Для тех, кто интересуется попаданчеством: роялей нет, за исключением самоиграющей пианолы. Борьбы за справедливое будущее для России тоже нет. Поскольку счастья для всех не существует, особенно даром. Нет визитов к Хрущеву, Шелепину или Семичастному, я не охочусь за молодыми Горбачевым или Ельциным, никого не разоблачаю. Даже к Брежневу не собираюсь визит наносить.

Из «плюшек» – способность посылать в полудреме свою тень выполнять некоторые поручения. Из биологической фантастики – экстрасенсы в тайге и первобытные животные в Байкале.

Не ворую из будущего музыку, стихи, прозу, изобретения. Тем более, что в технике полный ноль, играть ни на одном инструменте не умею, а стихи и прозу пишу сам.

Ориентируясь на информацию из будущего не открываю кладов, не выигрываю в лотерею и не обогащаюсь внезапно. Потому, как ничего по этому поводу не помню. Если бы попал в далекое прошлое, то не смог бы и солнечное затмение предугадать. Нет у меня памяти на цифры и сухие факты, я откровенный гуманитарий.

Единственное помню, что к девяностым надо все рубли перевести в доллары или в драгоценности. И что к две тысячи седьмому можно продавать библиотеку и переходить на электронные книги.

Да, еще помню что некоторое время можно покупать бумаги Мавродия, «Хопёр-Инвест», «Русский дом Селенга» и хорошо обогатиться, главное – не проворонить конец этих пирамид[1].

…До сих пор осторожничаю, когда наливаю кипяток. Отстраняюсь от чайника на вытянутые руки, страхую правую кисть левой, как при стрельбе из Байарда (Bayard)[2]. Не дай Сатана[3] дрогнуть, полосонуть кипятком по телу, по пижаме, которую с ошпаренного снимать страшно, по ступням в войлочных тапочках… Упасть от пронзительной боли навзничь и крикнуть коротко, как крикнул мой папа шестьдесят лет назад на кухне профессорской квартиры в Иркутске.

Я не в пижаме, их нынче мало кто носит. Я в спортивных adidas и в просторной черной майке. Мне 75, я на десять лет пережил папу, но до сих пор щемит горе давней потери. Особенно весь цикл происшествий, предшествующий ошпаренному отцу.

И возвращаясь к ним все чаще, я, наконец, покидаю изуродованное артритом и раком легких тело старика и вновь вселяюсь в нескладное шестнадцатилетнее.

В себя самого, но с памятью всех семидесяти пяти лет напряженной жизни.

Что самое трудное для попаданца в себя самого?

Общение с близкими.

Очень много макулатуры на тему возвращения в прошлое в себя самого. Большинство графоманов уверены, что начав жизнь заново они избегут ошибок. И очень рассчитывают на накопленные знания, опыт.

Того не понимают, что захлестнутые юностью, здоровьем, возможностями и безграничным (как им кажется) временем, они совершат те же ошибки и вырастут в таких же уродов, недовольных прожитым.

Лично я прожитым доволен процентов на 85 %. И возвращаться не собирался.

Наоборот, справил семидесятипятилетие, прикинул оставшиеся 3–5 лет и был готов к небытию или перерождению. По моей теории сознание исчезает, но информация сохраняется. В некоем гигантском энергетическом компьютере Вернадского или еще как-то. Во Вселенной только две незыблемые величины: информация и энергия. Все остальное проходяще, иллюзорно.

Так что я старался дожить невеликие оставшиеся с минимальной болью от артритных суставов и рака предстательной. Поэтому не стеснялся пользоваться гормональными препаратами и не отказывал себе в кофе, крепком чае с сахаром, хорошем алкоголе, жареном и соленом…

И как-то, заснув, проснулся в другом времени и пространстве, а вдобавок – в другом теле. И до сих пор не знаю: лежу ли я в коме, вызванной злоупотреблением гормональными таблетками, а мозг проецирует в сознание радужные сны, или все это взаправду… Впрочем, особой разницы для меня не было, единственно – опасность выхода из комы и возвращение в свое жирное, распадающееся тело.

Собственно, кто доказал что и вся наша жизнь реальность, а на наведенные иллюзии, и что мы копаемся на оболочке планеты, а не являемся мельчайшими элементами гигантского компьютера.

Так что я спокойно отнёсся к попаданчеству и по неистребимой привычке прожженного журналиста стал фиксировать его нюансы на бумаге.

Любопытно, что я не сразу попал в свое детское тело, а предварительно побывал в чужих. Сперва я угодил в год 1960 в Васю Сталина. Проснулся в шикарной трехкомнатной квартире (сталинке) от боли в ногах, вспомнил, что у меня-него из-за алкоголизма облитерирующий эндартериит нижних конечностей. Нашел в коридоре щегольскую трость, в шкафу военную форму генерала. Парадный мундир не удержался рассматривать, куча орденов, не считая двойной кучи медалей.

Орден Красного Знамени, Орден Александра Невского, Орден Красного Знамени, Орден Суворова II степени, Орден Красного Знамени и польский Орден «Крест Грюнвальда». Я все это опознал только потому, что недавно смотрел сериал «Сын отца народа» и параллельно полюбопытствовал в Википедии биографией Василия.

Пока шок от переноса сознания не прошел я не ощущал в этом теле особого неудобства, если забыть о дергающей боли в ступнях. Но когда напомнил о себе пустой желудок, осознал – давно забытое похмелье (последние 10 лет не пил) бродит в моей-Васиной головушке.

Благо дело на кухне нашелся ополовиненный ящик с пивом. А вот еды практически не было. В холодильнике советской модели «Мир» лежали только палка сырокопченой колбасы и стеклянная баночка черной икры. Помню такие холодильники высшего качества, их в Татарстане делали, многие до сих пор работают у российских стариков. А вот икру без хлеба не буду, чтоб удовольствие не портить. Сто лет не ел настоящей черной икры.

Зато пиво было классное. В темных бутылках 0,75, живое и вкусное – нефильтрованное. Видимо Сталину доставляли его прямо с завода. Я смаковал и пытался справится с истеричным смехом: вместо того, чтоб неряшливо умирать в 2018 году, я опохмеляюсь в теле сталинского сыночка, которое тоже долго не протянет.

С замирающим сердцем я стал готовится к выходу в город. В Москву благословенного 1960. За год до роковой деноминации 1961 года, поделившую все деньги на десять, когда уменьшилось золотое содержание рубля: после реформы рубль должен был обеспечиваться 2,22168 граммами золота, а вместо этого его золотое содержание составило лишь 0,987412 грамма. Эта недооцененность рубля привела к тому, что его покупательная способность на мировом рынке уменьшилась в 2,25 раза.

И то, что был объявлен курс 90 копеек за доллар вместо 40 копеек, огорчило не только немногочисленных туристов…

Так что я с удовольствием извлек из ящика письменного стола пачку сталинских здоровенных сторублевых «портянок» и параллельно вспомнил, что Василию после освобождения вернули право на ношение формы, генеральскую пенсию 4950 рублей в месяц и дали 30 тысяч рублей единовременного пособия.

Это потом у него все отберут, сослав в Казань, которую имели права посещать иностранцы. Полагающуюся ему генеральскую пенсию сократят особым приказом до 150 новых рублей, которые вскоре стали совсем не идентичны старой тысяче. Вместо хорошей квартиры и дачи в Москве выделят убогую «однушку» на окраине Казани. А по-паспорту он будет уже не Сталиным, а Джугашвили.

Первое, что мелькнуло в планах, желание послать денег себе самому – десятикласснику. Папа уже умер или скоро умрет, так что деньги не помешают.

И сразу пришло охлаждение: деньги от опального сына Сталина! Ни у меня, ни и братьев с мамой после этого будущего не будет. Даже, если попрошу посредника послать перевод. Василий нынче под строгим колпаком.

А деньги мне в шестидесятых не так уж нужны, поскольку есть у мамы сбережения немалые, да и тратить деньги пока особенно и некуда там в Иркутске, разве в ресторан сходить – днем рубль, а вечером три рубля, если без пьянки. Пить мне юному строго нельзя, в нынешней жизни из-за алкоголизма много ущерба претерпел. А если я в своем попаданчестве доберусь до себя самого, то уж денег с таким опытом и знаниями будущего заработаю на раз. А пока надо попользоваться хлипким телом сына Сталина и прелестями Москвы для вип-персон. Вот тут то выпивка не возбраняется, все равно организм уже разрушен и смерть не за горами.

Гражданской одежды, кроме шерстяного спортивного костюма и пижамы в квартире не обнаружилось. Одел полевую форму с колодками наград. Взял трость, так как на правая нога ступала не очень уверенно. Подумал о времени года и выглянул в окно. Мягкий снег буквально плыл в лучах утреннего солнца, оседая на жестяной козырек подоконника. Термометр, прибитый снаружи, показывал минус 7. Пришлось накинуть утепленную шинель и одеть генеральскую папаху. Возможно Василий одевался и полегче, но мое сознание еще зябнуло, привыкнув к жаре Израиля.

Я спустился со второго этажа, отметив широкие и невысокие ступени лестницы, открыл тугую и высокую подъездную дверь. И только направился вдоль по тротуару, пытаясь сориентироваться, как меня окликнули.

– Василий Иосифович, – говорил из окна какой-то зарубежной и черной, как жук машины, усатый старшина, – куда поедем?

Ни фига себе, подумал я, значит ему после тюряги и машину вернули. Впрочем, генералам, наверное, положен служебный автомобиль. А может это его личный. Он, кажется, целых три из Германии привез.

– Я пройдусь, – кивнул я шоферу. – А ты до завтра можешь отдыхать. Я пройдусь и пойду отсыпаться.

Возможно, для водителя сие послабление было необычным, возможно – напротив. тем ни менее он спокойно уехал, а я пошел дальше, отмечая небольшое количество прохожих и чистоту улиц. Есть (да и выпить) хотелось все больше, в голове (не иначе под действием личности Сталина) начали вырисовываться характеристики интересных питательно-напивательных заведений.

«Арагви» мог порадовать шашлыком по-карски (почечная часть на косточке) и по-гусарски (баранина, прослоенная салом). Там можно было встретить Евтушенко или Вознесенского. Следовало как-то потом заглянуть, повидать Фаину Георгиевну Раневскую, она тоже было любительницей острой мясной кухни.

«Прага» на Арбате могла порадовать настоящим чешским пивом. Которое, впрочем, не лучше Васиного нефильтрованного. А чешско-немецкие сосиски, колбаски, шпикачки с непременным тушеным горошком и кислой капустой в данный момент не сильно привлекали… Однако подсознание Василия неплохо моему сознанию подсказывает. А где я, собственно, нахожусь. Оглянувшись на свой дом я восторженно оглядел множество античных фигур, образующих фриз второго этажа. Когда-то я любовался этими скульптурами дома № 4 в Плотниковом переулке. Значит именно тут шикарно обосновался Василий Сталин. Жаль, не надолго…

Место оказалось знакомым, так что через пять минут я в теле Сталина дохромал до Арбата. И, не рискуя напрягать ногу длинным маршрутом, мимо Сивцева прямиком по Арбату до Праги, куда как обычно ветвилась очередь… в мое время. А нынче – никого. «Сверчки» московские знают свой шесток, и Хрущевская псевдоотепель не разучила сталинской дисциплине.

Вхожу. Действительно роскошно. Пышно одетый швейцар вопрошает, кланяясь:

– Куда изволите, Василий Иосифович?

Пролистываю память завсегдатая: он отметился во всех девяти залах ресторана («Ореховый», «Белый», «Музыкальный», «Чешский», «Новопражский», «Бирюзовый» и «Купольный» – залы на втором этаже, на четвертом – «Ротонда» и «Мозаика», на пятом – банкетный зал «Зеркальный») и семь приватных кабинетов и на четвертом этаже два зимних сада, их не уничтожил даже послереволюционный коллектив безработных художников.

– В чешский, сегодня пивной день.

– Дозвольте проводить…

Подхватывает под ручку со стороны особо больной ноги и сопровождает, позволяя не пользоваться тростью. И это правильно, я не очень то ориентируюсь в этой обители элитных гурманов.

Выбираю стол в углу, давняя привычка обезопасить спину. Официант с метрдотелем тут как тут.

– Биточки с креветками и ветчиной сегодня хороши, удалась брамборачка (грибной суп с картофелем), свиная рулька, запеченные колбаски, пражская ветчина…

Вспоминаю Сергея Лукьяненко, который только родится через восемь лет. «…Мне уже несут «печено вепрево колено» – жареную свиную ногу. Изумительно вкусная вещь. И сервирована она, как положено – на грубой деревянной доске, изрезанной ножами, с горками хрена и горчицы, лучком и огурчиками… Отрезаю изрядный кусок мягкого, сочного мяса. Отправляю в рот и запиваю хорошим глотком пива»[4].

Заказываю. Вскоре несут фирменный Пражский салат с грибами, несколько бутылок чешского светлого и вожделенную рульку. На деревянном блюде кроме всего прочего горка жареной капусты. Отхлебываю ледяное пиво, отрезаю нежное и жАркое мясо, окуная кусок в горчицу.

Да, жить хорошо!

Почти во всех книгах про попаданцев в молодые тела те переживают гормональный экстаз, охмуряя женщин направо и налево. Для охмурения эти нелепые попаданцы используют популярные песни нашего времени. Естественно, они после попадания обретают красивым голосом и умением играть на разных инструментах. Чаще всего – на гитаре или её фантастических аналогах. Наверное потому, что в трудное время дикого капитализма, обескровливающего Россию, люди хотят хоть частично удовлетворить свои детские комплексы. Кто из детей не мечтал о могуществе, удачливости, богатстве… Причем, желательно сразу, без труда и без забот.

Но вот мне не повезло. Угораздило попасть в беднягу, который без пяти минут снова зэк. С изношенным телом. Всего пару часов назад кайфовал от еды и пива, и вот расплачиваюсь тухлой отрыжкой, болями в печени и тяжелой головой. Сын вождя на час, даже не факир а так – раздавленный мажор. Которому два шага до марта 1962, когда придет персональная смерть в убогой однушке Казани.

Мелькнула мысль, что в какой-то мере могу облегчить последние годы бедняги. Например, вторично покаяться у Хруща, пообещать, что все осознал и буду нем, как рыба. И даже напишу статью с осуждением Сталина.

А пока надо обследоваться и подлечиться. Мой донор, вроде, приписан к Кремлевской больнице…

Увы, беспрерывный звонок в дверь поставил точку над благими намерениями. Я отступил в глубину сознания, дав Василию право распоряжаться телом. И сын вождя, уже познавший от слияния со мной свое будущее, поступил как поступал на фронте – мужественно.

Он достал именной пистолет ТТ и, выйдя в коридор, хладнокровно расстрелял вломившихся НКВДешников… Вернее – КГБешников.

А потом застрелился сам!

Второе ложное попадание было еще интересней. Я угодил в девяностые, в жирное и нечистое тело иркутского миллионера-бурята. Проснулся в огромной кровати с балдахином и в компании с малолеткой.

Комплекс эмоций чуть не свалил меня в обморок, но сознание не оплошало – вытянуло инфу из мозга этого неприятного человека. Странное это дело – поглощать чужое сознание, я к примеру теперь знал бурятский язык, а Вася Сталин наградил меня неплохим немецким, да и поршневым самолетом я смогу управлять.

Моему новому телу сорок пять лет, его прошлый носитель поднялся на частной золотопромышленной артели в Бодайбо, потом подмял торговлю омулем и урвал часть пушного бизнеса. На Кипре у него в банках уже миллионов пятьдесят, солидная сумма и в московском «Сибирь-банке». Полно недвижимости: катера, машины, квартиры в Иркутске, на Кипре и в Москве. А взглянув на это туловище в зеркало, я поразился обилию золотых погремушек.

Тем ни менее тело по первым ощущениям было здоровым, даже похмелье почти не сказывалось. Буряты – раса крепкая, но они рано умирают от водки. А пьют практически стопроцентно. Северные народности не ведали об этой гадости до встречи с белыми купцами, поэтому спивались быстро и наследственно.

– Можно я пойду? – спросили сзади.

Тощая девчонка прикрывала несуществующую грудь.

– Подожди, – я пошарил в памяти донора, – денег дам.

Достал из орехового бюро пачку деревянных, сунул пацанке. Буквально поразил её. Попыткой совести смягчить стыд за время, во время которого пенсионеры шли на кладбище, пацаны – в бандиты, а малолетки – в проститутки. Все это было мной пройдено и прожито, но мое сознание к старости обрело здоровый цинизм, да и деньги жалеть было неприлично.

Вышел на балкон и ощутил очередное дежа вю – вид на улицу Марата был знакомым, все же тут я прожил около двадцати лет. Тот, кто затеял эти перемещения сознания, наверняка обладал своеобразным чувством юмора – это была моя квартира № 16 на улице Марата города Иркутска. Именно тут прожил я до 20 лет, пока брат не разменял её на две. Третий этаж, только нет двух тополей, что высились до пятого этажа, голо внизу, голо вдоль улицы. Это в мое время тут был центр, нынче – пригород.

Личность Даши Бадмаева уже не сопротивлялась, и я был готов вершить реформы. Тем более, что на примере раннего самоубийства Василия Сталина уже осознал – менять историю в этом мире можно. А зеркальный этот мир или тот же самый меня мало волновало. В конце концов никто не опроверг теорию, что все материальное – по существу всего лишь иллюзия, порождение спящего мозга, разместившегося в крошечном чипе гигантского компьютера Вселенной. Или – БИОС в умных часах на запястье Бога.

Небольшой опыт выживания в лихие девяностые у меня был. Я тоже тогда открыл свою небольшую типографию, нанял шофера и телохранителя. И промотал в частном бизнесе сотни две тысяч зелени, пока не понял – не мое. Да и доллары были не мои, а от государственных издательств, понадеявшихся закупить через меня офсетные типографские машины в Германии…

Я помнил все: августовский путч, распад СССР, экономические реформы, включавшие приватизацию государственной собственности в частные руки, либерализацию цен и свободу торговли, а также обесцененные сбережения граждан, невыплаты заработной платы, пенсий и социальных пособий, конституционный кризис, завершившийся силовым разгоном Съезда народных депутатов и Верховного Совета, осетино-ингушский вооружённый конфликт 1992 года, денежную реформу 1993 года, становление терроризма и организованной преступности, две чеченские войны, экономический кризис 1998 года, вестернизация, сексуальная революция, моральный релятивизм – все это я уже пережил. Да и сам-то не шибко пострадал, разве что бизнеса лишился и банк с моими деньгами лопнул. Зато стал фрилансером и вольным журналистом, а потом и писателем стабильным.

Но небольшой опыт в то время я получил, создав частную типографию путем аренды у городской этажа и мощностей офсетной печати. Им деньги – мне тоже, но побольше. Калининградцы получили:

Бесплатный журнал «Аферист», где печатались предостережения против мошенников.

Фантастику в свободной продаже в невзрачных томиках (городская типография лучше не могла, а областную перехватили более серьезные воротилы – бывшие партийцы, прокуроры, гбешники и комсомольские вожаки. Тем ни менее зарубежную фантастику расхватывали…

Столовую для бедных семей и стариков. Суп можно было брать домой, второе – нет. Хлеб еще давали и яблоки. Еда была вкусной, я лично периодически там питался и всех вороваек увольнял мгновенно. А с работой в те времена было плохо.

Одно время торговал пирожками с капустой, самыми дешевыми в производстве. Ребята из кулинарного училища приходили в четыре утра в кафе и лепили пирожки. К открытию у кафе был бидон горячих пирожков, а кулинарные школьники распродавались по городу и половину прибыли отдавали мне.

Вообщем крутился, как мог. Поддерживал местную секцию боксеров, за что получил взаимность и пару наездов отбил с блеском. Подарил райотделу полицейскую «шкоду» и наезды вообще прекратились.

Пока был в Германии по поводу поддержанных авто, в России сотки и полсотки превратились в некрасивые бумажки. А у меня их было два мешка. После этого зарекся держать сбережения только в валюте и камушках, но особых сбережений не случилось, как и камушков. А пару золотых царских червонцев с трудом продал на Кипре, чтоб наскрести денег на обратный билет – очередная реформа на родине лишила меня доступа к валюте на кредитной карточке.

Обнищав, продал машины, оборудование и уехал в Питер, где полностью переключился на писательскую деятельность. Художественные книги писал для души, а прикладные – для заработка. В те времена раннего интернета еще не проверяли компиляции на уровень плагиата. А сканеры уже появились в продаже, как и проги для распознавания текста[5]. Поэтому на книгу о готовке в духовке у меня ушла неделя, а совершенно дурацкий опус про корейские салаты (только входившие в моду) составил из обычных салатов с добавлением в них уксуса, перца, корейской острой моркови и корейской острой капусты кимчи (отвратительный вкус) – три дня.

Большую часть таких рукописей я продавал в Москве, соблюдая принцип не пакостить, где живешь.

Потом меня пробило на учебники. Первыми оказались рабочие тетради для школьников. Действительно первыми в России. Очень хорошо за них заплатило ростовское-на-Дону издательство.

Вообщем, если мне удастся в повторной жизни проявить себя на писательском поприще, я еще вернусь к этой теме. А пока перейду к первым ощущениям и явлениям своего попаданчества.

Мир двулик и частично иллюзорен. Загадка про «тётю Грушу» одинаково может привести к лампочке или к самой «тёте Груши» – суциднице. (Как я радовался в детстве, услышав что «тётя Груша» повесилась!) Любой попаданец должен отчаянно бояться прекращения попадания, скоротечности забавы.

Именно этого я и боялся, распоряжаясь телом и богатством непорядочного Бадмаева. ДашИ (ударение на последний слог, на тибетском означает «счастье, процветание, благоденствие»).

В первую очередь, естественно, я собирался озаботиться благополучием себя – родимого. В 1990 году я только освободился из тюрьмы и работал в передвижном цирке – мотался вместе с труппой и животными по югам. Выяснить, где сейчас нахожусь, было не так легко, как во время развитого интернета а я сам банально не помнил. Следовало сделать запрос в Госцирк. А брат с мамой сейчас в Смоленске, брат работает в каком-то НИИ. Им тоже следует перевести деньжат.

Так что, выйдя на улицу и открыв знакомый, гараж, где вместо папиной «победы» стоял японский джип, я сперва поехал в сберкассу….

Но тут наступила чернота.

До сих пор не знаю, что там произошло и моя ли это была реальность. Множественную Землю никто не отменял.

Мой третий донор – ребенок с парализованными ногами в больнице. Я не стал подавлять его личность, а он даже обрадовался собеседнику в своей голове. Оказывается мальчик книгочей и старинную фантастику с попаданцами любит.

– Почему старинную? – забеспокоился я.

Выяснилось, что меня зашвырнуло в 2070 год.

Мальчик ждал операцию, в его время сшить нервные окончания позвоночника было просто, и плавал над матрасом за счет общего магнитного резонанса в палатах для спинозников между полом и поясным корсетом.

Конечно, мальчик не смог детально ознакомить меня с будущим, но компьютер в форме часов спроецировал в воздух около кровати четкую цветную голограмму, а будущий интернет ответил на главные вопросы.

Рак легко излечим. Средняя продолжительность жизни 120 лет, на пенсию выходят в 86. Все жители развитых государств бесплатно обеспечены автоматизированным «умным» жильем и предметами первой необходимости, включая еду.

Преступности почти нет. В бесплатном жилье обязательно работают круглосуточные регистраторы. За порядком на улицах следят дроны, имеющие право обездвиживать а по команде с пульта и убивать нарушителей.

Африка безлюдна, там запрещено жить людям и она является «легкими» Земного шара за счет буйной растительности и болот.

Потепление сократило плоскость суши и солидно поуменьшило некоторые государства.

Израиль и окружающие его арабские государства исчезли, вместо них – зараженные радиацией территории международного владения, нефть там добывают рабочие в глухих защитных скафандрах. Дело в том, что в Израиле одно из правительств стало почти полностью религиозным и активно начало воевать с соседями. Трудовое и светское население почти полностью покинуло государство, ставшее им откровенно враждебным; раввины вынуждены были опираться на гостарбайтеров и наемников для армии: китайцев и таиландцев. В конце концов на Израиль одновременно напали иранцы, ливанцы и сирийцы, а седобородые «мудрецы» не придумали ничего лучше, чем сбросить на Иран ядерную бомбу. В ответ им тотчас прилетели ядерные гостинцы из России. Которая к тому времени вновь стала социалистической, но по изуверскому китайскому образцу диктатуры партийной элиты и уравниловки для народа.

В США к этому времени внутренние противоречия разорвали государство на несколько штатов, юг отделился от севера. А тут еще постоянная угроза вулкана Йеллоустоун на территории Вайоминга, Монтаны и Айдахо. Так что россияне не опасались ответки и стерев с лица планеты несколько миллионов евреев и арабов, заполучили международный пай в качественной арабской нефти.

Вообщем то миром правили Китай, Россия и Объединенная Корея. Япония ютилась на остатках суши и молилась, чтоб про них забыли. Дряхлеющая Европа омолодилась иммигрантами и стала прогрессивно-мусульманской индийско-пакистанской с толстой прослойкой африканцев. Забавно было наблюдать на бывших высокомерных джентльменов-британцев, прислуживающих толстым индусов…

Техника, конечно, сделала серьезный скачок – мечты фантастов воплотились реально. Вплоть до самодвижущихся тротуаров и сверхскоростного транспорта. В то же время особой необходимости в постоянном человеческом перемещении и не было. Большинство работало на дому, откуда можно было не только управлять автоматическими станками, производствами, сервизом… но и что-то брать, двигать тактильно хоть на другом конце планеты.

Грустные прогнозы о вытеснении людей автоматами свершились, правительство находило выход только в космических программах. Треть земного населения неслась осваивать планеты, терроформировать их. И это были не только убежденные пионеры, но и всякое отрепье, уголовники. Смертная казнь вернулась повсеместно…

В этот момент ребенок отключил коммутатор и, откинув одеяло, поплыл по воздуху на выход из палаты. Я растерялся и не сумел ничего предпринять – наше тело вплыло в какую-то комнатку вроде бокса и меня вышвырнуло из мальчика.

И стремительно вперло в меня самого шестнадцатилетнего, в 1960 год.

Я вовсе не подавлял личность мальчика, в которого вселилось мое сознание. Просто я молодой обрел знания себя самого, прожившего жизнь. Но эти знания потеряли эмоциональность, они стали черно-белым текстом опыта. Конечно, старческая проекция лишила юность многих открытий, но молодое тело небрежно перемололо этот опыт.

И потеряло молодость!

Эмоциональная вялость окутала меня, как проказа. И еще я боялся шокировать маму и братьев своим, резко изменившемся поведением. Могли и в психушку отправить. Благо, весь дом населен врачами, так и называется – Дом специалистов, первый пятиэтажный жилой дом Иркутска.

Я чувствовал себя, как герой Уэллса, добравшийся на Машине Времени до Конца Земли.

Я не только помнил эту книгу Уэллса, я часто вспоминал её в минуты грусти. На обложке старого, «советского» издания над бордовой пустыней Земли висело огромное, гаснущее солнце и по берегу свинцового океана ползали гигантские крабопауки.

«…Представьте себе краба величиною с этот стол, с множеством медленно и нерешительно движущихся ног, с огромными волочащимися клешнями, длинными шевелящимися щупальцами и стебельчатыми глазами, сверкающими с обеих сторон его отсвечивающего металлом лба! Спина его была вся в складках и выступах, местами покрытых зеленоватым налетом. Я видел, как шевелились и дрожали многочисленные щупальца его сложного рта…

Не могу передать вам ощущения того страшного запустения, какое царило над миром. На востоке – багровое небо, на севере – темнота, мертвое соленое море, каменистый берег, на котором ползали эти мерзкие, медленно передвигавшиеся чудовища. Однообразная, как бы ядовитая зелень лишайников, разреженный воздух, вызывающий боль в легких, – все это производило подавляющее впечатление! Я перенесся на столетие вперед и увидел то же самое багровое солнце – только немного больше и тусклее, – тот же умирающий океан, тот же холодный воздух и то же множество земноводных ракообразных, ползающих посреди красных и зеленых лишайников».

Я поскорей ушел из дома и пошел в исчезнувшую в будущем беседку, которая в шестидесятых была сооружена из настоящего резного дерева в тени тополей и радовала детей и подростков. Она примыкала к детской площадке, в центре которой были деревянные качели, умеющие вертеться на все 360 градусов. Высшей доблестью среди пацанов моего времени было вертеться на этой качели, соответственно раскачав до центробежного экстаза. Для это следовало стать на сидушку немного боком и, пружиня ногами, наращивать шаг раскачки.

Площадка примыкала одной своей стороной к клинике папы на улице Марата, а с другой – к домику дворника.

Было же время! Дом сразу заселялся обслугой: был дворник-сторож с персональным жильем, был слесарь-плотник Мотя, он жил в первом подъезде, были кирпичные гаражи и были сараи на улице и кладовки в каждом подвале. В квартирах, кстати, тоже были кладовки и целых два коридора от входа – в кухню и от входа – в комнаты.

Был я тут в двухтысячном, на место зелени и детской площадке втиснулась стандартная и безликая девятиэтажка. И двор с зеленью фактически исчез – зачем дворы нынешнем детям, не знающих пристеночка, запятнашек, войнушек и пряток!

