Альваренги открывался вид на лагуну, и он не мог избавиться от чувства, что находится в ловушке. Шон Кокс вспоминает: «Он открывал жалюзи, видел воду и издавал недовольный возглас. “Какой отвратительный вид! — говорил он. Потом закрывал занавески и добавлял: — Как я устал от всего”».

Альваренга все время просил, чтобы ему принесли шоколада, сигарет и чипсов. Его просьбы исполняли. «Я был уверен, что у него проблемы с желудком, — делится Кокс. — Возможно, я допускал ошибку, идя у него на поводу, но я давал ему любую пищу, какую он хотел».

Когда новая волна историй о чудесном спасении рыбака захлестнула мир, одна четырнадцатилетняя девушка, проживающая в Сальвадоре, бродя по просторам Интернета, как-то раз наткнулась на имя Хосе Сальвадора Альваренги. Такая же фамилия была у ее кузины Фатимы, в данный момент готовившей обед со своей бабушкой в доме у моря в Гарита-Пальмера, Республика Сальвадор. «ФАТИМА, ИДИ-КА ВЗГЛЯНИ НА ЭТО! — ВОСКЛИКНУЛА ОНА. — ТУТ ПИШУТ ПРО ПАРНЯ С ТАКОЙ ЖЕ ФАМИЛИЕЙ, КАК У ТЕБЯ. УТВЕРЖДАЮТ, ЧТО ОН ТВОЙ ОТЕЦ».

Фатима не верила в новость до тех пор, пока мать не взглянула на фотографию и не узнала руки Альваренги. Фатима начала плакать. «Бог услышал мои молитвы! Наконец-то я встречусь со своим отцом, — повторяла она. — Я сказала себе: как же это страшно. Потом заплакала. Я смотрела на своего отца и думала о том, что ему пришлось перенести там, в океане».

Через несколько дней Альваренгу тайно вывезли из отеля в правительственный офис, чтобы он мог пообщаться по видеосвязи со своей семьей, приехавшей специально для этого в столицу Сальвадора, в Министерство иностранных дел. В последний раз Альваренга видел своих родителей семь лет назад, когда ненадолго приезжал к ним. Фатима вместе со своей матерью жила тогда в Гватемале. Получается, Альваренга не видел дочь почти с самого рождения, с тех пор как бросил семью 14 лет назад. Теперь она была девушкой-подростком. Сама мысль о воссоединении с взрослой дочерью наполнила его глаза слезами счастья. А что, если она не простит его? Как она отреагирует, когда увидит своего пропавшего, пусть и знаменитого на весь мир, отца? Признает ли она его отцом или увидит перед собой неудачника и авантюриста? «Я даже не мог говорить от волнения. Все это было слишком для меня, — вспоминает свои ощущения Альваренга. — Моя мама, дочь, отец смотрели на меня. Я не мог поверить, что это действительно происходит».

Фатима смотрела недоверчивым взглядом. «И это мой отец?» — как бы говорила она. «Он был гладко выбрит и сказал “Привет!” — а потом начал плакать, — вспоминает Фатима. — Я не могла поверить, что действительно вижу своего отца. Моя мечта исполнилась». Это сложно было назвать беседой. Все плакали. Все чувствовали себя неловко. Альваренга был не готов к еще одному потрясению своего и без того неустойчивого мира. «Все меня пугало. Я просто дрожал от страха. Я много плакал в те дни», — делится он. Его постоянно преследовали папарацци. Он прозвал репортеров тараканами. Перед тем как выйти из номера, он просил кого-нибудь из помощников посмотреть, нет ли в коридоре тараканов.

Стив Каллахан, автор книги «В свободном плавании», пережил нечто подобное, когда вернулся в Соединенные Штаты после дрейфа по Атлантическому океану на крошечном надувном плоту. «Эти репортеры похожи на стаю голодных акул. Они все время кружат поблизости. И не исчезают, пока не оторвут от тебя кусок, не получат нужные сведения. А ты потом чувствуешь себя использованным, выжатым как лимон».

