© А. Попова, перевод с английского языка, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Слэш живет в Лос-Анджелесе в Калифорнии со своей женой Перлой и двумя сыновьями, Ландоном и Кэшем[1].

Бывший штатный журналист издания «Роллинг Стоун» Энтони Бозза – автор трех бестселлеров по версии «Нью-Йорк Таймс», включая книги «Кем бы вы меня ни называли: Жизнь и времена Эминема» (Whatever You Say I Am: The Life and Times of Eminem) и «Томмилэнд» (Tommyland), автобиографию Томми Ли, барабанщика Mötley Crüe. Он живет в Нью-Йорке.

ЕКАТЕРИНА ТИМОФЕЕВА, ЛИТЕРАТУРНЫЙ РЕДАКТОР:

Осторожно! Не для моралистов. Много сленга, ненорма-тивной лексики и пикантных подробностей. Но без этого не получилось бы такого правдоподобного и живого рассказа.

Для меня, как человека, совершенно незнакомого ни с од-ним из героев и музыкальным направление в целом, работа над рукописью стала интересным путешествием в параллель-ный, новый и неизведанный мир. Мир музыкантов и их твор-ческого мироощущения и самоопределения. Мир бездумных действий и безумных поступков. Мир одиночества и потерь, поиска себя, неосознанности и просветления.

История, рассказанная Слэшем, – это не просто история творчества и создания групп Guns N’Roses и Velvet Revolver, хронология интересных событий и откровенных подробно-стей, которые несомненно заинтересуют поклонников твор-чества Слэша и фанатов хард-рока.

История Слэша – это о боли и ее преодолении каждым из нас, о дружбе, любви и семье, о сложных отношениях с миром и собой, о борьбе с самыми сильными зависимостями, об ис-пытании славой и деньгами. Но главное, что это история о жгучем желании следовать своему пути вопреки.

Это книга-откровение, вселяющая веру в тех, кто оказался за бортом. Своим честным рассказом Слэш дарит надежду на возрождение каждому, даже когда кажется, что выхода нет.

АДМИНИСТРАЦИЯ WE LOVE GUNS N' ROSES, КРУПНЕЙШЕГО РОССИЙСКОГО ОНЛАЙН-СООБЩЕСТВА, ПОСВЯЩЕННОГО ГРУППЕ

Гитара, цилиндр, кудри, сигарета. Слэш – музыкант, не нуждающийся в представлении. Но что скрывается за одним из самых узнаваемых образов? Какие переживания преследовали культового гитариста до и после обретения всемирной попу-лярности? С чем приходилось бороться и какие трудности преодолевать по мере развития творческой карьеры? Обо всем этом и многом другом он рассказывает нам в данной ав-тобиографии – книге, возможно, не претендующей на истину в последней инстанции, но позволяющей взглянуть на окру-жающий мир непосредственно из-под черных кудрей и вместе со Слэшем пережить ключевые моменты его жизненного пути.

ДАРЬЯ МОЖАЕВА, КОРРЕКТОР:

Как и у любого рок-музыканта того времени, у Слэша жизнь была насыщена творчеством, приключениями, гастролями, взлетами и падениями, наркотиками и женщинами. Читая и работая над книгой, ты немного узнаешь настоящий внутрен-ний мир гитариста, не навязанный лейблом и общественным мнением, – и это ценно и важно.

АННА ПОПОВА, ПЕРЕВОДЧИК:

Перевод книги оказался непростой работой, да и сам жиз-ненный путь автора – сильного увлечённого человека – никогда не был прост. Повествование увлекает и затягивает, позволяет заглянуть за кулисы рок-сцены от прокуренных клубов до многотысячных стадионов. События описаны настолько живо и объёмно, что у читателя появляется воз-можность «пережить» их вместе с автором, покататься на американских горках музыкального бизнеса, ощутить эйфорию взлётов и горечь падений. Всё потому, что герой то с головой окунается в происходящее под рёв гитар, крики восторженных фанатов и вой полицейских сирен, то отстраняется и с лёгкой иронией рассматривает ситуацию со стороны, анализируя мо-тивы своих поступков. Особенно интересно следить за тем, как и почему собираются и распадаются десятки музыкальных групп, и как лишь немногие из них становятся великими.

Меня словно ударили в грудь бейсбольной битой, только изнутри. В уголках глаз мерцали яркие голубые пятна. Это было внезапное, бескровное, молчаливое насилие. Ничего не сломалось, и при беглом взгляде даже ничего не изменилось, но от боли словно замер весь мир. Я все играл. Доиграл песню. Зрители не знали, что сердце мое исполнило сальто прямо перед соло. На мое тело обрушилось кармическое возмездие, прямо на сцене напомнив мне о том, сколько раз я специально вводил его в мертвую петлю химическими веществами.

Резкий толчок быстро перешел в тупую боль, и от нее стало даже приятно. Я ощущал себя более живым, чем всего мгновение назад, потому что на самом деле был более живым. Механизм в сердце напомнил мне, насколько драгоценна эта жизнь. Он дал о себе знать с безупречной точностью: я стоял на сцене перед полным стадионом людей и услышал его послание громко и четко. В тот вечер я услышал его несколько раз. И после этого еще несколько раз на сцене. Я не знал, когда это произойдет, и, как бы сильно меня тогда ни сковывало, я не жалею о тех моментах отчужденности и ясности ума.

Мне в сердце установили дефибриллятор, когда мне было тридцать пять. Пятнадцать лет чрезмерного употребления алкоголя и наркотиков раздули этот орган до такой степени, что он едва не взорвался. Когда меня наконец положили в больницу, мне сказали, что жить осталось от шести дней до шести недель. С тех пор прошло шесть лет, и этот механизм спасал мою жизнь уже больше двух раз. Я успел насладиться еще одним побочным эффектом, о котором врач не предупредил: когда из-за каких-либо веществ сердце начинало биться слишком медленно, что опасно, дефибриллятор отключался и таким образом отсрочивал приближение смерти еще на один день. Кроме того, он нормализует сердечный ритм, когда сердце бьется слишком быстро, и предотвращает его остановку.

Хорошо, что перед первым турне Velvet Revolver я догадался его настроить. Большую часть того турне я ничего не принимал. Я был настолько трезв, что даже волнение от игры на сцене с группой, в которую я верил, перед фанатами, которые верили в нас всех, тронуло меня до глубины души. Уже много лет я не испытывал такого вдохновения. Я бегал по сцене и купался в нашей коллективной энергии. Сердце колотилось от возбуждения настолько сильно, что, без сомнения, каждый вечер запускало внутри меня этот секретный механизм. К тому времени напоминания были мне уже не нужны, а за несколько лет до того я был им несказанно рад. Эти моменты я запомнил как откровения. Эти странные мгновения вне времени заключали в себе всю ценность с трудом заслуженной мудрости.

Родители Слэша обожали фотографировать. Эту фотографию, похоже, сделал его папа

Я родился 23 июля 1965 года в Хэмпстеде в Англии, а вырос в Сток-он-Тренте, городе, где за двадцать лет до меня родился Лемми Килмистер из Motörhead. В тот год рок-н-ролл, каким мы его знаем, стал гораздо обширнее, чем сумма его составных частей. В тот год несколько несвязанных друг с другом групп навсегда изменили поп-музыку. В тот год The Beatles выпустили альбом Rubber Soul, а Stones – альбом The Rolling Stones № 2, лучший из своих коллекций блюзовых каверов. Это была творческая революция, не имеющая аналогов в истории, и я рад, что являюсь ее побочным продуктом.

Тони Хадсон и его сыновья, 1972.

Слэш выглядит в точности как его сын Ландон

Моя мама – афроамериканка, а папа – белый англичанин. Они познакомились в Париже в шестидесятые, влюбились друг в друга и родили меня. Межрасовые и межконтинентальные браки тогда были за гранью нормального, как и их свободное творчество. Я благодарю их за то, что они такие, какие есть. Они привели меня в мир настолько богатый, яркий и уникальный, что все, что случилось со мной даже в раннем детстве, оставило на мне неизгладимый след. Мои родители относились ко мне как к равному с тех пор, как я научился стоять. И они научили меня взаимодействовать со всем в своей жизни единственным способом, который мне известен.

Когда родители познакомились, Оле, моей маме, было семнадцать, а отцу, Энтони (все его звали Тони), было двадцать. Отец был прирожденным художником, и, как исторически принято у художников, он уехал из своего душного родного города, чтобы очутиться в Париже. Моя мама была не по годам развитой и жизнерадостной, молодой и красивой; она уехала из Лос-Анджелеса, чтобы посмотреть мир и завести связи в мире моды. В этом путешествии они встретились, полюбили друг друга, а позже поженились в Англии. Потом появился я, и они начали строить совместную жизнь.

Мама стала художником по костюмам примерно в 1966 году, и за карьеру ее клиентами успели стать Флип Уилсон, Ринго Старр и Джон Леннон. Она также работала на The Pointer Sisters, Хелен Редди, Линду Ронстадт и Джеймса Тейлора. Сильвестр тоже был одним из ее клиентов. Его больше нет с нами, но когда-то он был артистом диско, напоминающим веселого Слая Стоуна. У него был отличный голос, и в моих глазах он был очень хорошим человеком. Сильвестр подарил мне черно-белую крысу, которую я назвал Микки. Микки был засранцем. Он и ухом не вел, когда я кормил змей другими крысами. Он выжил даже после того, как мой младший брат вышвырнул его из окна моей спальни. Микки как ни в чем не бывало появился у нашей задней двери три дня спустя. Еще Микки пережил незапланированную ампутацию кусочка хвоста, оттяпанного нашим раскладным диваном, и прожил около года без еды и воды. Мы случайно забыли его в квартире, которую использовали как склад для вещей. Потом я как-то пришел забрать оттуда пару коробок, а Микки так невозмутимо подошел ко мне, словно меня не было всего день, как бы говоря: «Здорово! Где ты был?»

Микки был одним из моих самых запоминающихся питомцев. Их было много, начиная с пумы по имени Кертис и заканчивая сотнями змей, которых я сам вырастил. По сути, я зоолог-самоучка, и определенно у меня более тесные отношения с животными, которые у меня жили, чем с большинством знакомых людей. С этими животными мы разделяем одну точку зрения, о которой большинство людей забывает: жизнь – это в конечном счете выживание. Если усвоить этот урок, то доверие животного, которое в дикой природе съело бы тебя живьем, становится еще важнее и приятнее.

Вскоре после моего рождения мама вернулась в Лос-Анджелес, чтобы расширить свой бизнес и заложить финансовую основу благополучия нашей семьи. До четырех лет отец растил меня в Англии, в доме своих родителей, Чарльза и Сибил Хадсон, и ему это далось нелегко. Я был довольно сообразительным ребенком, но не мог оценить всю силу напряженности в семье. У моего отца и его отца Чарльза, насколько я понимаю, сложились не самые лучшие отношения. Тони средний из трех сыновей, и он был во всех отношениях средним сыном-выскочкой. Его младший брат Иэн и старший брат Дэвид гораздо лучше усвоили семейные ценности. Мой отец ходил в художественную школу; он воплощал все, чем его отец не являлся. Тони был шестидесятником и отстаивал свои убеждения так же искренне, как его отец их осуждал. Мой дед Чарльз – пожарный из Стока, города, которому каким-то образом удавалось не меняться на протяжении всей истории. Большинство жителей Стока никогда оттуда не уезжают; многие из них, как и мои бабушка и дедушка, никогда не отваживались даже доехать до Лондона. Твердое намерение Тони поступить в художественную школу и зарабатывать на жизнь живописью Чарльзу так и не удалось переварить. Полярные мнения приводили к постоянным спорам и часто к ожесточенным перепалкам. Тони утверждает, что Чарльз избивал его до потери сознания почти всю его юность.

Мой дед был таким же типичным представителем Британии 1950 годов, как отец – 1960-х. Чарльзу хотелось, чтобы все всегда оставалось на своих местах, а Тони только и думал о том, чтобы все переставить и перекрасить. Представляю, какое потрясение испытал мой дед, когда его сын вернулся из Парижа с беспечной чернокожей американкой. Интересно, что он сказал, когда Тони заявил ему, что собирается жениться и растить сына у бабушки с дедушкой, пока они с мамой не приведут свои дела в порядок. Учитывая все эти обстоятельства, я до глубины души тронут тем, какой дипломатический такт проявили все, кого коснулась эта ситуация.