…Хорошо, что в отряде нет знающих про фамилию Руковер. Иначе кто-то обязательно бы просветил публику о профессорском сыночке. И вмиг моя умелость вызвала бы вопросы. А пока я обычный рабочий паренек их трудового народа. Еще сказал, что с восьмого класса каждый год в экспедиции работал. Чтоб не попасться добавил: в Киргизии.

Ну а что ж – экспедиция всегда была моим любимым делом после весенних запоев. В тайге, в горах, в степи или в песках я здоровел, благодаря детоксикации путем регулярной физической нагрузки, чистого воздуха и отсутствия вино-водочных магазинов. И учился ставить палатки, рубить временные амбары «на ножках», чтоб зверек не забрался, пилить и колоть дрова, мыть лотками пробы в ручьях, проводить радиометрическую съемку, бить канавы по склонам гор и бить ноги в маршрутах, сопровождая геолога. Помнится в Киргизии работали на Чон-Алайском хребте недалеко от семикилометрового пика Ленина. Горы Киргизии (в будущем – Кыргызстана) геологически молоды, физический рельеф местности отмечен резко приподнятыми вершинами, разделенными глубокими долинами, так что работали на киргизских лошадках – мохнатых, низкорослых и привычных к горам. Сидишь на лошадке, боясь смотреть в сторону пятикиллометровой пропасти, а она невозмутимо трусит по скальной тропе, ухитряясь срывать травинки и цветочки по обочине.

Я туда попал после освобождения со строгого режима по причине острого туберкулеза. На зоне, естественно, лечили – кололи антибиотики, добавили в рацион масло и молоко, но так как оставалось мне сроку всего полгода, то не стали отсылать в специальную зону для тубиков, а выпустили досрочно. Четыре года я отмотал на сучьей зоне № 9 в Калининграде, бывшем Кенигсберге. Главное – ни за что: за невероятную случайность.

Совершенно идиотская тогда сложилась ситуация.

Я работал ВОХРовцем на железной дороге и в этот день охранял вагон со взрывчаткой. И пытался отогнать от него какого-то пьяного. Здоровенный мужик на мои окрики не реагировал, лез напрямую по путям. Даже выстрел из револьвера в воздух его не смутил. Пришлось взять охломона на прием, на обыкновенную мельницу с захватом руки и перекатом через спину. Уронил я его мягко, чтоб не покалечить, буквально усадил на песок, там была кучка золотистого песка, им присыпали мазут из букс на путях. А он, вдруг, взвыл, задергался, будто ему в задницу раскаленный штырь воткнули. Я его пошевелил, а он еще громче взвыл и сознание потерял. Что делать, вызвал по рации скорую. Та приехала вместе с милицией, и вскоре выяснилось, что действительно нарушитель напоролся на штырь от арматуры, скрытый в песке. Штырь, естественно, был холодный, но вошел на мою беду прямо в прямую кишку, и довольно глубоко. Вообщем, пострадавшего увезли в к проктологам, а меня, вызвав начальника караула, сняли с поста, обезоружили и прямиком в ментовку, в ОВД Ленинского района.

И, хотя виноват я не был – если бы, даже, нарочно таскал этого парня по территории, роняя изредка, то специально именно так уронить не смог и за десять лет, все равно завели на меня уголовное дело и влепили ПЯТЬ лет за нанесения тяжких телесных. Наизусть я ту статью выучил за годы отсидки: «Статья 108. Умышленное тяжкое телесное повреждение.

Умышленное телесное повреждение, опасное для жизни или повлекшее за собой потерю зрения, слуха или какого-либо органа либо утрату органом его функций, душевную болезнь или иное расстройство здоровья, соединенное со стойкой утратой трудоспособности не менее чем на одну треть, или повлекшее прерывание беременности, либо выразившееся в неизгладимом обезображении лица, – наказывается лишением свободы на срок до восьми лет».

Помнится я в последнем слове пытался доказать, что был на службе и что порванная жопа никак не укладывается в эту статью. Публика посмеялась, а судья с подлипалами (народными заседателями) удалился пить чай и решать мою судьбу. Скорей всего срок вычислили с учетом первой судимости за кражу, хоть и снятой.

Впрочем, не был ли я под шафэ, не стал бы связываться с этим уродом, как и он – не будь пьяным не попер бы по путям товарной станции. Но он был смазчиком и привык там ходить, там вокруг почти все работали на железке…

Так вот, после освобождения и походил с месяц в тубдиспансер, а потом махнул в горы. Кумыс, мумие (сам собирал и сам на водной бане варил) горный мед, чистейший воздух, физические нагрузки. Кем я там только не работал: и маршрутным рабочим, и канавщиком, и поваром, и конюхом…

И в этой партии, проводящей исследования в стороне от Витима по Витимо-Патомскому нагорью, я не был пацаном на подхвате, сразу показав и мужской опыт, и таежную умелость. Силенок, конечно, не хватало – моё новое-старое тело было баловано и лениво, как и сам я в детстве. Но уже с первого костра и первой похлебки на отряд из семи человек я заявил о себе профессионально. И слышал, как начальник отряда сказал поварихе Софье, что им повезло с маршрутным рабочим, только пока слишком загружать пацана не стоит.

Все было стандартно: самолетом до Бодайбо, потом в партию, приютившуюся рядом с рабочим поселком Мамакан, который создан на впадении реки Мамакан в реку Витим. Поселок молодой, создан рядом с такой же новенькой гидроэлектростанцией по заданию Лензолото. Все тут направлено на золото, которое, говорят, в этих речках все дно устилало. Читайте Джека Лондона, тут так же много желтого металла, как и в его рассказах, но никогда не было золотой лихорадки.

По ручьям и руслам рек работают гигантские драги, а в отвалах возятся частники, добывая по-мелочи. В одной из драг в той, прошлой моей жизни, мне – тогда журналисту показали небольшую пирамидку из золота:

– Поднимешь, твоя будет.

Не поднял, вес у нее запредельный и гладкие грани скользят между пальцами, как и вся моя прошлая жизнь просквозила.

Но наша партия не ищет новые залежи, она – ревизионная, проверяет уже разведанные места, уточняет предполагаемый объем минералов. Тут вообще-то богатейшие залежи не только золота, полно слюды, есть уголь, есть никель… много чего есть. Север. Повезло России на таких землях раскинуться.

В партии протоптались пару дней – ждали вертолет. Он и закинул наш отряд вглубь тайги в долину между двух сопок. Поставили четыре палатки – для начальника отряда, одну для таборщицы и еще одну в качестве амбара. В большой армейской разместились и мы, споро сколотив нары из привезенных досок.

По законам графоманства тут-то мне, как попаданцу, проявить необычайные знания таежника, медведя завалить или уникальное месторождение отыскать… Я поступил проще – научил повариху печь хлеб в скальной пещерке. Разжигаем там костер на пару часов, потом выгребаем угли и заслоняем вход плиточником, засыпав песком щели. За неимением специальных форм тесто положили в кастрюльки и миски, выстелив их пергаметной бумагой. Её у геолога под шлихи[9] много. А шлихи мы моем по старинке – лотком. В точности, как у Джека Лондона в «Золотой лихорадке».

Ревизионная партия являет собой знатных геологов. Не всякому доверят. Поэтому начальник отряда тоже не рядовой геолог, а кандидат наук. Он себя не утруждает излишне и не носится по сопкам с упорством горного козла. Такие нагрузки – удел поисковых отрядов, ибо им платят и за объем выполненного розыска, буквально по карте и по пробам собранным. Так что и я не падаю с ног после каждого маршрута и даже не хожу враскоряку от боли мышц в икрах и бедрах, как это бывало в прошлой жизни. Естественно, ведь городской интеллигент ходит мало, да и ходит по ровной поверхности. Извилистый маршрут по тайге или горам, где бездумно идти невозможно, а мышцы напрягаются самые разнообразные, неизбежно вызывает первое время выброс яблочной кислоты и боль в этих мышцах. Сие не минует и самих геологов, но они относятся к непрятности привычно, как спортсмены. Когда-то работал в Охотско-Эвенкийской экспедиции, так там геолог первое время ходил по пояс голым и не смахивая комаров – терпел. И действительно, через некоторое время его кожа перестала на укусы реагировать…

А в недавнем маршруте случилось чудо. Начался вдруг проливной дождь, из типичных для местности – быстротечных. Мы с геологом упрятались в пещерку под нависшим утесом. И вдруг прямо напротив зажглись две радуги, так близко, что руку можно сунуть. Я сунул, и долго смотрел, как она исчезает в многоцветье природы. И тут зажглась третья радуга, вертикальная.

Представьте себе сплошную стену ливня в горах, обострившиеся запахи хвои и неведомых трав, приправленные удивительным при отсутствии грозы озоном, и буйство красок в трех радугах, облизывающих твою руку!

Моя апатия, вызванная переходом в себя юного и опасения в убийстве себя юного, была смыта. Природа с божественной убедительностью подтвердила – все нормально, так было задумано, живи…

Кстати, удача. Геолог заинтересовался моим самоучителем немецкого и проявил неплохое знание этого языка. Он недавно сдавал кандидатский минимум и там язык обязателен. Так что начали общаться и совершенствоваться. Надеюсь успею к инязу подготовиться, хотя хорошо бы еще французский чуток поучить. Иврит, который знаю, в СССР даже и опасно показывать, если учить арабский – запрут к мусульманам, а мне хотелось бы ближе к Европам. Тем более, что английский знаю неплохо, правда больше – разговорный. Естественно, карьеру учителя иностранного я после окончания института и не предусматриваю, язык мне будет нужен для заграниц, куда обязательно выползу. Карьера журналиста-зарубежника весьма приятна в этой действительности, заодно и маму с братьями в Москву перетяну.

Еще надо паспорт получить с национальностью мамы. Она армянка. И фамилию сменить не мешает, Руковер карьере неизбежно помешает. Вон, помню, брат Павел будучи кандидатом наук попытался устроиться в Риге в вуз, не приняли. А ректор сказал доверительно, что еврея тут и в школу не возьмут преподавать. Та же политика в те годы была и в Москве-Ленинграде. Поэтому физики становились профессорами в провинции. Особенно хорош был научный городок в Новосибирске. А мама носит (носила?) знаменитую фамилию Дживелегова, она в дальнем родстве с Айвазовским, её родня – академик Алексей Карпович (Карапетович) Дживелегов (Дживелегян) всего восемь лет, как умер. Составитель хрестоматии по культуре европейского Возрождения («Возрождение», М., 1924). Перевёл «Фацетии» Поджо Браччолини. А. К. Дживелегова позволительно назвать крупнейшим русским энциклопедистом 20 века. Выходец из знаменитой армянской общины Дона, как и мама. При всей широте интересов любимая тема – итальянское Возрождение.

Он, похоронен в колумбарии Новодевичьего кладбища (старая территория) и в прошлой жизни (в будущей?) я там был, поклонился великому предку.

Ну а папа тоже выходец их знаменитых людей, которые увы – евреи. Папин папа был известным фабракантом, его бюст уничтожили ростовские большевики в 1918 году. Правда деду на это уже пять лет, как было наплевать, ибо он в конце жизни плюнул на фабрику, переписал её на детей и жену, а сам ушел бродить с табором цыган.

Еврею из провинции очень трудно реализовать себя в будущей России, в том невнятном государстве, которая выпнула меня в эмиграцию.

Жить в Израиле или в США я не хочу – пожил уже и там, и там, сыт по горло. В Америке антисемитизм еще больше выражен, чем в России, там просто боятся им фигурировать – скрытно ненавидят. Сделать карьеру можно только среди своих, а для этого надо хотя бы обычаи еврейские знать. В Израиле русскоговорящих евреев тоже считают людьми второго сорта. Особенно нечистопородных, как я. Конечно я за время старости в Израиле поднаторел и в иврите, и в обычаях. Но они остались мне чуждыми.

Поэтому стать армянином Дживелеговым хороший вариант.

Что еще помню такое значительное, чтоб на пользу мне нынешнему?

Да, благодаря сериалу: «Однажды в Ростове», помню про расстрел рабочих в городе Новочеркасске Ростовской области летом 1962 года в результате попытки забастовки рабочих Новочеркасского электровозостроительного завода из-за повышение розничных цен, совпавшее со снижением заработной платы[10].

Я готовлю палатку для бани: укрепил её на берегу ручья, оставив внутри груду камней, которые предварительно раскалил костром в середине этой груды. Теперь можно париться. Ведра с теплой водой стоят наготове и я, как организатор, первый ловлю кайф от воздушно-хвойной баньки, окунаюсь в ледяной ручей и снова поддаю пара… Хорошо быть молодым!

Нас грузовым вертолетом перебросили на новый участок. Остановились не в тайге, а в поселке Кропоткин, которой, собственно, и сам в тайге. Нам выдали аванс и дали пару дней выходных.

По таежной долине в окружении сопок течет река Вача, поэтому долина носит название «Золотого Русла». Золотодобыча в системе реки Вачи[11] началась еще при царе и продолжается, поэтому селяне тут не бедные. Они не стараются профессионально, но имеют право рыться с лотком в отвалах после драги. То, чем «побрезговала» техника, порой выражается ста граммами чистого золота!

На даче у Аркадия Вайнера[12] 20 апреля 1980 года пел Володя Высоцкий. Много пел. В том числе и песню про Вачу:

Запомнил так точно потому, что был удостоен визита – большая честь для провинциального журналиста. Знаменитые люди там собирались, но я помню лишь американского слависта Барбару Немчик – её потом выселили из общежития и она, вроде, жила у Высоцкого. Впрочем, я был далек от этих московских новостей, так как путешествовал по гигантскому СССР. Средняя Азия, Дальний Восток, Крайний Север, Заполярье… Эх, зря я мемуары не написал в прошлой (или правильней говорить – будущей) жизни.

Да и Вачу вспомнил только сейчас, когда на речку прилетел. Тогда исполнялись более крутые и известные песни: Ах, милый Ваня, я гуляю по Париж, Про канатчиковую дачу от имени психов и еще многое. И ничего этого еще в мире нет. А я есть.

Сразу две радости. Мама получила перевод в 200 рублей, принесла почтальонка. Мама помчалась ко мне с вопросом, выслушала недоверчиво ответ – на расходы, в семью, – сделала круглые глаза (а у нее прекрасные глаза армянки, не была бы мамой – влюбился) и поскакала к телефону, хвастать сыном подружкам. Телефон под номером 41–41 стоит в коридоре на тумбочке, здоровенный аппарат из черного эбонита[21].

Интересно все эти ностальгические штучки ощущать в реальности, трогать. Особенно после айфона в кармане джинс. Ой, а ведь джинсы уже есть в СССР, они должны были появиться после Всемирного фестиваля молодёжи и студентов 1957 года.

Радость вторая визит ректора. Он вкусно откушал, смачно выпил, поскорбил о папе покойном, поцеловал маме руку и спросил у меня что-то на немецком. Увы, кроме нихт форштейн ничего в голову не пришло. Тем ни менее вылущил из просмотренных кинофильмов фразу: «Ich spreche Englisch – имею честь шпрехать на аглицком», а потом добавил уже на английском: «I read and speak English fluently – Свободно читаю и говорю по-английски». И же с озорством добавил с прононсом: «Je veux aussi apprendre le français – Хочу еще учить французский».

Так что ушел ректор Карпов с муксуном в портфеле, а я в понедельник был без экзаменов зачислен в студенты. На четыре года есть у меня надежный тыл и защита от всяческих советских проблем для юношей-комсомольцев.

Не упомянул в числе радостей очерк о геологах Бодайбинской партии, принятый в «Советской молодежи».

Заходил в редакцию, где более полувека назад работал и буквально жил, с трепетом. Газета разукрашена снимками В. Калаянова и В. Белоколодова, рисованными заголовками, карикатурами, заставками… Мои в прошлом-будущем, кстати, учителя фоторепортажу. Редактором Леонид Ханбеков, которого вскоре снимут и он устроится в ЦК ВЛКСМ (парадокс, иркутские грешники идеологически неправедные обычно устраивались в Москве, некая ссылка наоборот). Сейчас тут Ю. Балакирев и Ю. Пятов, Е. Суворов и Е. Хохлов, Г. Волович и И. Альтер, В. Жемчужников и Ю. Файбышенко, впоследствии знаменитые В. Распутин и А. Вампилов, художник В. Пинигин). Вскоре придут новые кадры, мои прошлые собутыльники и кореша: Лариса Ланкина, Григорий Дмитриев (замечательный театральный критик), Борис Ротенфельд, Арнольд Харитонов… Мы его Олег звали обычно, я ему когда-то свою догиню Лоли перед отъездом передал, первого дога Иркутска!

Воспоминания смешиваются с реальностью, ностальгия перетекает в удивительный симбиоз желаний и практики, вот не знаю, например, как вести себя с полузнакомыми дворовыми дружками. Они до сих пор играют в футбол, собираются кружками, шепчутся, зовут меня – а мне и скучно, и некогда. Вон Вовка Трегубов из дома напротив, сын инженера, знаменитый огромным яйцом из-за паховой грыжи и уменьем пересказывать разные книжки. В доме справа живут офицеры. Непростые, так как простым никто не даст жилье в просторной сталинской пятиэтажке в центре города.

Но все эти соплежуйские воспоминания с детализацией не интересны потенциальному читателю. Который, естественно, появится не раньше девяностых, после горбачевской «перестройки». К тому времени могу накопить множество рукописей, чтоб сразу запузырить их в «Эксмо» или в «Вагриусе» большими сериями. В поссоветское время эти издательство станут крупнейшими, не считая АСТ, но в конечном итоге Эксмо объединится с ним.

Криминальный опыт двух ходок тоже следует в будущем использовать. То, что сидел я по статьям политическим, не умаляет знаний Красноярских лагерей строгого режима и воровских псевдозаконов. Правда псевдо они стали после Отечественной, после разделения на воров и сук, а уж при капиталистической России настоящие законники исчезли классово. Звание вора в законе продается и покупается, главные воры стали депутатами и бизнесменами. Пока же, на уровне СССР теневые контакты с хорошей воровской шайкой может быть полезно. Тут ведь как, если честно: в СССР успех и благополучие приносят партийная лояльность и писательское признание, в России после девяностых этот успех опирается на уголовщину и бизнес. Так что в дальней перспективе дружба с ворами полезна.

Впрочем, в дальней перспективе я могу неплохо поживится просто знанием чужого криминала. Например, отщипнуть несколько миллионов от пирамид в период их высшей активности. Мавроди, Селенга… все помню. Вовремя купить акции Майкрософт и Яблока – тоже хорошие активы. На обрушении рубля Павловым можно нагреть руки… Но все это планы будущего. Сейчас учеба, забота о семье и журналистская активность. Один материал про Бодайбо ушел в Молодежку, второй следует отправить в Комсомолку. И не по почте, а через собкорра. Кто нынче у нас, вроде Филипченко был, когда фельетон о председателе горсовета Салацком мы готовили, он тогда её телетайпом передал в Москву… Но это тоже не в шестидесятом, а позже.

И еще параллельно с этим дневником следует наваять крепкую молодежно-производственную повесть, разбавив собственными стихами. Надо просмотреть Юность и «Комсомолку» за год, если «Коллеги» Аксенова уже опубликованы, то я попаду в струю, в тему новизны.

Кстати, удивительно активировалась работа мозга. Наверное, он бы прокачен в прошлой жизни, и серьезно прокачен за почти восемьдесят лет, а теперь с обновленной физиологией, со свежими и не забитыми всякой старческой гадостью сосудами, шпарит будто комп с мощной оперативкой и процессором Intel Core i7[22], который изобретут только в 2008 году через сорок восемь лет. Собственно, до школы мы учились читать и считать, в школе учились учится и лишь в институте научились немного систематизировать и обобщать. А потом всю жизнь учились мыслить. Мой мозг помимо разнообразной информации окреп в прогрессивный двадцатый век и освоился с высокими скоростями двадцать первого. Я, собственно, на компьютере тогда быстрей писал, чем нынче некоторые современники говорят и думают. Ритм жизни нетороплив, окружение пасторально-криминальное под советским соусом. А мне обновленному даже история КПСС дается легко, а языки еще легче. Уже почти без словаря читаю по аглицки, улавливая значение незнакомых слов по контексту. С французским тоже все успешно. Читаю учебник, слушаю радио из Парижа. Тащусь и обольщаю девчонок шикарным прононсом…

…А насчет уголовщины следует связаться Виктором Хорьковом, я с ним с первого класса дружил – Витька из неблагополучной семьи, он и сам хулиган, все попробовал с детства, курит, пьет, с девчонками спит. А уж старшие его братья точно в шайке. Даже, помнится, Витька что-то рассказывал про пахана из их района, Шифер или еще как-то на «Ш» кличка. Пойду к Вите, если вспомню адрес. Был как-то, там еще его отец дочку порол ремнем, пацанке лет 12 было тогда – стеснялась позора. Все Хорьковы в одной школе учились. Помнится, в классе втором меня старшеклассники поймали, завели в свой класс и начали снимать с меня штаны… Так Витькин брат отобрал меня у них и за руку отвел в мой класс. Время такое было, когда уголовники честней чиновников и работяги порядочней служащих.

Три дня вспоминал и вспомнил – Шкиля, Шкилевич. Глава шайки центрального района. Ребят, живущих в районе улиц Ленина и Карла Маркса. В 1991 году группа «Ноль» исполняла песню:

Федя Чистков, помнится, рассказывал, что сам он никогда не жил на улице Ленина. А песню написал во Франции, в полном ошеломлении от вида свободных и независимых людей. Чувство собственной неполноценности было острым. Ночью в отеле ему не спалось, и пришли в голову эти строчки. А жил он жил на Большой Пороховской в районе реки Охта, рядом с Домом Пионеров, где находилась студия Андрея Тропилло. Там писались альбомы «Аквариума», «Кино» и других хороших людей. Я тогда много работал на Питерские издательства и снимал квартиру на Колокольной улице, которую питерцы звали алкогольной. Соседство с Владимирским собором обеспечивало массу бомжей и попрошаек, а дореволюционные дома с многокомнатными квартирами большевики давно превратили в коммуналки. Именно в подобной коммуналке я и снимал комнату, что было дешево и удобно: за углом Владимирская площадь, метро Достоевское или метро Владимирское, Кузнечный рынок – все рядом. Между прочим в старости частым посетителем церкви был Федор Михайлович Достоевский. Кроме того здесь была отпета Арина Родионовна, няня Пушкина. Впрочем, Питер – сплошная история, будь там климат полегче – фиг бы я уехал.

Нет, надо перестать постоянно удаляться в эти воспоминания. Та жизнь прошла, а по какому пути пойдет новая… Нет никаких гарантий, что я не в параллельной реальности или что не лежу в коме после инфаркта или инсульта в благословенном Израиле, куда в той жизни поехал пенсионером лечит рак, да так и остался на ПМЖ.

Реальность чем-то хороша, она нетороплива, искренна, наивна. Она радует НАСТОЯЩИМ молоком, НАСТОЯЩИМ квасом, НАСТОЯЩИМИ овощами и НАСТОЯЩИМ бытом. Конечно, газета «Известия» вместо туалетной бумаги и колонка на дровяном отоплении вместо круглосуточной горячей воды вносят в НАСТОЯЩЕЕ некоторые шероховатости, но молодое тело неприхотливо, а НАСТОЯЩИЙ огурец вместо тех, будущих длинных ГМО без вкуса и запаха, стоит мессы. Во дворе играют дети – это нормально. В будущем улицы вымирают, а дети появляются ТОЛЬКО в сопровождении воспитателя или (что реже) родителей. Всё – с опаской, и Деды Морозы больше не сажают малышей на колени!

Игры у них, детей будущего, не пахнут травой и пылью, от этих игр не хлюпает ступня в тапочках и не болят сбитые в кровь коленки. Эти игры безжизненны, как длинный огурец ГМО, как отношения соседей, разделенных придомными клумбами с синтетической вечнозеленой травой, как робот-пылесос, вихляющий по комнатам в поисках мусора.

Колбаса – редкость, но если её «выбросили», то домой мы несем КОЛБАСУ, а не синтетическое убожество из сои и пальмового масла. Курица тоща, синебока, но она пахнет курицей, дает крепкий бульон и отварное мясо, в отличие от будущей – толстобокой и гламурной, исполненной анаболиками, антибиотической отравой и женский гормон эстроген, который увеличивает скорость набора массы тела курицы.

Я старел в опасном мире, в мире где власть над людьми получили не политики, а торгаши, заменяющий качество продуктов и продукции наглой рекламой. В среднем та же курица при её промышленном производстве живёт всего лишь 32 дня, после чего умирает своей смертью, если ее не забьют. Она столь же искусственна, как и огурец ГМО, но огурец просто бесполезен, а курица вредна: употребление мяса курицы, произведённого промышленным способом, вызывает гормональный сбой как у мужчин так и у женщин, а так же вызывает появление устойчивых к воздействию антибиотиков бактерий, не говоря уже о разного рода аллергиях на куриное мясо. Если страдают наши гормоны и ДНК, то страдает и развитие человека.

Впрочем, надо прекращать этот поток сознания, небось не фельетон ваяю, а конкретный роман о попадание в прошлое, в себя самого юного. О том, как прожить жизнь заново, что многие мечтают. Надо описывать факты и действия, а не расплываться мыслью по древу. В моей прошлой жизни был такой успешный графоман Щепетнев, который за пять лет к 2017 году настрочил 47 книг, из них издал 45. Все книги на тридцать процентов сдобрены сексуальными подробностями, на тридцать – описанием драк и на 40 – инфантильной философией автора. Вот тот писал (будет писать) именно неряшливым потоком слов и мыслей. Но начали издавать, коммерческую выгоду в его писанине увидели. Его перещеголял только Поселагин (98), который в детстве голодал что-ли – везде и всегда его ГГ гребет хабар, создает безразмерные хранилища, которые уступают по размерам только его графомании. До сих пор помню «рецензию»» из его псевдотворчество:

«Хочется читать дерьмо – читайте Поселягина».

Впрочем, опять меня уносит в тот будущее, где я давно умер (наверное умер). А нынче 1960 год, мне 17 лет и у меня все хорошо.

Глубокая осень, конец октября. По ночам крепко подмораживает, батареи греют вовсю (еще бы – профессорский дом), днем на улицах хорошо, не жарко и можно ходить в пиджаке. До сих пор у меня в подсознание страх перед жарой (мерзкая память о последних годах в Израиле, о тягучем воздухе июля, в котором плавится органика и только сухие тарантулы, да скорпионы ползут в кондиционированную прохладу квартир). Донашиваю папины костюмы, их осталось целых два: светлый из ткани «метро» и темный из ткани «жатка». В третьем – черном его похоронили.

Прошло полгода после моего воплощения во мне же юном, но до сих пор сознание смущено и восприятие реальности не полное. Такое впечатление что я – старый пердун убил несмышленыша, пацана, дотянулся до ребенка из могилы своим гнилым ртом с остатками желтых зубов. И нет у меня уверенности, что я воплотился в самого себя юного, а вдруг это – иной мир, совсем другой лепесток бесконечного веера миров Земли, и я банально убил ребенка из иной реальности… Пытаюсь доставать из памяти детали более полувековой давности и сличать их с реалиями. Но и тут может быть ошибка, ибо я веду себя иначе и действительность может измениться.

Но есть и «плюшки» – мозг активен невероятно. Память, реакции, аналитика… Я не физиолог, но все мои будущие знания ищут аналогию в передаче информации. Мои знания, мой жизненный опыт, вся инфа, накопленная за 80 лет была чудесным образом введена в мозг семнадцатилетнего пацана и как-то расшевелила его, активировала нейроны.

Время пока неторопливое, особенно провинциальное, так что мои дни растянуты и неспешны. Но я, привыкнув совсем к иному темпу жизни, наполняю эту неспешность учебой и развлечениями.

С вузом проблем нет, если не считать проблемой мерзкие лекции по коммунистическим программам. История КПСС и прочие марксистско-ленинские штучки-дрючки, кои выбрасываешь из памяти сразу после экзаменов. Вообще-то я в той жизни лет в двадцать пять как-то полистал ленинский «Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки об одной реакционной философии» – главная работа В. И. Ленина по философии. Труд мощный, им и спасался в прошлом на экзаменах по истмату и диамату (Диалектический и исторический материализм). Уверен, преподы научного коммунизма его не читали.

Попытался возобновить занятия фортепьяно. Положено, вроде, классическому попаданцу играть и петь революционные мелодии из будущего. Мама, безнадежно вбивавшая в меня сольфеджио с первого класса, была не рада. Впрочем, я не долго мучил пианино – разучил испанское болеро, чтоб на девочек впечатление производить, и забыл про музицирование.

Но как я не пытался вести себя по-детски, ничего не получалось. Мама и братья стали относиться ко мне настороженно, а как-то намекнули, что не плохо бы мне провериться у невропатолога, специалиста по мозгу профессора Ходоса Хаим бер Гершеновича. Нашего соседа снизу.

Я всегда подозревал, что литературные попаданцы в детей просто отмороженные графоманы, ибо нажитые за полвека привычки невозможно замаскировать в детском облике. Кажется лишь Василий Панфилов в «Детстве» смог сохранить натуральность, используя попаданчество лишь смутными снами и краткими проблесками в памяти ребенка. Такой, знаете, крутой фантастический реализм.