Между тем состояние здоровья Альваренги постепенно ухудшалось. Отеки на ногах не проходили. Коленные суставы так раздулись, что он с трудом мог ходить. Волонтер, делавший Альваренге массаж ног, вспоминает: «Кожа у него была как у куклы Барби. Какой-то неестественной, будто из пластмассы. Бедняга не мог двигаться. Я видел, как ему плохо».

Спустя 11 дней пребывания на Маршалловых островах врачи решили, что здоровье Альваренги достаточно стабилизировалось, чтобы ему можно было разрешить перелет в Сальвадор. Посольство США организовало ему особые условия, включая посадку с трапа, освобождение от досмотра и медосмотр между перелетами — на Гавайях и в Лос-Анджелесе. Для сезонного туриста дорога была бы невыносимой: 15 часов в полете и еще столько же ожидания между рейсами. А ведь Альваренга летел на самолете впервые в жизни. «Это был мой первый полет. Мне очень не хотелось заходить в самолет, — рассказывал потом Альваренга. — Я спасся от неминуемой смерти в море, а теперь опять должен был подвергать себя необоснованному риску».

Когда Альваренга поднялся на борт, тут же откуда ни возьмись появилась группа журналистов, желающих раздобыть новые сведения о знаменитом робинзоне. Не важно, что сальвадорец едва мог говорить и у него голова шла кругом от всех этих встреч, бесед и шума. Репортеры набросились на полуживого рыбака. Отсутствие новых интервью в течение последних двух недель только подогрело интерес к его персоне. Они наклонялись к нему, снимали, щелкали затворами, игнорируя все просьбы отойти и оставить его в покое.

Альваренга надел наушники. Его телохранитель находился рядом, а журналисты толклись тут же, поджидая удачного момента, чтобы подобраться к рыбаку. Альваренга чуть не выпрыгнул из кресла, когда услышал рев моторов лайнера, и начал дрожать от страха. «Он очень нервничал, — рассказывает Диего Дальтон, сальвадорский дипломат, сопровождавший рыбака. — Когда колеса самолета оторвались от земли, он вцепился в ручки своего кресла».

Когда самолет был в небе, Альваренга наблюдал в иллюминатор, как мимо проплывает земля и начинается открытый океан. Тут ему пришла мысль, что он снова может попасть в ловушку. Что, если самолет упадет в воду? Осознав это, Альваренга заволновался. Тогда Дальтон задернул занавески и включил музыку. Однако Альваренга не мог не смотреть вниз. Его обуревали страх и любопытство. «Я вспоминал, как дрефовал через океан, — рассказывает он. — Мой мозг вскипел. Я вдруг вообразил, что могу видеть маленькие лодки там, далеко внизу».

Покинув Гавайи, Альваренга полетел в Лос-Анджелес, где переночевал в отеле. Большая часть репортеров потеряла его след, но на конечном отрезке путешествия в соседнем ряду снова сидели два журналиста. Как только Альваренга поднялся на борт, они включили камеры и начали снимать. Дальтон попросил их оставить Альваренгу в покое, так как тот был слаб и нуждался в тишине и отдыхе. Однако репортеры отказались выключить камеры. Дальтон обратился за помощью к пилоту Карлосу Дардано. Тот вышел к наглым журналистам с гневной речью: «Ребята, вы летите бизнес-классом, так и ведите себя как пассажиры бизнес-класса». Дардано стал бранить удивленных репортеров: «Если я захочу, то ссажу вас с самолета. И мне все равно, что вы заплатили за билет из собственного кармана. Ведите себя прилично и дайте пассажиру спокойно долететь до места назначения».

Альваренга на самом деле изнемогал от пристального внимания прессы. «Когда же они оставят меня в покое? — спрашивал он. — Когда я смогу вернуться к нормальной жизни?» Без анонимности, служившей ему щитом, было теперь не обойтись. В ОДНО МГНОВЕНИЕ СТАВ ЗНАМЕНИТОСТЬЮ, АЛЬВАРЕНГА ПОПАЛ ПОД ЖЕРНОВА СМИ В ТОТ САМЫЙ МОМЕНТ, КОГДА ПЫТАЛСЯ НАЙТИ И СЕБЯ, И СВОЕ МЕСТО В ОБЩЕСТВЕ. ЧЕРЕЗ ЭТО ПРИШЛОСЬ ПРОЙТИ МНОГИМ ВЕТЕРАНАМ ВОЙНЫ И ЛЮДЯМ, ПЕРЕЖИВШИМ СЕРЬЕЗНЫЕ ЭКСТРЕМАЛЬНЫЕ СИТУАЦИИ.