Папа отвез меня в Лондон, как только я достаточно подрос для поездки на поезде. Мне было года два или три, но я уже примерно понимал, насколько далеки от Лондона бесконечные коричневые кирпичные стены Стока и его старомодные семьи, потому что мой отец был немного богемным. Мы ночевали у кого-то в гостях и несколько дней не возвращались домой. Там были лавовые лампы, черные фонари и вечная суета открытых фотостудий и художников на Портобелло-роуд. Отец никогда не считал себя битником, но он впитал этот образ жизни словно губка. Как будто он сам выбирал самые яркие моменты в жизни: любовь к приключениям, поездки без багажа, ночевки в квартирах, где полно интересных людей. Родители многому меня научили, но первым я усвоил главный урок – ничто не сравнится с жизнью в дороге.

В моих воспоминаниях об Англии только хорошее. В семье бабушки и дедушки я всегда был в центре внимания. Ходил в школу, играл в пьесе «Двенадцать дней Рождества», а в «Маленьком барабанщике» исполнял главную роль, все время рисовал. А раз в неделю смотрел «Мстителей»[2] и мультсериал «Тандерберды: Международные спасатели». Телевидение в Англии конца шестидесятых годов было крайне ограниченным и отражало послевоенный, черчиллевский взгляд на мир поколения моих дедушки и бабушки. Тогда было всего три канала, и, если не считать двух часов в неделю, когда по ним показывали эти две передачи, все три показывали только новости. Неудивительно, что поколение моих родителей с головой окунулось в происходящий культурный сдвиг.

Как только мы с Тони приехали к Оле в Лос-Анджелес, он перестал общаться со своими родителями. Они просто исчезли из моей жизни, и я часто по ним скучал. Мать уговаривала отца поддерживать связь с родителями, но без толку: ему это было неинтересно. Я не виделся с родственниками из Англии до тех пор, пока Guns N’ Roses не прославились на весь мир. Когда мы играли на стадионе Уэмбли в 1992 году, клан Хадсонов явился полным составом: за кулисами перед концертом я наблюдал, как один из моих дядей, мой двоюродный брат и мой дедушка, первый раз в жизни приехав в Лондон из Стока, осушили до капли все запасы спиртного у нас в гримерке. А запасы были немаленькие и убили бы наповал любого, но только не нас.

Мое первое воспоминание о Лос-Анджелесе – это песня группы Doors Light My Fire, которая каждый день играла в проигрывателе у родителей, причем крутилась она целый день на повторе. В конце шестидесятых – начале семидесятых Лос-Анджелес был самым подходящим местом для занятий искусством или музыкой, особенно если ты из Британии: там было достаточно творческой работы по сравнению со скучной системной Англией, а погода по сравнению с вечным лондонским дождем и туманом казалась просто райской. Кроме того, бегство из Англии к берегам янки – лучший способ сбросить с плеч груз системы и воспитания – и мой отец сделал это с радостью.

Мать работала модельером, а отец применял свой природный художественный талант в графическом дизайне. У мамы были связи в музыкальной индустрии, поэтому папа скоро начал рисовать обложки музыкальных альбомов. Мы жили неподалеку от бульвара Лорел Каньон, в районе в стиле шестидесятых, наверху Лукаут-Маунтин-роуд. Этот район Лос-Анджелеса всегда был творческой гаванью благодаря богемному ландшафту. Дома там расположены прямо на склоне горы среди пышной листвы деревьев. Они представляют собой бунгало с гостевыми домами и огромным количеством построек, которые позволяют жить в органичной коммуне. Когда я был маленьким, там располагался очень уютный узкий круг художников и музыкантов: в нескольких домах от нас жила Джони Митчелл. Джим Моррисон тогда жил за магазином «Каньон», как и молодой Гленн Фрай, который как раз тогда собирал группу Eagles. Это была атмосфера, где все друг с другом связаны: мама создавала одежду для Джони, а папа рисовал ей обложки альбомов. Дэвид Геффен тоже был нашим близким другом, и я его хорошо помню. Много лет спустя он подписал контракт с Guns N’ Roses, хотя тогда не знал, кто я такой, и я ему не сказал. Он позвонил Оле на Рождество 1987 года и спросил, как у меня дела. «Ты-то уж должен знать, как у него дела, – ответила она. – Ты только что выпустил пластинку его группы».

Прожив на Лорел Каньон пару лет, мы переехали на юг, в квартиру на Дохени. Я пошел в другую школу и как раз тогда осознал, насколько отличается жизнь обычных детей. У меня никогда не было традиционной «детской» комнаты, где полно игрушек и все разукрашено цветами радуги. У нас дома никогда не было простых нейтральных цветов. В воздухе всегда царил аромат травки и благовоний. Общество было ярким, а цветовая гамма – темной и приглушенной. Меня это устраивало, потому что мне было неинтересно общаться с ровесниками. Я предпочитал компанию взрослых, потому что друзья моих родителей до сих пор одни из самых ярких личностей, которых я когда-либо знал.

Я слушал радио двадцать четыре часа в сутки, обычно станцию KHJ в диапазоне AM. Под нее я и засыпал. Я делал уроки и получал хорошие оценки, правда, учитель говорил, что у меня проблемы с вниманием, а еще я вечно витаю в облаках. По правде говоря, моей страстью было искусство. Я любил французского художника-постимпрессиониста Анри Руссо и, как и он, рисовал сцены джунглей, где полно моих любимых животных. Одержимость змеями началась очень рано. В шесть лет мама впервые взяла меня с собой в Биг-Сур в Калифорнии, мы навестили ее подругу и пошли в поход, и там я часами ловил змей в лесу. Я копался под каждым кустом и деревом, пока пустой аквариум не заполнялся змеями. А потом я их отпускал.

Это не единственное удовольствие в том походе: мама и ее подруга были дикими, беззаботными молодыми женщинами и радостно гоняли на мамином «Фольксвагене Жук» по извилистому серпантину. Помню, как мы неслись вдоль обрыва и я испугался до смерти, глядя в окно на скалы и океан внизу в нескольких сантиметрах от моей двери.

Я по-прежнему завожусь, как только вижу гитару.

Родительская коллекция пластинок была безупречна. Они слушали все: от Бетховена до Led Zeppelin, – и я постоянно находил новые сокровища в их библиотеке, даже когда уже был подростком. Я знал каждого исполнителя того времени, потому что родители постоянно водили меня на концерты, а мама часто брала с собой на работу. Я попал за кулисы индустрии развлечений, еще когда был совсем маленьким. Я бывал на студиях звукозаписи и репетиционных базах, а также на телевизионных и съемочных площадках. Я побывал на записи и репетициях Джони Митчелл, а еще смотрел как Флип Уилсон (комик, очень популярный тогда, но со временем ушедший в забвение) записывает свое телешоу. Я видел репетиции и выступления австралийской поп-певицы Хелен Редди и был на концерте Линды Ронстадт в «Трубадуре». Еще мама брала меня с собой, когда наряжала Билла Косби на стендап и шила его жене несколько нарядов; помню, как ходил с ней на выступление The Pointer Sisters. На подобных мероприятиях она работала на протяжении всей карьеры, тогда, когда мы жили в квартире на Дохени, ее бизнес переживал взлет: к нам домой приходила Карли Саймон, а еще соул-певица Минни Рипертон. Я познакомился со Стиви Уандером и Дайаной Росс. Мама говорит, что я виделся с Джоном Ленноном, но, к сожалению, этого совсем не помню. Зато помню встречу с Ринго Старром. Это мама придумала тот самый наряд в стиле Parliament-Funkadelic, в котором Ринго запечатлен на обложке своего альбома Goodnight Vienna 1974 года. На нем там такой костюм металлического цвета с высоким поясом и белой звездой на груди.

Сначала Слэш думал, что он динозавр, а потом превратился в Маугли

Все, что я видел и слышал за кулисами и на концертах вместе с мамой, казалось мне каким-то волшебством. Я понятия не имел, что происходит, но все махинации, совершающиеся на сцене и за сценой, меня просто очаровывали и продолжают очаровывать по сей день. Меня все так же волнует пустая сцена с инструментами, которые ждут своих музыкантов. Я по-прежнему завожусь, как только вижу гитару. И в сцене, и в гитаре есть что-то волшебное: при правильном обращении они обладают способностью раздвигать границы реальности.

Слэш и его брат Альбион на ранчо Ла-Брея

Мой брат Альбион родился в декабре 1972 года. Благодаря ему динамика в нашей семье немного изменилась – в ней появилась новая личность. Было здорово иметь маленького брата, и мне нравилось о нем заботиться. Мне нравилось, когда родители просили за ним присмотреть.

Вскоре после этого я начал замечать в нашей семье большие перемены. Когда родители были вместе, то вели себя как-то по-другому, а видеться стали реже. Думаю, все стало плохо, как только мы переехали в квартиру на Дохени-драйв и бизнес мамы стал по-настоящему процветать. Кстати, мы жили по адресу Норт-Дохени, 710 – сейчас там пусто, а в декабре продаются рождественские елки. Стоит упомянуть, что с нами соседствовал настоящий Элвис, как он сам себя назвал – Черный Элвис, – и его выступление можно заказать на вечеринку в Лас-Вегасе, если кому-то нужно.

С годами я стал осознавать некоторые очевидные проблемы, которые разъедали тогда отношения родителей. Отцу никогда не нравилось, что у мамы очень близкие отношения с матерью. Когда теща помогала семье материально, страдала его гордость, и ему претило ее вмешательство в дела семьи. Его пьянство делу не помогало: отец любил выпить – и много. Пить ему было противопоказано: он никогда не проявлял жестокости, потому что слишком умен и сложен, чтобы выражать себя через грубое насилие, но от алкоголя характер у него портился. Когда он напивался, то отвешивал неуместные замечания всем, кто находился рядом. Стоит ли говорить, что так он сжег немало мостов.

Мне было всего восемь, но я уже тогда должен был понять, что все плохо. Родители всегда относились друг к другу с уважением, а за несколько месяцев до разрыва стали совсем друг друга избегать. Мамы почти каждый вечер не было дома, а папа сидел на кухне, угрюмый и такой одинокий, пил красное вино и слушал фортепианные композиции Эрика Сати. Если мама была дома, мы с папой надолго уходили гулять.

Он всюду ходил пешком, и в Англии, и в Лос-Анджелесе. В Лос-Анджелесе еще до Чарльза Мэнсона – то есть до того, как клан Мэнсонов убил Шэрон Тейт и ее друзей, – мы везде ездили автостопом. До того Лос-Анджелес был невинен; эти убийства положили конец утопическим идеалам эпохи хиппи шестидесятых.

Мои детские воспоминания о Тони напоминают кадры из кино: целый день я гулял с ним, глядя на него снизу вверх. В конце одной из таких прогулок мы с ним пошли в закусочную «Фэтбургер», и там он сказал мне, что они с мамой расстаются. Я был убит горем. Семьи – единственного, что я считал в своей жизни стабильным, – больше нет. Я не задавал вопросов, просто молча смотрел на свой гамбургер. Вечером мама усадила меня рядом с собой, чтобы объяснить ситуацию, и указала на практические преимущества: мне предстояло жить на два дома. На мгновение я задумался об этом, и это даже имело смысл, но почему-то звучало как ложь. Я кивал, пока она говорила, но уже перестал слушать.

Расставание прошло довольно по-дружески, но все равно неловко, потому что развелись они только спустя несколько лет. Они часто жили в нескольких минутах ходьбы друг от друга и общались в одном и том же кругу друзей. Когда родители расстались, моему младшему брату было всего два года, поэтому по очевидным причинам они согласились, что он должен остаться с мамой, а мне дали возможность выбора, и я решил тоже жить с ней. Ола поддерживала нас, как могла, и постоянно ездила по делам, куда бы они ее ни привели. Нам с братом пришлось постоянно перемещаться между маминым и бабушкиным домом, потому что нас не с кем было оставить. У родителей дома всегда было шумно, интересно, необычно, – но такой дом представлял некую стабильность. Как только они разорвали отношения, постоянные перемещения с места на место стали для меня нормой.

Расставание тяжело ударило по отцу, и какое-то время мы с ним вообще не виделись. Нам всем было нелегко. В конце концов, когда я увидел маму в компании другого мужчины, реальность обрушилась на меня со всей силой. Этим мужчиной был Дэвид Боуи.

В 1975 году моя мать начала работать с Дэвидом Боуи, когда он записывал альбом Station to Station; она занималась его костюмами еще со времен альбома Young Americans. Когда он подписал контракт на главную роль в фильме «Человек, который упал на Землю», маму наняли создавать для этого фильма костюмы, а съемки проходили в Нью-Мексико. На съемках у них с Боуи закрутился роман, правда, не очень бурный. Думая об этом сейчас, я понимаю, что это, может, вовсе не так уж и важно, но тогда это было все равно, что наблюдать, как у тебя на заднем дворе приземляется инопланетянин.