Я и сам в будущем, когда потребовалось в повести показать отношение к тюрьме неофита, запихал его сознание в тушу рецидивиста, ибо иначе получилось бы отношение к тюрьме новичка угнетаемого и эта тюрьма не заиграла бы многообразием отношений, нюансов реальности. «Профессор строгого режима», кто не читал – читайте, получше, чем унылый «Один день Ивана Денисововича», написанный явным лакеем среди зоновской шушеры, недостижимая места автора мужиковать так и сквозит в каждом предложении. (Который, кстати, для моего нового героя еще не издан, так как произведение было опубликовано аж в 1962 году в журнале «Новый мир», а сейчас в повествовании кончается 1960-й). Вот абзац из самого начала этой, знаменитой на Западе книги: «Шухов никогда не просыпал подъема, всегда вставал по нему – до развода было часа полтора времени своего, не казенного, и кто знает лагерную жизнь, всегда может подработать: шить кому-нибудь из старой подкладки чехол на рукавички; богатому бригаднику подать сухие валенки прямо на койку, чтоб ему босиком не топтаться вкруг кучи, не выбирать; или пробежать по каптеркам, где кому надо услужить, подмести или поднести что-нибудь; или идти в столовую собирать миски со столов и сносить их горками в посудомойку – тоже накормят, но там охотников много, отбою нет, а главное – если в миске что осталось, не удержишься, начнешь миски лизать…». Для российского человека сразу ясно – герой, если и не чухан опущенный, то и недалеко от него ушел. Так что читайте лучше Круковера, он пишет реально, не удосуживаясь даже менять фамилии, имена зоновских халдеев. Нижний Ингаш, где на общаке за зиму умерло от дистрофии 259 человек, сучья зона № 9 в городе Калининграде (Кенигсберг в молодости), «столыпинские» пересылки и прочее пройдено им самим от неправедного советского суда до освобождение по звонку после последней ходки.

Но и в этой реальности я допустил две ошибки: во первых не уехал из семьи насовсем (хотя мог после геологии снять квартиру) и забыл, что до армии страдал частыми ангинами (в армии миндалины вылущили и болезни прекратились). И в начале ноября свалился в жару с тяжелой фолликулярной.

Ангиной называть острый тонзиллит все же некорректно, поскольку в мировой практике термином «ангина» обозначают стенокардию. Лакунарный и фолликулярный тонзиллит являются гнойными видами ангины, они развиваются при бактериальных инфекциях.

И всеми этими гадостями довелось перестрадать, причем горло начинало болеть именно в каникулы или перед праздниками.

А папа был заведующим клиники отоларинголической и считал, что миндалины полезны и удалять их не рекомендуется.

Поэтому я с первого класса проводил по два-три месяца в постели с температурой и распухшим горлом.

Лечение было стандартное: граммацидин для полосканий, стрептоцид, шерстяной шарф на шею и постельный режим. Иногда – уколы пенициллина. В ягодицы, шесть раз в сутки.

Забавно, что именно ученик папы прооперировал меня на первом году службы, и я забыл про хронический тонзиллит.

Но сейчас я плавал в сорокоградусном жару и смотрел виртуальные картинки. (Виртуальные! Забавно, этот термин так же чужд настоящему времени, как и мое сознание).

Предметы расплывались пластелиново, увеличивались и руки, все мое тело неопрятным комом плавало в потном полумраке родительской спальни. Изредка навевало ледяным и мелкая дрожь поднимала пупырышками несуществующую шерсть на коже, память пещерных предков.

«М-мор-р-розит-т, – бормотал я, – мамины руки подносили к губам кружку с теплым настоем и её голос утешал: потерпи, сынок».

Потом было долгое забытье и как-то утром проснулся рано и весело…

Очередная ангина сменилась здоровьем, я весело соскочил с папиной кровати, на которой болел, и прямо в байковой ночнушке пошел на кухню, к маме.

– Мама, – сказал я, – скоро Новый год, вы еще ёлку не покупали.

– Иди обуйся, – сказала мама, – пол холодный, а ты еще вчера в жару метался. До Нового года еще больше месяца. Ты завтра в институт пойдешь, запустил небось, столько болел? – В какой институт, мама? – спросил я удивленно.

Выяснилось, что я забыл полгода своей жизни. И как в иняз поступал, и как в экспедицию ездил, и как в газете публиковался. Мама с братом объяснили, что все это время я был не похож на себя, а лечь к невропатологу отказывался.

– Наверное на тебя смерть отца так повлияла, – сказал брат. – Ты даже во двор играть с пацанами ни разу не ходил за это время.

Очень странное ощущение. Забыл – не забыл, а худо мне. Плакать хочется. И удивительно – ну на фига я в иняз сунулся, если «спикаю» с трудом. Брат говорит будто я в беспамятстве бойко болтал на инглиш, вот прикол. Как в фантастике их журнала «Химия и жизнь», про возможности человеческого мозга. Придется в психушку ложиться к соседу-профессору.

– Мама, – сказал я, не буду в психушку ложиться, меня потом с этой справкой в армию не возьмут, что я, как какой-то убогий, буду с белым билетом!

– Твои братья тоже не служили, так не рассыпались, вон какие здоровые.

– Так у них зато военная кафедра была, вон Лялька из пушки стрелять научился. А я вообще в погранвойска хочу, да!

– Тоже мне, пограничник сопливый, учиться будешь, завтра пойдешь и справку отнесешь в институт. Твоя бабушка пять языков знала, а ты совсем недавно хорошо говорил, значат опять вспомнишь.

– Ма, какие бабушка пять языков говорила? Армянский и французский – она говорила, А еще какие?

– Еще турецкий, грузинский и немецкий.

– Не фига себе, бабка была! Я плохо её помню. У нее леденцы клевые были, это помню. Ма, я во двор на полчасика, приду – поем.

Мама ворчит про неевшего скелета, кожей обтянутого, а я ссыпаюсь по лестнице во двор. Это сколь я не был тут, если полгода в беспамятстве провел! У нас двор хороший – аж на три дома. Первый наш, для врачей сосланных в Сибирь, говорят вообще первый пятиэтажный дом в Иркутске. Наш город – он больше купеческий был, да еще и для декабристов, дома больше двух-трехэтажные, деревянные на кирпичной основе, из лиственницы вымоченной – вечное дерево. Второй дом для инженеров и всяких там физиков, его всего год как построили. И третий тоже старый, в нем офицеры живут от майора и выше. У них гаражи не такие как у нас, а просто металлические. А чё, кто последний пришел – тому обглоданный мосел. А у нас гаражи одним рядом, теплые, с ямами. Там и мой «турист»[23] стоит трехскоростной. подарок на шестнадцать лет, папа покупал за аж 700 рублей старыми.

Иду за дом на детскую площадку, где беседка, качели и песочница для мелких. На этих качелях мне недавно удалось прокрутить солнышко, а другие мальчишки его давно крутят. Все же я немного ссыкун. Обидно!

(«Солнышко» – это полный оборот вокруг перекладины, к которой крепятся качели. Под воздействием центробежной силы качающийся накрепко «сливается» с сиденьем качелей. Если же любитель скорости и высоты не очень силен физически и на мгновение потеряет контроль над своим телом, он рискует на всю жизнь остаться инвалидом).

Вечером в этой беседке мы иногда с девчонками обжимаемся. Кеша приносит радиоприемник на батарейках и можно слушать иностранную музыку. Если есть деньги, то бутылка сухого или пиво. Тут мы никому не мешаем, вокруг домов нет, только вдали хибара дворника, который и за сторожа и за плотника. А водопроводчик Моисеевич в первом подъезде живет. У него квартира маленькая, угловая, всего три комнаты. А у нас целых шестьдесят шесть квадратов, не считая кухни, двух коридоров и кладовки. Я в этой кладовке пленку проявляю и фотки печатаю.

А бабушку я не так и плохо помню. Рядом с папиным кабинетом была комната бабушки. Вернее, комнатка. Возможно, эта комната была и большая, но из-за бабушкиных вещей казалась маленькой.

Треть комнаты занимал сундук. Такой сундук, в котором можно было бы жить, если б бабушка разрешила. Сундук запирался фигурным ключом, замок был с музыкой: когда бабушка поворачивала ключ, замок играл «Эх, полна, полна коробочка, есть и ситец и парча…».

Сундук был полон сокровищ. Там была жестяная коробка с сосательными конфетами монпансье, вся разукрашенная, как шкатулка. Там было домино из сандалового дерева, это дерево и все, что из него сделано, пахло загадочным запахом. Там был альбом, в котором на коленях молодой бабушки сидела девочка с косой – моя мама. Там была коробочка из под ваксы, на которой был нарисован черт во фраке, изо рта у черта выходила надпись: «Мылся, брился, одевался, Сатана на бал собрался». Там были старинные куклы с фарфоровыми лицами, в которые даже я не отказался бы поиграть, хотя и не был девчонкой. Там была старинная книга в желтом переплете из кожи, которая застегивалась на медную застежку. Бабушка объясняла, что это божественная книга Четки Минеи и трогать ее нельзя. Там была медная ступка с пестиком, в которой бабушка толкла грецкие орехи к праздничному пирогу. Много чего было в бабушкином сундуке, но мне не позволялось туда лазить.

Всю стену комнаты занимал особый шкаф, который бабушка называла буфетом. Это был настоящий замок, с переходами, башенными шпилями, карнизами и балконами. Все было резное, а на каждой дверке и дверочке была блестящая медная ручка. На дверках были вырезаны выпуклые виноградные грозди и листья. В буфете у бабушки тоже хранились разные занимательные вещи. Чего стоила, например, пивная кружка из серебристого металла, сделанная в форме толстого человека. Крышкой для кружки служила шляпа этого толстяка. На балконах и карнизах буфета стояли китайские вазы и фарфоровые гномы.

У бабушки болели ноги и она все время сидела в кресле-качалке с полированными подлокотниками. Кресло было обтянуто розовым бархатом, а на сидение и под головой были подушечные валики. Иногда бабушка вставала, опираясь на клюку и позволяла мне покачаться на своем кресле. Это было здорово.

Сама бабушка была маленькая с громким голосом. У нее было морщинистое лицо, даже нос был с морщинками, а под носом на верхней губе длинные седые волоски. Бабушка была очень старая, но очки одевала редко, только когда читала свои Четки Минеи. Папа и мама были гораздо моложе ее, но очки носили почти постоянно.

Раньше бабушка сама ходила в магазины и на рынок, но потом у нее стали болеть ноги она даже по квартире ходила медленно, постукивая клюкой.

В доме бабушка была главная. Ее слушались и мама, и папа, и старшие братья. Я не хотел слушаться, поэтому часто ссорился с бабушкой. Тогда она называла меня неслухом и говорила, что яблоко от яблони недалеко падает. Под яблоней она подразумевала папу, хотя я считал, что должен гордиться, тем что похож на папу.

(Став старше, я узнал, почему бабушка недолюбливала папу. Дело в том, что мама была армянка, а папа – еврей. И жили они в городе Ростов-на-Дону, где тепло и где, в особом районе Нахичевань, жили одни армяне. А мама училась в филиале Варшавского медицинского института, где папа преподавал. Когда они поженились, то на папу сердились его родственники – евреи, а на маму – ее. И они уехали в Сибирь, на край света. А потом у бабушки все поумирали и она согласилась приехать к маме. Вот такая история, непонятно только, чем евреи хуже армян – и те, и другие носатые, глазастые…)

Бабушка знала множество сказок и других загадочных историй. Однажды она рассказала, как дала самому красному командарму Буденному напиться воды из кувшина, когда его конармия проходила мимо их деревни.

Охальник, – рассказывала бабушка, – попил и давай руки распускать. Я его огрела, конечно, мокрым полотенцем. А сам, когда с коня слез, маленький и ноги кривые, только усы торчат из под папахи.

Я не знал, как можно распускать руки, но что бабушка здорово дерется мокрым полотенцем, испытал на собственной спине.

…Однажды бабушка несколько дней не вставала с кровати, около нее сидела специальная медсестра, в доме часто собирались папины знакомые врачи, которые надолго уходили в бабушкину комнату, а выходили оттуда озабоченные, разговаривая на латыни.

Потом старший брат Миша взял меня с собой в кино на дневной сеанс. После кино мы не пошли домой, а пошли гулять в парк, где Миша разрешил мне покататься на всех каруселях и качелях. Домой мы вернулись уже вечером. А бабушки уже не стало.

Нельзя же было считать, что та восковая кукла с неживым лицом, которая лежала в длинном ящике, оббитом шелком, – это бабушка.

Потом была печальная музыка, кладбище, где это неживое существо зарыли, и мне сказали бросить в яму горсть земли, и я бросил, стараясь не шевелить почему-то онемевшими губами.

Потом все вернулись в дом, сели за стол и стали есть и пить. Мне тоже положили в тарелку любимые шпроты и буженину, но я не хотел есть. Я соскользнул со стула и ушел в бабушкину комнату, где не было бабушки.

Я трогал руками крышку сундука, резные виноградины на буфете, полированную перекладину кресла-качалки, гладил их. Потом поднял с бабушкиной кровати серый пушистый платок, который всегда был на плечах у бабушки, прижал его к лицу.

Платок пах бабушкой…

Да, бабушку помню, а полгода из памяти исчезли – заснул летом, очнулся зимой. Да еще успел куда-то съездить поработать к геологам и, фига себе, в иняз пролез. Голова, голова, а ну заговори на английском! Не говорит, дурная такая.

Сижу в уголке сознания себя самого, наблюдая. Неведомая сила во время ангины выбросила меня сюда. Наверное, чтоб сознание натурального хозяина тела легче справилось с болезнью. Если мое сознание – сгусток информации, перенесенной через годы, то сознание этого пацана более органично связано с телом. Физиология.

Наблюдаю, раздумываю, прогнозирую. Пацан взял академический отпуск и вновь попал под влияние мамы с братьями, которые «лучше знают» как ему жить. Его летнюю экспедицию и вспышку согласия с иностранными языками относят к вывертам психики после травмы от смерти отца. А пацан пьет с хулиганьем, тискает дворовых девчонок и уверен, что брат поможет поступить в сельхозинститут, где сам преподает физику.

Существование в форме инфо-мизера в сознании взбалмошного мальчишки, у которого практический инфантилизм сочетается с острым интеллектом и подростковой порочностью, весьма обременительна. Реципиент продолжает пьянствовать, а через год эти загулы приведут его к посредничеству в торговли пистолетами. Компания из шпаны и сержанта РОВД повадились отбирать и перепродавать оружие, коего в Сибири после войны накопилось вдосталь. Отношение властей к нему в среде потенциальных ссыльных и охотников было лояльное: почти в каждой семье имелись охотничьи ружья, винтовки, Трофейных пистолетов тоже хватало. У нас валялись в шкафу два «зауэра» под двенадцатый калибр, «одноствольная «тулка» двенадцатого и «тозовка» – мелкашка. У старшего брата – парабеллум под девятимиллиметровый патрон, положенный ему в геологических экспедициях. А у папы был браунинг. Личное оружие официально имели многие партийцы.

Тем ни менее статью за незаконное оружие никто не отменял[27], хотя в большинстве случаев участковый просто отбирал пистолет у пацанов, строго поговорив с родителями. Участковые того времени были милиционерами с большой буквы, в большинстве – демобилизованные, прошедшие войну сержанты и старшины. Они не склонны были ломать жизнь малолетним шалопаям из-за незначительных проступков.

Но мой реципиент впутается гораздо серьезней – он попытается продать пистолет осведомителю КГБ, дело будет вести именно эта организация, а потом передаст его результаты в МВД. Милиция почему-то затянет передачу его в суд и мой пацан успеет смыться в Армию, где проведет три с половиной года, постигая премудрости мужской жизни.

Ему-то это пошло на пользу, но я уже прошел армейскую школу мужества и зря терять годы был не склонен. Старики умеют ценить время! Так что бесился и болтался в коконе своего детского сознания.

Повезло только в феврале 1961 года на поминках папы. Выйдя из под маминого контроля пацан добавлял и додобавлялся, аж глаза стали разъезжаться от смеси конька, водки и ликера.

И побрел он в ночь к бабам. На подозрительную хату в Глазково[28], где во время моей иркутской молодости задержали семью людоедов.

Там нашли в погребе со льдом три разделанных людских тела, а в чулане – живые консервы: несколько пацанов и девчонок, связанных по рукам и ногам и «обезголошенных», им перерезали голосовые связки и прижгли раны.

Хозяин подворья был в розыске последние пять лет, он бежал с зоны зимой и в дороге через тайгу съел обеих сопровождающих зеков. Жена тоже бывшая зечка к пристрастиям суженного относилась спокойно.

Они, нелюди, еще и пирожками с мясом торговали. А жертвами выбирали молоденьких…

Испуг перед печальным концом себя самого из-за изменений, внесенных в прошлое, был силен. Кокон стал проницаемым, я с трудом довел беспамятную тушку до родного дома и надежно заархивировал в прозрачном коконе пьяное сознание себя малолетнего.

Мозг был явно отравлен алкоголем, поэтому я старался не заснуть и периодически бродил в ванную ощущать желудок. Утром превозмог вялость членов, извлек из нижнего ящика с игрушками заначку, оказалось порядка трехстах рублей. Побрел на свежий воздух, на мороз, зачерпывая валенками утренний снежок. Следовало срочно снять квартиру, ибо очередное преображение сыночка мама может и не пережить.

На повороте трамвая с Ленина на Марата запрыгнул в вагон, умилившись черепашьей скорости и сдвижной деревянной двери. Заплатил кондукторше три копейки, сел у окна. С удовольствием ехал через мост, у перил которого стояли ранние рыболовы в тулупах. На стремнине Ангары хорошо брал хариус (не хуже форели), попадался и упругий хищник ленок[29]. Ниже, ближе к острову Юности в заливе, порой попадались и гиганты таймени[30].

Лет через пятнадцать вся эта красота исчезнет, на отлов рыбы наложат запрет. Что не прибавит её количества в реках Ангары и Енисея. Ангара – единственная река, вытекающая из Байкала, крупнейший приток Енисея.

На вокзал я помчал, так как в те годы там был единственный работающий с ранья ресторан, где часто бывало пиво. По дороге через вокзальную площадь не удержался, завернул к киоску хлебозавода – там в те годы всегда продавали замечательный ситный хлеб. Купил теплую, из печки кирпичину с ноздреватым мякишем и золотистой коркой, откусил угол, захлебываясь слюной.

Надо же, в городе несколько хлебозаводов, а многие специально ездили на вокзал именно к этому.

В ресторане пиво было. Жигулевское в бутылках. Что может быть лучше с похмела, чем ледяное пиво под балычок осетровый и бутерброды с осетровой же икоркой. Благостное время, в которое эти продукты общедоступны и не дороги. Баклажанную икру достать гораздо труднее, да и кабачковая в дефиците!

Сытый и умиротворенный я отправился по вокзальной площади искать жилье в аренду. В ресторане после двух бутылок ледяного пива и рыбной закуски я заказал еще баранью котлетку на косточке, оказалось – готовят в этом ресторане неплохо, вкусно. Возможно потому, что народу по утрянке мало или из-за денежного (ажа на двадцать два рубля плюс трешка на чай) заказа. Официанты во все времена умели вычислять достойных клиентов, а я в юном теле вел себя, как привык позже – по барски.

Вспоминается, как папа возил семью на море с недельной остановкой в Ленинграде.

Это было, когда средний брат еще не страдал от почечуя и не пил каждое утро настойку травы сены, а старший уже первый раз женился на какой-то хрупкой куколке, что не помешало ему на папины деньги поехать вместе с молодой на море.

В Ленинграде мне купили настоящий костюм – светлые брюки с курточкой, похожей на спортивный пиджак. Интересное было время, в котором взросление было связано с длинными гачами штанов, а короткие штаны символизировали мелочь пузатую. И в этом почти взрослом костюме, хоть и был он мне великоват, отправился я по Невскому фланировать.

Там (это где-то год 1957-8) было полно тиров, да еще изобретательных: падали бомбочки, пикировали подбитые самолеты, вращались мельницы… И призы были всякие – игрушечные пистолетики и еще что-то. Мягких игрушек, ставших нынче непременным атрибутом всего и всегда, не было. Две копейки стоила пулька.

Вдоволь настрелявшись, зашел в кафе. Еду не помню, но еще заказал бутылку пива. Принесла официантка, но со всех столиков на меня начали коситься. Выпил пару стаканов, попросил счет. Что-то около полутора рублей набежало, дал два, сказал, что сдача не требуется. Соседние столики аж жевать прекратили, заинтересованные. Официантка чаевые не приняла. Я секунду раздумывал, потом сгреб мелочь и свалил.

Надо сказать, что пить всерьез я начал после армии, а до этого мог позволить глоток сухого вина или пару – пива. Хотя к алкоголю относился с симпатией: Семенченко на поминках уговорила меня выпить стаканчик и я, почувствовал, как ледяная глыба в груди немного подтаяла и я даже поклевал что-то, впервые после смерти отца. Отчетливо помню, как мы с Витькой Хорьковым пришли к физику Михаилу Куприяновичу перед экзаменом с бутылкой водки, бутылкой сухого, банкой печени трески в масле и пучком зеленого лука. Вот, как меня не уговаривали, выпил полстакана сухого – и все.

А физик нам показал на знакомые билеты, так что третий закон Ньютона я отбарабанил на пять.

А после выпускного, который мне вообще не запомнился, мама с братьями отговорили меня поступать в медицинский (о чем я до сих пор жалею, так как медицина была моим призванием), а засунули туда, где есть блат – в сельхозинститут на отделение механизаторов сельского хозяйства. Брат там преподавал физику, так что экзаменов можно было не бояться. Хотя, в меде мне тоже особенно бояться было нечего, я учился в целом на 4–3, но кроме химии в остальных предметах был уверен.

В результате я стал студентом совершенно чуждого мне и по духу, и по складу мышления факультета; на осенней практике в учебном хозяйстве за городом я убегал от противных тракторов и косилок в конюшню где, отработав уборку навоза и чистку лошадок, взнуздывал веселую кобылку и рассекал учебные поля…

Ну и пьянствовал, все больше увлекаясь этим делом, уравнивающим меня со студентами из колхозов и совхозов…

Память, память. Отрешенно брел по площади, привлекая внимание милиционера из линейного отдела. После того, как начал распрашивать на тему «сдается комната», мент прекратил меня отслеживать.

На площади были бабки, сдающие жилье командировочным. На мои вопросы о целой квартире одна из этих бабок обещала поспрошать у знакомых. Оставив ей телефон (как забавен для жителя двадцать первого века этот телефон: 41–41), взял таксомотор (20 коп за километр) и поехал в институт, урегулировать свои пропуски и поспешную заявку на академический отпуск.

Перед входом пришлось помахаться. Сразу обнаружилась первая «плюшка» от попаданчества. Какой-то старшекурсник предложил отойти «за угол», он же не знал, что юнец в прошлой жизни отслужил в Армии, где была рукопашка, занимался боксом и айкидо – без фанатизма, для здоровья, но все же. Есть память тела, но есть и память сознания. С пойманной на излом рукой много не навоюешь, а вот нечего было за грудки хватать. Секунданты загомонили: мол, самбист. О святое, наивное время, в котором еще не бьют лежащих и дерутся честно, один на один.

– Чё залупался то?

– Девчонки сказали, что наглый ты малолетки, к старшекурсницам пристаешь.

– Каждый имеет право налево…

– Чаво?

– Женский возраст, как платье – не важно, сколько ему лет, его нужно уметь носить.

– Это ты к чему?

– К тому, что любви все возрасты покорны.

Я вообще-то хотел пошутить о том, как напиваясь, поручик Ржевский не обращал внимания ни на внешность женщины, ни на возраст, ни на пол, а потом подумал, что «Гусарская баллада» еще не вышла на экраны и когда выйдет я не знаю. Так что анекдоты про Ржевского тоже еще не появились. Помнится, в моем будущем герои фантаста-комформиста Ваземского часто использовали анекдоты из этого самого будущего, чтоб произвести впечатление. Почему-то автор считал, что юмор в двухтысячном году острей, чем в 1960. Но это не так, в большинстве анекдоты несовместимы по времени и не понятны. Вот как бы восприняли в шестидесятых такой анекдот:

Одна подруга жалуется другой:

– Мой муж такой ленивый, он даже ведро с мусором не выносит!

– Мне бы твои проблемы! Мой даже корзину в Windows не очищает!

Или такой:

– Там что-то про множественные реальности. И ещё о том, что наблюдатель формирует наблюдаемое.

– «Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть, не оглянулся ли я»?

– Точно.

Ясно, что этот юмор не будет воспринят до написания самой песни.

Анекдоты шестидесятых очень смешные для живущих в этом времени:

Мой отец до революции имел завод, конечно несравнимый с современными заводами гигантами, но все-же это был завод.

А мой имел магазин, конечно не такой как современные ЦУМ или ГУМ, но все же магазин.

А мой держал бардак, конечно не такой какой мы наблюдаем сейчас.

Или вот:

В джунглях вынужденная посадка американского самолета. Выясняется, что летчики забыли захватить инструмент для ремонта неисправности. Через некоторое время появляются полуголые туземцы. Выясняется, что недавно рядом вынужденную посадку сделал русский самолет. Летчики починил его и улетели, а инструмент забыла захватить. Американские летчики просят принести этот инструмент. Им приносят зубило и кувалду. Неужто они этими инструментами чинили свой самолет?

– Этими, но они все время призывали на помощь какую-то мать.

Но во многом советский анекдот был точнее и смешнее грубоватых нынешних:

– Из всех религий большевики больше всего не любили иудаизм.

– С чего ты взял?

– Они придумали назло иудеям субботник. Мало того, что в этот день нужно работать, так еще и бесплатно.

Интеллектуальней:

– В новосибирском Академгородке во времена СССР была самая высокая плотность жителей с высшим образованием на планете.

– Ха! Ты явно не бывал в Цюрихе и не пил с тамошними дворниками!

– Я с ними бухал еще в Академгородке.

И бессмертней:

Старение – это когда пересматриваешь старые фильмы, а актеры там все моложе и моложке.

Вон как лихо сочиняли после фестиваля в Москве, того, что с «ласковым мишкой»:

Это о ссылке девушек, погулявших с иностранцами. Им брили половину головы и высылали из столицы.

Нынче живя, действуя в реальностях шестидесятых, я все больше убеждаюсь, что это время глубже и добрей того, откуда я дезертировал по причине старения и умирания. И не только потому, что социализм. В Америке нынче люди тоже добрей и развитей, чем в двухтысячном. Это легко определить по американским книгам того времени, по авторам-реалистам. США подарили мировой литературе таких классиков как Марк Твен, Эдгар По, Эрнест Хемингуэй, описанная ими реальность по своему страшна, но человечна и проникнута разумом.

Но вернемся в иняз, возле которого и после драки я стою с закрытым ртом, но обалдело, и гоняю в памяти временные различия юмора. Конечно, меня сейчас не рассмешит Райкин, юмор которого больше сатирический, а не юмор в чистом виде, как у КВН «Пятигорска», ХАИ или «Детей лейтенанта Шмидта». Да и по-настоящему смешные фильмы еще не вышли в прокат. Нет «Брильянтовой руки», нет «Гусарской баллады», нет блестящих экранизаций Михаила Булгакова. Даже пьесу «Последние дни. (Пушкин)» о последних днях жизни Александра Сергеевича Пушкина, пьеса о Пушкине без Пушкина будет поставлена в Ленинграде режиссером Белинским в 1968 году. Помню, потому что смотрел. И, возможно, опять посмотрю, ради такого не грех и в Питер смотаться, в город, пока именуемый Ленинградом, но все равно красивый и романтичный.

Я прекращаю размышления и взбегаю по ступенькам в институт. Взбегаю и продолжаю восхищаться обретенной молодостью, гибкостью членов, здоровьем. Последние годы едва ходил, так болели суставы. Ревматоидный артрит болезнь иммунная и толком не лечится.

А где-то там, в бесконечности, смыкаются параллельные миры, а через две точки проходит бесконечное множество прямых, и спорное – бесспорно, а бесспорное – можно оспаривать, и человек мечется в поисках истины, не осознавая, что ищет собственное “Я”.

И ломиться человек в стены собственного сознания, бьется в сети, им же расставленные, хватает обстоятельства за глотку, задыхаясь от своей же хватки, кричит и не слышит собственного крика.

А параллельные смыкаются, кто-то спорит, а кто-то оспаривает, крик разрастается, рушится, обваливается и, вновь, возникает на уровне ультразвука.

Проснулся и задумался о бабах. Нет, я не отношусь к фантастам, угождающим читателю-обывателю: их три «Ч» нормальному человеку противны. (Поясню, три «Ч»: частые драки, частый секс, частые «рояли» в кустах).

У меня в юности первый секс случился в девятом классе на летних каникулах. Я тогда работал в парке (ЦПКиО на бывшем Иерусалимском кладбище Иркутска, где памятников и кустов попадались уютные места), где вечерами еще и смотрел кино в открытом кинотеатре, куда, как местный сотрудник мог входить бесплатно. Там и подцепил какую-то соплячку лет пятнадцати, которая «за кино» и дала разок в ложбинке среди старых могил. Самой большой проблемой в этой потере моей девственности было распутать завязки плавок, которые я обычно крепил «бантиком», но второпях дернул не за тот язычок и затянул на узел. В итоге я веревочные эти крепления, расположенные сбоку – советские плавки образца 1956 года – порвал и домой пришлось идти, засунув их в карман брюк. Еще запомнилось, что девчонка не дала снять бюстгальтер, сообщив – «так обойдешься».