Когда самолет стал идти на посадку, Альваренгу начала бить дрожь. «Он очень нервничал, — рассказывает Дальтон. — Более чем 30-часовой перелет через Тихий океан подошел к концу, и Альваренга готовился к встрече не только с безумной толпой папарацци, но и своей дочерью Фатимой». Он ушел из семьи практически сразу после ее рождения. Он был отцом, бросившим дочь. Дрейфуя по океану, в самые худшие моменты Альваренга поддерживал бодрость духа тем, что воображал чудесную сцену воссоединения с семьей. Он дал себе слово изменить свою разгульную жизнь, перестать кутить и стать заботливым, любящим отцом. Но эта роль была лишь в его воображении. Это был ответ на психологическую потребность в момент максимального стресса. Теперь ему нужно было отбросить все фантазии и примириться с суровой реальностью: ведь он даже не сможет узнать собственную четырнадцатилетнюю дочь в толпе людей, собравшихся в аэропорту.

Я интервьюировал Альваренгу в течение целого года. На моих глазах в буквальном смысле проходило его возвращение к жизни. Сальвадор выбирался из неведомых глубин и наконец попал в страну под названием «отцовство». Сначала он не только боялся океана, его пугал даже звук воды. Он спал с включенным светом и просил не оставлять его одного. Теперь же он выходит ненадолго в море на лодке, устраивая небольшие прогулки в стиле рок-н-ролл.

Теперь он больше времени проводит с Фатимой. Шутит с дочерью и учит ее водить машину. Он ее очень любит. Это еще не значит, что он полностью излечился от полученной психологической травмы. Стук дождевых капель и вспышки молнии все еще способны вызвать у него дрожь. Но, проведя несколько недель в компании робинзона во время последней поездки в Сальвадор, могу сказать, что теперь на его лице сияет улыбка. Широкая, добродушная улыбка любящего отца. Его мечта о воссоединении с семьей, с дочерью, с друзьями теперь осуществилась.

На протяжении прошедшего года я провел громадную работу. Во-первых, мне пришлось проверить правдивость истории рыбака. Признаться честно, поначалу я сильно в этом сомневался. Как можно дрейфовать по Тихому океану в лодке 14 месяцев и остаться в живых? Только голливудский сценарист может написать такую историю, где все заканчивается благополучно. Но когда я копнул глубже, стали всплывать различные факты, подтверждающие рассказ Альваренги. Изначальные сведения не вызывали сомнений. Альваренга жил в деревушке Коста-Асуль, где с десяток свидетелей подтвердили, что в середине ноября 2012 года он вышел в море на лов, который должен был продлиться одну ночь. Попав в яростный шторм, он послал по радио сигнал SOS на берег. Я опросил многих свидетелей, жителей побережья. Действительно, когда Альваренга не вернулся с лова, была организована поисково-спасательная операция, длившаяся несколько дней. На поиски вылетело даже несколько самолетов.

Я не обнаружил подтасовки фактов или искажения информации. Более того, когда Альваренга пристал к берегу в той же самой лодке в тысячах миль от Мексики, у побережья Маршалловых островов, он неизменно отвергал просьбы об интервью и избегал внимания прессы. Он даже прикрепил записку к двери своей палаты с просьбой к журналистам оставить его в покое. Едва ли такое поведение присуще человеку, который ищет славы и известности. Проводя свое журналистское расследование, я постоянно убеждался в том, что передо мной скромный человек, у которого сотни друзей и коллег, и все они готовы подтвердить его необыкновенные способности, веселый нрав и несгибаемую волю к жизни.