После развода родителей мы с мамой и братом переехали в дом на Рэнджли-драйв. Дом был очень классный: стены гостиной были небесно-голубыми, и по ним плыли облака. Там стояло пианино, а мамина коллекция пластинок занимала целую стену. Было очень уютно. Боуи часто к нам заходил со своей женой Энджи и сыном Зоуи. Семидесятые годы – это нечто: казалось совершенно естественным, что Боуи приводит жену и сына домой к своей любовнице, чтобы всем вместе потусоваться. В то время мама занималась трансцендентальной медитацией, как и Дэвид. Они пели перед святилищем у нее в спальне.

Дэвида я принял сразу, потому что он был умным, веселым и невероятно творческим. Благодаря тому, что я общался с ним за кулисами, я стал лучше понимать его творчество на сцене. Мы с мамой ходили к нему на концерт на лос-анджелесский «Форум» в 1975 году, и в тот момент, когда он вышел на сцену в образе, шоу полностью меня захватило, как и много раз после этого. Весь его концерт отражал саму суть исполнительского искусства. Знакомые мне черты человека, с которым я был лично знаком, на сцене возводились в крайность. Он обратился к корням: быть рок-звездой – значит сочетать в себе того, кто ты есть, и того, кем ты хочешь быть.

Вот так живешь и не ждешь, что почва может вдруг уйти у тебя из-под ног. События, меняющие жизнь, обычно не объявляют о себе заранее. Инстинкт и интуиция иногда помогают и предупреждают о чем-то, но вряд ли они подготовят к ощущению полного отсутствия опоры, когда весь твой мир переворачивается вверх дном. Гнев, смятение, печаль и разочарование образуют внутри тебя огромный снежный ком. На то, чтоб осела эмоциональная пыль, уходят годы, а ты тем временем стараешься хоть что-то рассмотреть в сплошном тумане бури.

Мои родители расстались довольно спокойно. Не было ни криков, ни некрасивых поступков, ни адвокатов, ни судов. И все же на то, чтобы научиться жить с этой болью, у меня ушли годы. Какая-то часть меня осталась в прошлом, и мне пришлось заново строить себя на своих условиях. Я тогда многому научился, но эти уроки все равно не помогли мне, когда распалась вторая моя семья. Guns N’ Roses начали трещать по швам, и я видел знаки предстоящего разрыва. Несмотря на то что ушел я сам, меня захватила та же буря чувств, что и в детстве, и было так же трудно снова найти свой путь.

Когда разошлись родители, я внезапно сильно изменился. В душе я по-прежнему был хорошим, но внешне превратился в проблемного ребенка. Выражение эмоций всегда давалось мне непросто, а то, что я тогда переживал, невозможно было выразить словами, поэтому я последовал естественным наклонностям – стал вызывающе себя вести и нарушать дисциплину в школе.

Хотя родители обещали, что ничего не изменится и у меня теперь просто будет два дома, – так, конечно же, не получилось. В первый год после разрыва я почти не виделся с отцом, а, когда виделся, встречи проходили напряженно и как-то странно. Как я уже говорил, развод стал для него серьезным ударом, и мне было непросто наблюдать, как он учится жить по-новому; какое-то время у него вообще не получалось работать. Он жил очень скромно и общался в основном со своими друзьями-художниками. Когда я приходил, отец брал меня с собой к друзьям, и они пили много красного вина, обсуждали искусство и литературу, и разговор обычно приходил к Пикассо, любимому художнику отца. Мы с папой тоже отправлялись на поиски приключений – в библиотеку или в художественный музей, где вместе садились и рисовали.

Мама проводила дома меньше времени, чем когда-либо; она постоянно работала и часто была в разъездах, чтобы содержать нас с братом. Мы много времени проводили с бабушкой Олой-старшей. Она всегда спасала нас, когда маме не удавалось свести концы с концами. Еще мы бывали у тети и играли с ее детьми. Они жили на юге Лос-Анжелеса в шумном доме с кучей детей. Бывая там, мы получали то самое недостающее ощущение семейного уюта. Несмотря на все это, у меня было слишком много свободного времени, и я этим воспользовался.

Я быстро повзрослел. Мне было двенадцать, и я уже занимался сексом, пил, курил, принимал наркотики, воровал, меня выгоняли из школы и несколько раз чуть не посадили в тюрьму, но я был несовершеннолетним. Я всячески привлекал к себе внимание и старался сделать жизнь такой же напряженной и нестабильной, каким было мое внутреннее самоощущение. В то время у меня проявилась черта характера, которая с тех пор всегда меня определяла: это настойчивость, с которой я преследую свои интересы. К двенадцати годам моя основная страсть сменилась с рисования на велосипедный мотокросс.

В 1977 году гонки на BMX были новейшим экстремальным видом спорта после серфинга и скейтборда конца шестидесятых. В нем уже было несколько настоящих звезд, таких как Стю Томпсон и Скотт Брайтаупт; несколько журналов, например, Bicycle Motocross Action и American Freestyler, и появлялось все больше соревнований среди профессионалов и полупрофессионалов. Бабушка купила мне велосипед Webco, и я подсел. Я начал выигрывать соревнования, а в паре журналов меня даже отметили как перспективного гонщика в категории от тринадцати до четырнадцати лет. Я обожал этот спорт и готов был стать профессионалом, как только найду спонсора, но чего-то все-таки не хватало. Я толком не мог выразить словами, каких именно эмоций BMX мне недодавал. Но я точно это узнаю через несколько лет.

После школы я околачивался в магазинах велосипедов и попал в команду райдеров магазина «Споукс энд стаф», где у меня появились друзья постарше – некоторые парни работали в компании Schwinn в Санта-Монике. Каждый вечер мы примерно вдесятером гоняли по Голливуду, и все, кроме двух братьев, были из каких-то неблагополучных семей. Мы находили утешение в обществе друг друга: время, проведенное вместе, было единственным постоянным общением, на которое мы могли рассчитывать.

Мы каждый день собирались в Голливуде и катались всюду от Калвер-Сити до ранчо Ла-Брея, а улицы были нашим велопарком. Мы прыгали с любой наклонной плоскости, какую только удавалось найти, и, независимо от того, была полночь или самый час пик, мы никогда не уступали дорогу пешеходам. Мы были обыкновенными оборванцами на маленьких двадцатидюймовых велосипедах, но, когда неслись по тротуару всей стаей из десяти человек на максимальной скорости, то представляли опасность, и с нами приходилось считаться. Мы запрыгивали на скамейки на автобусных остановках, даже если там сидел какой-нибудь несчастный незнакомец, перепрыгивали через пожарные гидранты и постоянно соревновались друг с другом. Мы были подростками, разочарованными в жизни, которые пытаются найти выход из трудной жизненной ситуации, и единственным способом, который мы придумали, было прыгать на великах по тротуарам Лос-Анджелеса.

Мы гоняли по грунтовой дороге в долине Сан-Фернандо, около молодежного центра в Резеде. Это было километрах в двадцати пяти от Голливуда, а на велосипеде BMX такое расстояние преодолеть непросто. Мы цеплялись за попутки на бульваре Лорел Каньон, чтобы сократить себе дорогу. Я бы не советовал так делать, но мы относились к проезжающим машинам примерно как к креслам на подъемнике: мы ждали на обочине, а потом один за другим цеплялись к машинам и так заезжали на склон. Ехать на велосипеде, пусть и с низким центром тяжести, и сохранять равновесие, держась при этом за машину, скорость которой пятьдесять-шестьдесять километров в час, – довольно захватывающе, но сложно даже на ровной дороге; а попытаться провернуть этот трюк на нескольких подряд крутых поворотах с подъемом в горку на бульваре Лорел Каньон – задача совершенно другого уровня. До сих пор не понимаю, как нас всех не переехали. Еще меня удивляет тот факт, что я постоянно катался зацепом туда и обратно, и в гору, и с горы, причем часто вообще без тормозов. Мне казалось, раз я самый младший в компании, значит, я постоянно должен что-то всем доказывать, и, судя по лицам ребят после некоторых моих трюков, в этом я преуспел. Пусть они и были подростками, но впечатлить их было не так-то просто.

По правде говоря, мы стали настоящей маленькой бандой. Одним из ребят был Дэнни Маккракен. Ему было шестнадцать. Он был сильным, грузным, молчаливым типом, и люди сразу инстинктивно чувствовали, что с ним лучше не связываться. Однажды ночью мы с Дэнни украли велосипед с погнутыми вилками, и, пока он нарочно так прыгал на нем, чтобы сломать вилки и нас насмешить, он упал через руль и сильно повредил запястье, повсюду стала брызгать кровь. Я наблюдал за его падением с самого начала, как в замедленной съемке.

– А-а-а-а! – завопил Дэнни. Несмотря на боль, голос у него звучал слишком мягко для его размера – как у Майка Тайсона.

– Твою мать!

– Вот черт!

– Дэнни облажался!

Дэнни жил за углом, поэтому мы зажали ему рукой запястье, хотя кровь все равно сочилась у нас между пальцами, и так довели его до дома.

Мы зашли на крыльцо и позвонили в дверь. Открыла его мама, мы показали ей запястье Дэнни. Она спокойно и скептически посмотрела на нас.

– И какого хрена вы от меня хотите? – удивилась она и захлопнула дверь у нас перед носом.

Мы не знали, что делать. К этому моменту Дэнни уже побледнел. Мы даже не знали, где находится ближайшая больница. Мы повели его обратно по улице – на нас по-прежнему брызгала кровь – и остановили первую же машину.

Я просунул голову в окно и истерически закричал: «Здрасьте, мой друг истекает кровью, можете отвезти его в больницу? Он же умрет!» К счастью, за рулем сидела медсестра.

Она посадила Дэнни на переднее сиденье, а мы поехали за машиной на велосипедах. Когда Дэнни оказался в отделении неотложной помощи, ждать ему не пришлось. Кровь хлестала у него из запястья, как у жертвы в фильме ужасов, так что его немедленно приняли под ворчание раздраженной очереди людей в приемной. Врачи наложили ему швы, но этим дело не кончилось: когда его выпустили в приемную, где мы его ждали, он каким-то образом сорвал один из своих свежих швов, из-за чего у него из запястья снова фонтаном полилась кровь и забрызгала потолок, что вызвало страх и отвращение у всех, кто находился в пределах досягаемости. Стоит ли говорить, что его сразу же приняли снова, и во второй раз швы сделали свое дело.

Единственными нормальными членами нашей банды были Джон и Майк, и мы звали их братьями Ковабунга[3]. Нормальными они считались по следующим причинам: были родом из долины Сан-Фернандо, где процветала типичная американская пригородная жизнь, их родители жили вместе, у них были сестры, и все они обитали в красивом необычном доме. Но они были не единственными братьями: еще Гриффины – Джефф, который работал в Schwinn, и Крис – его младший брат. Джефф в нашей банде был самым взрослым; ему было восемнадцать, он ходил на работу, к которой относился серьезно. Эти двое были не так удачливы, как братья Ковабунга, потому что Крис отчаянно пытался быть похожим на своего старшего брата, но у него не получалось. У них была симпатичная сестренка по имени Трейси, которая покрасила волосы в черный цвет, чтобы отличаться от всех своих родных – от природы блондинов. Трейси выбрала очень милый готический образ еще до того, как появилась субкультура готов.

И еще был Джонатан Уоттс – самый долбанутый из нас всех. Он был просто сумасшедший: делал все, что придет в голову, вне зависимости от опасности серьезно пострадать или сесть в тюрьму. Мне было всего двенадцать, но я уже достаточно разбирался в музыке и людях, и мне казалось немного странным, что и Джонатан, и его отец – ярые поклонники группы Jethro Tull. Они их просто боготворили. К сожалению, Джонатана больше нет с нами; он трагически умер от передозировки после многих лет тяжелого алкоголизма и еще нескольких лет преданного служения клубу анонимных алкоголиков. Я давным-давно потерял с ним связь, а потом встретил его на собрании анонимных алкоголиков, где мне пришлось присутствовать принудительно (к этой истории мы вернемся чуть позже) после ареста однажды вечером в конце восьмидесятых. Я не мог поверить своим глазам. Я пришел на собрание и слушал рассказы всех этих людей, а через какое-то время понял, что ведущий, так же увлеченный идеей трезвости, как лейтенант Билл Килгор, персонаж Роберта Дюваля в «Апокалипсисе сегодня», – это не кто иной, как Джонатан Уоттс. Время – мощный катализатор перемен; никогда не знаешь, куда судьба заведет родственные души и где они встретятся снова.