Многие писатели, рассказывая о первых сексуальных пробах, почему-то сообщали о мгновенном оргазме пацана, за который он смущается перед девушкой. Наверное, сие откровение, как и варианты с «первым воспоминанием» надуманы или являются неким литературным приемом. Все у меня получилось без истерик и без мгновенного семяизвержения. Правда, второй раз стерва не дала, посчитав что за кино (билет тогда стоил 20 копеек) и одного раза достаточно.

А я через день вынужден был обратиться к старшему брату с воспалением кожицы на члене. Мишка посоветовал не обращать внимания и смазать стрептоцидовая мазью. «Грязнуля твоя девчонка, – сказал он, – скажи ей, чтоб мылась чаще».

Воспаление прошло, память осталась…

На сей раз я задумался об объекте для постоянного секса. Дворовые сверстницы вызывали у моего пожилого сознания смущение, как перед педофилией. А привлекательными казались плотные дамы лет тридцати. Сие, конечно, выверты сознания, но бабу все равно хочется. И не Дуньку Кулакову, а живую, мягкую.

Что-то Бродский вспомнился, это стихотворение еще не написано, наверное.

Блеск. Понимаю попаданцев, не способных удержаться от соблазна заимствования. Но у меня и самого неплохие стихи, да и проза хорошая. Чес плох мой опус про ангелов, например.

Но бабу все равно хочется, надо как то в туалет просквозить, чтоб мама не заметила этого желания!

Просквозил, пунцовея от сдержанного хохота – восьмидесятилетний отрок с подростковой эрекцией.

Не знаю уж по какой причине, но наслоилось ужасное воспоминание из геологических похождений о том, как забрел в маленький поселок между двух холмов в Саянах, в котором небольшое население было полностью вырезано группой беглых зэков. Дети, старики, женщины… Вызвал по рации милицейский вертолет и до вечера ждал его на отшибе у ручейка. С тех пор ненавижу уголовников.

Наверное в жизни это типично: смерть и секс – соседи в клетках памяти. Наиболее острые эмоции способствуют их запоминанию, переводу из оперативной в долгосрочную память и без архивирования.

И от всей души завидую добрым и светлым людям, в чьих воспоминаниях лишь доброе и светлое. Особенно из детства. О себе же, увы, могу сконцентрировано сказать отрывком из незаслуженно забытого писателя Александра Ивановича Левитова, что жил и творил в 1835–1877 годах. Его проза полна левитановской широты и поэзии, его жизнь проложена Сатаной, его смерть – вершина собственного самоуничтожения. Мало кто из нынешних «букеровских» и «антибукеровских» премий достигает такого литературного мастерства, как умел Левитов в своих стихийных рассказах без сюжета и без особых идей.

(Если кто-то заинтересуется судьбой его, искалеченной церковью и алкоголем, то очень и очень советую…)

«Как глубоко я завидую людям, которые имеют право, с светлою радостью на измятых жизнью лицах, говорить про свое детство как про время золотое, незабвенное. Сурово понуривши буйную голову, я исподлобья смотрю на этих людей и с злостью, рвущей сердце мое, слушаю тот добрый и веселый смех, с которым обыкновенно они припоминают и рассказывают про свои нетвердые, детские шаги, про помощь, с которою наперерыв спешили к ним окружавшие их родственные, беспредельно и бескорыстно любившие лица. Слушаю и смотрю, как при воспоминании об этих родственных образах добрая радость рассказчиков сменяется какою-то тихой, исполненной невыразимой любви печалью и как они, наконец, забывши в эти моменты свой солидный возраст, с совершенно детской наивностью начинают страстно желать возврата и своего детства, и тех дорогих людей, которые некогда лелеяли их, но которые тем не менее в данную минуту бесповоротно жительствуют в тайном и никогда не выдающем своих обитателей царстве смерти».

Я так полюбил этого автора, что и сквозь преображения времени и образа, они горят в памяти. Точно так же могу цитировать многие великие и не очень стихи, могу цитировать Харпер Ли из её «Пересмешника…», которого еще не перевели на русский и об успехе которого сама она писала:

«Никогда не ожидала какого-нибудь успеха Пересмешника. Я надеялась на быструю и милосердную смерть в руках критиков, но в то же время я думала, может, кому-нибудь она понравится в достаточной мере, чтоб придать мне смелости продолжать писать. Я надеялась на малое, но получила все, и это, в некоторой степени, было так же пугающе, как и быстрая милосердная смерть».

И размышления великого Януша Корчака тоже во мне, нетленно!

Нынче мы все между щемящим прошлым и оскорбительным настоящем. И совершенно нельзя было бы Янушу Корчаку возвращаться в нынешнюю Польшу, которую вновь оккупировали фашисты с американскими логотипами и педерасты всех мастей.

Но не буду злоупотреблять, а то не сколько-то там воспоминаний получается, а «Сколько-то там оттенков серого». Кстати, эти «оттенки» свидетельствуют об упрощении до скотского читательских вкусов и о всеобщей деградации литературы.

Как и музыки… да и в целом – массового искусства, подмененного плебейским и коррумпированным телевидением.

Блок писал: «На бездонных глубинах духа, где человек перестаёт быть человеком, на глубинах, недоступных для государства и общества, созданных цивилизацией, – катятся звуковые волны, подобные волнам эфира, объемлющим вселенную; там идут ритмические колебания, подобные, процессам, образующим горы, ветры, морские течения, растительный и животный мир».

Воспоминания – всегда ерш. Из смешного и серьезного, из грустного и светлого, из «да» и «нет», из «ага» и «ого!» Этот ерш, порой, пьянит не хуже вина.

Взросление мое было немного противным, так как я не получил детского опыта общения с людьми. В результате вел себя в обществе, как дома – или с бездумной искренностью, или в угрюмой отстраненности. А проявления юношеской сексуальности вообще выглядели по-дурацки. Как понимаю сейчас, анализируя эти полудетские архивы памяти.

Я как бы пытался играть с людьми в «бери и помни», но им чужды были мои ассоциации с куриной ключицей, ломая которую средний брат и мама проигрывали, а старший брат всегда выигрывал. А папы уже скоро не было, мама получала за потерю кормильца 69 руб, а я до совершеннолетия – 30. братья были неинтересны, да и не очень-то их интересовал младший брат.

Зато юношеских прыщей у меня никогда не было, да здравствуют солнце, воздух и все остальное, что укрепляет организм.

Я наскоро умыдся и засел за пишущую машинку Рейнметалл (Rheinmetall), купленну папой два года назад и по всем правилам зарегистрированную в КГБ. На ней все пытались печатать, но бытро научился только я и со временем полностью её окупировал. Сейчас я хотел напечатать аллегорический рассказ с условным названием: «Волк», который на самом деле в первой жизни написал в 21 год и который принес мне успех.

Сюжет прост. На Земле остался последний волк, и он знает, что последний. Он охотится близ деревень и спокойно ищет смерть.

«…Его иногда видели у деревень. Он выходил с видом смертника и нехотя, как по обязанности, добывал пищу. Он брал свои трофеи на самом краю поселков. Брал то овцу, то птицу, но не брезговал и молодой дворнягой, если она была одна. Он был крупный, крупней раза в два самого рослого пса. Даже милицейская овчарка едва доставала ему до плеча. Но они не видели друг друга.

Он никогда не вступал в драку с собачьей сворой. Он просто брал отбившуюся дворнягу, закидывал за плечо, наскоро порвав ей глотку, и неторопливо уходил в лес, не обращая внимания на отчаянные крики немногих свидетелей. Он был осторожен, но осторожность получалась небрежной. Устало небрежной».

Ну надо же, какая память стала хорошая. Разогнал я её за восемьдесят лет плюс еще семнадцать в новом существовании. И никакого божественного мобильника не надо, да и не собираюсь я использовать – воровать еще не написанные песни и романы для обеспечения собственного подленького и мелочное существования. Да и СССР я не смогу спасти. А мог бы – не стал. Не хочу вместо нынешней России получить второй рабовладельческий партийный Китай вместо СССР. Пока никто не придумал экономику, превосходящую капиталистическую свободную торговлю. Так что СССР просто невозможно сохранить, а меняя и латая мы все равно получим или Северную Корею или второй Китай!

Мой волк в рассказе – это та самая свобода, которую неизбежно убьет смерд в милицейских погонах. Как там у меня было?

…Одна пуля тупо ушла в землю, другая. Руки милиционера тряслись, но он был мужественным человеком, стрелял еще и еще. Пуля обожгла шерсть у плеча, но волк не прибавил шагу. Он шел, играя мышцами, а глаза горели ненавистью совсем по-человечьи.

Мужественный человек заверещал по-заячьи и, как его пес, упал в снег. Тогда волк остановился. Остановился, посмотрел на человека, закрывшего голову руками, на пса поодаль, сделал движение к черной железине пистолета – понюхать, но передумал. Повернулся и пошел в лес, устало, тяжело. Он снова был худым, и снова гремел его скелет под пепельной шкурой.

Он шел медленно, очень медленно, и человек успел очнуться, успел притянуть к лицу пистолет, успел выстрелить, не вставая. Он был человек и поэтому он выстрелил. Он был военный человек, а волк шел медленно и шел от него. И поэтому он попал.

Минуту спустя, овчарка бросилась и запоздало выполнила команду «Фас».

А с востока дул жесткий, холодный ветер, и больше не было весны. До нее было еще два месяца.

Вот прекрасно знаю, как разбогатеть после распада СССР, а в 1961 ничего на ум не идет, кроме банального скачка[33] по богатым хатам. В прошлой жизни тянул срок в сучьей зоне, в мерзккой «Девятке» города Калининграда, расположенной в старой Кенигсбергской тюряге. (Об этой зоне без единого клочка зелени, базированной в старых немецких корпусах, я подробно, не меняя фамилий героев, рассказываю в пьесе: «Болото номер девять или профессор строгого режима), Так вот, был у меня там друг, специалист по квартирным кражам.

Олег Маневин получил 15 лет за вооруженные грабежи и кражи с применением технических средств. Его приговор напоминает приключенческий роман и по толщине, и по содержанию. Сотни эпизодов, из которых в суде рассмотрена только часть.

Одну квартиру, например, они с коллегами вскрыли под видом связистов. Зашли якобы ремонтировать телефон, который сами же предварительно отключили; пока один возился с аппаратом, второй у соседей объекта кражи подключил электродрель с насадкой алмазной фрезы, срезал замки нужной квартиры и через несколько минут вышел оттуда, аккуратно пpикрыв дверь.

Потерпевшие не заявляли о взломе, а когда их пригласили в прокуратуру, старались подчеркнуть незначительность похищенного. Так, кольцо с бриллиантами они оценили в 250 рублей, приплели электробритву за 20 рублей…

Почти все ограбленные старались умолчать о своем несчастье. Только часть конфискованных ценностей была оценена в 800 тысяч рублей.

Группа часто работала в форме офицеров милиции, притом у них были и удостоверения МУРа – настоящие дубликаты действительно работающих там сотрудников. Отчасти зто их и погубило.

Все уже было подготовлено. Куплены путевки в Югославию. Ценности, в основном драгоценные камни, запрятаны самым искусным образом. Все члены банды жили в Москве вполне легально, работали, все предварительно оформили отпуска. Их выезд нигде и ни у кого не мог бы вызвать подозрения. И они решили устроить прощальную вечеринку. Послали одного за вином, занялись закусками. Все были ребята малопьющие, но приверженные русским традициям.

Прошел час, другой. Их товарищ не вернулся. Никто ничего не мог даже предположить. Опознать их было нельзя, перед грабежами они маскировались профессионально, свидетелей краж тоже не было. Они не сочли ничего лучшего, чем рассосаться по Москве, пока что-либо не выяснится.

А произошло следующее. Их товарища сбила машина. Нелепый случай! И, если бы они не отложили поездку, а утром выехали в Югославию, откуда довольно легко пробраться в Италию, они были бы в безопасности. Их подвела собственная осторожность.

Сбитого машиной доставили в реанимацию. В кармане у него обнаружили удостоверение капитана МУРа. Из клиники позвонили туда, сообщили о несчастье. Ка питана, настоящего, чей дубликат попал к врачам, в зто время в отделе не было. Позвонили жене. Через час она была в больнице, где пережила, переволновавшись за мужа, второй шок: увидела незнакомого бесчувственного мужчину.

Дальше все развивалось закономерно, советский МУР сработал четко и неторопливо. Все оказались за решеткой, но большая часть похищенного милиции не досталась. На зоне Маневин работал технологом цеха, играл в оркестре, крутил кино. Удивительный человек с талантом не только инженерным. Играет на всех инструментах, сочиняет музыку. Обладает почти абсолютной памятью. Вырос в простой рабочей семье, рано поте рял отца, но очень интеллигентен, корректен. Попав в тюрьму, не задумываясь, отказался от контактов с блатными. В то же время он невероятно консервативен во всем, за исключением техники. А в социальном плане и вовсе беспомощен.

Однажды у него болели зубы и он не вышел с оркестром играть на плац. (Осужденных, возвращающихся с подневольной работы, в любую погоду встречает оркестр, играющий старые марши. Деталь, не требующая никаких комментариев, но прекрасно характеризующая лживое болото зоны.) За это замполит наказал его семью сутками ШИЗо с выходом на работу. Олег сидел в штрафном изоляторе, днем работал руководителем крупного цеха за зарплату разнорабочего, кем и был оформлен официально, а вечером крутил в клубе кино. Еще один эпизод, характеризующий абсурдность и бесчеловечность всей системы. Впрочем, за ключенный Королев, изобретавщий ракетное оружие – это еще абсурдней.

Главное для него – освободиться пораньше. Материальных затруднений он, если не допустит ошибки, испытывать не будет до самой смерти. Как, впрочем, и его коллеги, тоже получившие по 15 лет, но попавшие на другие зоны. А главная черта Маневина – он надежный друг. Мы с ним очень со шлись на зоне.

Но он, если и существует в это реальности, то в другом времени и в другой плоскости. Могу поискать на зоне Калининграда спустя годы. Только я буду ему неизвестен, ибо не собираюсь попадать в тюрьму по нелепым обстоятельствамю. А вот воспользоваться его опытом не плохо, только надо банду сбить. Из памяти о прошлой жизни вычленяю двух кандидатов, – одноклассника Витьку Харькова из весьма проблемной семьи и его старщего брата, довольно авторитетного пацана на районе. Развитие в роли уголовного авторитета достаточно интересное, не встречал в той эизни попаданцев – уголовников, и дает возможность создать хорошую банду и подняться во власти. Только мне это не нужно, мне бы деньжат срубить по-легкому и как-то эти деньги легалидировать. Можно перекупить выигрышные лотерейные билеты или облигации.

С другой стороны карьера писателя в СССР весьма денежная. За одну книгу гонорар равен автомашине, которые тут стоят очень дорого и распределяются по очереди. Нынешние писатели работают медленно, а я настрополился писать на разные темы (особенно, работая фрилансом) объем средней книги (10–12 авторских листов) за месяц. (Авторский лист это около 40 тысяч знаков. На странице word отображается от 1,5 до 2 тысяч знаков с полуторным интервалом и 12 кеглем. то есть около 20 обычных листов это один авторский). Конечно, компьютера еще не изобрели, но я и на магинке мпоро печатаю. И сваять книгу за месяц могу запросто. Не имея под рукой супермобильников и не обладая уменьем помнить музыку или прозу из прожитого времени, я без всяческих роялей в терновнике способен использовать удачные сюжеты и литературные приемы, которые в этом времени просто неизвестны.

Ну, а пока моя новая жизнь обставлена обстоятельно: хорошеежилье на природе, стабильный заработок, неприхотливая женщина. Даже отсутствие в свободной продаже деликатесов и вообще продуктов решаемо с удостоверем корреспондента. К тому же я до восемнадцати еще получаю пенсию по утере кормильца. Мама получает шестьдесят, я – тридцать. А на тридцать рублей в этом времени можно месяц обедать в ресторане или два месяца шиковать в столовой. Интересно, в Путинской России платили пенсию. по утере кормильца на жену и ВСЕХ несовершеннолетних детей?

Эх, нетути у меня крутого мобильника и не интересовался я законами России после смешных девяностых. Больше насчет выжить интересовался, хотя и не бедствовал. Чтоб в разруху бедствовать, надо совсем лохом быть. Какие только ИП я не мутил в те годы. И частную ветлечебницу – скорая помощь домашним любимцам, и типография с компьютерным обеспечением – полный офсет[34], электронный набор и верстка, и охранное бюро с привлечением борцов и боксеров, и закупка оборудования для типографий за рубежом… Я даже собственный журнал издавал под названием: «Аферист», предостерегал от мошенников перестроечного периода. У меня даже хитрожопый Жириновский рекламу своей партии покупал.

Я опять погрузился в воспоминание утерянной жизни и меня внезапно осенило, как прогрессором оказаться в этой реальности. Вертолеты уже есть, но автожиры (зарубежные названия гирокоптер, гироплан, ротаплан), винтокрылы и конвертопланы скорей всего еще не появились.

В какой-то попаданческо-прогрессорской книге читал, будто бы в 1972 году в конструкторском бюро имени вертолетчика Миля был проект винтоплана с парой поворотных винтов с двигателями. Постройка первых летающих образцов была запланирована, однако в связи с проблемами Перестройки Ми-30 не был построен.

Так как я технически совершенно безграмотен, сборка мясорубки и та вгоняет меня в панику (или в запой), то для воплощения идеи в макет просто надо найти технически грамотного человека. А у нас в СССР полно гениальных инженеров, работающих фрезеровщиками или продавцами, так как зарплата инженера 120 рублей, а рабочего-специалиста до 300 и выше. О советских продавцах и не говорю, во времена дефицита – золотая должность.

Во время всех этих раздумий я мкъанически разбирал редакционную почту. Большей частью наивную, а частью – графоманскую. Поэты доморощенные, равно и прозаики почему-то считают, будто именно молодежная газета, орган Обкома ВЛКСМ должна публиковать их литературные опыты.

Вот бригади рыболовецкой бригады Дарсун Бодмаев прислал целую поэму, где подробно описана техника подледного лова сетями?

Надо думать, что поморский термин «кунгас» означает рыбацкую шлюпку, а «рама» – элемент ставных неводов. В той жизни работал ответственным секретарем в газете Охотско-эвенкийская правда, где воочию наблюдал сие сооружение. Но что на Байкале так ловят не знал. Полагал, что озере просто «ботают» – подвешивают сеть на двух буйках (мы вывешивали на пустых канистрах) и кружат вокруг мигая в воду и гремя. Спугнутая сонная рыба попадает в сеть.

А вот еще письмо. Он сперва любил одну сокурсницу, а теперь гуляет с другой. И водит её на танцы в ЦПКиО. Автор письма просит осудить ловеласа в комсомольской газете. Зачем же вы, девушки, красивых любите? Интересно, написали ли эту песню[35] уже или еще нет?

А вот критика работы такси. Они нынче рассекают на Москвичах-402 и Волгах ГАЗ-21. Да уж, такси в Иркутске работает токмо ли по воле самих таксистов, но никак не по правилам. На любую просьбу, расходящуюся с мнением шофера, звучит безаппеляционное: «Еду в парк»! Надо бы по этому письму провести рейд с участием студентов журфака и ГАИшников. Неплохой фельетон получится.

Я проснулся с криком и с горестью. Снилась любимая жена, с которой расставаясь и вновь живя вместе мы были более полвека. А последние пятнадцать лет в Израиле вообще не расставались.

Я ушел туда, откуда не возвращаются, и очень надеюсь, что она нашла в себе силы жить ради внуков и возможных правнуков. И вот во сне она пришла ко мне в комнату с блюдом румяных слоенных пирожков, я потянулся к ней, проснулся… И теперь, откричав, сижу с горестью.

И не желая больше страдать о будущем я заставил себя вспомнить, что Света, моя Ветка и сейчас живет где-то в Иркутске и возможно уже учиться в университете на факультете журналистике. Так что никто не помешает мне с ней познакомиться и прожить новую счастливую совместную жизнь. Я в прошлом познакомился с ней после армии, когда работал корреспондентом многотиражки: «Иркутский автомобилист». Она пришла к нам на практику.

Это было забавное время многотиражек, каждое предприятие хотело выпускать свою газету. У нас в городе были: «Геолог Прибайкалья», «Иркутский строитель», три заводские газеты – на радозаводе, на машиностроительном и на авиционном (под Иркутском завод выпускал Сушки[36]…) и даже «Иркутский кулинар» от пищевиков.

И вот с тех самых пор мы и любим друг друга.

Ох уж этот «Иркутский автомобилист», где я числился на должности старшего инженера с окладом в 180 руб, не считая премиальных. На эти деньги в то время можно было слетать на недельку на Черное море и ни в чем себе там не отказывать. Кроме того в распоряжении редакции был «Москвич-407»[37] с водителем. Редактор – незабвенный Антоненко там, скорей всего работал по-блату. С утра он напивался, мы с шофером везли его домой, втаскивали в коридор, клали ему в карман ключи, ставили рядом бутылку пива, а дверь входную захлопывали. На следующий день ритуал повторялся.

Зато появилась практикантка Светлана. В милой блузке с небольшим декольте, невысокая, плотная, скуластая. Типичная гуранка[38]. Студентка факультета журналистики. Моя главная любовь, мать моих детей, единственная и желанная от того времени и, хочется верить, еще живущая в ином времени, пространстве. Вот отрывок из множества стихотворений, посвященнных ей. Как когда-то сказала младшая дочка: «Сто грустных стихов о любви».

Вдвоем мы и делали газету (четырехполоску) засиживаясь порой до полночи. А потом шли через весь город по пустующим улицам и площадям под охраной моей черной догини Лоли. Шли ко мне, так как на электричку она опаздывала, и под недремным контролем моей мамы засыпали: она в зале на диване, я в спальне.

Через полгода окончательно сошлись, а так как жить можно было только у родственников, что ни есть хорошо, намылились куда глаза глядят.

Возможно мы и встретимся в новой жизни и проживем ее более счастливо в этом измерении. И если это так, то куда денется та Света из 2020 года, похоронившая меня в неприютной земле Израиля.

Хотя история не терпит сослагательных планов, а во временах я совершенно запутался и с трудом сортирую в памяти реальность шестидесятых и реальность прожитого до 2020 года иного века.

Помнится, за неделю до смерти я написал грустное стихотворение:

Вот сколь забавно звучит «за неделю до смерти» в устах восемнадцатилетнего парня! Но странно еще больше, что я грущу о Светланке, которая в данное время прекрасно себе живет и обо мне не подозревает. И которой я много горя причинил своими запоями и тюремными отсидками.

А вот стихи на четверть рукописи для увеличения объяма я вставлять не собираюсь. И очень не уважаю авторов, кои этим увлекаются. Ладно бы еще свои стихи вставляли, так еще и воруют нагло песни бардов, чужое творчество. Так поступать – себя не уважать. И если графоманам закон не писан, то таким мэтрам как Лукьяненко стыд и позор. Правда Сергей, весьма уважаемый мной фантаст «жёсткого действия» скорей всего и не родился еще. А я тут уже копья ломаю и слюной брыхжу. Пора перестать жить в двух временах, а то психушка станет итогом попаданческого залета. Как говорил Блез Паскаль: «Если вы верите в нечто, а его нет, то вы ничего не теряете. Но, если вы не верите, а оно есть, то вы теряете всё!»

Думая обо всем этом я принял душ и отправился завтракать в кафе Березка, где утром всегда были не магазинные пельмени и вареные сосиски с гречкой (деликатес в этой реальности). И хоть стоили сии лакомства дороже, чем комплексный обед в ресторане Ангара, я всегда брал их. Не жалея два рубля восемьдесят копеек за одно блюдо. И еще брал полстакана сметаны (настоящей) и компот из сухофруктов. Под этот компот и осенило меня, где искать «выдающегося изобретателя конвертоплана».

Им оказался мой старший брат Миша – жвдюга, приспособленец и бабник с талантом к любым подедкам. Он еще в школе своими руками собрал радиоприемник, восстановил старый трофейный мотоцикл (то ли итальянский, то ли немецкий DKW с 350-кубовым мотором, по договору с КБО собирал магнитные браслеты (тогда было модно ими якобы лечиться), а когда ушел из геологии и работал на радиозаводе натаскал оттуда запчастей (в те годы компенсировали маленькую зарплату приватизацией произодственных ценностей) и собирал стабилизаторы для телефизоров (напряжение в дпмах прыгало, телевизоры портились) и напродовал этих стабилизаторов на собственный «Запорожец».

А с началом перестройки купил патент и ваял гипсовые фигурки, маски самым современным способом при помощи полимерных иермостойких форм. Сам у него батрачил, когда наличные требовались быстро. Наваял на солидный дом в Калининграде и на квартиру за миллион в Израиле, где доживает себе в 2020 году с детьми и внуками. Он старше меня на десять лет, но очень бережно относился к своему здоровью. По крайней мере, когда я умирал, он еще был жив.

Чтоб обоснованней провести беседу, заглянем в библиотеку. в технический отдел, где я еще не бывал. Но так-то меня в библиотеке хорошо знали, я всегда был книжным мальчиком. И обладал привычкой, заходить в библиотеки с шоколадкой.

Перелистав немецкие и английские технические журналы, которых в библиотеке было целых семь, и толстую книгу по истории авиации, я выяснил, что под квадрокоптером понимается вертолет, имеющий четыре несущих винта, разнесенных с помощью балок относительно центра корпуса. Каждый из них оснащен собственным двигателем, а работа всех контролируется гироскопами, обеспечивающими стабильное положение аппарата в воздухе.

Притом, одна половина винтов вращается по часовой стрелке, а вторая – против, тем самым компенсируя крутящий момент. Полетом коптера можно управлять по радио, но дальше теории дело не пошло.

История создания квадрокоптеров началась в 1920-х годах. Тогда независимо друг от друга над подобной идеей работали американский конструктор российского происхождения Георгий Ботезат и французский инженер Этьен Эмишен – каждый из них придумал пилотируемый аппарат с четырьмя разнесенными винтами, которые приводились в действие одним двигателем через сложную систему трансмиссии.

Параллельно развивалась технология создания беспилотных летательных аппаратов (БПЛА), управляемых дистанционно или в автономном режиме. Особенно это было востребовано военными, которые заинтересовались подобными машинами еще в Первую Мировую войну. Сложно сказать, кто изобрел первый дрон, так как подобные разработки проводились во всех развитых странах того времени, но одним из самых ранних аппаратов этого типа в мелкосерийное производство поступил немецкий беспилотный бомбардировщик Fliegermaus, способный нести бомбовую нагрузку и управляемый по радио. Другой пример такой техники – созданный в 1917 году «Автоматический аэроплан Хьюитта-Сперри», оснащенный двумя гироскопами для полностью автономного полета по заданному курсу.

Взглянул на часы, близится обед. Почапал в родное гнездо. Мама сразу усадила за стол. Как ни настороженно ко мне относились родные, но для мамы накормить сыночков – главный фетиш.

У мамы вкусно, но всегда очень жирно и очень остро. Армянка! Сегодня боло сациви из натуральных (не бойлерных и не окорочков Буша, тут о таком извращении над пищей и не ведают) кур с рынка (есть еще худощавые спортивные куры из общепита синеватого оттенка).

Сегодня был Амгеч – Рис отварить до полуготовности, посолить. Изюм, курагу, миндаль обжарить в масле (5 мин), смешать с рисом, добавить топленое масло, молотые корицу и гвоздику. Полученным фаршем наполнить подготовленную тушку курицы или индейки, зашить ее нитками, смазать маслом, положить в глубокую сковороду, долить около 0,5 стакана горячей воды и жарить в духовке, периодически поливая соком, до готовности.

Готовую птицу разрубить на куски, положить на блюде, вокруг уложить начинку, украсить зеленью.

Мама подозрительно спросила не хочу ли я выпить вина, расцвела от нежелания портить вкусную еду. Ранние пьянки моего реципиента достали всех в доме. Решил разразится анекдотом:

– Эта курица перешла дорогу не тем людям…

Тишина.

Перейти дорогу человеку не из этого времени.

Поднатужился:

– Что было раньше – курица или яйцо? Раньше было все!

Хохочут.

Да-а-с.

– Мишка, разговор есть.

– Денег нету, в смысле могу только три рубля.

– Вот смотри, видишь этот квадратик и по углам пропеллеры. Такая игрушка принесет нам кучу денег, если оформить производство через КБО и, естестченно, создать действующую модель. Смотри, что я нашарил в библиотеке по этому поводу.

…Талант не всегда сопровождается хорошим характером. Мишка – пример этому. Забыл про все, чертит, крутит, прикидывает. Электромоторчики от батарейки он, оказывается, на заводе может взять, там они вентиляторы рации раскручивают. Лопасти винтов из бамбука, он легкий. Балочную основу, на которой все хозяйство крепить, из авиамодельной фанерки. Вообщем пошла работа.

С КБО я сам договорюсь, а я пойду, у меня новое дело – фельетон про таксистов.

Говорят, что в СССР бытовое обслуживание населения было чуть ли не на пещерном уровне. Нагло врут. Как раз тогда комбинаты бытового обслуживания служили верой и правдой вплоть до распада страны, а то и далее.

Сегодня трудно представить, что своим появлением Служба быта обязана государственной идеологии, утверждающей, что строящие коммунизм советские люди не должны отвлекаться.

В СССР вводилась в практику работа бытовых предприятий с выездами на заводы и фабрики для приема заказов; использовался прием заказов на дому и доставка изделий населению; организовывались платные стоянки для личных автомобилей, мотоциклов, велосипедов.