Провести несколько дней в компании Сальвадора — это целое приключение. Общение с ним было познавательно для меня. Я никогда не забуду этих моментов. Как-то раз, проезжая по шоссе у Тихого океана в Сальвадоре, мы свернули на проселочную дорогу и выехали в долину, заросшую сочной растительностью. Альваренга увидел клубы тяжелых туч, висевших высоко в небе, и расплакался. Я был потрясен и спросил его, что случилось. «Это те самые тучи… Именно они приносили мне воду. Когда я видел такие тучи, то знал, что не умру от жажды», — ответил он.

Я слушал рассказы о жестоких уроках выживания и рассматривал шрамы на теле этого грубого и в то же время отзывчивого человека, которого запомнил на всю жизнь. «Теперь я нахожу радость в простых удовольствиях, — сказал мне Сальвадор. — Только подумай об этом. В течение года я не видел ни единого человека! Ни дерева, ни фрукта не появилось перед моими глазами за целый год. И даже кукурузной лепешки. А ведь для меня тортилья — самая благословленная еда, какая только есть на свете. Я же за год не съел ни кусочка».

Но из всех бесед, что мы вели в течение прошлого года, больше всего мне запомнилась одна. Я тогда спросил его, почему он согласился поработать вместе со мной над книгой. Конечно, мы оба полагали, что книга принесет нам кое-какой доход, но что же еще мотивировало Альваренгу? Что заставляло его проводить со мной время, делясь подробностями своей истории? Вот что он мне сказал в ответ на это.

«Я так много и так долго страдал. Может быть, прочитав об этом, люди осознают одну вещь: если я сделал это, то и у них получится. Много людей страдает только от того, что происходит у них в голове, а я ведь к тому же еще испытывал и сильную физическую боль. У меня не было еды, не было воды. Но если я выжил в такой сложной ситуации, то и другие смогут. Если эта книга поможет хотя бы одному человеку, остановит его от рокового шага, значит, ее можно будет считать успешной».

Будьте сильными! Мыслите позитивно. Если вы будете думать о плохом, то вы обречены на неудачу. Отпустите свой разум, когда думаете о выживании. Не думайте о смерти. Если вы будете думать, что умрете, то действительно умрете. Чтобы выжить, вы должны думать о будущем, о вашей жизни. А она прекрасна! Как можно помыслить о том, чтобы распрощаться с ней добровольно? В жизни каждого возникают трудности и испытания, и нужно сражаться за свое счастье!

Сальвадор Альваренга отслеживал ход времени по циклам луны. Он всегда мог точно сказать, сколько месяцев находится в дрейфе. При восстановлении хронологии событий автор придерживался воспоминаний рыбака, данных об исследовании океанских течений и документов, предоставленных официальными лицами поисково-спасательных служб. Отдельная благодарность Яну Хафнеру из Гавайского университета и Арту Аллену из службы Береговой охраны за помощь при восстановлении маршрута путешествия Альваренги.

Язык ловцов акул из Коста-Асуль представляет собой причудливое сочетание своеобразного сленга и ругательств. При создании книги была указана суть их фраз, а не буквальный перевод. Несмотря на то что я прожил в Южной Америке 17 лет и довольно бегло говорю по-испански, некоторые выражения из красочного и экспрессивного диалекта мексиканских рыбаков не всегда поддаются точному переводу на английский язык. Приношу свои извинения за то, что не смог в полной мере передать их своеобразный и искрометный юмор.

В течение года, когда проводилось исследование и создавалась книга, я не только посетил почти каждый большой аэропорт в Центральной Америке, но и был удостоен чести войти в круг рыбаков Мексики. В их мире грубость и нищета идут рука об руку, но в нем также есть место благородству, доверию и щедрости.

Я всего лишь автор книги. Сальвадор Альваренга — «удивительный человек», как окрестил его «Маршалл Айлендс Джорнал». Я поднимаю бокал своего любимого пива, чтобы выпить за робинзона, пережившего серьезное испытание.

В детстве я мечтал встретиться с Мотыльком, французским каторжником, в 1979 году потрясшим мир своей автобиографией, описывающей дерзкие побеги из тюрем и стойкое сопротивление властям в колонии в Южной Америке. Только через много лет я узнал, что Мотылек — вымышленный персонаж, как признался легендарный французский издатель Роберт Ла Фуйет незадолго до своей смерти. Недавно мне выпала честь целый год прожить бок о бок с настоящим «мотыльком», скромным рыбаком, который пересек Тихий океан и выжил благодаря своей смекалке, вере и неиссякаемому запасу оптимизма.