Тогда мы с ребятами много вечеров скоротали у начальной школы Лорел, очень творчески используя их игровую площадку. Она служила притоном для каждого голливудского парня с велосипедом, скейтбордом, выпивкой или травкой. У площадки было два уровня, соединенных длинными бетонными пандусами; она просто напрашивалась на злоупотребление скейтерами и фристайлерами. Мы взяли от этой площадки по полной – разобрали столы для пикника и превратили их в рампы, соединяющие два уровня. Я не горжусь тем, что мы постоянно ломали общественную собственность, но спускаться по этим двум пандусам и перепрыгивать через забор на велосипеде было так захватывающе, что оно того стоило. Какое бы сборище малолетних преступников там ни тусовалось, туда стекались и творческие ребята. Там гуляли многие голливудские дети, которые позже многого добились. Помню, там тусовался Майк Бэлзари, более известный как Фли, и играл на трубе, а графферы постоянно разрисовывали стены. Может, это пока была не большая сцена, но мы гордились местом, которое создали. К сожалению, ученикам и учителям школы приходилось оплачивать счета за вандализм, да еще и каждое утро убирать следы нашего пребывания.

Директор школы неблагоразумно решил взять дело в свои руки и однажды вечером пришел с нами поговорить. Разговор не прошел гладко. Мы его дразнили, он оказался слишком взвинчен, и мы с друзьями ввязались с ним в драку. Все так быстро вышло из-под контроля, что какой-то прохожий вызвал полицию. Ничто не заставляет шайку подростков исчезнуть быстрее, чем звук сирены, поэтому большинство ребят убежали. К сожалению, мне это не удалось. Мы с еще одним парнем оказались единственными, кого поймали. Нас пристегнули наручниками к перилам перед школой, прямо на улице, на всеобщее обозрение. Мы напоминали двух привязанных животных, не слишком довольных тем, что им не уйти далеко. Мы отказывались сотрудничать: умничали, выдавали им несуществующие имена, чего только ни делали – разве что не хрюкали и не называли их свиньями. Они не переставая задавали нам вопросы и пытались напугать, но мы отказались назвать свои имена и адреса, а поскольку у двенадцатилетних детей нет документов, им пришлось нас отпустить.

Половое созревание наступило у меня около тринадцати лет, когда я учился в средней школе Бэнкрофт в Голливуде. Мои переживания относительно развода родителей отодвинулись на второй план из-за сильного всплеска гормонов. Сидеть целый день в школе казалось бессмысленным, поэтому я начал прогуливать. Я стал регулярно курить травку и подолгу кататься на велосипеде. Мне было трудно держать себя в руках; мне просто необходимо было делать все, что захочется, сию же минуту. Как-то вечером, когда мы с друзьями планировали проникновение в магазин «Споукс энд Стафф» – магазин велосипедов, где мы все время тусовались – даже не помню зачем, я заметил, что за нами наблюдает парнишка из окна квартиры напротив.

– Чего уставился? – крикнул я. – Хватит пялиться! – А потом бросил в окно кирпич.

Его родители, конечно, вызвали полицию, и пара копов, ответивших на вызов, гонялась за нами по городу до самой ночи. Мы как бешеные мчались на велосипедах по всему Голливуду; мы сворачивали на улицы с односторонним движением прямо навстречу потоку машин, мы срезали дорогу по аллеям и через парки. Копы оказались такими же настырными, как Джимми «Попай» Дойл, персонаж Джина Хэкмена во «Французском связном». Только мы свернем за угол, а они тут как тут. Наконец мы добрались до Голливудских холмов и спрятались в глухом каньоне, как какие-нибудь бандиты с Дикого Запада. И, словно в ковбойских фильмах, как только мы решили, что уже можно безопасно покинуть убежище и вернуться на ранчо, нас перехватили те же двое помощников шерифа.

Слэш прыгает на треке на велосипеде Cook Brothers

Предполагаю, что, когда мы с друзьями разделились, меня решили преследовать потому, что я был самый маленький. Я изо всех сил крутил педали, пытаясь оторваться от них, пока наконец не спрятался на подземной парковке. Я пролетел несколько уровней, лавируя между припаркованными машинами, спрятался в темном углу и лег на землю, надеясь, что меня не поймают. Они же бежали туда пешком, и к тому времени, когда добрались до моего уровня, думаю, у них уже пропал энтузиазм. Они бдительно осматривали пространство между всеми машинами и, не дойдя до меня метров тридцати, повернули обратно. Мне повезло. Противостояние между моими друзьями и полицией Лос-Анджелеса продолжалось до конца лета, и, конечно, это был не самый конструктивный способ провести время, но тогда это казалось весельем.

Даже тогда мне удавалось самому решать, что делать, но, когда я все же оступался, мама и бабушка относились ко мне очень снисходительно. К середине средней школы я старался как можно реже появляться дома. Летом 1978 года я понятия не имел, что бабушка переезжает в квартиру в чудовищном новом комплексе, который занимал целый квартал между Кингс-Роуд и бульваром Санта-Моника, хотя я хорошо знал это здание, потому что ездил по нему на велосипеде еще во времена строительной площадки. Мы с друзьями накуривались, а потом мчались наперегонки по коридорам и лестницам, захлопывая двери перед носом друг у друга, запрыгивая на перила и оставляя на свежевыкрашенных стенах творческие рисунки в виде следов от заносов. Мы как раз этим и занимались, как вдруг я с криком выскочил из-за угла и чуть не сбил с ног собственных маму и бабушку, которые охапками несли вещи в бабушкину новую квартиру. Никогда не забуду бабушкино выражение лица: это было нечто среднее между шоком и ужасом. Я собрался с силами, бросил взгляд через плечо и увидел, как последний из моих друзей резко развернулся и скрылся из виду. Я стоял одной ногой на земле, а вторую держал на педали, по-прежнему думая, что мне удастся уйти.

– Сол? – позвала Ола-старшая своим приятным, высоким бабушкиным голосом. – Это ты?

– Да, ба, – отозвался я. – Это я. Как дела? Мы с друзьями как раз собирались зайти в гости.

С мамой эта хрень вообще не прокатила, но Ола-старшая была так рада меня видеть, что Ола-младшая позволила мне выйти сухим из воды. Все сложилось так удачно, что через несколько недель я переехал в эту самую квартиру, и именно тогда мои школьные подвиги в Голливуде по-настоящему стали набирать обороты. Но к этой истории мы вернемся совсем скоро.

Я не собираюсь снова анализировать причины моего очередного увлечения – клептомании, – скажу в свое оправдание лишь то, что был озлобленным подростком. Я крал то, что мне было нужно и что я не мог себе купить. Я крал то, что, как мне казалось, сделает меня счастливым. И иногда я крал просто ради того, чтобы украсть.

Я украл много книг, потому что всегда любил читать. Я украл тонну кассет, потому что всегда любил музыку. Кассеты – для тех, кто слишком юн и их не помнит, – имели свои недостатки: качество звука со временем ухудшалось, они запутывались в магнитофонах и плавились под прямыми солнечными лучами. Но их было невероятно легко красть. Кассета напоминает тонкую пачку сигарет, так что любой честолюбивый магазинный воришка мог запросто запихнуть себе под одежду всю любимую музыку и уйти незамеченным.

В свои худшие периоды я крал столько, сколько мог унести, потом выкладывал добычу куда-нибудь в кусты и возвращался за новой, иногда в тот же магазин. Как-то раз я украл несколько змей из зоомагазина «Аквариум», где настолько часто бывал, что они привыкли к моему присутствию и вряд ли думали, что я могу что-то украсть. Они не были законченными лохами; я ходил туда из искренней любви к животным, которые у них продавались, – просто мне не хватило уважения к этому магазину, чтобы не прихватить пару змей домой. Я брал змею, обматывал вокруг запястья, а потом поднимал выше, до предплечья, и накрывал рукавом куртки. Как-то раз я поехал в город и взял целую охапку змей, спрятал их на улице, потом вернулся в магазин и еще украл несколько книг, где объясняется, как ухаживать за редкими змеями, которых я только что украл.

Летит над велотреком около Молодежного центра в Резеде

В другой раз я тиснул хамелеона Джексона, и это уже не совсем мелкая кража: это такой рогатый хамелеон ростом около двадцати пяти сантиметров, который питается мухами. Он размером с маленькую игуану, и у него такие странные, выпуклые, пирамидальные глаза. Когда я был подростком, у меня были стальные яйца – я просто вышел из магазина с хамелеоном как ни в чем ни бывало, а ведь это был очень дорогой экзотический житель джунглей зоомагазина. Пока я шел с ним домой, мне так и не удалось сочинить рассказ, который бы адекватно объяснил маме, откуда у меня в комнате хамелеон. Я решил, что единственный выход – поселить его снаружи, у заросшего виноградом сетчатого забора у нас во дворе, рядом с мусорными баками. Я украл еще и книгу о хамелеонах Джексона, поэтому знал, что они любят есть мух, и не мог придумать лучшего места для старины Джека, где было бы больше мух, чем у забора за мусорными баками, – там их водились сотни. Искать его каждый день было целым приключением, потому что прячется он очень искусно, как и все хамелеоны. У меня всегда уходило на это какое-то время, а такие трудности мне нравились. Так он прожил во дворе около пяти месяцев. Спустя какое-то время он стал лучше и лучше маскироваться в виноградных листьях, и в один прекрасный день я его попросту не нашел. Еще два месяца я приходил туда каждый день, но все без толку. Понятия не имею, что случилось со стариной Джеком, но, учитывая мириады возможностей, которые могли выпасть на его долю, надеюсь, что все закончилось хорошо.

Мне очень повезло, что меня не поймали за большинство моих магазинных краж, потому что их было довольно много. Дело дошло до идиотизма: как-то я на спор стащил из магазина спортивных товаров надутый резиновый плот. Потребовалось некоторое планирование, но я справился, и каким-то чудом меня не засекли.

Это оказалось не так уж и сложно. Я расскажу вам свой «метод», как он есть: плот висел на стене возле задней двери магазина, рядом с коридором, который вел прямо в переулок. Когда мне удалось открыть заднюю дверь, не вызвав подозрений, снять плот со стены было уже несложно. И, как только плот оказался на полу, где от посторонних глаз его скрывало всякое походное снаряжение или что-то такое, я просто выждал подходящий момент, вынес его наружу и прошел за угол, где меня ждали друзья. Я даже не оставил этот плот себе. Как только я доказал всем, что мне не слабо, я избавился от плота, просто бросив его кому-то на газон.

Я этим не горжусь, зато в случае, когда я очутился в пятнадцати километрах от дома без денег и проколол колесо, то даже обрадовался, что мне оказалось несложно украсть камеру из детского магазина. Иначе мне пришлось бы ловить попутку, и случиться со мной могло вообще что угодно. Но как всякий, кто постоянно искушает судьбу, я должен признать, что бесполезно убеждать себя в необходимости совершенных поступков. Если в душе ты знаешь, что они не совсем хороши, в конце концов они тебе аукнутся.

В моем случае, раз уж мы говорим о магазинных кражах, меня в конце концов поймали в «Тауэр Рекордс» на бульваре Сансет – любимом музыкальном магазине родителей. Я помню тот день, словно это было вчера: это был один из тех моментов, когда я заранее почуял неладное, но все равно отправился на поиски приключений. Кажется, мне было пятнадцать, и тогда я как раз подумал, пока ставил велик у входа, что в будущем стоит быть в этом магазине осторожнее. В краткосрочной перспективе это откровение не помогло: я жадно напихал всяких кассет под куртку и в штаны и так раздулся, что подумал: а не купить ли мне несколько альбомов за деньги, чтобы сбить с толку кассиров? Кажется, я подошел к прилавку с Dream Police группы Cheap Trick и Houses of the Holy Led Zeppelin, и, когда их пробили, в своем представлении я уже искупил все грехи.

Я уже вышел на улицу и садился на велосипед, как вдруг чья-то рука сильно сжала мне плечо. Я все отрицал, но меня поймали с поличным. Меня отвели в помещение над магазином, откуда за мной наблюдали через специальное окно, и показали пленку из видеокамеры. Они позвонили моей маме; я отдал все кассеты, какие мне удалось запихнуть себе под одежду, и они разложили их на столе, чтобы мама на это посмотрела. В детстве мне многое сходило с рук, но, когда меня поймали за кражу кассет в магазине, куда родители ходили много лет, это преступление значило большее для моей семьи, чем содеянное в рамках закона. Никогда не забуду выражение лица Олы, когда она поднялась в то помещение над магазином и увидела, что я сижу, а передо мной разложено все, что я украл. Она почти ничего не сказала, да ей и не нужно было; мне было ясно, что она думает, – она была уверена, что я не мог сделать ничего плохого.