При строительстве жилых домов обязательно предусматривалось выделение помещений для служб быта. Запрещалось изъятие и использование в других целях помещений, занимаемых предприятиями бытового обслуживания.

А вспомните Домовые кухни, прокатные салоны, Кухни детского питание, где мамы брали бутылочки со специальным молоком… А химчистки кто-то помнит, для небогатого населения важная была поддержка.

Когда меня за пьянку окончательно выперли из областной газеты, я совершил рейд по районным. Это нечто, вспомню – вздрогну. В Хакаском[40] селе Боград, например, редактором была бывшая продавщица сельмага, а заведующий сельскохозяйственным отделом окончил только восьмилетку. Плюс к неграмотности он пил почище меня, на Новый год иы с женой грели о его объемную тушу ноги – он пришел к нам добавить и свалился свиньей. Поэтому я вскоре перестал устраиваться в газеты, а перешел на комбинаты бытового обслуживания, где хорошие фотографы со своей аппаратурой всегды были нужны. Даже, если в стационаре имелся свой, работающий с пластинами допотопным контактным фотиком на треноге, то все равно брали разъездным.

КБО были чуть ли не единственными предприятиями в союзе, где оказывали комплексные услуги и там можно было не только хорошо зарабатывать, но и отмывать деньги. Я например лишь половину заказов выполнял по квитанциям.

Очередное утро началось с раздумий о Штирлице. Я вчера не только с куриными анекдотами оплошал, но и с героем Юлиана Семенова, похоже он еще не написал свою знаменитую книгу, да и фильм «Семнадцать мгновений весны» вряд ли уже вышел на экраны. А я там высказался: «Штирлиц пришел к выводу. Но Вывода не оказалось дома». После этого мама сказала:

– Вова, может тебе все же показаться Ходосу, я договорюсь.

– Ты лучше договорись, чтоб он меня от армии отмазал. Пусть выдаст справку, мол не годен по причине больной нервной системы. Тогда я с институтом завяжу, надоело зубрить ненужные предметы, а языки я и сам доучу. Вот на фига мне замолачиваться в датах ленинской биографии или читать работы Крупской, мне что – это в жизни пригодится.

– Вовка, сказал брат Лялька, – политэкономии, истмат и прочие маты даже в техникумах учат. Если не хочешь – иди в ремесленное училище, там кажется не учат. Будешь токарем-ударником.

– Между прочим токарь на заводе до трехсот вышибает, а ты в институте учительствуешь за сто двадцать.

– Не в деньгах счастье, сказал брат неуверенно.

Я закрыл форточку, чтоб не дуло. (Штирлиц подошел к окну. Из окна дуло. Штирлиц закрыл окно, дуло исчезло. Штирлиц лежал на кровати. Лампа горела, но света не давала. Штирлиц потушил лампу и Света дала…). Тьфу ты, к появлению Исаева готов.

Перед визитом в ГАИ забежал в районное КБО. Директор Иванов Николай Иванович принял меня приветливо:

– И таки что ви можете мне сказать утром нового, молодой человек?

– Я имею до вас маленькое предложение, которое может принести большие деньги. Вы так будете радоваться, что сложится впечатление, будто вы нашли подкову от слона!

– О, молодой человек хорошо начинает утро, и что вы имеете добавить к словам.

(В Сибири того времени к евреям относились ровно, то что я «жид» я узнал только в армии от хохла-сержанта).

Идентифицировав во мне сына Исаака Михайловича и выразив сожаление с утратой такого замечательного доктора, господин Иванов согласился открыть специальный отдел, мини цех для изготовления летающих игрушек. Дело оставалось за образцом. Позвонил Мишке, оказалось – модель падает.

– Попробуй винты закрепить свободно, шарнирно, чтоб они могли в любую сторону наклоняться или вращаться, – сказал я, вспоминая дрон у внуков в прошлой жизни, китайское барахло, летающее и фотографирующее с высоты. Нужен, не знаю как называется, такой шарнирный круглый шарик, ну как в шариковой ручке. Что, ты не знаешь про шариковую ручку. На конце стержня с пастой шарик и он выпускает чернила-пасту понемногу, когда на него надавливают. Должны же уже появиться в Иркутске, у нас в редакции есть кое у кого. А сам думаю опять попал – когда эти шариковые в СССР появились. Ну ничего не знаю о прошлом.

В ГАИ заместитель начальника майор Сукачев попросил звать его попросту – Остапом.

– Як вин я бачу, це гарная идея таксистов прижучить. На них жалоб багато поступает, пора хвист прищемити тому голове, директору в смысле.

Эту неделю Иркутск запомнил надолго. При том, что рейд всего два дня длился. Таксисты, потом еще неделю боялись попасть подл раздачу (опять выражение не из этого времени) и соблюдали все правила.

Надо сказать что все представители сервиса в СССР вели себя нагло, так как между ними не было конкуренции. Единственный государственный парк такси в полумиллионном городе, и от водителя требуют только чтоб сдавал план (кажется 27 рубля) и чтоб не было жалоб. Вот и манкируют они невыгодными рейсами, ссылая что якобы заказ или якобы «в парк на профилактику».

Мне выделили специальный «москвич» с форсированным движком и двух молодых лейтенантов, подошли студенты с журфака и мы приступили к охоте.

Технологии были разными. Кто-то из нас останавливал машину и просил подвести на короткое расстояние, например на соседнюю улицу. Получив (почти всегда) отказ, начинал жалиться – мол срочно надо, торопится, умаляет. А потом предлагал два счетчика.

Во всех случаях мы спустя время этого таксиста задерживали, юркий москвич выдавал скоростные фокусы и снимали показания. Я все фиксировал в блокнот, сожалея об отсутствии в этой эпохе карманных диктофонов. Хороших, кстати, просто благодарили за честную службу, и тоже фиксировали для положительной части фельетона.

На другой день рейд начали с утра, но «Короли площадей – будущий заголовок фельетона) проявляли чудеса вежливости. Мы бы разорились на этих коротких маршрутах, если бы не магическая фраза: контрольная поездка.

Забавное время контрольных закупок, поездок, заказов и прочих услуг.

Ну а на третий день вместе с лейтенантами поехали к руководству таксопарка. Пригласили, естественно, парторга и председателя профкома. Профсоюзы в СССР были важным элементом жизни, я лично ездил БЕСПЛАТНО на Черное море по профсоюзной путевке. И отдыхал в шикарном санатории с четырехразовым отличным питанием целых три недели.

Руководству таксопарка после предъявления полномочий я назвал десять фамилий и попросил характеризовать. Характеристики оказались положительные: план выполняют, в общественной жизни участвуют, а трое даже коммунисты.

Потом я назвал фамилии положительных героев рейда. Те как раз характеризовались администрации плохо: план не всегда выполняют, в общественной жизни не участвуют…

Фельетон писал на подъеме, отдал его сразу в областную газету: «Восточно-сибирскую правду», и после публикации зарекся контактировать в дальнейшем с любой печатной «правдой». Так засушить текст, выбрасывая и переписывая целые абзацы, могла только замороченная партийная печать области. Лучше бы публиковал в «молодежке», там бы править не стали.

О чем мне и сообщили ребята в редакции, намекнув о предательстве коллектива. Впрочем, без правки и «молодежке» бы не опубликовали. Пот этим временам покажутся слишком лихими мои стилистические изыски: «В пространстве гулких площадей правят бал на пустых машинах дети алчности – водители такси. Правила обслуживания пассажиров писаны не для них. они поклоняются иной морали и другим ценностям. Многие из них не только шарятся по городу в поимках выгодных клиентов, но и висят на Доске почета таксопарка…»

Как же я забыл карикатурное олицетворение таких «органов Обкома КПСС и Райкомов КПСС после общения с подобным в газете Бограда. Тот тоже ухитрялся фразу: «Груз тащила веселая лошадка с лохматой гривой» превратить в «Груз везла лошадь». Причем правку он проводил долго, сопя и хмуря брови. Полдня мог править страничную заметку. Понты бил, падла пузатая!

Представляю, как безжалостна будут править мою первую повесть, которую пишу помаленьку. На оригинальную тему – о моряке-спекулянте. Не помню точно, но борьбы со спекуолями в Союзе вроде постоянно велась. А моряки из загранки всегда привозили дефицит с целью продать дороже. И у меня был небольшой опыт моряцкой жизни, я после службы в армии полгода ходил на СРТ (среднем рыболовном траулере) в охотское море, ловили сайру. А я работал на путине вторым маркони (радистом). На территории России этой рыбой богато Японское море, южная часть Охотского моря и воды близ Курильских островов. Мы аж до Шикотана доходили ((Курильские острова). Лов сайры ведется ночью с помощью электросвета. Привлекаемая к судну источником света (комбинацией синего и красного цветов), сайра облавливается специальными бортовыми ловушками. Радист – это вам скажет любой – может и не шкерить рыбу, не скалывать лед, не выбирать сети. Никто его за это упрекать не станет. Но тогда это уже будет не радист, а «барин».

Так что работы было много, но и оплата шикарная по советским-то временам.

Рыбаки, занятые в Северной Атлантике и Баренцевом море, получают за сезон – с ноября по июль – от 25 до 30 тысяч рублей на СРТ и по 8–9 тысяч – на сейнерах Я работал половину сезона, так как дембельнулся лишь в декабре, да и радисты столько не получают. Но 2500 за несколько месяцев меня вполне устроили.

Кстати, и сейчас можно съездить, порыбачить полный сезон. Адская, скажу вам, работенка у моряка на рыболовных судах.

Повесть напишу запросто, потом надо будет её как бы рецензировать у старого папиного знакомого – начальника Иркутского облисполкома комиссара III ранга Дербенева, главного мента области. Его отзыв привлечет внимание журналиста и он не отложит повесть в сторону. А можно и самостоятельно смотаться в Москву, в «Юность» к примеру. Кто там сейчас интересно редактор – Катаев или Борис полевой. Если Валентин Катаев, то повесть сто процентов опубликуют.

Так что не будем застывать в напряжении воспоминаний прошлой жизни и вперед, к пишущей машинке. Начну повесть остро: «Романа Трусова (сразу имя не советское и фамилия говорящая по совету Щедрина) задержали прямо в порту. Моряк вразвалочку сошел на берег с рюкзаком, набитым… (надо узнать, что сейчас морячки возят, джинсы уже появились или жвачка?) и его подхватили двое представителей власти в гражданском. Один сунул Роману под нос открытое удостоверение, а второй цепко взял за локоть…». Дальше для остроты сюжеты напишем, будто это были не менты, а воры и они отобрали у бедняги «предметы спекуляции», как отбирали у других спекулей. Потом их задержит (рискуя жизнью) майор Пронин. А потом еще что-то выдумаю. Получится назидательный детектив приключенческий. Где-то на десять авторских листов.

И назовем загадочно: «Семь дней моряка Трусова». В таком патриархальном стиле. Девять дней одного года, Дачная поездка сержанта Цыбули, Три дня лейтенанта Кравцова… Благо, все это скорей всего еще не вышло на экраны. Интересно, Девять дней одного года с Баталовым и молодым Иннокентием Смоктуновским, я его вроде пацаном смотрел, надо у кого-нибудь спросить.

Геология – любовь моя. В следующей жизни обязательно стану геологом.

Так думал я в пелене утреннего пробуждения. А потом вдруг осознал, что следующая жизнь уже наступила и я учусь в инязе, так как там всего четыре года учится.

По ассоциации вспомнил свою и первой жизни в многотиражке «Геолог Забайкалья» про девушку, погибшую в экспедиции: «Почему погибла Таня К.»; я специально летал в командировку в Саяны, был в экспедиции и в отряде, где всё случилось. Днвчонку просто не подстраховали при переходе горного ручья и практикантка с геофака нелепо умерла, растворилась в камнях и в кристальной ледяной воде Природы. И за это никого из сопровождающих (маршрутного рабочего и начальника отряда) не наказали. Потребовался фельетон, тогда начальство зашевелилось…

По таинственной дополнительной ассоциации вспомнил происшествие, случившееся и которое должно вскоре случится (если сие не параллельная реальность), происшествие, которое затронуло весь Иркутск. Лесничий застал в тайге компанию браконьеров на двух вездеходах. Пьянствовали, пожирали мясо сохатого… Еще три туши лежали рядом.

Лесник задержал всю компанию, отобрал у них ружья. Когда ехали в город, его ухитрились выкинуть из машины. Напомню, что время тогда было советское, спокойное, ответственность за агрессию против милиционера или должностного лица дорого обходилась, да и расстрел не был отменен.

Когда лесник добрался на попутках в город, его арестовали и посадили в КПЗ (Камеру Предварительного Заключения). Через неделю жена, отчаявшись добиться справедливости, пришла в «Молодежку». Оказалось, что он пытался задержать председателя Облисполкома Салатского.

Журналистам удалось напрячь адвокатов и вытащить мужика из застенков. Но дело, возбужденное по 206 статье УК – «хулиганка», не рассосалось. Подготовили фельетон. Утром ждали номер, а он вышел без фельетона – спасибо областной цензуре. Над редакцией нависли тучи.

СобКор «Комсомолки» Филиппченко имел дома телетайп. Фельетон вышел в центральной газете, из Москвы приехал прокурор по особо важным со свитой. Все кончилось пшиком: брат Салатского (простой шофер) принял вину на себя, получил два года условно и, через полгода, прекрасный коттедж на берегу Байкала.

Все же я не так уж плох был в первой жизни, подумал я и вновь испытиал горечь за убийство самого себя первого.

Несмотря на жестокую цензуру газета в эти годы могла кое-что, побольше, чем во времена свободного рынка. Чем выше газета, тем более высоких чинов она могла достать и погубить. Простое удостоверение члена Союза журналистов давало носителю серьезную власть, а Союза писателей – возводило в ранг полубога.

У меня старого за плечами было больше сотни изданных книг, есть и корочки обеих Союзов, и Высшая творческая категория в Израиле. Но возможностей было мало, меньше, чем в те годы, когда был простым журналистом многотиражки.

Помню, в районке я не смог опубликовать критическую заметку о неграмотном и бесстыдном поведении санэпидемслужбы (они собак отлавливали без разбора, прямо на глазах у детей). Послал эту заметку в областную и после публикации собрали райком КПСС решать с проблемой, да еще и мне, беспартийному, поручили навести порядок от имени партии.

То бишь возможности имеются в эти самые годы, кои текут за окном, пока я тут сопли на кулак мотаю и дуло Штирлица от форточки отвожу.

Можно подумать, что автор пытается превратить попаданческое фантези в занудный мемуар. Это не так, о чем автор торжественно заявляет в этом небольшом авторском отступлении. Нынче аж 2020 год, а автор угодил в молодое тело, обитающее в 1961 году. В СССР, распад которого он наблюдал и которым воспользовался чтоб открыть бизнес, заработать пару лимонов, потерять бизнец, пожить в Москве и стать известным писателем в сфере прикладной литературы (собаки, кошки, грибы, полезные советы и огород по Метлайдерй…).

Автор угас в Доме пенсионеров в Израиле, написав:

Он осваивается в новом старом мире и еще не готов к прогрессорству. Он хает себя дипсоманом (запойным), хотя, несмотря на пьянку, успел получить боевую награду в армии и всячески неординарно проявить себя на гражданке.

И в первом тоне он только готовится расправить крылья, он:

Автор ответственно заявляет, что он намерен вдумчиво проследить путь героя от 1960 года и до 2020 года, полностью изменив его прошлую биографию и затевая серьезные мероприятия по улучшению жизни в одном отдельном государстве. Только нет никакой гарантии, что это будет именно Россия…

На этом автор прекращает «отступать» от повествования и переносит нас в столовую отчего дома на улице Марата, где герой обедает с братом Павлом. Чахохбили кушаю. Льет дождь, погода шепчет и армянская душа рвется на кухню! Сегодня цель вкусовых пристрастий обратилась в сторону грузинской кухни, которую я просто обожаю. Итак, мам решила сынам приготовить «Чахохбили из курицы».…

По сути чахохбили – это тушеная птица с овощами и подливой. Поэтому рецепт достаточно в прост в приготовлении даже для неопытной хозяйки. Но главная изюминка этого блюда, как и грузинской кухни в целом, – обилие ароматных трав и специй. Обязательно отыщите свежий красный базилик, кинзу, петрушку. Подойдут также мята, экстрагон или тархун.

Под это острое, пряное блюдо неплохо бы и сто грамм холодненькой, но у себя дома боюс даже упоминать про алкоголь.

– «Если вы заботитесь о своём пищеварении – мой добрый совет: не говорите за обедом о большевизме и о медицине. И, боже вас сохрани, не читайте до обеда советских газет», произношу я грубокомысленно.

– Что ты такое говоришь? – Лялька в шоке.

– Это не я говорю, это профессор Преображенский говорит. Ты что, «Собачье сердце» не читал Булгакова.

– О, ты уже запрещенные книги читаешь!

– Чего это запрещенные…

– Ты забываешь, что я – коммунист и нам на закрытых партсобраниях кое-что рассказывают.

Ох, как все запущенно!

– Ляля, – говорю я примирительно, – писатели всегда пишут не то, что нравится правительственным идеологам. Свифт писал не сказку про Гулливера, а сатиру на общество, в котором жил. Аллегория о том, как великан бессилен перед лилипутами от власти. История Робинзона Дефо не только приключенческое повествование о выживании в дикой природе, но и ода о нравственном возрождении плантатора Крузо, желавшего ещё более разбогатеть скорым и нелегальным путём, Прекрасный роман Сервантеса про Дон Кихота всего лишь пародия на рыцарские романы того времени.

Я могу долго перечислять авторов, вплоть до древнегреческого Гомера, но везде книги были написаны не о том, как мы воспринимаем их сейчас. И всегда в противовес тогдашнему укладу, строю, тогдашней политике. Хороший пистаель – нерм и критик эпохи.

– Откуда ты все это знаешь, ты же не филолог?

– Много читаю, анализирую. К тому же много читаю на других языках, где наша цензура не столь активно копается.

И во время этого разговора по непонятной ассоциации (достали меня уже эти ассоциации) мелькает мысль – купить жеребца или кобылку. Я ведь зашел домой машину попросить, победу отцовскую. Права мне еще в 16 лет выдали в ДОСААФ при подготовке по курсу молодого бойца, время такое хорошее – машин на дорогах мало, права на легковущку выдают с шестнадцати, а на грузовую – с восемнадцати. И время, когда водитель останавливается и спрашивает, не помочь ли, увидев коллегу на обочине с открытым капотом.

А еще, по городу вовсю ездят телеги с грузом и коляски встречаются подрессоренные. Ну а я верхом буду ездить. Круто! (Хоть этого сленга тоже еще нет). Главное, есть где держать, возле дачи объемный сарайчик со всяким барахлом, там у прежнего хозяина опель немецкий стоял, трофей с войны.

Интересно, сколько может стоить верховой конь?

С этой мыслю удаляясь, услышав вслед:

– Ну совсем ошалел младший братец!

И все же, как получить много денег? Сразу…

Надоело «от сессии до сессии живут студенты весело». Меня все эти сессии не особо колышут, тем более в каникулы, но от получки до… категорически не устраивает. И хотя с пенсией за папу, со стипендией, с гонорарами и с небольшой зарплатой на лето у меня выходит порядка 150 рублей – зарплата инженера с премиальными, мне мало. Привык ни в чем себе не отказывать в краткий период удачного бизнеса, а потом и на пенсии (в Израиле она со всеми льготами составляла порядка полутора тысяч зелени).

Мои летающие винтолеты пока не нашли практического применения. Брат Мишка никак не доведет образец до ума. Во времена технической отсталости и всеобщего дефицита только дурак не сможет что-то заработать. Я не дурак, но технически безграмотен. С грехом пополам черчу ориентировочную схему Электрического чайника с температурным реле, тщательно восстанавливаю в памяти чайники-кофейники бывшее у нас в будущем бытовыми на каждом столе, в каждом офисе. Но пока-то и офисов в СССР не существует.

Несу идею чайника к инженеру Куйбышевского завода, крупнейшего металлургического гиганта области. Проникаю к начальству только благодаря корочкам корреспондента.

Заинтересовываю. Получаю предложение заглянуть через неделю.

…Забегая вперед, заглядываю. Чайники пойдут в серию, заводу нужно забить план по товарам народного хозяйства. Я получаю бумагу рационализатора, грамоту и квитанцию на тридцать рублей рационализаторских, которые выплатят потом. Тридцать серебренников за идею, которая озолотила бы любого капиталиста!

Иду зло и в заводском районе подставляюсь двум местным. Дай закурить, в глаз хошь – не хошь, чаво тут шлешься, фраер!

В прошлой жизни был такой же эпизод. В этом заводском районе небольшой кинотеатр «Пионер» и я после кино вышел, а тут местные права качают. Я тогда оттолкнул парня и убежал, потея от страха. Я тамошний не служил в Армии, не сидел в тюрьме, не варился в котле жизни шестьдесят лет, я тамошний был книжным мальчиком, выросшим в изоляции профессорской семьи.

Сегодня в этом теле находится матерый волк, раздраженный неудачей на заводе.

И вот пожальте – первые попаданческие плюшки. Сила немереная. Как-то матерое сознание перестроило тело, как – не знаю. Знаю лишь, что седеть начинаю, что морщинки на лице не типичные для возраста, что мышцы порой непроизвольно подергиваются.

Бедные хулиганы, одного аж на проезжую часть откинуло. Надо померить силу, в спортзал какой-нибудь зайти и померить.

(Не могу удержаться от цитирования строк из поэзии нынешнего и будущего времени, они настолько въелись в мой разум, в плоть и нервы, что без них речь кажется скудной. Несколько дней назад в беседе с кем-то автоматически сказал:

Не уверен, что Саша Черный, эмигрировавший на заре большевизма, приятен и общедоступен в этих годах. Это из его единственного стихотворения о любви, посвященное соседке Лизе трех с половиной лет:

Но в основном намерен приукрашивать текст ТОЛЬКО своими стихами, благо в прошлой жизни четыре сборника наваял, издал, оставил внукам аккуратные томики).

Добрел до спортобщества Динамо, разулся и в носках прошел в зал. Двухпудовка – легко. Штанга с соткой… не то что легко, но выжал. Не вытолкнул – выжал. А раньше бы не смог. Толкал семьдесят, это было. В армии дружок штангист Вадик Ботин натаскал немного. И жим, и толчок, и рывок с разножкой или с низким седом. Здоровый парняга был, москвич, на год раньше демобилизовался.

Сила есть, но не запредельная. Молодость, иное сознание, перенос этого сознания, кто знает какие физиологические изменения они влекут. Вот и седина, и кожа с морщинками тоже из того же загадочного явления. Будем пользоваться. Чем я хуже других попаданцев с абсолютной памятью, с божественными мобильниками и со светящимися целительными руками.

В предбаннике сыграл в пинг-понг, очень распространенную в СССР игру (наравне с шахматами). Реакция великолепная, те мячи, которые в прошлой жизни упускал, тут отбивались отлично. Так, глядишь, и на разряд сдам. Надо еще проверить себя в шахматах, в прошлой жизни в десятом классе сдал на второй юношеский. О, как мы стремились к этим разрядам и как гордись значками мастерства. Заветная мечта каждого молодого – мастер спорта.

Пошел в ЦПКиО, бывшее Иерусалимское кладбище, где в прошлой жизни подрабатывал распорядителем в шахматном павильоне. И где какая-то босячка за билет в кино лишила меня невинности. Со странным чувством уселся за шахматную доску с каким-то завсегдатаем. С часами, блиц. По рублю.

Через полчаса никто не захотел больше со мной блицевать, ушел с семью рублями прибыли.

Домой шел через рынок. Купил килограмм телятины и пару здоровенных лавашей в ряду узбекских торгашей. Они ими не торгуют, но сами едят, не признавая наш хлеб, и кто знает – всегда может приобрести немного этих домашних и духовитых хлебов. Решил обмыть быстроту и силу в гордом одиночестве. Телевизора нет, видик еще не изобрели, компа тоже не предвидится в ближайшие десятилетия. Есть книги. Буду перечитывать «Три мушкетера», шикарное академическое издание. Папа имел подписку на «академку».

Разжег плиту (дача, что поделаешь), кусочки говядины обжарил вместе с луком в большом количестве подсолнечного (ну нет оливкового) масла. Затем все переложил в эмалированную кастрюлю, залил кипятком и варил на медленном огне около часа. Добавил крупнонарезанный картофель, по весу равный количеству мяса. После готовности картофеля добавил столовую ложку муки, затем положил мелконарезанный красный сладкий перец и щепотку жгучего перца, посолил и, сдвинув кастрюлю на край плиты, оставил томиться.

Венгерский гуляш – это острый, густой суп. Настолько густой, что его можно даже отнести к рагу. Или чему-то среднему, между рагу и супом, который готовится с луком, красным перцем (паприкой), кусками картофеля и мяса. На гарнир к гуляшу часто венгры подают «чипетки»-мелкие клёцки из крутого пресного теста. У меня будет подогретый лаваш. Самый главный секрет венгерского гуляша – это большое количество красной паприки (острой или сладкой) придающей блюду насыщенный цвет и особый вкус и аромат.

Мало кто знает о том, что помидоры или томат могут испортить вкус классического гуляша. Дело в том, что томаты, хоть и являются натуральным усилителем вкуса, всё же на картофель влияют не лучшим образом – запросто дубя его, лишая нежности и рассыпчатости.

Я накрыл на стол, достал из погреба бутылку перцовки, ее в СССР неплохо делают, квашеную капусту и грибы с брусникой, в Сибири такое в каждом доме, подогрел лаваш и налил гуляш в большую глиняную миску… А дальше сплошое блаженство и слюноистечение и у читателя, и у автора.

…Перед сном я думал о своем дружке Владиславе Потине, которого не видел после армии, даже не знал, где он сейчас. Последнее, что я о Владе слышал, это то, что он вконец спился и уехал куда-то на Север. Познакомились мы оригинально. Меня только перевели на эту таежную точку, в столовой я подошел к раздаточному окну за добавкой и не успел протянуть миску, как ее оттолкнул какой-то солдат.

Я служил уже третий год. После демобилизации стариков, буквально через месяц-другой, я сам становился дембелем и терпеть подобное отношение был не намерен. Только раз покажи слабинку в коллективе – заклюют. Поэтому я взял черпак и врезал им по голове нахала.

С таким же успехом я мог стукнуть его свернутой газетой. Парень задумчиво почесал ушиб и сказал мед ленно:

– Интересно. Тебя давно не били? Сейчас я буду тебя бить.

Он растопырил руки и пошел на меня. Парень был среднего роста, но широкий, почти квадратный. В нем чувствовалась ленивая мощь.

Я отступил, ударил его ногой в живот. Парень опять приостановился, почесал живот. Сказал:

– Очень хорошо. Я люблю, когда сопротивляются.

Он наступал, как медведь, отбрасывая столы, стулья, людей. Я еще пару раз достал его ногой и руками, но с таким же успехом я мог бить по стене казармы, если эту стену обтянуть резиной. Ощущение было такое же.

Прижатый в угол столовой, я заорал:

– Это нечестно! У нас разные весовые категории!

– А как честно? – спросил – нападающий.

– Предлагаю дуэль.

– Это интересно, – сказал парень, беря меня за плечи. Было такое ощущение, будто на плечи положили тавровую балку.

Мы вышли на улицу. Я предложил взять автоматы и уйти в лесок. Незнакомец согласился с удовольствием. В лесу мы разошлись на 20 шагов, договорились стрелять с руки, как из пистолета, вскинули автоматы и выпалили друг в друга.

Я отстрелил парню мочку уха, а он попал мне в голень правой ноги, оторвал кусок мякоти. После этого мы подружились и получили по десять суток гауптвахты.

Я вытянул из под одеяла ногу, посмотрел. Нога была чистой, без шрама.

Вытянул левую ногу, которую когда-то изуродовала медведица. Пьяные рабочие выпустили ее во время пересадки в другую клетку, а я в те годы был зоотехником этого передвижного зооцирка. Я тогда только откинулся с зоны – Девятки города Калининграда, поехал в Москву к Никулину и он порекомендовал некоторое время поработать в разъездах.

Действие захватывает побережье Черного моря Чечено-Ингушскую АССР, Дагестанскую АССР и многие южные республики, области. Волгоград, Тольятти, Уфа и другие города – области тоже входили в маршруты, ибо поработал я аж в двух зооцирковых хозяйствах. И приключений повидал не мало.

Например, в больнице Будённовска на Северном Кавказе, в том, что недалеко от Минвод и Ставрополя, я лежал в мае после нападения медведицы. Мало того, что она вырвала мне мышцу на ноге, так еще у врачей даже морфия не было и оперировали меня под моим личным препаратом, для обездвиживание диких животных[43] (не буду вдаваться в детализацию препарата).

Интересно, что через два дня после моей выписки и отъезда зверинца в Минеральные воды Буденновск и больница 14–19 июня 1995 года подверглись нападению банды Шамиля Басаева[44].

Рабочие никак не могут уяснить себе, что в зверинце содержатся дикие звери. То, что некоторые из них раньше работали в цирковых номерах, подвергались дрессировке, только делает их опасней. Известно же, что выпущенные в Белоруссии эсэсовские овчарки, одичав, стали гораздо опасней волков. Даже безобидный, на первый взгляд, зверь может причинить серьезные неприятности.