Я также хочу поблагодарить семь своих дочерей за то, что мирились с долгим отсутствием отца, всегда поддерживали меня и устраивали мозговые штурмы, помогая улучшить книгу. Пройдет немного времени, и я буду редактировать ваши рукописи. Я очень по вам скучал, мои дорогие Франциска, Сюзан, Макиель, Ким, Эми, Зоуи и маленькая Акира. Наконец, выражаю благодарность моей любящей партнерше Тоти, которая никогда не уставала подбрасывать меня до аэропорта, мирилась с плохой связью по скайпу и сплачивала нашу семью эмоционально.

Отдельную благодарность приношу начальнику отдела проверки информации Баду Тезиену, без которого эта книга так и не была бы закончена. Бад всегда находился на шаг впереди меня, и когда искал экспертов по морским черепахам, и когда разыскивал ведущих метеорологов. Без него эта история не выглядела бы такой достоверной, и я высоко ценю его вклад.

Также хочу сказать спасибо Ларри Чоллету, Чарльзу Греберу, Джеймсу Бандлеру, Сэмюэлю Логану, Стивену Бодзину и всем другим, кто читал главы и давал свои отзывы. Юристы Джефф Масонек и Мэтт Шугармен уладили многие правовые вопросы, а редактор Питер Борланд издательства «Саймон энд Шустер Атрия Букс» выказывал искреннюю заинтересованность проектом и воодушевлял всех остальных. Вместе с издателем Юдит Карр, Сюзанной Донахью, Лизой Кайм, Полом Олсевски, Дэвидом Брауном и Даниэллой Векслер они помогли книге увидеть свет. В Сальвадоре мне очень помог фотограф Оскар Машон, показавший себя отзывчивым и ответственным деловым партнером.

Джордж Лукас из «Инквелл Менеджмент» превзошел себя, обсуждая контракты в США и отвечая на миллионы вопросов по проекту, которые я направлял ему по электронной почте. Мой агент Аннабель Мерулло, ее коллеги Тим Байндинг, Рэчел Миллз, Лаура Уильямс и команда из «Питерс, Фрейзер энд Данлоп» были вдохновителями всего проекта. Еще раз спасибо за цепкий взгляд, Аннабель!

Наконец, я хочу поблагодарить всех мексиканских рыбаков с их семьями, дававших мне интервью для книги, включая Харочо, Парку, Мино, Уилли, Начо, Ла Васа, Пульгу, Карачу, Питойю, Дону Мину, Дону Рейну, Лауру, Эдди, Индру, Лаонель, Джо из Пуэрто-Эскондидо, Педро Васкеса, Омара, а также Рэя и Вулфмана, беседовавших со мной из-за тюремной решетки. Хосе Антонио Арреола спас весь проект, возвратив один-единственный блокнот, случайно оставленный в салоне его такси в Паредоне, Мексика. Спасибо еще раз, Хосе!

Благодарю Фатиму, Рикардо и Марию Альваренга, с которыми я делил кров в Сальвадоре во время своего пребывания там. Карлос Гузман всегда проявлял терпение, оказывая материально-техническую поддержку при организации интервью с Сальвадором.

Наконец, еще раз хочу поблагодарить самого Сальвадора Альваренгу. Дай нам Бог проявить такое же достоинство, юмор и человечность, когда жизнь подвергнет нас подобным испытаниям. Он прекрасный учитель и человек, чувствующий себя лучше в море, чем на суше.

Сантьяго, Чили Джонатан Франклин

Июль 2015 г.

Я благодарю всех людей, которые уделили мне время и помогли понять дикую природу Тихого океана, постичь азы науки выживания, проникнуть в глубины травмированной психики и услышать из первых рук историю Сальвадора Альваренги. Все эти ученые, дипломаты и прочие специалисты перечислены ниже. Прошу прощения, если кого-то забыл упомянуть.