В конце концов «Тауэр» не стали выдвигать обвинения, потому что все товары вернулись на место. Меня отпустили с условием, что я больше никогда не переступлю порог их магазина, скорее всего, потому, что какой-то менеджер узнал в маме постоянного покупателя.

Конечно, когда шесть лет спустя меня взяли в тот же магазин продавцом в отдел видео, я еще полгода каждый день боялся, что кто-нибудь вспомнит случай, как меня поймали на воровстве, и уволит. Я думал, что в один прекрасный день кто-нибудь догадается, что я нагло наврал в резюме, и посчитал, что все, что мне удалось стянуть до момента, пока меня не поймали, стоит больше нескольких моих зарплат за месяц работы.

Обычно у нас была травка, а травка нравилась всем.

Все жизненные перемены разрешатся за следующие восемь лет моей жизни, но только после того, как я найду стабильную семью по своему собственному эскизу.

В вакууме, который образовался после распада моей семьи, я создал свой собственный мир. Мне повезло, что еще в период поиска границ возможного я обрел одного друга, который никогда не отдалялся от меня, даже когда мы жили в разных мирах. Он до сих пор один из моих самых близких друзей – уже больше тридцати лет, а это, черт побери, о многом говорит.

Его зовут Марк Кантер. Его семье принадлежит знаменитое заведение Canter’s Deli на севере округа Фэрфакс в Лос-Анджелесе. Семья Кантеров переехала из Нью-Джерси и открыла ресторан в 1940-х годах, и с тех пор он стал центром тусовок работников шоу-бизнеса благодаря вкусной еде и тому, что он открыт круглосуточно. До ресторана меньше километра от Сансет-Стрип, и в шестидесятых годах он стал излюбленным местом музыкантов, каким остается по сей день. В восьмидесятые годы группы вроде Guns часто ужинали там по ночам. В их же баре Kibbitz Room по соседству, где играют живую музыку, прошло столько замечательных музыкальных вечеров, что все их не перечесть. Кантеры всегда хорошо ко мне относились. Я у них работал, я у них жил, и моих слов не хватит, чтобы их отблагодарить.

С Марком мы познакомились еще в начальной школе, но подружились только тогда, когда я чуть не украл его велик в пятом классе.

Так между нами завязалась крепкая дружба. Мы с ним гуляли в Хэнкок-парке рядом с богатым районом, где он жил. Мы часто ходили к развалинам театра «Пан-Пасифик», сейчас там торговый центр «Гроув». «Пан-Пасифик» был удивительной реликвией. Это был гламурный кинодворец 1940-х годов, со сводчатым потолком и огромным экраном, где показывали ленты новостей и определяли ценность кинематографической культуры поколения. В мое время он оставался по-прежнему прекрасным: зеленые арки в стиле ар-деко были еще целы, хотя все остальное и превратилось в руины. Рядом с ним находилась библиотека и парк с баскетбольной площадкой и бассейном. Как и у начальной школы Лорел, здесь собирались дети в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет, которые по той или иной причине выходили из дома по вечерам.

Мы с друзьями были там самыми младшими. Девчонки тоже приходили, причем настолько круче нас, что нам было к ним не подступиться, – правда, мы все равно пытались. Там были двоечники и те, кого уже исключили из школы, и многие из них жили прямо в развалинах театра и питались едой, которую крали с фермерского рынка, проходившего по соседству дважды в неделю. Нас с Марком просто очаровало это место. Нас приняли в компанию, потому что обычно у нас была травка, а травка нравилась всем. Встреча с Марком вызвала во мне перемену. Он стал моим первым лучшим другом – тем человеком, кто понимал даже тогда, когда, как мне казалось, больше никто не понимал. Жизнь у нас обоих вряд ли можно считать нормальной, но я с гордостью могу сказать, что мы до сих пор поддерживаем такую же близкую дружбу. Вот что значит семья в моем понимании. Друг – это тот, кто знает тебя настолько же хорошо, даже если вы не виделись много лет. Настоящий друг всегда рядом, когда нужен, а не только по праздникам и выходным.

Я узнал об этом из первых рук несколько лет спустя. Меня мало волновало, что не хватает денег на еду, лишь бы хватило денег на флаеры Guns N’ Roses. А когда у меня не было денег, чтобы напечатать флаеры или даже купить себе гитарные струны, мне приходил на помощь Марк Кантер. Он выдавал наличные на все, что было нужно. Я расплатился с ним, как только смог, как только Guns подписали контракт. Никогда не забуду, что Кантер поддержал меня, когда я был на дне.

Слэш с группой Tidus Sloan, июнь 1982

Восприятие самого себя вне контекста, в отрыве от своего обычного мироощущения, искажает перспективу – это все равно что слышать свой собственный голос на автоответчике. Это напоминает встречу с незнакомцем или открытие в себе таланта, о котором и знать не знал. Первый раз, когда я сыграл на гитаре мелодию настолько же хорошо, как она звучала в оригинале, я все это испытал. Чем больше я учился играть на гитаре, тем больше чувствовал себя чревовещателем: мой собственный творческий голос просачивался сквозь шесть гитарных струн, и это было нечто совсем незнакомое. Ноты и аккорды стали моим вторым языком, и через них я могу выразить то, что чувствую, даже когда речь меня подводит. Гитара – это и моя совесть: когда я сбиваюсь с пути, она возвращает меня обратно, когда я забываю, зачем я здесь, она напоминает мне об этом.

Всем этим я обязан Стивену Адлеру – это его заслуга. Он причина того, что я играю на гитаре. Мы познакомились однажды вечером на игровой площадке начальной школы Лорел, когда нам было по тринадцать. Насколько я помню, он ужасно катался на скейтборде. Когда он упал особенно неудачно, я подъехал к нему на велике и помог встать – с тех пор мы были неразлучны.

В детстве Стивен жил в Вэлли-Виллидж с матерью, отчимом и двумя братьями, а потом мать не выдержала его плохого поведения и отправила жить к бабушке с дедушкой в Голливуд. Он продержался там до конца средней школы, включая лето, а потом его отвезли обратно к маме, где он пошел в старшие классы. Стивен особенный. Он из тех неудачников, каких любить может только бабушка, и та все равно не может с ними жить.

Мы со Стивеном познакомились летом перед восьмым классом и тусовались до самой старшей школы, я как раз переехал в новую бабушкину квартиру в Голливуде из маминой в Хэнкок-парке. Мы оба были новенькими и в средней школе Бэнкрофта, и во всем районе. Сколько я знал Стивена, не помню, чтобы он хоть раз провел в школе хотя бы неделю из всего месяца. Я кое-как справлялся с учебой, потому что у меня была хорошая успеваемость по изо, музыке и английскому, так что среднего балла хватало на зачет. По изо, английскому и музыке я получал пятерки, потому что только эти предметы меня интересовали. Из всех остальных интересного было мало, поэтому я постоянно прогуливал. В представлении сотрудников школы я присутствовал на уроках гораздо чаще, чем на самом деле, так как заранее украл из учительской блок бланков для записок от родителей и подделывал мамину подпись по мере необходимости. Но единственная причина, по которой я вообще окончил среднюю школу, была связана с забастовкой учителей в выпускном классе. Наших обычных учителей заменили временными, а их мне было слишком легко обмануть и очаровать. Не хочу вдаваться в подробности, но я часто вспоминаю, как играл на гитаре любимую песню учителя перед всем классом. На этом все.

Честно говоря, школа была не так уж и плоха: у меня был свой круг друзей (и подружка, о которой мы еще поговорим), и я участвовал во всех мероприятиях, благодаря которым укуркам в школе становится весело. Рано утром перед школой мы собирались и нюхали попперсы – амилнитрит – химикат, пары которого расширяют кровеносные сосуды и понижают давление, а в процессе дают короткий эйфорический приход. После нескольких доз мы еще выкуривали несколько сигарет, а в обед снова собирались во дворе раскурить косячок… Словом, очень старались как-то скрасить себе учебу.

Когда я не ходил в школу, мы со Стивеном целый день бродили по большому Голливуду, витая в облаках, обсуждая музыку и пытаясь подработать. Иногда нам удавалось найти случайную халтурку – например, мы помогали незнакомым людям переставить мебель. Голливуд и так всегда был странным местом и центром притяжения для таких же странных персонажей, а в конце семидесятых, учитывая причуды культуры от упадка революции шестидесятых до широкого распространения наркотиков и ослабления сексуальных нравов, персонажи встречались особенно своеобразные.

Не помню, как мы познакомились, но был какой-то парень постарше, который просто так давал нам денег. Мы с ним тусовались и общались. Кажется, он еще пару раз просил нас сходить в магазин. Я и тогда понимал, что это странновато, но выглядел он недостаточно угрожающе для двух тринадцатилетних ребят. Кроме того, лишние карманные деньги того стоили.

Стив был вообще без комплексов, поэтому умудрялся постоянно добывать деньги разными способами. Одним из них была Кларисса – моя соседка лет двадцати пяти, которая жила на той же улице. Как-то мы проходили мимо, а она сидела на крыльце, и Стиву захотелось с ней поздороваться. Они заговорили, и она пригласила нас войти. Мы немного у нее потусовались, а потом я решил уйти, а Стивен сказал, что останется еще ненадолго. Оказалось, он в тот вечер занимался с ней сексом, а в качестве бонуса получил от нее денег. Понятия не имею, как ему это удалось, знаю только, что он заходил к ней еще раза четыре или пять и каждый раз получал деньги. Для меня это было что-то невероятное, и я ему ужасно завидовал.

С другой стороны, Стивен часто попадал в такие ситуации, и не все они заканчивались хорошо. Как-то раз он трахался с Клариссой, когда к ним вошла ее соседка-лесбиянка. Она скинула Стивена с подруги, и он ушибся об пол прямо причинным местом. Так все и кончилось.

Мы со Стивеном как-то выживали. Я крал все музыкальные и рок-журналы, которые были нужны. У нас было не так уж много трат помимо газировки «Биг Галп» и сигарет, так что мы были в хорошей форме. Гуляли туда-обратно по бульвару Сансет и по Голливудскому бульвару от Сансет до Дохени, разглядывали рок-афиши в больших магазинах и заходили в каждый сувенирный или музыкальный магазин, который нас привлекал. Просто бродили по городу, впитывая его нереальную атмосферу. Часами торчали в заведении под названием «Кусок пиццы» и снова и снова ставили в музыкальном автомате Van Halen. К тому времени это уже был целый ритуал: Стивен поставил мне их первую запись несколько месяцев назад. Это был один из тех моментов, когда новая музыка полностью меня захватывала.

– Ты должен это услышать, – сказал тогда Стивен, восторженно выпучив на меня глаза. – Это группа Van Halen, они просто потрясающие!

Сначала я сомневался, потому что у нас со Стивеном не всегда совпадали музыкальные вкусы. Он поставил пластинку, и из динамиков раздалось соло Эдди в начале песни Eruption.

– Господи Иисусе, – воскликнул я, – что это, черт побери?!

Еще в тот год я первый раз в жизни попал на настоящий большой рок-концерт. Это был Калифорнийский всемирный музыкальный фестиваль в Мемориальном колизее Лос-Анджелеса 8 апреля 1979 года. Там было 110 тысяч человек, и сумасшедший состав артистов: участвовало множество групп, а хедлайнерами стали Тед Ньюджент, Cheap Trick, Aerosmith и Van Halen. Без сомнения, Van Halen разгромил все остальные группы, игравшие в тот день, даже Aerosmith. Думаю, это было нетрудно: Aerosmith тогда играли настолько плохо, что мне было трудно отличить одну песню от другой. Это при том, что я был их фанатом. Единственным треком, который я узнал, был Seasons of Wither.

В конце концов мы со Стивом стали тусоваться у клубов «Рейнбоу» и «Старвуд», где собиралась вся метал-сцена в эпоху до глэма. Van Halen тогда только начинали давать жару, Motley Crue занимались тем же; помимо этого, в тот период можно было стать свидетелем зарождения лос-анджелесского панк-рока. У клубов всегда было полно народу, и поскольку у меня был доступ к наркотикам, я продавал их не только за наличные, но и ради того, чтобы подобраться ближе к музыкальной сцене. В старшей школе я придумал стратегию получше: я стал подделывать удостоверения личности, чтобы проходить прямо в клуб.