Медведи, например, захватив человека за руку, не столько грызут эту руку, сколько сосут. Сосут в прямом смысле этого слова: прокусывают, мнут кисть и высасывают кровь. Озверев же, они способны снять все мясо с руки, как перчатку.

В одном из зверинцев рабочая прислонилась к клетке и медведь ухватил ее за локоть. Пока подбежали на помощь, пока тыкали в зверя крайсерами (приспособа для уборки клеток) и вилами, все было уже кончено. Голая кисть с ошметками сосудов и мяса осталась у нее вместо руки.

Я знал эту женщину. Она миловидная, но культяпка от самого плеча выглядит ужасающе.

Нога была чистая.

В отличие от мозгов, которые обсасывали воспоминания с жадностью пожилого медведя.

Этот день следует внести в календарь, как празднично-траурный.

В мой личный «попаданческий» календарь.

Всплыли целых две «плюшки», два рояля «Steinway» и «Беккер», огромный орган в знаменитом «Сидни-Опера-Хаус» Австралии и небольшая балалайка…

Во-первых, обнаружилось, что в моей памяти огромное количество информации. По сравнению с интеллигентным жителем 1961 года. Я знаю, например, как оказать помощь диабетику. Знаю, что если первая помощь не будет оказана, то у него разовьется кетоацидотическая кома. Знаю, что ацидозом называется сдвиг кислотно-щелочного равновесия в сторону увеличения кислотности. Это в отношении медицины. И таких знаний много. Если ребенок родится без дыхания, то в кустарных условиях его можно оживить перекладывая поочередно в горячую и в холодную воду. Знаю, что при гипертоническом кризе следует устроить больного полулежа, дать ему разжевать аспирин (чтоб кровь разжижить) и приложить к шее и вискам холод Знаю, что зуд в мошонке может свидетельствовать о начинающемся диабете. Если, конечно, там не завелись маленькие и вредные насекомые.

Закроем папку «медицина» и откроем наугад нечто, с чем я вообще в прошлой жизни не сталкивался.

Открытие способностей общаться с давно умершими привело меня в шок. Привычная реакция на шок – бутылка коньяка «Арарат». Армянского, естественно. В этом времени народ знать не ведает про всякие там мартини или камю, а вот армянский коньяк тут одобряют. И стоит не дорого. Марочный – дороже, но все коньяки выдержаны по госту, никакой халтуры и тем более паленки. Так что взял марочный за семнадцать рублей, а вот лимон не достал. Даже на рынке. Ну нет лимонов в Сибире. Мандарины те завозят – под Новый год, по киллограмму в одни руки!

Поэтому на закузку я купил на рынке у армянина сладкий суджух (или шароц) – армянское название лакомства, известного в мире как чурчхела[48]. Особенностью его приготовления, влияющей на вкус, является использование смеси трех пряностей (корицы, гвоздики, кардамона), совершенно не применяемых в чурчхеле. Но главное отличие армянской версии деликатеса от грузинской вовсе не в пряностях, а в его оболочке, которая называется шпот. Оболочка шароца нежнее и мягче, чем шпот его грузинской «сестры».

Сьранно, что умершие не так давно – не проявляли охоты к общению. Как мне объснил древний бурят, на памятника датой смерти был 1885 год, первое время около могил нет духа умершего. Он появляется через несколько лет и не только у могил, но и у любого места, где их часто вспоминают. Как я для себя домыслил, это может быть альбом с фотографиями, урна с пеплом кремированного… Но это требовалось еще проверить. А пока в комнате «двое – я и Ленин, фотграфией на белой…», простите – я и коньяк. И блюдо сладкого суджуха.

Что-то не пишутся сегодня стихи, коньяк мешает. Зато есть желание петь имеется. Заодно проверю, насколько правы многочисленные авторы, оделившие своиз героев-попаданцев уметь здоровски петь и на гитарах бренчать. Причем поют не свои песни, а из своего времени ворованные. Зато сколько места эти похищенные строчки занимают. Я вот в «Ночном дозоре» Лукьяненко как-то посчитал, пятая часть оплаченного материала занята словами из чужих песен.

Я написал это стихотворение в лихие девяностые, когда съездил туристом в Израиль и впервые задумался об эмиграции. Суровая песня получилась с непонятной мелодией. Особенно при учете того, что петь перенос меня не научил, все не как у порядочных попаданцев. Спою лучше что-то лирическое.

Пойти что ли Свету поискать, она сейчас на Горке жить должна, такого микропоселения на микростанции железной дороги. От того, что голосю тут раненным верблюдом (интересно, громко ли голосят верблюды), толку мало.

Я покачался и передумал идти куда-либо. Решил добить коньяк и в люлю, спать безопасней.

Проснулся я в полном раздрае. Совершенно отрезанным от управления телом или мозгом, закапульсированным. Опять меня пацан выбросил, чтоб я не мешал ему портить жизнь. Вновь я сижу (парю, нахожусь, располагаюсь…) в неком уголке мозга, огороженный прозрачным коконом, и размышляю без тревог и страстей.

Мой мальчик едет куда-то на верхней полке железнодорожного плацкарта, судя по отсутствию постельного белья и даже одеяла. Слез, обнаружил храпящих молодых людей по всему вагону, один не спал – он меня и просветил. Оказывается сейчас конец сентября и мы все едем на службу на Дальний Восток.

Несколько месяцев вычеркнуто из сознания, опять салагой полы мыть да картоху чистить. А потом написать роман под названием: «Снова дембель». Что-то такое читал в прошлой жизни!

Не фига себе, коньячку тяпнул!

“Есть люди, которые, погружаясь в одинокую тряси ну солдатской службы, капитулируют перед буквой уставов, казарменным режимом и теряют собственное лицо. Правда, такие и до армии, чаще всего, лица не имели. Но есть и другие: они вместе со всеми погружаются и общее болото, зато выходят оттуда еще более цельными, чем прежде…”

Не ручаюсь за точность цитаты, но по сути так и пишет Джон Стейнбек в книге “На восток от Эдема”. Дальше, по-моему, у него говорится так: “Если ты сумеешь выдержать падение на дно, то потом вознесешься выше, чем мечтал…”

Не знаю, может, слова Стейнбека и отражают действительную картину в американской армии, возможно, что стала такой и наша армия с воцарением в ее рядах этой пресловутой дедовщины. Может быть… Но те Вооруженные Силы, в которых довелось мне служить в 60-x годах, меньше всего напоминали болото. Это было, скорее, теплое озеро, пруд, затянутый ряской и пере населенный жирными карасями. А я в этом водоеме был если не щукой, то зубастым окунем, это уж точно. Начну с того, что я был, пожалуй, единственным экземпляром в Советской Армии, на долю или честь которого выпало дважды принимать воинскую Присягу. Дело в том, что за год до призыва я сдуру поступил в авиационное училище, гдe эту присягу принял. В первое же увольнение, куда меня отпустили под надзором сержанта-второкурсника (я соврал, что мать болеет, – увольнения в первый месяц службы не полагались), я с размахом гульнул; и все ничего, но сержант оказался слабым воином. Он принял столько же, сколько я, раскис, пришлось его отмачивать в ванне, поить нашатырным спиртом с водой. Все равно, до воз вращения в училище он толком не очухался – ввалился в проходную, как квашня. Руководство училища, не сколько ошарашенное, – училище считалось престижным, поступить туда было трудно, – вежливо попросило меня освободить казарму, что я и сделал с удовольствием.

Так что, перед коллегами-призывниками я имел преимущество месячного знакомства со службой. Что не избавляло меня от внеочередных нарядов. Почему-то наказание всегда приходилось отбывать в посудомойке. Гора алюминиевых мисок, покрытых противным жиром, так мне надоела, что я купил в ларьке лист ватмана, тушь, перья, посидел вечер в ленкомнате, а на другой день зашел в комнатушку старшины-сверхсрочника, Кухаренко, заведующего общепитом.

– Разрешите обратиться, товарищ старшина? – спросил я бодро.

– Обращайтесь, – приподнял на меня томный от жары и похмелья взгляд кухонный командир.

– Я хочу показать вам вот этот чертеж. Смотрите, в посудомойке у нас ежедневно работает наряд из трех человек. И все же посуда недостаточно чистая. Можно сделать автомат для мытья посуды. Видите, все просто: вначале посуда замачивается в камере, затем в следующем отсеке она на ленте транспортера попадает под горячий душ, потом – в сушку. Обслуживает автомат один человек – загружает с одного конца грязную по суду и вынимает с другого чистую.

Старшина радостно вскочил:

– Вот что значит новый призыв, грамотное пополнение. У вас, наверное, все восемь классов?

– Десять, – сказал я с достоинством.

– Да, что значит образование. Пойдемте к командиру полка, об этом надо ему доложить. Меньше всего предполагал, что кухонные агрегаты интересуют командиров такого ранга. Но старшине вид ней. Если уж, он скромную десятилетку считает образованием…

Командир полка – невысокий подполковник Нечипайло, принял мой чертеж с удовольствием. Видно было, что ему до тошноты скучно сидеть в штабе и заниматься служебными вопросами. Он почти в тех же словах выразил одобрение грамотности нового призыва и спросил:

– Что же нужно тебе, сынок, чтоб эта машина работала?

– Свободное время – думаю, за месяц управлюсь: возможность выхода из части – тут рядом заводишко небольшой, я там договорюсь о помощи с металлом, ну и местечко для работы. Да, еще небольшая сумма де нег – придется подкупить кое-какие инструменты, шланги резиновые, в общем, в хозмаге посмотрю.

– Инструменты выдадут механики, денег выпишем, – а все остальное… – он позвонил в роту, – капитан, ты у себя? Зайди-ка ко мне.

В ожидании капитана подполковник распространялся о нехватке в полку грамотных и добросовестных солдат и офицеров. Единственной опорой он считал сверх срочников, старшин и сержантов (институт прапорщиков тогда еще введен не был), но признавал, что у этих доблестных служак тоже грамотешки не хватает. Прибыл командир роты. Увидев меня, он довольно осклабился, уверенный, что я опять влип в какую-то историю и теперь внеочередными нарядами не отделаюсь. Капитан этот относился ко мне очень неодобрительно. Буквально в первые дни службы один “дембель” попросил меня сбегать за бутылкой. Старикам отказывать в такой мелочи неприлично, я махнул через забор, но на обратном пути неудачно напоролся на дежурного офицера, увидевшего мой оттопыренный карман. Он ввел меня в роту, держа эту злополучную бутылку, как факел с олимпийским огнем. У “дембелей”, наблюдавших эту картину, вытянулись лица.

Ротный особой трагедии в моем появлении не узрел. Его интересовало, кто меня послал? Видно, кое на кого из старичков у капитана был большой зуб.

– Ну, рядовой, кончайте сочинять, что для себя.

Что ж вы, один бы ее выпили, что ли? Говорите, кто послал, и идите, вы еще присягу не принимали, что с вас взять.

– Разрешите, – шагнул я к столу.

Пока я открывал бутылку и наливал в стакан, капитан вел себя мирно – он еще ничего не понимал. Когда я выпил второй стакан и начал сливать остатки, он взревел и вырвал его из моих рук. После впечатляющего потока ругательств он вызвал взводного и при казал:

– В кровать этого обормота уложить, из казармы не выпускать, до утра не беспокоить. А с утра – на кухню, в посудомойку!

Во всем этом было одно хорошее звено – “дембеля” прониклись ко мне благодарным уважением, что значит немало для салажонка. Дедовщины, повторяю, в том уродливом виде, окутавшем нынче армию подобно ядовитому туману, у нас не было. Но, естественно, уровень загруженности у первогодков и солдат третьего года службы был разный. Все так и делились, по годам: “салага”, “фазан”, “дембель” или “старик”. Командир смотрел на меня и облизывался. Но дол го радоваться комполка ему не дал.

– Этот рядовой на месяц освобождается от всех занятий и распорядка дня. Зайдите с ним в бухгалтерию, пускай выпишут деньги, я сейчас позвоню. И предупредите на КПП, что у него свободный выход из части в дневное время. Увольнительные будете выписывать сами. – И добавил ошарашенному капитану: – Гордиться надо, хорошее пополнение получил. Моя свобода совпала с примечательным событием. В армию пришли первые девушки. Им еще не сшили форму, вместо нее выдали лыжные костюмы, в которых девчонки походили на байковых медвежат. Одна из этих девушек благосклонно приняла от меня шоколадные конфеты и согласилась испить сладкого вина в мастерской – небольшой комнатушке за казармой, которую я снабдил крепкой дверью без щелей.

Дней через двадцать капитан спросил у взводного:

– Где этот салажонок, что там у него с машиной?

– Вон он, – ехидно сказал лейтенант, показывая в окно за спиной ротного, в которое был виден я в обнимку с солдаткой.

Конечно, мне не следовало целоваться напротив кабинета командира. Но двадцать дней постоянного общения с портвейном “три семерки” притупили мою бдительность.

– Сюда его! – заорал капитан. – Доставить!!!

Меня ввели.

– Ему! Поручили! Доверили! Оказали доверие!

Тут командир заметил, что я едва стою на ногах.

– Да он же едва на ногах стоит, – сказал капитан обиженным голосом.

Утром на плацу выстроился весь полк. Одни штабные занимали пространство целой роты.

– Рядовой такой то, – зычно скомандовал подполковник, – выйти из строя!

Старательно чеканя шаг, а вышел на середину плаца. Так обычно выходят отличившиеся для получения правительственной награды. Я казался сам себе очень маленьким на сером бетоне плаца, на фоне огромного П-образного строя.

– Вот этот, – указал подполковник на меня, вот этот…

Тут он добавил десяток фраз, доказывающих, что служит он давно и речевой характеристикой подчиненных владеет на высоком уровне ветеранов. Потом он вкратце пересказал историю проблемы.

– И что же он делает? – интригующе спросил командир у полка. Так как никто ему не ответил, он ответил себе сам: – Он пьянствует, в его каптерке найдено тридцать семь пустых бутылок из-под портвейна. “три семерки”! – По рядам пробежало глухое, но завистливое “Ого-о-о!” – Он развратничает (подполковник, правда, высказался более конкретнее), отрывает от службы наших девушек, деморализует их! – в последовавшем за этими словами междометии чувствовалось больше восхищения, чем зависти. – Он бездельничает, пропивает, пропивает казенные деньги… Он обманывает своего командира!

Последнюю фразу подполковник произнес особенно зычно и эффектно. Видимо, этот факт показался ему сов сем уж кощунственным, чем-то вроде гопака во время службы в православном храме.

– Но он зря думает, – набирал высоту подполковник, – что меня легко обмануть! Я хохол, я всю жизнь в армии, я таких, как он, видал!

На этом запас риторики у него, видимо, иссяк. Он не стал уточнять, где именно ему доводилось встречаться с “такими”. Он попросту отвалил мне пятнадцать суток строгого, пообещав сгноить на гауптвахте, и рас пустил развеселившийся полк.

Но история на этом не закончилась. Дело в том, что в момент прибытия меня иа “губу” в Спасске-Дальнем, там происходила смена начальства. Вместо юродивого капитана по кличке Гуляя гауптвахту принял под свое командование монументально величавый майор Перебейнос. Гутю, его предшественника, я знал только по слухам. Говорили, что те, кто попадал под опеку Гути даже на трое суток, возвращался в свою часть все равно через пятнадцать дней. Действовал он так: подходил к новичку и строго спрашивал, есть ли у того теплое белье.

– Так ведь лето же, товарищ капитан! У меня толь ко трусы и майка. В соответствии с формой одежды.

– За пререкательство с начальством – пятнадцать суток!

– Почему подворотничок расстегнут – спрашивал он у другого.

– Никак нет, товарищ капитан, застегнут!

– Соображать не умеешь, а еще пререкаешься!

Подворотничок не имеет пуговиц… Добавляю тебе еще пять суток!

Восьмого марта Гуте по несколько раз звонили и поздравляли его с Международным женским днем. Если он спрашивал, почему, то ему отвечали: “Потому, что ты – сука подзаборная! “

Впрочем, перейдем к Перебейносу.

Майор прибыл на новое место службы с личным шофером, что тоже усиливало впечатление монументальности от его величественной фигуры. Осмотрев здание гауптвахты, майор приказал – выстроить на небольшом плацу всех наказанных солдат и сержантов.

– Кто из вас знаком с производством малярно-штукатурных работ?

Я мгновенно откликнулся. Я еще не знал, чем все это грозит, но сидеть в камере и не мог – надоело. А с названными работами я был знаком – видел, как белили и красили нашу квартиру наемные маляры. Они работали каждую весну и я активно пытался им помогать, после чего получал головомойку от матери, как в переносном, так и в прямом смысле – она долго терла меня в ванне дегтярным мылом.

– Прекрасно, – оглядел меня и еще одного паренька, который заявил о себе чуть позже, майор. – Ремонтом займемся завтра. А сейчас грузитесь на машину – и на вокзал: надо мои вещи перевезти. Вы – старший, – указал он на меня.

Квартиру майору дали на втором этаже старого купеческого дома. На второй этаж вела винтовая лестница с очень высокими ступеньками. Ребята, изгибаясь, тащили по этой лестнице огромный шкаф, а я на правах старшего шел сзади с маленьким стульчиком в руках и покрикивал:

– Осторожно, осторожно, не спешите.

На одном коварном повороте парень, поддерживающий задний угол шкафа, неловко ступил, выронил ношу, и шкаф угрожающе накренился. Майор внизу вскрикнул. Я чисто механически подставил плечо и, хотя сильно расцарапал щеку, деревянную драгоценность удержал.

Вечером майор вызвал меня в кабинет.

– Я тут ознакомился с вашим делом, – сказал он, предложив сесть. – Вы, и вижу, человек грамотный, старательный. А мне как раз нужен старшина гауптвахты, надежный нужен человек, умелый. Если вы не против; я тут вас пока задержу на месяц-другой, а по том оформлю официально. А вы пока занимайтесь ремонтом: гауптвахта – лицо гарнизона, посмотрите, до чего довели здание, двор. Все отбывающие наказание – в вашем распоряжении. Деньги возьмете в хозчасти, купите краски, олифы. Посмотрите, что на складе есть, со старшинами в частях познакомьтесь, краскопульт ну жен, известь там…

Наступила веселая жизнь. Я по-прежнему жил в камере, но теперь она не закрывалась, в нее внесли кожаный топчан и пару тулупов, заменивших мне матрас и одеяло. Когда нужно было в город, я надевал повязку патрули и бродил, где хотел. Краскопульт, прочую атрибутику я достал легко, я всегда умел достать, а тот, второй парень, оказался действительно специалистом по ремонту, так что он и командовал под моим руководством.

Сокамерникам обижаться не приходилось. Когда начальства не было, все камеры раскрывались настежь, появлялось запрещенное курево, порой, если заводились деньги, – пиво, а то и что-либо покрепче. Перебейнос носился по своим делам, устраивался, знакомился. На губу забегал ненадолго, полностью свалив ее на меня. Доходило до того, что я сам принимал наказанных и определял их в камеры. Доходили слухи, что подполковник тщетно пытается меня с губы вернуть в полк, Но майор эти попытки обрубил с лег костью, и сейчас рассматривается вопрос о переводе меня в гарнизонную службу.

Как-то стоял в туалете, брился. Окликнули. Оборачиваюсь – стоит предо мной генерал. Я даже глаза протер, нет, точно, генерал! Чихнул, а их уже двое. Вроде не пил…

Это потом уже выяснилось, что старый и новый начальники гарнизона явились в вотчину Перебейноса. Во дворе их встретили вельможно развалившиеся на траве арестанты, пускающие по кругу бутылку вермута, с сигаретами в мокрых губах. Когда же они, в поисках старшего, зашли в помещение, то кроме безмолвия распахнутых камер их взглядам предстал некто в тельняшке, бреющийся (что на губе, как и курево, запрещено) в туалете.

– Кто вы такой? – спросил первый генерал.

– Я – спросил его я.

– Вы, вы! – сказал второй генерал. – Кто вы та кой?

– Я старшина. Вернее, арестованный. Отбывал наказание, а стал старшиной. Вот, ремонтом занимаюсь. И я протянул им зачем-то станок, будто именно с по мощью этого бритвенного прибора я и занимался ремонтом.

– Ну, ну… – сказал первый генерал.

– Да! – сказал второй.

Они повернулись и вышли, не добавив ни слова. На встречу им уже бежал Перебейнос, оповещенный кем-то по телефону.

…Когда я вернулся в полк, на проходной меня уже ждал комроты.

– Ну, пойдем, – сказал он кровожадно, – подполковник требует. Подполковник выглядел довольным.

– Поблагодарить тебя хочу, – неожиданно сообщил он мне. – Здорово ты этого майора умыл, будет знать, как со мной связываться.

Я взглянул на расстроенное лицо капитана.

– Что молчишь-то? – продолжал подполковник.

Служить-то как собираешься?

– Как прикажете, – молодцевато гаркнул я.

– Как прикажу. Знаю я вас, интеллигентов. Специальность освоил?

– Он еще не занимался в группе, – вмешался капитан, – он же другим занимался.

– Со специальностью радиста знаком, – сказал я. – Имею второй класс и права водителя профессионала. Изучал в ДОСААФ.

– Вот! – сказал комполка, укоризненно посмотрев на капитана. – Знает специальность, что ж его в полку мариновать? Отправим его на точку, в роту Буйнова, там специалистов нехватка, дежурить на КП некому. А пока дней на семь загони его в посудомойку.

Подполковник был ветераном, – это чувствовалось. Правда он не учел, что небольшая доза гипосульфита, обыкновенного фотографического закрепителя, вызывает понос, а в армии боятся даже намека на дизентерию. Я благополучно отлежался – в санчасти, пока были про ведены все анализы, а потом отбыл в роту Буйнова, базирующуюся в безлюдье уссурийской тайги, так и не повстречавшись с кухонным старшиной. Не надо думать, будто в армии я только хулиганил. Три года тогда служили, призванному летом, пришлось тянуть лямку три года с половиной. Я считался лучшим специалистом части, освоил пять смежных специальностей, имел семь внедренных рацпредложений, первый разряд по стрельбе и самбо, получил медаль за спасение населения во время наводнения в районе Владивостока, а на время учений меня забирали прямо с “губы”, если я там в это время сидел. На командном пункте я самолично смонтированным радиоключом двух сторонней передачи выдавал данные локаторной про водки самолетов противника, минуя длинную цепочку планшетиста, считывающего, записывающего, – прямо с локатора.

А ввязывался я в эти анекдотические истории скорей всего потому, что не понимал, зачем специалиста, работавшего в двухсменку через шесть часов на шесть, занимающегося охраной воздушных границ, то и дело отрывают на какую-то нелепую строевую или политучебу…

Из ступора меня вывела живость донора. Мальчик куда-то спешил. Поезд остановился, мальчик выпрыгнул и прямо к торговкам, знающим потребности призывников.

«Вот самогончик, чистый как слеза, всего по рублю за бутылку», – протягивает тетка мутную жидкость.

«А вот московская, по три пятьдесят (вместо 2-87), берите – последняя».

Гудок, по первым путям несется курьерский, мой мальчик вялый с похмелья неловко отшатывается, спотыкается и рушится головой на тормозную колодку вагона.

Темнота усиливается, звуки исчезают!

Лежу на кровати. Шевелю рукой, все нормально. Я снова хозяин этого тела. Пытаюсь встать, голова начинает кружится. Полежу лучше.

Входит девушка в белом халате. Или молодая женщина, я как-то перестал их четко дифференцировать, все кажется, будто малолеток совращать собираюсь. Это менталитет деда и прадеда так меня смущает. Но сейчас я не дед и уж конечно не прадед, я пацан, которому двадцати нет. И такая реакция на девушек вне нормы.

– Ну что, герой, как себя чувствуешь? – обращается девушка ко мне.

– Голова кружится. А я где?

– Веселый город Биробиджан, где евреев не зовут жидами. Сотрясение мозга, тебе теперь придется своих призывников догонять, отлечишься – сказано зайти в военкомат.

Руковерам никогда не уйти от своей нации, надо было мамину фамилию взять, армянскую. Но тогда не попал бы в Израиль, а помер бы в перестроечной России от рака, в Израиле его удачно залечили. Бесплатно.

Но ежели у меня сотрясение, то с неделю беспокоить не будут. Интересно, чем в этом времени лечат сотрясения и есть ли уже ноотропные препараты. Впрочем, какая разница, главное – я могу все исправить, избежать этой ненужной мне повторно обязанности, Родину я могу и без армии защитить своим знанием будущего.

Все это я обдумал между прочим, а в голове цвела главная идея – ретроградная амнезия! Палочка – выручалочка всех добропорядочных попаданцев. И от армии закошу, и странности мои станут объяснимы.

– Хороший город, а кто я? Я что – еврей?

– Ты солдат-призывник, у тебя сотрясение мозга, – повторила медсестра, – Даже если произошло легкое сотрясение, необходим постельный режим не менее пяти суток. Выпишем, если осложнений нет, примерно на 7-10 день. Однако лечение сотрясения мозга в домашних условиях должно длиться еще некоторое время. В домашних условиях важно как можно больше отдыхать – умственно и физически. Ты где живешь?

– Не помню, извините.

– А что помнишь?

– Что красивым девушкам надо цветы дарить.

– Молодец, но я не о том спрашиваю.

Начавшийся диалог прервал врач. Представился:

– Борис Моисеевич, ваш лечащий врач. Будем лечить, обезболим, успокоим, поможем заснуть. Вы как себя чувствуете?

– Доктор, я не помню как меня зовут.

– Небольшая амнезия, это бывает, вы шибко ударились. Как говорится, проверили на прочность вагон – он оказался крепче вашей головы. Ничего, полежите, отдохнете, все наладится. Наденька, как зовут пациента?

– Руковер Владимир Исаевич, из Сибири, призывник. Мне сопровождающий лейтенант его паспорт отдал и призывное свидетельство, он должен после лечения в военкомат зайти.

– Руковер… А вы, батенька, случаем не сынок Исай Михайловича Руковера, врача?

– Скорей да, чем нет, но не помню. А вот из семьи врачей – таки да. Мне в голову лезут слова о лечении сотрясения: анальгетики, седативные вещества, барбитураты.

– Ну, до барбитуратов дело не дойдет, а вот клофелинчику мы вам уколем, поспите. (Наиболее «популярным» этот препарат был во времена Советского Союза, чаще всего его назначали пациентам с гипертоническим кризом, глаукомой и некоторыми глазными, психическими и неврологическими заболеваниями. Был изобретен в 60-х годах прошлого века, и с этого момента над веществом начали проводить различные исследования и тесты).

– А можно без клофелина?

– И что мы имеем против такого хадаш тоф (нового, хорошего иврит) лекарства?

– То что оно новое.

– Какой осторожный молодой человек. Ладно, уколем морфина. Надеюсь против старинного морфина вы не будете становится в позу?

Доктор ушел, Надя поправила подушку и тоже ушла. Я, стараясь не шевелится и не будить боль, расслабился.

В прошлой жизни я был в этом городе, году где-то в 1968. Ехал в Иркутск, на вокзале в Хабаровске обворовали, заначку не нашли. Решил добрался до Биробиджана, в провинции всяко легче подзаработать или дождаться перевода от родни. У вокзала прильнул к небольшой пивнушке. Пройдя вдоль очереди от ее хвоста до головы, протянул переднему деньги:

– Возьми по две кружки – себе и мне.

Допивая вторую кружку, обратил внимание на своего напарника. Выглядел он вполне прилично – кургузый мужичок в опрятном дешевомкостюме. Он что-то рассказывал мне перед этим, но я плохо его воспринимал.

…брага откипела на балконе, – уловил я конец фразы и переспросил:

– На каком балконе?

– Таки я вам и говорю, что у меня на балконе стоит целый бидон готовой браги.

– А жена? – спросил я невпопад.

– Уже давно в отъезде, у родичей в деревне. А я вот дома. С сыном и дочкой.

– Тогда что же мы тут делаем? – спросил я. С меня пузырь, пить будем водку, а похмеляться брагой!

Дальше было все проще. У работника обувной фабрики, Льва Моисеевича, оказалась небогатая трехкомнатная квартира в окраинном микрорайоне, и жилище это, как мне показалось, дышало пьяным гостеприимством. С четырнадцатилетним сыном и двадцатилетней дочкой я быстро нашел общий язык – ребята, похоже, привыкли к безденежным алкашам – отцовским корешам, и на меня смотрели, как на богатого родственника.

Дочку Льва Моисеевича по-мальчишески звали Сашей. Она и выглядела, как мальчишка – невысокая, тоненькая, с едва обозначившейся грудью и курносым веснушчатым лицом. Еврейское происхождение проявлялось в ней только, пожалуй, жадностью. Я видел, каким взглядом она проводила мелочь, которую я дал пацану на мороженное. Мальчишка Беня был, наоборот, ярко выраженным андом внешне, но отличался бесшабашной душой руского.

Сразу же после еды и выпивки я сослался на усталость. Хозяин отключился еще раньше – обилие водки оказалось ему явно не по силам. Мне выделили маленькую комнатку, в которой жила бабушка. Но она сейчас тоже была в деревне. Я подождал, пока Саша застелет тахту, поблагодарил ее и закрыл за чадами дверь. Голова болела, день был суматошным…

Разбудило меня чье-то прикосновение. Комната освещалась хилым светом от уличного фонаря. Лев Моисеевич стоял рядом в одних трусах, белея в сером полумраке тощими волосатыми ногами, звал опохмеляться. Вставать не хотелось. Я буркнул “нет”, повернулся на бок и попытался заснуть. Не тут-то было. Я слышал, как звенел хозяин стаканом, как он булькал и гыкал, заглатывая брагу. Затем он прошлепал в комнату, осторожно тронул мое плечо. Я притворился спящим. Моисеич бесцеремонно залез под одеяло и прижался ко мне тощей задницей.