Авен Макфадаен, моряк, гонщик, писатель.

Арт Аллен, сотрудник службы Береговой охраны США.

Блер Уитерингтон, специалист Исследовательского центра Арчи Карра по изучению морских черепах, доктор философии Университета Флориды.

Гифф Джонсон, редактор журнала «Маршалл Айлендс Джорнал».

Деннис Джибас, капитан патрульного катера «Ломор», Маршалловы острова.

Джейкоб Юрич, морской биолог, специалист по подводной фотографии, Университет Джеймса Кука.

Джейм Маррокуин, секретарь отдела по защите гражданских прав, Чьяпас, Мексика.

Джейсон Льюис, путешественник, писатель.

Джек Ниденталь, режиссер, оператор, Маршалловы острова.

Джозеф Дж. Флит-мл., старший специалист компании «HRS Consulting Inc.», бывший сотрудник службы Береговой охраны США, тренер по плаванию.

Джон Лич, автор книги «Психология выживания», кафедра спорта и физической культуры Портсмутского университета, Великобритания.

Диего Дальтон, дипломат Республики Сальвадор, заместитель главы миссии посольства Республики Сальвадор в Японии.

Доди Брайт, эксперт по морской рыбалке в Тихом океане, капитан яхты, директор чемпионата по спортивной ловле тунца.

Д-р Франклин Хаус, приглашенный терапевт, Маршалловы Острова.

Дуг Льюис, участник команды рыболовов-спортсменов, музыкант, писатель.

Дэмиан Джеклик, начальник Иммиграционной службы Маршалловых Островов.

Дэниэл Дойтерман, отставной сотрудник службы Береговой охраны США, управляющий директор «The Squadron».

Дэниэл Картамил, морской биолог, Институт океанографии Скриппса, Сан-Диего, Калифорния.

Ион Де Брум, мэр атолла Эбон, Маршалловы Острова.

Лоуренс Гонсалез, автор книги «Выжить в глубинах: кто живет, кто умирает и почему».

Лука Центуриони, океанограф, руководитель программы по изучению законов дрейфа в Мировом океане, Институт океанографии Скриппса, Сан-Диего, Калифорния.

Майкл Терлеп, антрополог, культуролог, переводчик Альваренги в течение первых дней пребывания в Маджуро.

Майкл Типтон, профессор прикладной психологии, соавтор книги «Основы выживания в море».

Марио Агилера, помощник директора по связям, Институт океанографии Скриппса, Сан-Диего, Калифорния.

Мария Елена Фигуероа, общественный лидер Чокоуиталь, Мексика.

Николай Максименко, старший специалист, исследователь, Международный тихоокеанский исследовательский центр Института исследования океана и Земли, Университет Гавайских островов.

Норман Барт, глава миссии посольства США на Маршалловых Островах.

Ола Фьельштад, антрополог на атолле Эбон, сосед по комнате, проживший первые несколько дней с Альваренгой.

Питер А. Левин, специалист по травмирующим ситуациям, автор книги «Разбуди тигра: исцеление от травм».

Рассел Лаикидрик, житель острова Эбон, который спас и приютил Альваренгу.

Рафаэль Гуттиерез, координатор спасательных операций, Пуэрто-Эскондидо, Мексика.

Роберт Монро, специалист по связям, Институт океанографии Скриппса, Сан-Диего, Калифорния.

Стив Каллахан, автор книги «В свободном плавании», консультант фильма «Жизнь Пи».

Сюзанна Чутаро, репортер из «Маршалл Айлендс Джорнал».

Тодд Малрой, директор отделения «Уорлд Тич», Маршалловы Острова.

Том Армбрустер, посол США в Маджуро.

Шан-Пин Ци, климатолог, Институт океанографии Скриппса, Сан-Диего, Калифорния.

Шон Дилан Кокс, переводчик, доверенное лицо Альваренги на Маршалловых Островах.

Эми Либокмето, жительница острова Эбон, которая спасла и приютила Альваренгу.

Ян Хафнер, специалист по компьютерному программированию, Международный тихоокеанский исследовательский центр, Университет Гавайских островов.