В Голливуде и Западном Голливуде вечерами кипела жизнь: вся гомосексуальная публика тусовалась у шикарного гей-ресторана French Quarter, а гей-бары вроде Rusty Nail и другие находились прямо рядом с рок-тусовкой, которая была в основном гетеросексуальной. Эти контрасты казались нам со Стивеном такими странными. Повсюду было столько фриков, а нам безумно нравилось впитывать всю эту атмосферу, каким бы странным и бессмысленным ни казалось все происходящее.

В детстве мы со Стивом нарывались на все возможные и, казалось бы, безобидные неприятности. Как-то вечером папа взял нас на вечеринку, которую устраивали его друзья-художники, жившие в домах вдоль тупика в Лорел Каньоне. Алексис, хозяин дома и друг моего отца, приготовил целый таз адски убийственного пунша, от которого у всех вконец снесло крышу. Стивен вырос в Вэлли-Виллидж, поэтому такого никогда не видел: кучка взрослых творческих пост-хиппи в сочетании с пуншем вызвала у него отвал башки. Мы с ним еще могли осилить выпивку для тринадцатилетних, но этот взрывной коктейль оказался нам пока не по плечу. Я так напился, что не заметил, как Стив ускользнул с девушкой, жившей в гостевом домике внизу. Кончилось тем, что он ее трахнул, что оказалось не так уж и круто: она была замужем и ей было за тридцать. Мне как тринадцатилетнему она казалась уже пожилой. Так что в моем представлении Стивен переспал со старушкой… которая оказалась замужней старушкой.

Утром я проснулся на полу с привкусом того пунша во рту. Ощущения были такие, словно кто-то вбил мне в голову железный гвоздь. Я пошел домой к бабушке, чтобы отоспаться; а Стивен остался, решив поваляться внизу в постели. Не прошло и десяти минут с того момента, как я пришел домой, – и тут мне звонит отец и говорит, что Стивену следовало бы опасаться за свою жизнь. Та женщина, с которой он провел вечер, во всем призналась мужу, и муж, скажем так, был далеко не в восторге. По словам моего отца, он грозился «придушить» Стивена, что, как уверял Тони, было реальной угрозой. Я не воспринял его слова всерьез, и тогда папа объяснил, что тот парень прямым текстом пообещал убить Стивена. В конце концов, ничего так и не произошло, так что Стивену все сошло с рук, но это стало явным тревожным знаком для последующих событий. В тринадцать лет он сузил свои жизненные цели ровно до двух: трахать цыпочек и играть в рок-группе. Не могу винить его в этом, ведь он, по сути, предвидел будущее.

Музыкальную мудрость тринадцатилетнего Стивена (вероятно, благодаря его навыкам общения с женщинами) я ставил выше своей. Он тогда пришел к выводу, что в рок-н-ролле есть всего три важные группы: Kiss, Boston и Queen. Стивен слушал и играл их музыку каждый день, причем целыми днями, вместо школьных занятий. Его бабушка работала в пекарне и каждый день уходила из дома в пять утра; она и понятия не имела, что Стивен прогуливает школу. Его день состоял из того, чтобы врубить Kiss на полную громкость и вместе с ними лабать на маленькой электрогитарке с усилителем из «Волмарта», тоже выкрученных на полную громкость. Я приходил к нему потусить, а он кричал мне сквозь этот грохот: «Здорово! Нам бы группу собрать, а?!»

У Стивена такая открытая, беззаботная душа, что его энтузиазм чрезвычайно заразителен. Я не сомневался в его намерениях и драйве и сразу понял, что это непременно произойдет. Он выбрал себе роль гитариста, а мне достался бас. Сейчас, когда я слушаю музыку спустя двадцать лет игры, мне легко разложить ее на разные инструменты. Я слышу гитарные аккорды и сразу могу придумать несколько способов сыграть эту песню. К тринадцати годам я уже много лет слушал рок-н-ролл, бывал на концертах и знал, на каких инструментах играют в рок-группе, но понятия не имел, как каждый инструмент звучит в общей композиции. Я знал, что такое гитара, но не знал, чем бас отличается от обычной гитары, а из упражнений Стивена я ничего не понял.

Как-то мы с ним гуляли по городу и проходили мимо музыкальной школы на Фэрфакс и Санта-Монике, (сейчас там кабинет мануального терапевта), так что я решил, что там можно научиться играть на басу. Поэтому в один прекрасный день я пришел туда и сказал: «Я хочу играть на басу». Администратор представила меня одному из учителей, парню по имени Роберт Волин. Когда Роберт вышел ко мне, он оказался не таким, как я представлял: он был белым парнем среднего телосложения в джинсах «Ливайс» и заправленной в них клетчатой рубашке. У него были густые усы, легкая щетина и нечесаные лохматые каштановые волосы – вероятно, когда-то стрижка была, но уже куда-то делась. Стоит ли говорить, что Роберт вовсе не был похож на рок-звезду.

Однако он терпеливо объяснил мне, что для занятий мне понадобится собственная бас-гитара, о чем я и не подумал. Я обратился за помощью к бабушке, и она дала мне старую гитару для фламенко с одной нейлоновой струной, которая завалялась у нее в шкафу. Когда я снова пришел в школу к Роберту, он взглянул на мою гитару и сразу понял, что начать стоит с самых азов, потому что я и понятия не имел, что то, что я держу в руках, даже не бас-гитара. Роберт включил песню Brown Sugar Rolling Stones, взял гитару и стал играть с ними вместе рифф и соло. И вот тогда я услышал. Что бы Роберт ни делал, это было то самое. Я с удивлением уставился на его гитару и стал показывать на нее пальцем.

«Я хочу играть вот это, – заявил я ему. – Вот это».

Роберт меня подбодрил. Он нарисовал несколько схем аккордов, показал на своей гитаре, как правильно располагать пальцы на грифе, и настроил мою единственную струну. Еще он объяснил, что мне нужно как можно скорее добыть для своей гитары недостающие пять струн. Гитара вошла в мою жизнь так неожиданно и так естественно. Не было ни мысли, ни предвидения; это не было частью грандиозного плана, помимо плана играть в выдуманной группе Стивена. Десять лет спустя я познаю все те удовольствия, о которых он мечтал: путешествовать по миру, собирать аншлаги и иметь в распоряжении больше девушек, чем можешь себе представить… и все это благодаря покоцанному куску дерева, который бабушка выудила из шкафа.

Гитара буквально в момент стала главным предметом моей одержимости, вытеснив из жизни велик. Это было не похоже ни на что, чем я когда-либо занимался: гитарное соло показалось мне столь же глубокой и личной формой самовыражения, как живопись и рисование, но на гораздо более фундаментальном уровне. Способность самому создавать звук, который говорил со мной через музыку с тех пор, как я себя помню, придавала мне сил как ничто другое. Во мне произошла перемена – столь же быстрая, как когда загорается свет, и настолько же яркая. Я пришел домой из музыкальной школы и стал пытаться повторить за Робертом: я включал любимые песни и старался играть вместе с музыкантами. Учитывая, что у меня была всего одна струна, я делал все, что мог. Через несколько часов мне уже удавалось успевать за сменой аккордов и кое-как имитировать мелодию в нескольких песнях. Мелодии вроде Smoke on the Water Deep Purple, 25 or 6 to 4 Chicago, Dazed and Confused Led Zeppelin и Hey Joe Джими Хендрикса можно сыграть на одной струне ми, поэтому я так и гонял их сто раз по кругу. Одного понимания того, что я могу имитировать песни, звучащие из стереосистемы, оказалось достаточно, чтобы гитара навсегда вошла в мой мир.

Все лето перед девятым классом я ходил на уроки к Роберту и учился играть на своей потрепанной гитаре для фламенко – уже на всех шести струнах, которые Роберт, конечно, научил меня настраивать. Я каждый раз приходил в восторг, когда он ставил новую неизвестную пластинку и тут же подбирал мелодию. Я решил научиться так же: как и любой новичок, склонный переусердствовать, я хотел сразу же допрыгнуть до этого уровня, а Роберт, как и любой хороший учитель, заставил меня вначале выучить основы. Он научил меня основным мажорным, минорным и блюзовым гаммам и всем стандартным позициям аккордов. Еще он рисовал схемы аккордов к моим любимым песням вроде Jumpin’ Jack Flash и Whole Lotta Love, которые мне разрешалось играть в качестве вознаграждения за выполненные упражнения. Обычно я сразу переходил к этому вознаграждению, а когда на следующий день приходил в музыкальную школу, Роберту было ясно, что я даже не притронулся к домашнему заданию. Иногда мне нравилось играть так, как будто у меня все еще была только одна струна. В каждой песне, которая мне нравилась, был гитарный рифф, и исполнять его на одной струне было гораздо веселее, пока пальцы не привыкли к правильной постановке.

Тем временем гоночная экипировка для BMX пылилась в шкафу. Друзья не могли понять, куда я пропадаю вечерами. Как-то раз по пути из музыкальной школы, откуда я ехал с гитарой за спиной, я встретил Дэнни Маккракена. Он спросил, куда я пропал и выиграл ли я какие-нибудь соревнования в последнее время. А я рассказал, что теперь гитарист. Он смерил меня взглядом, посмотрел на мою потертую шестиструнку и пристально уставился мне прямо в глаза: «Да ну?» У него было такое растерянное выражение лица, как будто он пока не знал, что ему делать с этой новой информацией. С минуту мы сидели на великах в неловком молчании, а потом попрощались. Тогда я виделся с ним в последний раз.

Я уважал Роберта, своего учителя гитары, но был наивен и нетерпелив и потому не видел связи между основами, которым он меня учит, и музыкой Rolling Stones и Led Zeppelin, которую я хотел исполнять. Довольно быстро картинка сложилась – как только я нашел свою собственную инструкцию, если можно так сказать. Это была подержанная книга, которую я нашел в отделе скидок магазина гитар, под названием «Как играть на рок-гитаре». В этой книге содержались все схемы аккордов, табулатуры и образцы сольных партий таких великих гитаристов, как Эрик Клэптон, Джонни Винтер и Джими Хендрикс. К ней даже прилагалась небольшая дискета, на которой было показано, как правильно исполнять музыку, описанную в книге. Я принес эту книгу домой и тут же ее проглотил, а когда научился подражать звукам на той записи, то смог импровизировать самостоятельно и был вне себя от счастья. Как только я услышал, что исполняю риффы, напоминающие рок-н-ролльную гитару, я словно нашел Святой Грааль. Эта книга изменила мою жизнь. У меня до сих пор где-то в закромах лежит та самая потрепанная книжка, и я ни разу не видел другой такой же ни до, ни после этой истории. Я много раз искал такую, но не нашел. Такое ощущение, как будто в мире остался всего один экземпляр и он лежал там и ждал именно меня. Эта книга дала мне навыки, которые я мечтал обрести, и, как только я начал ими овладевать, я навсегда бросил музыкальную школу.

Теперь я был «рок-гитаристом», поэтому из необходимости я занял у бабушки сотню баксов и купил электрогитару. Это была очень дешевая копия гитары Les Paul, которую изготовила компания под названием «Мемфис Гитарс». Меня привлекала ее форма, потому что большинство моих любимых музыкантов играли на гитаре Лес Пол – она была для меня эталонной рок-гитарой. Тем не менее знаний мне не хватало даже о том, кто такой Лес Пол. Я не был знаком с его великолепным исполнением джаза и понятия не имел, что он был пионером в развитии электрических инструментов, примочек и методов их записи. Не знал я и того, что цельнотелые гитары под его брендом скоро станут моими основными инструментами. И тогда я и понятия не имел, что мне представится честь выступать с ним на одной сцене, и не раз, много лет спустя. Ничего такого не приходило мне в голову: тогда мне просто казалось, что эта гитара визуально напоминает сам звук, который я хочу из нее извлекать.

Найти гитару было все равно что найти самого себя. Она определяла меня, она давала мне цель. Этот инструмент помогал выражать себя в творчестве и благодаря этому лучше себя понимать. Суматоха отрочества внезапно отошла на второй план; игра на гитаре помогала мне сосредоточиться. Я не вел дневников и не умел выражать своих чувств словами, а гитара давала мне эмоциональную ясность. Я любил рисовать, и с помощью этого занятия мне удавалось отвлекаться от многих проблем, но для полного самовыражения мне в нем чего-то не хватало. Я всегда завидовал художникам, которым удается выражать себя в искусстве, и только играя на гитаре я пришел к пониманию того, какое это восхитительное освобождение.