“Hy и ну! – подумал я. – Мало того, что этот еврей – пьяница, так он еще и гомик. Интересно, кто же ему с детьми помог? Или он бисексуальная тварь?”

Я пробормотал какую-то несуразицу, симулируя глубокий сон, повернулся на другой бок, но хозяин не унимался, настойчиво шаря лапами по моим трусам. При шлось предпринять крутые меры:

– Слушай, давай спать! – резко сказал я, приподнявшись и не очень деликатно спихнув хозяина с тахты. – У меня был страшно перегруженный день, и я очень устал. Но завтра я тебя точно отоварю… Моисеич засмущался, забормотал что-то, пятясь, покинул комнату. А через несколько секунд я снова услышал перестук утвари на кухне, перезвон стакана и бутылки – Моисеич опять опохмелялся…

Дальше не интересно. Отправил телеграмму, перекантовался у старого пидора еще сутки, получил от брата перевод и усвистал домой. Осталось впечатление от города, как места чистого, уютного, деликатного.

И вот бес по имени я – сам, только маленький занес меня снова в Еврейскую автономную. Как забавно Фортуна кидает кости, как затейливо Мойры выплетают судьбу попаданца. Надо срочно избавится от этого маленького поганца, что уже один раз испортил нашу жизнь и старается это повторить. Все, что я с таким трудом выстраиваю, он рушит одним стаканом водки. Впрочем, не знаю чем он на сей раз порушил. Ну с институтом – это ясно, он не владеет языками. Но как он в Армию угодил:!

Вернусь в Иркутск – разберусь. Если вернусь! Кстати, какое нынче тысячелетие на дворе.

Привстал, глянуть в окошко, опять закружилась голова и вытошнило прямо на пол. Вошла пожилая нянечка и отругала меня за грязь.

– Вон, под кроватью – утка. Вытащил, поблевал, поставил на место. Больной – не больной, всякий может. Ты тут сереешь, а мне убирай!

– Пошла вон, сука старая! – слабым голосом выругался я. – Тебя, падла помоечная, не понятно что ли, что я не смог дотянуться, голова кружится. Если работать не хочешь, увольняйся!

Бабка явно растерялась. Привыкла к безропотности советско-еврейского лежащего континента, а тут такой отпор. Молча притабанила ведро с тряпкой, совок, вытерла, убрала. Проворчала:

– Ужинать будешь?

– Нет, кусок в глотку не лезет, мутит. Не видишь, что ли!

– Ладно, сестру позову. Она даст лекарство какое. Развоевался! Я же не со зла. Помахай тут веником да тряпкой…

– Вот до воинской части доберусь – намахаюсь. Тебе столько полов и не снилось, сколько салагам мыть приходится.

– Призывник, что ли. Бедный, где тебя так угораздило…

И непонятно, где меня угораздило в призывники или башкой ушибиться. Или это одно и то же и мистически связанно. Что – русские женщины, что – еврейские: отходчивы и жалостливы.

Явилась дежурная сестричка. Предложила на выбор – потерпеть или укол с морфием. Уже был такой, приятно конечно, словно на волнах довольства и разслабухе качаешься, но не подсесть бы. Мой организм, похоже, большой любитель эйфории на халяву.

– Соли просто дайте, соль от тошноты помогает. И пить поставьте на стул рядом, при сотрясениях и рвоте больше пить надо, чтоб обезвоживания избежать.

– Фельдшер, что ли?

– Нет, призывник. Скажите, сестренка, какое у нас тысячелетие на дворе?

– А, призывник. Говорили, слышала. Это который память потерял. Ты че узнать то хочешь, ма роце (что хочешь, иврит).

– Время года хочу узнать, нахон (понятно, иврит). А так у меня все о-кей, бесседер (хорошо).

– Медабер иврит (ты говоришь на иврите)?

– Кцат – ктана (чуть, мало, вирит).

– Осень нынче у нас, осень. А время – вечер. Ужинать больные кончают. Будешь ужинать?

О времена, о нравы. Как тут все замедленно!

– Оставь меня, дщерь Сиона.

Буду лежать и самокопаться, надобно разыскать в голове убежище этого мелкого пакостника, иначе он мне нормально жить не даст.

– Ваш папенька был пророк, – говорит Борис Моисеевич, – он научил вас ивриту. Весь Израиль говорит на иврите, у нас говорят на идишь. Кто хочет уехать на историческую родину, тайком учат иврит. В Иерусалиме не нужен идишь, в Иерусалиме зай азой гут (будьте так добры, идиш) говорить на иврите.

– Мне, наверное, в военкомат надо, – говорю я.

– Вы еще слабый, пойдете позже. Я напишу вам такую справку, и вы таки не будете служить в армии в этом году. После такой травмы никак не надо сразу нагрузки службы в армии. Нет, советская армия – хорошая армия, но сыну такого папы, пусть земля ему будет пухом, и после такой травмы никак неместно идти на службу. К тому же у вас ретроградная амнизия. Я дам вам еще справку для вашего института, она поможет вам востановится. Глупо бросать учебу и идти служить.

Золотой человек Борис Моисеевич! Я ему все свои горести поведал, и про то как из вуза отчислили.

Еще он по телефону с мамой созвонился, поведал все мои несчастья, вплоть до потери памяти. Мама выслала на его имя 200 рублей и теперь доктор выдает их мне по чуть чуть, спрашивая:

– Вы не будете пить, Владимир? Вам нельззя пить, вы знаете об этом!

– Борис Моисеевич, я пойду – погуляю, можно?

– Только неспешно, приставным шагом, топ и топ. И не ввязывайтесь в каких то неприятностей, ваша мама сказала как вы любите разных неприятностей. – Вот вам целых три рубля, купите себе пирожное, вам сейчас полезно сладкое.

Да уж, глюкоза при травмах головы рекомендуется, для миокарда полезно. Но что-то у меня повышенный интерес к медицине и воспоминания как-то медицински организованы. Впрочем, всю прошлую жизнь меня глубоко интересовали три вещи, три темы: педагогика (парадоксальная), медицина (не стандартная) и кинология (я был автором СОРОКА книг о собаководстве. Похоже, не совсем путо прожил ту жизнь, хотя и недоволен ею.

Я думаю и иду, как доктор советовал – топ и топ и ещё раз топ. Не приставным, естественно, шагом (я так ходил, помнится, после инфаркта), но достаочно неспешно. Топ и топ.

Забавно было с этим инфарктом в период «перестройки» и полного обнищания госструктур и народа. В больнице города Вязьма, куда меня занесли зеленый змий и шило в афедроне, были один аппарат для измерения кровяного давления на всех, стеклянные шприцы и почти полное отсутсвие лекарств для кардиобольных. Благо у меня в кармане нашелся полтинник бакинских, его по тем временам хватило и на лекарство, и на отдельную палату. А потом дали телеграмму, прилетела верная подруга Света… и дел пошло. Вот перед выпиской и приказали ходить приставным шагом.

Но я топаю вполне конкретно, я на кладбище топаю.

По Советскому проспекту мимо мяскомбината и на небольшую горку, и вот оно, родимое. С некоторых пор я полюбил старые кладбища, там всегда есть с кем поговорить и народ там, растаявший в земле и не потерявший энергии, весьма интересный. И материально не обремененный, не жадный.

Как писал незабвенный Михаил Ножкин, он еще жив, наверное, где-то за восемьдесят ему в той, будущей реальности..

Осип Мандельштам в своей «Египетской марке» сравнил память с больной девушкой-еврейкой, убегающей ночью тайком от родителей на Николаевский вокзал: не увезёт ли кто?

Здесь было так тихо, как бывает только в местах вечного упокоения. Выделил могилу Боруха Миневича (1883–1942), она заброшена, засыпана прошлогодним дубовым листом.

Сел, откинулся к памятнику, несмотря на теплый полушубок (доктор поделился) камень начал высасывать тепло из спины. В этом регионе зимы не такие свирепые, как в Иркутске, близость реки Амур, концетрация тепла Уссурийской тайгой, но подмораживает.

Вдруг камень резко потеплел.

«Это ктой-то тут маланские мансы. (выкрутасы) строить, маэстро, жмите аккорд».

«О, ви веселый человек, – сказал я, – не сойти мине с этого места, ми договоримся».

«Не делайте мне смешно, молодой человек, шоб меня покрасили! Ви делаете меня смеяться».

«Чтобы ви мне были здоровы, уважаемый Борух Миневич, сейчас 1961 год и я всё понимаю, но не до такой же степени!»

Наш увлекательный диалог продолжался довольно долго. Соскучился дед по новостям. Наконец я сказал:

«Дайте людям таки сделать мнения! Шо вы такое знаете, чего я вам ещё не рассказал?»

«Денег хочешь, – тускло сказал покойник, – мы тут все чуем, не омманешь. Я всё понимаю, но не до такой же степени!»

«Шоб вы так жили, как вы прибедняетесь!» – среагировал я.

Дед расмеялся.

«Бойкий! Не вешайте своё бельё над мой бульон! Хорошо забыть, чтобы сильно вспомнить. Ладно, в могиле Рейдбаума найдешь золотишка чуток. Немного, но лучше песок на зубах, чем иней на яйцах».

«Извиняйте прямо среди здесь, – сказал я благодарно, – угомоните свои таланты и не портите мне воспитание! Я еще приду».

«Ви делаете меня смеяться», – донеслось чуть слышно.

Ойнбиндер Иван Абрамович – жирная тварь, развалившаяся в кресле биробиджанского военкомата. Мать его хохлушка, отец его еврей, что не мешает подполковнику быть ярым антисемитом. На этом я его и отымею в Горкоме КПСС. И доктор меня поддержит.

– Как он сказал? – спрашивает Борис Моисеевич. – Так и сказал, дезертируешь, жиденок? И меня пархатым назвал? Доходили до меня слухи, будто Иван Абрамович ведет себя не вполне… Будем лечить. Я все-таки заведующий отделением и член горсовета. Нынче идем в горком, ко второму.

И мы идем к тому, с кем не поспоришь – к партийному босу. Это лишь на словах, партия в это время имела идеологическую и совещательную роль, а на деле та же милиция, которая партии не подчиняется, при окрике партийного боса сразу делала в штаны.

Я волнуюсь. Еще бы я не волновался. Военный комиссар майор Иван Абрамович Ойнбиндер заявил мне, что дезертиров он в военное время расстреливал. Он сказал, что подозревает еврейский сговор врача с допризывником в целях уклонения последнего от службы в рядах Советской Доблестной Армии. Он добавил, что соберет специальную медицинскую комиссию, чтоб выяснить мое физическое и умственное состояние, и какое-то докторишка не будет диктовать ему кого из допризывников отпускать и куда!

И я в горкоме с чистой совестью добавлю в пересказ данной филиппики несколько оскорбительных антисемитских терминов. Не понравился мне этот жирный «хозяин судеб мальчишеских». Военком должен быт человеком порядочным и чтоб выглядел по-военному, а не купцом в поместье барском. Вот, так и скажу, про барство – коммунисты этого не любят. И еще намекну, что буду писать в газету, в Красную звезду или в Суворовский натиск. Надо только узнать, существуют ли эти газеты из моей памяти. Газет и журналистов в это время все боятся, помню точно. Сам таким был. Вон как изменилось отношение ко мне в армии, когда газетные публикации появились.

Зашли в здание горкома. Доктор предъявил милиционеру перед лестницей партийный билет, на меня сказал: комсомолец, со мной. На первый этаж, оказывается, вход свободный к инспекторам и всяким там третьим и прочим секретарям. А выше, где вторые – через мента. Как так получилось, что в стране победившего чего-то там пришли к власти СЕКРЕТАРИ!

Эй, оборвал себя, не ко времени о политике задумался, надо корчить обиженного еврейчика, такого умненького мальчика со скрипочкой и в очечках. Которого злой хохол обидел.

Второй секретарь был чистокровным аидом и за что-то недолюбливал военкома. Дело выгорело. Я получил обещание индульгенции от военкомата. Потом меня выставили в коридор. Ну а потом, доктор, выйдя из кабинета с довольным лицом, повел меня в столовую.

– Всегда, когда бываю в горкоме, захожу перекусить, – сказал он, – у очень вкусно тут готовят бефстроганов.

Кормили действительно вкусно. Ручной лепки пельмешки с двумя сортами мяса, бефстроганов с темной подливкой и жаренной картошкой, компот из сухофруктов. На столах хлеб, горчица, хрен. И за все это великолепие 78 копеек. Хочу работать в горкоме!

Зашли на вокзал, доктор купил билеты на послезавтра. Завтра должны быть готовы ВСЕ бумаги: медицинское заключение, отсрочка от призыва на год, письмо представителей общественности в институт с просьбой помиловать непутевого отрока. Плотно за меня взялся Борис Моисеевич по просьбе моей матери. Как бы он не намылился меня в Иркутск сопровождать и с мамой знакомиться!

Но у меня вечером еще визит на кладбище, золотые монеты жгут воображение. Сестрице Наде я не стал (не решился) рассказывать об ограблении могил, так что в одиночку придется сражаться с грунтом. Из щедрой трешки полтора рубля истратил на коротенькую, типа саперной, лопатку. Авось справлюсь и как все же тут все дешево. Вот лопатка: металл, рукоятка выточена из какого-то прочного дерева, все скреплено надежно – рабочий инструмент. И стоит всего один рубль пятьдесят четыре копейки. Сегодня столько стоит, завтра столько же стоит и через десять лет будет столько стоить.

И вот уже вечер. Кто куда, а я в сберкасс… нет, лозунгсоветскойрекламы про сберегательные учреждения для наших денег тут неуместен. Кто куда, а я неугомонно топаю на кладбище. Мимо мясокомбината, по Советской, вот тут обойти нехорошую подворотню, дальше по подлеску и высокой траве и по тропиночке к знакомой могилке, а от нее левее к такой же заброшенной.

Эти строки напишу после смерти мамы. Братья не стали собирать деньги на достойный памятник, а я тогда был нищь, как все ЧЕСТНЫЕ поэты того времени.

«Господин Рейдбаум, позвольте вас потревожить. Меня послал ваш достойный сосед Борух Миневич», – шепчу в собственной голове беззвучно.

Отклик возникает спустя пару минут безмолвия:

«Ви делаете меня смеяться. Борух никогда не был достойным, я очень горько плачу, имея такого соседа. За деньгами пришел, млодой человек? Лови ушами моих слов. Одень глаза на морду и копай чуток справа от креста, моя благоверная дура прятала, да не достала, так и померла без золотых червонцев, шанец не удержала. Зайди потом в синагогу, пусть помянут».

«Спасибо конечно, – я решил сегодня не коверкать речь, подстраиваясь, – но где я тут синагогу найду»?

«Тут не найдешь, – ответил Рейдбаум, тоже без сленга, – потом, когда на историческую родину уедешь. Иди, ты меня устал уже».

Я выкопал горстку тяжелых монет, связал их в тряпицу платка и отошел к покосившейся лавочке по каким-то скучным деревом. В тишине пострескивали от вечернего мороза кресты со звездами (на еврейском кладбище и со звездами!).

28 апреля 2000 года рано утром, после того, как поезд”Янтарь” ночью переехал женщину, о чем я еще не знал, когда написал (напишу) стихотворение про кладбище:

Уже по дороге, когда я, сжимаясь от человеческих звуков и тиская в паху подвязанный мешочек с царскими червонцами, пробирался к дому доктора, мне стало ясно, что духи умерших предвидят будущее. Какая-то странная энергетика сохраняет информационный сгусток истлевшего мозга, существование этих сгустков мне не понятно, причина общения не ясна. Они одновременно присутствуют как бы в нескольких мест: в информационном поле планеты (вроде памятной биосферы Вернадского[49]) и в местах захоронения. Но как тогда быть с душами сожженных? Ладно, мне еще жизни лет пятьдесят по старым меркам отпущено, успею разобраться.

Это не Гиясаддин Абу-ль-Фатх Омар ибн Ибрахим аль-Хайям Нишапури – персидский поэт, философ, математик, астроном. Это, увы, я – не проявивший себя в новой жизни ничем, кроме ограбления могил, но усиленно залравший нос по поводу опыта прошлой жизни. Только в этой реальности сей опыт не слишком-то помогает, и скорей в чем-то даже мешает!

Поезд выпустил пары… вернее паровоз их выпустил. А в дороге сажа от различный паровозов обильно оседала на вагонах, по этой причине окна тут летом не открывают. Кондиционеры тоже еще не придумали. Так что, на паровозной тяге пока живем, хотя через Иркутск и по Байкалу идет знаменитый транссиб и тут тепловозы и электровозы появятся скоро.

Транссиб соединяет Европейскую часть, Урал, Сибирь и Дальний Восток России, российские западные, северные и южные порты, а также железнодорожные выходы в Европу с тихоокеанскими портами и железнодорожными выходами в Азию.

Начальный пункт – станция Москва-Пассажирская-Ярославская. Конечный пункт – станция Владивосток. Время в пути на скором поезде составляет около 6 суток, на простом – семь-восемь. Я как-то в прошлой жизни на спор проехал в поезде этим маршрутом без билетов и без денег и вышел во Владике с деньгами и вполне сытый.

Знакомый до печенок иркутский вокзал. Тут и на электрички всегда, чтоб в лес да по гостям, по дачам. Тут и в Москву или наоборот – в Хабаровск, всё тут. И ресторан пока еще классный, работает с восьми утра (все остальные с двенадцати, а в аэропорту круглосуточно).

Трамвайная остановка прямо напротив входа-выхода вокзала. Вхожу, покупаю у кондукторши тоненький листочек билета, сажусь на гладкое деревянное сидение (до пластика еще много лет), поднимаю забытую кем-то газету. «Пустые гладкие трамваи Им подают свои скамейки. Герои входят, покупают Билетов хрупкие дощечки, Сидят и держат их перед собой, Не увлекаясь быстрою ездой»[51]. Да, помню я эти дощечки, где-то в году 1955 такие были.

Раскручивается трамвайная дорога, грмят рельсы при въезде на мост, длина которого больше километра. Едем неспешно. Просматриваю газету.

*28 октября 1961 года пущен первый агрегат Братской ГЭС. Воды Ангары привели в движение самый мощный в то время гидроагрегат в мире.

*Лучшим подарком к празднику стал «Новогодний вальс» композитора Ю. Слонова и поэта В. Малкова в исполнении одного из самых популярных и любимых оперных певцов Советского Союза Георга Отса.

*Президиум Верховного Совета СССР принял указ «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни». В соответствии с этим указом, в Уголовный кодекс внесена статья 209. Лица, не работавшие в течение четырех месяцев в году, подлежат уголовной ответственности.

Хороший указ, так надоели, выползающие со всех щеле паразиты, стоило только пошатнуться законной власти. Но это еще не скоро будет.

Трамвай свернул на Марата, на повороте выпрыгиваю (просто выхожу из едва ползущего вагона), иду домой. Как привык в Биробиджане иду, топ да топ по дорожке. Однако скользко, не шибко тут потопаешь. В детстве у каждого мальчишки за валенком или за поясом был конек «плюшка», сплющенный молотком конек с загнутым носом «снегурочка» («канадки» скоростные с острым носом не подходили). К этому изгибу конька привязывалась бечева и мы имели первый в мире зимний скейтборд. «Плюшкой» можно было драться, на «плюшке», как на самокате, можно было развивать неплохую скорость по твердому насту, стоя на плюшке лихо было зацепиться крюком за грузовик и мчать по снежной мостовой.

Ну вот и дверь парадная гремит, здоровенные пружины поставили, чтоб жильцы недолго впускали холод в подъезд. Иду на третий этаж, медленно иду. Даже странно, я восьмидесятилетний дед боюсь предстать перед мамой, которая в данный момент моложе меня на пятнадцать лет.

Что же натворил мой ранний антипод. И не получается ли, что с моим появлением (возвратом) официальный носитель этого тела ведет себя все хуже и хуже. Закон равновесия для одного тела с двумя сознаниями. Как все это сложно!

– Приехал, – встречает меня мама, – и не боишься, что посадят. Отслужил бы армию и все б забылось. А теперь!

– Ты о чем, мама?

Оказывается, мой ранний вариант не только запросил учебу, пьянствовал и таскал их дома деньги, но и торговал пистолетами в компании с милиционером и какими-то оболтусами. И, будучи растяпой, попытался впарить пистолет осведомителю КГБ.

В итоге мама вынуждена была перетерпеть обыск (как сказал брат – символический) и собирать передачки в тюрьму, где мой реципиент провел два месяца. Потом комитетчики передали расследованное дела в милицию и следователь намекнул, что ежели парень успеет смыться в армию осенним призывом, то обвинение спустят на тормозах. А тут я настроился вернуться…

– Посадят, дурака, и правильно, сколько терпеть его пьянки, – сказала мама, подразумевая «как жаль, что сын оболтус, но выручать надо. – Это же неслух непослушный, по которому тюрьма с рождения плачет. Нет, это не мой сын, тебя подменили в роддоме, я давно это подозревала, ты от какой-то цыганки родился.

Мама часто в горячем армянском гневе высказывала гипотезу о подмене ребенка в роддоме. И при всем этом она рожала и меня, и братьев по-старинке, как это было принято у врачей в те времена, дома, в собственной кровати. И рожала легко. Мама была невысокая, с широким тазом и крпуными грудями – настоящая женщина.

– Подумать только, – продолжила она, – из-за какого-то шмакозявки весь дом год на ушах стоит, дети не высыпаются, на работу усталые ходят. За что мне такая напасть! Хорошо уж, что отец этого срама не видит, сюсюкался с этим маленьким эгоистом, вот теперь и получился большой негодник…

Выплеснув страх и боль за сына, мама села и сказала:

– Что делать будем. Может его в Москву к Коле отправить?

Коля – мамин брат работал чиновником средней руки в столице. Второй брат Федя жил где-то на Сахалине и вроде как ходил моряком на торговом судне. Я видел его всего раз, он проездом в Москву заскочил – круглый, веселый, привез мне игрушечную двустволку с коробочкой бумажных пистонов. А мне к тому возрасту уже подарил одностволку шестнадцатого колибра… Сибирь, они и заезжих молодцев перекраивает под тайгу.

Перекраивала. Нет в новом веке в Иркутской области свободной охоты, рыба в Ангаре повывелась, а в Байкале её старательно выводят местные и китайские бракньеры. Я в той, прожитой жизни был на детской родине в 2001 году. Железные двери на подъездах, орды оборванных беспризорников у магазинов и на вокзале, множество китайцев на сверкающих иномарках, равно и за прилавками многочисленных торговых точек. Даже баргузинский соболь превратился в экзотику, а последние представители байкальского омуля шепчут поминальные молитвы над собратьями!

– Мама, твердо сказал я, – я очень благодарен за заботу, прости за волнение, которое причинил. Но у меня есть справка о травме и о ретроградной амнезии. Что-то помню, что-то не помню. О тюрьме и пистолетах, хоть убей – не помню. Как меня такого выводить на суд… Кстати, суд то был?

– Да вроде заглохло дело как-то. И чего там судить за старые железяки, которым на барахолке только по трешке валяться.

Да, отношение к трофейному оружию и в шестидесятых у нас в провинции было небрежное.

А я еще помню, как в пятидесятых действительно можно было купить шпалер с маслятами за пару бутылок беленькой. Много трофейного оружия навезли славные воины из Сибири. Тут и так его хватало, раньше в Иркутске чуть ли не каждый второй баловался охотой и другим таежным промыслом. Помню, как инвалиды на самодельных дощечках с колесами из подшипников (такие уж послевоенные инвалидные коляски) давали пацану горсть мелочи и посылали за гомырой, которая продавалась в керосиновых лавках.

– Пацан, сходи, купи мне коньяк с двумя костями, а на сдачу – себе, что хочешь, – говорили они.

Коньяком называлась гомыра, денатурированный спирт, который продавался в керосиновых лавках для примусов и стоил 18 рублей (1-80 после реформы). На бутылках с гомырой изображали череп с костями, как на электробудках. Его покупали те, у кого были не керогазы, а примусы, а некоторые мужики предпочитали денатурат сучку – водке за 23 рубля 50 копеек (до реформы). У меня дома для доктора Дубовика покупали водку столичную, за тридцать рублей семьдесят копеек, это считалось дорого.

– Лялька, не гони волну. Схожу я в милицию, побалакаю, справки покажу. И для института есть у меня ходатайство общественности больницы № 2 города Биробиджана. Просят меня, как пострадавшего и потерявшего частично память, восстановить на курсе с доздачей пропущенного, естественно. Горком подписал.

– Не фига себе, – сказал брат растеряно, – съездил себе в армию!

В милиции следователь оказался противным человеком. Раньше у меня с Кировским РОВД никаких противоречий не было, напротив – мы тут дружинили раз в месяц, ходили с красными повязками по району, шпану шугали. Да и участковый был фронтовиком, понимающий старшина. Разберется, пожурит отечески и все.

И вот сидит такой чиновник средних лет и думает: я тебя, профессорского сыночка, или посажу, или на деньги обую. Буквально на роже у него это написано.

В одном следак ошибся, он про попаданцев не был осведомлен. Он думал, что имеет дело с книжным юношей и богатой семьи, который побежит к маме, а та уж смекнет про барашка в бумажке. Но тертый-жеваный старичок в теле юнца решил иначе и пошагал прямо на улицу Литвинова, в КГБ.

Приняли тепло, в этом Комитете всегда посетителей встречали хорошо. Я признаться эту организацию всегда уважал и до сих пор уважаю. Образованные, корректные сотрудники, высокие профессионалы. В большинстве.

Я специально напомнил о своем грехе с пистолетами, добавил:

– Вот я учусь иностранным языкам. Уже знаю три, но еще намерен выучить арабский. Думаю, что государственной безопасности полезно иметь лояльного полиглота, мало ли как сложится его жизнь и чем он окажется полезен родному государству.

То есть, конкретно предложил себя в сексоты.

Но заключать со мной сделку оперативник не захотел. Правда, следаком продажным заинтересовались. Назавтра явились, обвешали маму аппаратурой, деньги дали особым образом обработанные и поймали хитрожопого на взятке[52]. Должным образом задукоментировали, следака – в КПЗ, дело – в прокуратуру, меня с мамой – домой. Поблагодарили за бдительность, довезли до подъезда.

В институте тоже удалось восстановится. С доздачей хвостов. Так что, сижу под маминым крылом, зубрю. Дачу мою, как выяснилось, мой адепт промотал, выгнал его оттуда хозяин, специально приезжал по ябедам соседей. Где и с кем еще юнец испортил отношения пока не знаю. Зубрю, нос за двери не кажу. Даже на кладбище поболтать с духами не езжу.

Нет, вру – один раз съездил, но не на действующее, а там где парк на могилах разбили, центральный. Иерусалимское называлось, но никакого отношение именно к евреям не имело, там разные люди покоятся.

Так попался мне там такой маразматик, видимо охотник бывший, представился Савельичем и заныл, заныл без знаков препинания, то бишь, без пауз, а также без интонационных нюансов… И самое обидное, что уйдешь от могилы, а он все равно в голове, и нудит. Километра два нудел, потом отстал:

”… Я его держу, а он плачет, ну знаешь, как ребенок. А мать вокруг ходит. Я стреляю, а темно уже, и все мимо. Потом, вроде, попал. Ему лапки передние связал, он прыгает, как лошадь. Искал, искал ее – нету. А он отпрыгал за кустик, другой и заснул. Я ищу – не ту. Думаю: вот, мать упустил и теленка. А он лежит за кустиком, спит. Я его взял, он мордой тычется, пищит. Я его ножом в загривок ткнул. А живучий! Подвесил на дерево и шкурку чулком снял, как у белки.

Вышло на полторы шапки, хороший такой пыжик, на животе шерстка нежная, редкая, а на спине – хорошая. А мать утром нашли с ребятами в воде. Я ей в голову попал, сбоку так глаз вырвало и пробило голову. Мы там ее и бросили, в воде, – уже затухла. Через месяц шел, смотрю – на суше одни кости. Это медведи вытащили на берег и поели. Геологу сказал: ты привези мне две бутылки коньяка и помидор. Шкуру эту вывернул на рогатульку, ножки где – надрезал и палочки вставил, распорки. Когда подсохла, ноздря прямо полосами отрывалась. Сухая стала, белая. Я ее еще помял. Хорошая такая, на животе реденькая, а на спинке хорошая. А он, гад, одну бутылку привез, а помидор не привез”.

Здорово энергию оттягивают такие покойники-вампиры. Если кто-то обрел способность разговаривать с ними, помните – можно и помереть, если такой «Савельич» присосется.

Я даже золотые червонцы не спешил реализовывать, хотя знал пару надежных стоматологов, которые купили бы его. Затаился. Не то что напугался, просто жалко новую, вторую жизнь расходовать на зону и тюрьмы. В прошлом две ходки (два срока заключения) отбыл – и хватит.

Новый год встречал с семьей. Наши отношения устаканились, чему немало способствовала амнезия, подтвержденная справкой. Более того, прошел через двор в папину бывшую клинику, там командовал его ученик Мищарин[53], вылущил мендалины за пять минут. И домой пошел – легкая операция.