Долгие часы упражнений в любом месте, где бы я ни оказался, давали мне свободу. Игра стала своеобразным трансом, который успокаивал душу: и руки, и разум были заняты, – и в этом я находил удовлетворение. Как только я попал в группу, я обнаружил, что физическое напряжение от выступления на сцене стало моим главным личным освобождением; когда я играю на сцене, я чувствую, что нахожусь там, где и должен быть, и ничто другое не дает мне подобного ощущения. Существует подсознательный, эмоциональный уровень, который связан с игрой, а так как я один из тех, кто все носит в себе и не дает выхода эмоциям, ничто кроме музыки не может лучше выразить мои чувства.

Обретение собственного голоса через гитару в пятнадцать лет стало для меня настоящей революцией. Я совершил скачок в развитии. Не могу вспомнить ничего подобного, что бы так же сильно изменило мою жизнь. Ближе всего к этому откровению тот момент, когда двумя годами ранее я раскрыл тайну противоположного пола. Когда это произошло, я решил, что лучше секса ничего нет… пока не начал играть на гитаре. Вскоре после этого я обнаружил, что эти два занятия никак не могут ужиться в моем подростковом мире.

Мою первую девушку звали Мелисса. Это была симпатичная пухленькая девчонка на год младше меня с отличными сиськами. Ей было двенадцать, а мне тринадцать, когда мы вместе лишились девственности. По современным меркам это не так уж и рано, и сейчас подростки открывают для себя взрослые занятия и того раньше, но в 1978 году мы с ней шли на опережение: большинство наших сверстников только начали целоваться взасос. Мы оба интуитивно понимали, что если нашел что-то хорошее, стоит это беречь, поэтому встречались несколько лет подряд с перерывами. В первый раз мы занялись этим в прачечной ее дома, которая была на первом этаже здания. Она мне подрочила – и это был первый сексуальный контакт для нас обоих. Потом мы стали заниматься этим у нее в маленькой квартирке, где она жила со своей мамой Кэролин. К сожалению, в наш первый раз Кэролин рано вернулась домой, и мне пришлось лезть в окно спальни в спущенных штанах. Но к счастью, кусты оказались ко мне снисходительны.

Когда ее мамы не было дома, мы занимались этим у нее в постели, а когда она приходила, перемещались на диван и ждали, пока она вырубится от валиума, в надежде, что не проснется и не застукает нас. Конечно, дождаться действия валиума не всегда было легко. Вскоре после того, как Мелисса с Кэролин переехали повыше в квартиру с двумя спальнями, Кэролин смирилась с тем, чем мы занимаемся. Она решила, что лучше мы будем делать это у них дома, чем непонятно где, и это все, что она нам сказала. Нам с Мелиссой, с нашей подростковой, сексуально ненасытной точки зрения, казалось, что ее мама самая крутая на свете.

Кэролин курила много травки и не скрывала. Она скручивала нам отличные косяки, а еще позволяла оставаться у них и спать с Мелиссой целыми неделями. Мы начали встречаться летом, поэтому моя мама не возражала. Мать Мелиссы не работала. У нее был очень милый парень, намного старше ее, который продавал наркотики: кокс, травку и кислоту, – и все это он давал нам бесплатно при условии, что принимать мы будем только дома.

Их многоквартирный дом находился на пересечении проспектов Эдинбург и Уиллоуби, примерно в двух кварталах к западу от Фэрфакса и в полуквартале к югу от бульвара Санта-Моника. Расположение было идеальное – начальная школа Лорел, где мы часто зависали с друзьями, находилась чуть дальше по улице. Кстати, там мы с Мелиссой и познакомились. Детская площадка у школы была таким же тусовым местом, как дом Мелиссы. Ее район представлял собой интересную культурную мешанину: молодые геи, пожилые еврейские семьи, русские, армяне и выходцы с Ближнего Востока жили бок о бок. Там царила какая-то старомодная атмосфера в стиле сериала «Предоставьте это Биверу», все улыбались, махали друг другу и здоровались, но при этом в воздухе висело ощутимое напряжение.

Обычно вечерами мы с Мелиссой накуривались и слушали музыку вместе с ее мамой, а потом шли в гости к Уэсу и Нейту, двум геям, которые жили в единственном частном доме среди многоквартирных домов в радиусе шести кварталов. У них был огромный двор, наверное, около сорока соток, и высокий дуб с качелями. Мы выкуривали с ними косячок, а потом шли на задний двор, где лежали под дубом, глядя на звезды.

За это время я открыл для себя много современной музыки. И уже упоминал о том, что мои родители все время что-нибудь слушали; это самое дорогое воспоминание детства. Я до сих пор все это слушаю – от классических композиторов, которых любил мой отец, до легенд шестидесятых и начала семидесятых, которых любили и мама, и папа. Этот период был самым творческим временем рок-н-ролла. Я постоянно ищу и редко нахожу музыку лучше той. Иногда мне кажется, что получилось найти что-то классное, но при более тщательном прослушивании оказывается, что это очередное переложение старого оригинала. А потом я понимаю, что лучше послушаю самих Stones или Aerosmith, чем тех, кому они послужили вдохновением.

Когда мне было тринадцать, мне уже не хватало родительской коллекции музыки. Я искал новых звуков и обнаружил их бесконечный запас дома у Мелиссы. Именно там я впервые услышал Supertramp, Journey, Styx, April Wine, Foghat и Genesis, – и никто из них не удовлетворял мой вкус полностью. Зато мама Мелиссы много слушала Pink Floyd, о которых я узнал еще от своей мамы, а при том, что там еще была отличная трава, музыка Pink Floyd вдруг приобрела новое звучание. Эта квартира была раем для начинающего гитариста: накуриваться бесплатно, слушать новые мелодии и всю ночь заниматься сексом со своей девушкой – и все это еще до того, как я окончил среднюю школу.

Остаток восьмого и весь девятый класс я целыми днями слонялся по Голливуду со Стивеном, играл на гитаре у себя в комнате, а потом спал с Мелиссой. В какой-то момент я украл толстый магнитофон «Панасоник» и повсюду таскал его с собой, как губка, впитывая музыку вроде Теда Ньюджента, Cheap Trick, Queen, Cream и Эдгара и Джонни Винтеров. Каждый день я крал все больше и больше кассет, проглатывая по группе за раз. Обычно я начинал с концертного альбома с записью живой музыки, потому что считаю, что это единственный способ узнать, заслуживает группа внимания или нет. Если они довольно хорошо звучали вживую, то я крал все их записи. Кроме того, в концертном альбоме можно было послушать их лучшие хиты перед тем, как красть все альбомы, – я был экономным. Я по-прежнему люблю концертные альбомы. Как поклонник рок-музыки – а я до сих пор ощущаю себя в первую очередь поклонником – считаю, что нет ничего лучше живого концерта любимой группы. Мне по-прежнему кажется, что лучшие портреты моих любимых исполнителей запечатлены в их концертных альбомах, особенно если мы говорим об альбоме Live Bootleg Aerosmith, Live at Leeds The Who, Get Your Ya Ya’s Out Rolling Stones или Give the People What They Want The Kinks. Через много лет я очень гордился тем, что Guns N’ Roses выпустили Live Era. Думаю, туда вошли одни из лучших наших моментов.

Если не считать Мелиссы и Стивена, мои друзья были намного старше меня. Со многими из них я познакомился через своих приятелей, с которыми катался на велике, а с другими и позже, потому что у меня всегда откуда-нибудь была травка. Моя мама тоже курила травку и довольно либерально относилась к моему воспитанию: пусть лучше я буду курить травку у нее под присмотром, чем экспериментировать со всякими веществами неизвестно где. При всем моем уважении к ней – у нее были самые добрые намерения, только она не знала, что я не только курю дома под ее бдительным присмотром, но и таскаю у нее травку (иногда и просто семена), чтобы курить и продавать на улице. Безусловно, это был лучший способ расположить к себе людей, и я очень благодарен ей за это.

У молодых людей постарше, с которыми я общался, были квартиры, они продавали наркотики, устраивали вечеринки и уж точно не думали о том, чтобы развлекать младших. Помимо очевидных преимуществ, эта среда позволяла мне открывать для себя музыкальные группы, которые я бы вряд ли услышал где-то еще. Иногда я тусовался с серферами и скейтерами, и они подсадили меня на Devo, The Police, 999 и несколько других групп новой волны, которых даже крутили по радио. В другой компании, где я тусовался, один долговязый чернокожий парень за двадцать по имени Кевин на одной своей вечеринке подсадил меня на первый альбом Cars.

Кевин был старшим братом одного из моих приятелей по велотусовке, парня по имени Кит, который прозвал меня Соломоном Гранди[4]. Я восхищался Китом, потому что за ним всегда бегали самые горячие девчонки из средней школы Фэрфакса. Когда мне было тринадцать-четырнадцать лет и я вовсю увлекался великами, этот парень стал для меня примером – он был таким классным, что, казалось, вот-вот достигнет более взрослых и более утонченных интересов. Я до сих пор не знаю точно, почему Кит назвал меня Соломоном Гранди.

В общем, в музыкальном вкусе Кевина я как-то сомневаюсь. Он увлекался диско, не входившим в круг наших общих интересов. Правда, теперь я понимаю, почему оно ему так нравилось, – благодаря этому у него была возможность иметь много классных женщин, так что теперь я еще больше его за это уважаю. И мне это нравилось, потому что девушки его круга и те, что приходили к нему на вечеринки, были горячими и неразборчивыми в связях, что меня особенно интриговало. В общем, я даже не ожидал, что мне приглянется «классная новая группа», чью музыку Кевин как-то раз поставил, когда мы решили выкурить косячок у него в комнате на вечеринке. Где-то на середине первой песни я изменил свое мнение, а к концу второй навсегда стал поклонником Эллиота Истона. Эллиот был душой группы Cars, и их первая пластинка меня покорила. Как мне кажется, Cars были одной из немногих групп, оказавших влияние на музыкальную культуру в период, когда радиоволны захватила новая волна.

Незадолго до моего ухода с той вечеринки я услышал отрывок песни, которая по-настоящему привлекла мое внимание. Кто-то поставил Rocks Aerosmith на стерео, я уловил всего две песни, но мне хватило и этого. В этой музыке было что-то такое развязное, чего я никогда прежде не слышал. Если соло-гитара – мой внутренний голос, который ждал выражения, то эта пластинка – то, чего всю жизнь ждал мой слух. Перед уходом я посмотрел на обложку альбома, чтобы узнать, кто играет. Я запомнил название Aerosmith. За четыре года до этого дня, в 1975 году, у них был всего один радио-хит под названием Walk This Way. Спустя пару недель я снова наткнулся на пластинку Rocks… но уже не в самый подходящий момент.

Здесь мне придется зайти издалека и сказать, что отношения не бывают простыми, особенно когда вы оба молодые, горячие, неопытные и бурлите гормонами. Мы с Мелиссой по-настоящему увлеклись друг другом, но по-прежнему то расставались, то снова сходились, в основном из-за моего увлечения гитарой, которое пересиливало мое увлечение Мелиссой. Как раз мы снова расстались, и я положил глаз на девушку, условно назовем ее Лори. Она была значительно старше и явно не принадлежала к моему кругу друзей. У Лори были невероятные сиськи, длинные светло-каштановые волосы, и она носила очень тонкие топы на завязочках с глубоким вырезом. Они были настолько прозрачными и свободными, что легко было увидеть грудь. Лори тоже недавно осталась одна: рассталась с Рики, своим парнем-серфером, с какими обычно и встречалась. Я решил, что хочу быть с ней. Меня не волновало, что она на четыре года старше и даже внимания на меня не обращает. Я знал, что у меня получится. Я все время с ней заговаривал, уделял ей внимание и наконец завел с ней настоящий диалог. Она слегка потеряла бдительность и узнала меня получше, а как только это произошло, то, похоже, забыла, что всего пару недель назад я был лишь хулиганом-малолеткой, недостойным и взгляда. В конце концов Лори пригласила меня к себе как-то вечером, когда ее мама уезжала из города.

Я оставил велик у нее на газоне и пошел с ней наверх, к ней в комнату. Это произошло за много лет до того, как я стал понимать, что такое круто: у нее на лампах висели шарфы, повсюду были расклеены рок-постеры, была своя стереосистема и куча пластинок. Мы накурились, и я хотел показаться классным, поэтому листал пластинки и искал что-нибудь, чем ее впечатлить. Я узнал альбом Rocks, который видел на вечеринке у Кевина несколько недель назад, и поставил его в проигрыватель, не заметив даже, что он и так круглосуточно крутился у меня в подсознании с тех пор, как я услышал те две песни. Как только вступительные аккорды песни Back in the Saddle заполнили пространство, я застыл на месте. Я слушал и слушал, пригнувшись к колонкам и совершенно игнорируя Лори. Я позабыл и о ней, и о своих хитроумных планах на этот вечер. Через пару часов она похлопала меня по плечу.