Надеюсь, что ангины меня больше мучить не будут.

Новый год встречали радостно. Я очень ждал этого праздника, готовился к нему.

В детстве Новый год был лучше даже Дня рождения. Маленьким я очень любил праздники. Потому что в праздники к его родителям приходили гости. И среди них семья Семенченко, отец которых работал где-то в совнаркоме, аего дочка Наташа была на год меня старше.

Естественно, что праздники нравились мне еще и праздничным ужином. Сперва стол покрывали белой праздничной скатертью, потом на скатерть ставили приборы и начинали выкладывать закуски. В круглых тарелках лежали тоненькие кружочки колбас, ветчины, буженины, в продолговатых тарелочках нежились в масле шпроты и сардины. В глубоких мисках горбились разнообразные салаты. Еще были тарелочки с огурчиками, грибами, помидорами. Между ними выстраивались бутылки с вином, водкой и коньяком. Женщины пили вино, а папа и Семенченко-отец пили коньяк. Семенченко мама всегда говорила Семенченко-отцу, чтоб он не пил каждую рюмку до конца, “не на поминках”, мол. Но он кивал ей: “да, милочка”, - и все равно пил до конца.

Вино или шампанское наливали и детям – мне и Наташе. Чуть-чуть, на донышко. И тогда мы чокались вместе со взрослыми. Бокалы звенели, как хрустальные колокольчики.

Потом закуски убирали, мама торжественно вносила горячее. Иногда это был гусь, иногда – индейка, иногда – жареное мясо с картошкой и зеленым горшком. Мясо бывало зажарено куском и я никак не мог научиться отрезать от этого куска маленькие кусочки тупым столовым ножом. И удивлялся, как это получается у взрослых.

После горячего взрослые вставали из-за стола, мужчины уходили курить на балкон, а женщины шли с мамой на кухню. Я же с Наташей шел в папин кабинет, где мы возились, как плюшевые медвежата. Наташка была сильная девочка, иногда она ухитрялась повалить меня и сесть верхом. Мне не было обидно проигрывать, все же Наташка была выше ростом, девочки всегда растут быстрей мальчиков.

Потом из столовой слышались звоны чайного сервиза, все вновь собирались за столом, и мама вносила блюдо с тортом.

Мама обычно пекла один из трех тортов: наполеон, безе или шоколадный. Наполеон мне не нравился, что вкусного в слоеном пирожном с белым кремом, пускай даже это пирожное огромное и круглое. Безе мне тоже не нравился, я не понимал вкуса сахарных яичных белков, из которых делалась большая часть торта. Зато шоколадный торт я до сих пор обожаю. В мамином исполнении это был толстенный торт из нежного бисквита (мука с примесью манной крупы), с тройным слоем крема, а поверх торта лежали неровные куски шоколада.

Никогда в жизни после смерти мамы мне не довелось есть такой торт. И рецепт частично утерян. Все подражания были жалкими и не такими вкусными.

После чая взрослые начинали прощаться, собираясь уходить. Прощанье обычно затягивалось минут на тридцать, Мы с Наташей вполне могли еще поиграть. Возиться после такой сытной еды не хотелось, обычно мы тушили свет и рассказывали друг другу страшные истории, держась за руки, чтоб не так было страшно.

Однажды после чая мы с Наташей как обычно потушили свет, Я начал рассказ, я давно приготовил эту историю, услышанную во дворе, и все ждал праздника, чтоб рассказать. Неожиданно свет загорелся, в дверях стоял Наташин папа. Он строгим голосом приказал девочке идти одеваться, так как они уже уходят, а когда Наташа проходила мимо него, неожиданно ударил ее рукой по левой щеке.

Я обомлел и весь съежился. Наташа молча проскользнула мимо отца, пошла в прихожую, натянула пальто, обернула воротник шарфом, смахнула этим же шарфом слезы.

А я – помню четко до сих пор – сидел в комнате и не мог выйти к гостям попрощаться. У меня наворачивались слезы и я сглатывал какой-то комок в горле, который никак не сглатывался. А левая щека у меня покраснела и горела, будто ее прижгли раскаленным утюгом.

Я никому не рассказал об этом случае. Когда мама спросила, “что он тут сидит, накуксившись?”, сказал, что болит живот.

Это случилось, когда я был маленький, он тогда учился в первом классе. Единственное, что он мог – стараться не вспоминать об этом случае. Потому что, когда вспоминал, начинала гореть левая щека, как ошпаренная.

До сих пор!

Эта девочка умерла молодой. От цирроза печени. Но в этой реальности она еще жива и, возможно, придет с этими Семенченками. Кажется, мое общение с мертвыми на кладбище мало отличается от общения с живыми, которые уже умерли в первой моей жизни. И кажется, что моя психика потихоньку натягивается струной и как бы не лопнула, разнося в клочья игровую реальность второй жизни.

Стихи соответственно настроению. Не для публикации в этом времени. Это бессилие меня терзает.

И как тут не старайся, спасти рабочих от расстрела я не смогу. Ребятишкам могу покричать, чтоб слезали с дерева, но они вряд ли слезут, кто я для них. И поехать туда стать авторитетным для жителей южного города не смогу, там люди с другим менталитетом, с другими идеалами. Будь моложе, попробовал бы, ринулся, сломя голову, и набил шишек или подсел за политику лет так на …дцать. Я нынешний умудрен и глупости совершать не стану.

А стихи нынче нужны соразмерные эпохе. Конечно, будь я гениальным поэтом – тогда писал бы, невзирая на время Но я не гений, а просто грамотный и умелый писатель, умеющий так же красиво рифмовать свои чувства. Для известности и построения карьеры буду рифмовать сообразно требованиям партии и комсомола. И пионерии, естественно.

Не получается экспромтом патриотическое дерьмо ваять, смех разбирает. Патриотизм – последнее прибежище негодяя[54]. А для меня с такими виршами – прямая дорога в зековский ад.

А мне надобно кресло высокое занять в престольном граде, дабы хоть как-то повлиять на течение времени и судеб. Чтоб со мной считались и чтоб ко мне прислушивались.

Иначе зачем судьба подарила мне второе существование!

И я просто обязан спасти людей от новочеркасской драмы.

Ну хотя бы ребятишек!

…Вот такими горестными мыслями был я до весны 1962 года обуян. И скорбел, и кулаки кусал, а вот напиться не смел – вдруг мелкий алкаш опять сместит меня от управления телом.

Грустил и делал что надо. Подогнал хвосты в институте и так разошелся, что и за третий курс все поздавал. Опомнился и оформил экстернат. И со следующего учебного года, осенью пойду уже с четвертым, последним курсом на лекции. Потом трехмесячные военные сборы, офицерское звание и направление на работу. Чаще – учителем, реже – на солидную должность.

Ходил несколько раз на кладбища, на все три. Половина собеседников напрочь рехнутая. Один сообщил:

«Где-то в пространстве стоит алмазная скала. Гигантская. Невозможно описать, какая большая. Раз в тысячелетие прилетает на скалу ворон и точит об нее свой клюв. Когда он сотрет клювом всю скалу – пройдет одна секунда вечности».

Так-то он прав, конечно. С его точки зрения вечность именно такова. Хотя я до сих пор не знаю, сколь долговечны эти энергетически-информационные сгустки, оттиски прежних живых организмов.

После всех этих шизофренических кладбищенских диалогов ночью меня посетил кошмар. Я ощутил себя ВОРОНОМ.

Ворон, который был и мной тоже, долго думал: влететь в город или войти?

Он представил, как входит, переступает лапами по вязкому снегу, останавливается на переходах, пропуская угрюмые машины, как идет по серому городу, вызывая недоуменные взгляды прохожих, как бездельники пристраиваются за ним, норовя выдернуть из хвоста вороненое перо, как хамеют, наливаясь наглостью, как растет их толпа, толпа сытых, в импортных кожаных куртках с пустыми стекляшками глаз, как пьяный выкрикивает что-то гадкое, и толпа бросается на ворона, чтобы втоптать его в серое месиво снега и грязи, смешать с обыденностью, обезличить…

Ворон, который был и вороной, решил влететь в город.

Он представил, как летит среди голых сырых сучьев спящих деревьев, между серыми стенами домов, вдоль серых улиц, над угрюмыми машинами, рыгающими в воздух бензиновым перегаром, летит над однообразной чередой прохожих и бездельников, которые смотрят только вниз, под ноги, и никогда не поднимут взгляд вверх, в небо, в беспредельную глубину мира и Космоса, которая их пугает, представил, как в чьем-то заброшенном парке он сядет среди других ворон и будет высматривать в сером месиве грязного снега кусочки съестного, выброшенного людьми, как подлетит к заплесневелой корке, толкаясь и каркая, отпихивая балованных голубей и бессовестных шалопаев-воробьев, увидит, как какая-то старуха потянется к этой же корке, отмахиваясь от возмущенных птиц кривой клюкой и шамкая беззубым ртом своим, как поскользнется старая на сером крошеве снега и грязи и упадет в слизь городских отходов, а птицы, довольно гулькая, чирикая и каркая, выхватят эту корку из-под сморщенных рук…

Ворон, который был и мной, задумался. Он думал о добре и зле, О мгновении жизни и вечности, о низости и высокости странного двуногого существа, которое наивно считает себя вершиной мироздания, хотя всего-навсего есть его подножье.

Но сам он и я, который то ли снится ворону, то ли ворон снится мне, давно прошел эти ступени познания себя и мира, его сверх «Я» существовало едино и множественно, он ощущал свою личность в камне и цветке, в вОроне и ворОне, в прошлом и будущем, а свое человеческое обличье вспоминал с трудом и без особого желания.

Город клубился где-то впереди, будучи в то же время далеко позади, сплетались вокруг него и вне его судьбы и чаяния, вечность приподнимала бархатное крыло невозможности, которая становилась возможной мгновенно в неисчерпаемой бесконечности космического сознания.

Было хорошо и чуть-чуть тревожно, как всегда бывает на пороге чистилища.

Ворон взмыл в пустоту молчания и камнем пал вниз – сквозь зло и добро, сквозь истину и ложь, сквозь крик и немоту…

А огромная алмазная гора ждала прикосновения его клюва. Одного прикосновения в одно тысячелетие. И тикали секунды вечности, неисчерпаемые секунды вечности…

Вскочил очумело.

Побежал на кухню, пил воду из под крана, обливаясь. Ноги замерзли, стоять босиком. Пошел обратно к кровати, надел тапочки, накинул мамину шаль на плечи.

И засмеялся – план спасения детей Новочеркасска от смерти созревал.

Точно помню, что мае будет повышении розничных цен. Еще помню очереди за хлебом. Они, вроде, появились в конце 1862 года, я как раз был в учебке под Владиком (в учебном воинском подразделении под Владивостоком) и помню, как гражданские просили у старшин хлеба, благо в армии на него ограничений не было. Помню послезнанием, что кого-то из военных хозяйственников посадили – продавал армейский хлеб налево.

Напомню, в те времена в советских столовых хлеб вместе с солью и перцем просто стоял на столах. Формально он был бесплатен, хотя, конечно, его стоимость была включена в состав других блюд. То есть в столовой можно было купить что-то простое, а наесться досыта просто хлебом с чаем или водой, взяв хлеб со столов, где его никто не ограничивал. Что студенты часто и делали, купив полпорции супа за 12 копеек.

Значит, бунт был скорей всего в конце мая, начале июня, аккурат после Указа об этом повышении цен. К этому времени я должен все подготовить и быть в Ленинграде вместе с исполнителями, гонцами, которые на день прибудут в Новочеркасск, чтоб вечером оттуда уехать. Именно в Ленинграде, там нет такого надзора за приезжими, как в Москве, а почтамтов там тоже много, как и туристов.

Теперь срочно выяснить, когда в этом году будет родительский день? Надо у мамы спросить, она считает себя христианкой (впрочем, армяне все христиане) и у нее должен быть календарь православных праздников.

С трудом дождался, когда мама проснется. Заодно приготовил на всех завтрак: поджаренные хлебцы, яйца пашот (чем всех поразил) и московская колбаса. Кофе сварил большой кофейник.

Наконец братья ушли на работу, а мы с мамой углубились в датировки христианских торжеств. Выяснили, что Троицкая родительская суббота – это суббота накануне праздника Святой Троицы и Пятидесятницы в этом году семнадцатого июня.

– А это тебе зачем? – спросила мама. – Пойдешь с нами папу с бабушкой проведать?

– Папа вообще-то иудей, а я в июне уеду к знакомому в Ленинград. Одноклассник туда переехал с родителями, а они померли. Вот и зовет на родительскую субботу приехать.

Ловко у меня врать получается. Не корысти ради, а токмо, дабы не беспокоить родного человека.

Сижу никого не трогаю, гектограф мастерю.

Снял опять дачу, правда – другую, аж в десяти километров от города. И мастерю множительный аппарат, так как мне нужно по крайней мере тысячу листовок, с описанием возможного зверства и предостережением в отношении детей на ветках деревьев.

Подписал, не мудрствуя лукаво., Иисус.

Обыкновенная фотографическая кювета размером тридцать на сорок, и студенистая масса, приготовленная из желатина. На ее поверхность накладывали написанный чернилами оригинал, прокатывали влажной губкой, а затем снимали. Большая часть чернил прилипала к поверхности массы. Затем на нее накладывался чистый лист, прокатывался валиком и копия готова. Вот и вся множительная техника!

Будет повышение цен на продукты и снижение расценок за работу.

РАБОЧИЕ пойдут толпой, соберутся на площади.

Грянет залп, дети попадают с дерев мертвые.

В тюрьмы загонят некоторых.

И многих расстреляет власть после лживого суда.

Не собирайтесь люди в толпу, не выходите на площадь, горе будет.

Молюсь за вас.

Вот такой краткий текст тушью на фотоотпечатках 9×12.

Может поможет.

А я все просматриваю газету «правду», жду указа о повышении цен на мясо и молоко.

1 июня по радио объявили о «временном» повышении цен (до 35 %) на мясо, молоко и другие продукты.

Особенно в это было тяжело поверить на фоне того что до этого последние несколько лет правительство ежегодно снижало цены, хоть на несколько копеек, но снижало.

Для меня удар был сокрушительным, вот что значит не знать историю государства. Как я теперь успею разбросать эти фото-листовки, я ведь планировал их на кладбище, рядом с могилами, на Родительский день, семнадцатого…

Горе-то какое!

Звоню в аэропорт. Да, у нас есть телефон, номер 41–41. Дом специалистов, первый пятиэтажный дом в Иркутске, построенный для действительно специалистов. Рейсы только до Москвы, можно взять билет через Москву до Ростова-на-Дону. Я действительно не помнил даты, но по фильму знал, что восстание началось после объявления по радио об повышении цен и грубости директора завода, сказавшего что-то вроде:

«Будете ливер жрать, раз мясо дорого…»

Впрочем, с мясом в магазинах была напряженка. У нас, в Сибири оно получше было, да и на рынке всегда убоина была или охотники торговали дичью.

Надо смириться. Первая моя попытка вмешаться в реальность потерпела неудачу. Ткань времени не так то легко поддается перекройке.

В 1992 году начал свою деятельность АОЗТ «Русский дом Селенга», который в последней своей стадии превратился в финансовую пирамиду. До 1997 года контракты заключило около 2,5 млн человек на сумму почти 3 триллиона неденоминированных рублей.

В 1993 году АООТ «МММ» зарегистрировало свой первый проспект эмиссии акций, которые начали активно продавать в феврале 1994 года. Деятельность «МММ» впоследствии была охарактеризована как финансовая пирамида, от которой пострадало по разным оценкам 10–15 миллионов вкладчиков.

В 1993 году появилась ТОО «Инвестиционная компания „Хопёр-Инвест“», которая просуществовала до 1997 года и задолжала 8 млрд неденоминированных рублей.

Автоматика пистолета Bayard 1908 работает на основе схемы со свободным затвором, поджимаемым возвратной пружиной. Bayard 1908 неполная разборка. Возвратная пружина расположена над стволом. Ударно-спусковой механизм куркового типа, позволяет ведение стрельбы только самовзводом.

Синоним «Упаси боже».

Сергей Лукьяненко «Лабиринт отражений».

Оптическое распознавание текста – процесс, при котором сфотографированный или отсканированный текст, с помощью специальной программы, переводится в формат документа. То есть, вместо картинки вы будете иметь стандартный набранный текст, который можно редактировать.

Почтовый адрес: 236023, г. Калининград, Советский проспект, 109. Контактные телефоны: 35-67-00* добавочный номер.

https://ru.wikipedia.org/wiki/Ведищева,_Аида_Семёновна

Рубцов написал свои Фиалки в Ленинграде, март, 1962

Отбор и маршрутная промывка шлихов производится почти на всех стадиях полевых геологических исследований. Его конечная цель – анализ данных о минералогическом составе шлихов, полученных при проведении специализированных исследований и планомерной шлиховой съёмки, сопровождающей геологосъёмочные и поисковые работы различных масштабов.

Выступление было подавлено силами армии и КГБ СССР, а вся информация о новочеркасских событиях, в том числе о количестве жертв и раненых, была засекречена. По официальным данным, частично рассекреченным только в конце 1980-х годов, при разгоне демонстрации было убито 26 человек, ещё 87 человек получили ранения. Семерым из «зачинщиков» забастовки были вынесены смертные приговоры, и они были расстреляны, остальные получили длительные сроки лишения свободы.

Ва́ча – река на северо-востоке Иркутской области России, левый приток Жуи (бассейн Лены). Длина – 95 км

Аркадий Вайнер (13.01.1931-26.04.2005) – знаменитый российский писатель, мастер детективного жанра, чье имя неразрывно связано с его братом Георгием. Именно в дуэте писатели создавали произведения, по сегодняшний день вызывающие искренний интерес читательской аудитории. Книги братьев Вайнеров, общий тираж которых составлял около трехсот миллионов экземпляров, публиковались во многих странах мира.

«…И какая-то общая звериная тоска плеща вылилась из меня и расплылась в шелесте. «Лошадь, не надо. Лошадь, слушайте – чего вы думаете, что вы их плоше? Деточка, все мы немножко лошади, каждый из нас по-своему лошадь».

В. Маяковский. Хорошее отношение к лошадям.

«Лензолото» – старейшее золотодобывающее предприятие Восточной Сибири – ведет свою историю с 1921 года, когда были национализированы Ленские прииски. В конце 1960-х трест был преобразован в горно-обогатительный комбинат.

БИВА́К и (устар.) БИВУА́К, – а, м. Стоянка войск или участников похода, экспедиции, путешествия и т. п. вне населенного пункта для ночлега или отдыха. О чем ты думаешь, казак? Воспоминаешь прежни битвы, На смертном поле свой бивак, Полков хвалебные молитвы И родину? Пушкин, Кавказский пленник. Живо устраивался бивуак, разводился костер, и мы с товарищем принимались за свои работы. Пржевальский, Путешествие в Уссурийском крае. Под деревьями расположились бивуаком роты –. На поляне паслись кони, под повозками отдыхали после марша бойцы. Вершигора, Люди с чистой совестью.

Набор шоколадных конфет Олень, Красный Октябрь, 650 гр. Уникальный набор из 20-и сортов конфет высшего качества с декором ручной работы и глазировкой десертным шоколадом. Молочный ликер, мускатный орех, имбирь, рубленый кизил, сушеная вишня и другие натуральные ингредиенты.

Марочный экстрактивный коньяк группы KB, выпускаемый с 1901 года. Готовится из коньячных спиртов 6-летней выдержки и вырабатываемых из местных сортов винограда. Цвет золотистый. В состав купажа входит родниковая вода из Катнахбюрского источника близ Еревана. Удостоен 3 золотых медалей. Содержание спирта 42 % об., сахара – 1,2 %.

Один из четырех лингвистических вузов России – Иркутский государственный педагогический институт иностранных языков – появился в Иркутске в 1948 году.

Франц Никола́евич Тау́рин (1911–1995) – русский советский прозаик, автор производственных и историко-революционных романов.

Ю́рий Степа́нович Самсо́нов (6 июня 1930, Сибирский край – 28 июня 1992, Иркутск) – русский советский прозаик, писатель-фантаст, детский писатель, журналист, редактор.

Член Союза писателей СССР (1966). Член Союза российских писателей. Главный редактор альманаха «Ангара» (1967–1969).

Эбонит – высоко-вулканизированный каучук с большим содержанием серы обычно тёмно-бурого или чёрного цвета; химически инертен, имеет высокие электроизоляционные свойства, напоминает твёрдую пластмассу. В начале и середине XX века из эбонитов изготавливали гребни, рукоятки ножей, мундштуки для трубок и сигарет, в музыке – грампластинки, мундштуки для кларнетов, саксофонов и фаготов.

В настоящее время эбониты практически вытеснены пластмассами, превосходящими эбониты по диэлектрическим свойствам, химической и температурной стойкости.

Процессоры Intel ® Core ™ 10-го поколения с графикой Intel® Iris® Plus впервые обеспечивают масштабные возможности искусственного интеллекта (ИИ) на ПК.

Велосипе́ды «Тури́ст» – серия советских дорожно-туристических и спортивно-туристических велосипедов, выпускавшихся Харьковским велосипедным заводом им. Г. И. Петровского.

СТРАИВАТЬ или строять, строить, повторить что быстро трижды, трою. Строить пряжу, ссучить втрое. Строить веревочкой, прыгая, пропустить ее, в один прыжок, трижды под ногами. – ся, страд. или безличн. Строенье, действие по гл. Напою тя от вина се вонями строенного, смешанного, растворенного? (Акад. Слв.); не перетроенного ли, трижды перегнаннаго?

Толковый словарь Даля. В.И. Даль. 1863–1866.

Чарлз Буковски, День игры

Чарлз Буковски, Женщины

Статья 218. Незаконное ношение, хранение, приобретение, изготовление или сбыт оружия, боевых припасов или взрывчатых веществ. Ношение, хранение, приобретение, изготовление или сбыт огнестрельного оружия (кроме гладкоствольного охотничьего), боевых припасов или взрывчатых веществ без соответствующего разрешения наказывается лишением свободы на срок от трех до восьми лет.

Глазковское предместье Иркутска (Глазково) располагалось на левом берегу Ангары, занимая пространство от р. Иркута до района Иркутского технического университета

Хариус, ленок – пресноводные рыбы семейства Лососевых, обитающая в предгорных участках рек и горных холодных озерах. Распространены в реках Дальнего Востока и Сибири.

Самый крупный представитель семейства лососёвых, достигающий 1,5–2 м длины и 60–80 кг веса. Обитает в пресной воде – реках и проточных холодноводных озёрах, никогда не выходит в море

Александр Галич – Кадиш (памяти Януша Корчака)

Рефрены – это повторяющиеся мотивы в музыкальных или литературных произведениях.

СКОКАРЬ – вор, совершающий кражи со взломом из квартир

Офсетная печать (в полиграфии) – технология печати, предусматривающая перенос краски с печатной формы на запечатываемый материал не напрямую, а через промежуточный офсетный цилиндр.

На самом дела этот народный шлягер появился на свет только в 1970 году и имел не только конкретных «родителей», но и сугубо прикладное применение. Это песня вошла в саундтрек к телефильму «Моя улица».

В Хакасии воевал Аркадий Гайдар, там он возглавлял отряд ЧОН (части особого назначения). В столице Хакасии Абакане сидел в тюрьме Ленин. Я там тоже сиделпопозжа до суда, а потом поехал «столыпиным» в Краслаг. А Ленина переслали на поселение в Минусинск, там рядом с Абаканом. Летом в Минусинске вызревают небольшие арбузы, природа замечательная.

Тяжелый истребитель Су-3 °CМ, выпускаемый на Иркутском авиазаводе, станет основным самолетом морской авиации ВМФ России, его получат части берегового базирования. Об этом сообщает «Российская газета»

«Москвич» – ныне несуществующий московский автомобилестроительный завод. Выпускал автомобили марок «КИМ» и «Москвич». Был основан в 1930 году, остановлен в 2002, ликвидирован в 2010 году.

(Стихи всегда и всюду только авторские)

Гура́ны – коренные забайкальцы, потомки от смешанных браков русских с бурятами, эвенками, монголами, маньчжурами.

«Шестое чувство», 1921е (…одно из последних стихотворений…)

Петр Пиница, Игра.

Аналогичные препараты в виде дихлоридов и дибромидов выпускаются за рубежом: миорелаксин (Германия), анексин (США), листенон (Австрия) и др.

Группа террористов численностью 195 человек, возглавляемая Шамилем Басаевым, захватила в заложники более 1600 жителей Будённовска, которых согнали в местную больницу. Тех, кто отказывался идти, расстреливали. Местные милиционеры попытались оказать сопротивление террористам, но почти все были убиты.

Калька (от франц. calque «копия») – единица, созданная путем заимствования структуры элемента чужого языка (слова или словосочетания) с заменой его материального воплощения средствами родного языка; процесс создания кальки называется калькированием.

Гача ж. или гачи мн. ляжки, бедра, части ног от колен до таза, с ягодицами нижние части порток, половинки, штанины. Мохнатая одежда на ляжках ловчих и вообще хищных и др. птиц. Толковый словарь Даля.

Мой сын для меня / Mon fils a moi.

Юный Жюльен живет во вполне благополучной семье: папа-профессор, сестра Сюзанна, которая учится в престижном колледже, любящие его мама и бабушка. Вот только оказывается, что бабушка и мама любят его по-разному…

Жульен готовится вступить во взрослую жизнь, но любящая мать зорко следит затем, чтобы этого не произошло. Она даже готова поиграть с сыном в футбол, только чтобы он не делал этого с друзьями. С родной бабушкой внуку видеться тоже нежелательно – ведь она может подарить ему уродливую рубашку или свитер не той расцветки. Папа усиленно профессорствует в университете, сестра хоть и понимает больше других, скоро уедет в колледж. Просвета никакого. На свою беду Жульен обзаводится подружкой и даже бреется ради нее первый раз в жизни. Узнав, что бритву дала все та же бабушка, мама ненадолго лишается дара речи. А когда выясняется, что сын вместо тренировок бегает на свидания, ее ярость взмывает до небес. Сын робко пытается бунтовать, но только распаляет материнскую страсть…

Сан-Себастьян, 2006 год, победитель: Золотая раковина, Серебряная раковина за лучшую женскую роль (Натали Бэй)

Чурчхела. Приготавливается из грецких орехов, нанизанных на бечевку или нить, и специальной виноградно-крахмалистой киселеобразной массы, которая варится из виноградного сока, муки и сахара и в которую в горячем состоянии многократно опускаются орехи на нити, постепенно обрастая клейкой массой.

Владимир Иванович Вернадский (1863–1945 гг.) – блестящий минералог, кристаллограф, геолог, основоположник геохимии, биогеохимии, радиогеологии, учения о живом веществе и биосфере, о переходе биосферы в ноосферу, ученый-энциклопедист, глубоко интересовавшийся философией, историей религий и общественными науками.

«Летучий корабль» – в этом мультфильме 1979 года звучит несколько песен Юрия Энтина, музыку к которым написал Дунаевский.

Николай Заболоцкий, Ивановы (1928).

114. Получение лицом, стоящим на государственной, союзной или общественной службе, лично или через посредников в каком бы то ни было виде взятки за выполнение или невыполнение в интересах дающего какого-либо действия, входящего в круг служебных обязанностей этого лица, карается – лишением свободы на срок до пяти лет с конфискацией имущества или без таковой.

Посредничество в совершении означенного преступления, а равно укрывательство взяточничества, карается – лишением свободы на срок до двух лет с конфискацией имущества или без таковой.

Получение взятки, совершенное при отягчающих обстоятельствах, как-то: а) особые полномочия принявшего взятку должностного лица, б) нарушения им обязанностей службы или в) допущение вымогательства или шантажа, карается – лишением свободы со строгой изоляцией на срок не ниже трех лет вплоть до высшей меры наказания и конфискацией имущества.

Лицо, давшее взятку, не наказывается лишь в том случае, если своевременно заявило о вымогательстве взятки или оказало содействие раскрытию дела о взяточничестве. В противном случае оно карается – лишением свободы на срок до 3 лет.

В разные годы ЛОР-кафедру в Иркутске возглавляли доц. А.С. Николаева, проф. А.Т. Бондаренко, И.В. Гольдфарб, проф. И.М. Круковер, доц. А.П. Мишарин, В.А. Филениус, проф. А.Г. Шантуров, проф. Е.В. Носуля, к.м.н. С.В. Дудкин, к.м.н. М.В. Субботина.

«Патриотизм – последнее прибежище негодяя» – афоризм, произнесённый доктором Самуэлем Джонсоном в Литературном клубе 7 апреля 1775 года и опубликованный Джеймсом Босуэллом в жизнеописании Джонсона в 1791 году

Линотип – вид полиграфического оборудования, наборная строкоотливная машина, изобретённая в 1884 году американским инженером Отмаром Мергенталером.

Фотокор – это один из первых советских серийных фотоаппаратов, доступных нашим предкам. Он выпускался с 1930 года в Ленинграде При хорошем освещении и выдержке 1/25 сек. и более, можно снимать даже без штатива, прямо с руки.

Смотри в Гугле про печать контакным способом.

Первые педальные бормашины стоили очень дорого, поэтому до начала XX века многие дантисты продолжали работать с ручными дрелями. Но в дальнейшем педальные бормашины стали широко применяться в мировой практике и использовались до 1960-х годов.