– Эй, – сказала она.

– Ага, – ответил я. – Что такое?

– Похоже, тебе пора домой.

– А, да?.. Ну ладно.

Альбом Rocks по сей день действует на меня так же, как и тогда: надрывный вокал, грязные гитары и безжалостный ритм вместе составляют блюзовый рок-н-ролл – такой, каким он должен быть. В необузданной юности Aerosmith было что-то такое, что звонко отзывалось во всей моей сущности в то время. Этот альбом идеально выражал все, что я тогда чувствовал. После неудачи с Лори я посвятил себя изучению песни Back in the Saddle. Я украл в магазине кассету и песенник Aerosmith и бесконечно ее играл, пока не выучил все риффы. В процессе обучения я получил ценный урок: музыкальные книги не научат правильно играть. Я с горем пополам научился читать ноты с листа и понял, что ноты в песеннике не совпадают с теми, что я слышу в записи. Это было логично: я часами возился с нотами, и у меня все равно не получалось играть вместе с записью. Так что книги я бросил и занялся подбором песен на слух. С тех пор всю жизнь подбираю на слух все песни, которые хочу сыграть.

Тщательно изучая каждый аккорд Back in the Saddle, я понял, насколько уникально исполнение Джо и Брэда, которое никто не может в точности повторить, кроме них самих. Подражание – важнейшая веха для каждого музыканта в поисках собственного голоса, но оно ни в коем случае не должно заменять ему этот голос. Не стоит подражать своим героям, точь-в-точь повторяя ноту за нотой. Гитара – индивидуальный инструмент самовыражения, она должна оставаться тем, чем и является, – естественным продолжением музыканта.

К концу последних летних каникул в средней школе я создал свой собственный мир, столь же упорядоченный, сколь хаотичной оказалась жизнь моей семьи. В тот период, когда родители только разошлись и мама и папа завели себе на стороне какие-то нестандартные отношения, я понемногу жил то с матерью, то с отцом, и ни там, ни там обстановка меня не устраивала полностью. В итоге я в основном жил у бабушки в многоквартирном доме в Голливуде, а младший брат – у мамы. Конечно, большую часть времени я ночевал у Мелиссы.

После романа с Дэвидом Боуи мама начала встречаться с талантливым фотографом, которого мы назовем просто «бойфрендом». Они встречались около трех лет и в конце концов переехали в квартиру на Кокран-стрит, недалеко от Ла-Бреа, где я какое-то время жил с ними. Бойфренд был, наверное, лет на десять моложе Олы. Когда они познакомились, он был восходящей звездой: помню, как видел у них дома Герба Ритца, Моше Бракху и еще несколько знаменитых фотографов и моделей. У мамы и бойфренда был довольно бурный роман, за время которого она превратилась в его помощницу и забросила собственную карьеру.

У бойфренда в ванной была фотолаборатория. К концу их с мамой отношений я обнаружил, что он там всю ночь накачивается кокаином, пока якобы работает. До этого все было не так плохо, но как только в жизнь бойфренда внезапно ворвался кокаин, он быстро затормозил его карьеру, а вместе с ней потянул на дно и отношения с Олой. Бойфренд мучился, был несчастен, а несчастье требует компании, поэтому, хотя он мне совсем не нравился (и знал об этом), он решил затянуть и меня в эту дыру. Мы вместе нюхали кокаин, а потом шли гулять и забредали в чужие гаражи. Обычно мы крали подержанную мебель, старые игрушки и всякую всячину, которую люди, похоже, собирались выбросить. Одной из таких находок был красный диван, который мы с ним вместе дотащили до дома, а потом покрасили из баллончика в черный цвет и поставили в гостиной. Не представляю, что подумала Ола, проснувшись на следующее утро. На самом деле я до сих пор без понятия, потому что она так об этом ни разу и не заговорила. В общем, после наших ночных приключений бойфренд продолжал нюхать все утро и, думаю, весь день. В половине восьмого утра я нырял в свою комнату, притворялся, что сплю, а потом вставал, говорил маме «доброе утро» и отправлялся в школу, как будто только что хорошо выспался.

Мама настояла, чтобы я жил с ними, потому что не одобряла того, что происходит дома у отца. Как только отец оправился от расставания с мамой, он взял себя в руки и снял квартиру в доме, где жил его друг Майлз и несколько общих знакомых моих родителей. Все в этой компании много пили, а папа встречался с разными женщинами, так что мама решила, что мне такая обстановка не подходит. В тот период отец постоянно встречался с женщиной по имени Сонни. Жизнь Сонни не пощадила. Она потеряла сына в ужасной аварии, и, хотя и была довольно милой, у нее все было очень плохо. Они с отцом много времени проводили вместе и в основном пили и трахались. Так что какое-то время, пока я жил с мамой, папу я видел только по выходным, зато каждый раз, когда приходил, меня ждало что-нибудь интересное: например, необычная модель динозавра или что-нибудь техническое вроде самолетика с дистанционным управлением, который нужно было собрать самому.

Позднее я стал чаще видеться с ним, когда он переехал в квартиру на пересечении Сансет и Гарднер, в доме с апартаментами с общей ванной. В соседней квартире жил его приятель-музыкант Стив Дуглас. На первом этаже находился магазин гитар, хотя в то время у меня еще не было привычки туда заходить. Отцовская художественная студия занимала всю комнату, поэтому он обустроил спальное место на втором уровне над дальней стеной, и я жил там с ним некоторое время, когда учился в седьмом классе, сразу после того, как меня выгнали из средней школы Джона Берроуза за то, что я украл кучу велосипедов BMX – но эту историю уже не стоит рассказывать. Короче говоря, я какое-то время учился в средней школе Ле-Конте, и, так как отец не водил машину, я каждый день ходил в школу пешком, по восемь километров в одну сторону.

Я не совсем понимаю, чем папа и Стив зарабатывали себе на жизнь. Стив тоже был художником, и, насколько я мог судить, все, чем они занимались, – это целыми днями выпивали, а ночами писали картины для себя или говорили об искусстве. Одно из моих самых занимательных воспоминаний о том времени связано со старомодной медицинской сумкой Стива, набитой винтажным порно, за разглядыванием которого он меня однажды поймал.

Наши квартиры фактически были общим пространством, так что я постоянно приходил к нему в студию, когда хотелось. Как-то раз он вошел и увидел, как я изучаю этот его сундучок с сокровищами. «Предлагаю пари, Сол, – сказал он. – Если тебе удастся украсть эту сумку прямо у меня из-под носа, можешь оставить ее себе. Слабо? Я очень быстро соображаю, так что тебе придется постараться». В ответ я лишь улыбнулся. Я составил план, как заполучить этот клад, еще до того, как он бросил мне вызов. Я ведь практически жил с ним, так что по сравнению с кражами, которыми я занимался до этого, дельце представлялось пустяковым.

Через пару дней я зашел к Стиву узнать, не у него ли отец, а они как раз сидели там и вели такой оживленный разговор, что даже не заметили, как я вошел. Мне представилась прекрасная возможность. Я схватил сумку, вышел и спрятал ее на крыше. К сожалению, победой я наслаждался недолго: отец заставил меня ее вернуть, как только Стив понял, что она пропала. И очень жаль – те журналы были настоящей классикой.

Иногда в детстве я вбивал себе в голову, что мама и папа – не мои настоящие родители, и искренне верил, что меня похитили при рождении. Еще я часто убегал из дома. Как-то раз, когда я готовился к побегу, папа помог мне собрать вещи в маленькую клетчатую сумку, которую купил мне в Англии. Он с таким пониманием и добротой отнесся к моему решению, что тем самым убедил меня остаться. Эта тонкая обратная психология – одна из черт его характера, которую, как я надеюсь, унаследовал, потому что хотел бы применять ее и к своим детям.

Думаю, моим самым большим приключением был прыжок на велике «Биг Вил», который я сделал в шесть лет. Мы тогда жили наверху Лукаут-Маунтин-роуд, и я проехал по ней до Лорел-каньон, а потом до бульвара Сансет, что в сумме составило чуть больше трех километров. Я не заблудился, у меня был план: я собирался переехать в магазин игрушек и прожить там всю оставшуюся жизнь. Думаю, что всегда был настроен решительно. Конечно, в детстве мне много раз хотелось убежать из дома, но я не жалею о том, как меня воспитывали. Если бы все сложилось хоть немного иначе, если бы я родился всего на минуту позже, если бы я не оказался в нужном месте в нужное время или наоборот, то жизни, которой я живу и которую люблю, попросту бы не было. И такой расклад мне даже рассматривать не хочется.

Слэш отрывается на своей гитаре BC Rich

Коридоры в учреждениях на самом деле одинаковые, просто разных цветов. Я побывал в нескольких реабилитационных центрах, и некоторые из них были классом выше других, но клиническая трезвость их стен совершенно идентична. Там преобладает белый цвет, и повсюду оптимистические слоганы типа «Это лишь путь, а не пункт назначения» или «Однажды за один раз». Последний показался мне ироничным, если вспомнить путь, который прошла Маккензи Филлипс из сериала с тем же названием. Палаты там служили типичными декорациями, призванными вселять надежду в людей из всех слоев общества, потому что, как хорошо известно тем, кто там бывал, контингент пациентов реабилитационного центра представляет собой более точный срез общества, чем скамья присяжных.

Мне не сильно помогли групповые занятия. Я так там ни с кем и не подружился и даже не воспользовался безграничными возможностями завязать связи с новыми наркодилерами. После нескольких дней в постели, когда тело мое было утыкано капельницами для очищения крови, а сам я не мог ни есть, ни говорить, ни соображать, заводить с кем-то разговоры мне хотелось меньше всего. Для меня сосуществование с группой людей, тоже находящихся на реабилитации, было вынужденным, как и в старшей школе. И точно так же, как и в старшей школе, в эту группу я не вписывался. Ни одно из этих заведений не преподало мне должных уроков, но в каждом из них я узнал кое-что важное. Когда я шел по их длинным коридорам в направлении выхода, я совершенно точно знал, кто я такой.

Я поступил в старшую школу Фэрфакс в 1979 году. Это была типичная американская школа – линолеумные полы, ряды шкафчиков, внутренний дворик и несколько укромных местечек, где дети годами курили сигареты и принимали наркотики. Она была выкрашена в нейтральный светло-серый цвет и похожа на все остальные учреждения в мире. Рядом с футбольным полем располагалось хорошее место, где можно ловить кайф, а на другой стороне кампуса находилась школа Уолта Уитмена, куда ходили все настоящие придурки, потому что их заставляли. Это место казалось тупиком, и, несмотря на то что оно выглядело интереснее обычного кампуса, даже издалека, я все равно старался держаться оттуда как можно дальше.

Стивена Адлера, моего лучшего друга, отправили в старшие классы обратно в долину, что в моем представлении было примерно так же далеко, как Испания. Правда, я несколько раз приезжал к нему туда, и долина всегда одинаково разочаровывала: плоско, сухо, жарче, чем дома, – прямо как в каком-нибудь районе из ситкома. Похоже, все, кто там жил, лелеяли свои одинаковые лужайки и одинаковые жизни. Уже в юности я понял, что с этим местом что-то не так. Под приправой «нормальности» все равно чувствовалось, что люди там в большем дерьме, чем в Голливуде. Я жалел Стивена и, когда он уехал, еще глубже погрузился в свой гитарный мир. Я ходил в школу и отмечался о регулярном посещении, но в основном посещал первые три урока, а все остальное время сидел на трибунах и играл на гитаре.

В школе был всего один предмет, который для меня хоть что-то значил. Только за него я получил пятерку. Это был курс теории музыки под названием «Гармония», на который я сразу же записался. Его вел парень по имени доктор Хаммел. В этом предмете элементы музыкальной композиции сводятся к основам, которые определяются в математических терминах. Я научился писать временные сигнатуры, аккорды и структуры аккордов, анализируя лежащую в их основе логику. На инструментах мы не играли: учитель иллюстрировал теорию на фортепиано, и на этом все – это был теоретический предмет. Несмотря на то, что математика мне давалась ужасно, на этом предмете все получалось, так что только его я никогда не прогуливал. Каждый раз, приходя на урок, мне казалось, что я уже все знаю. Я никогда сознательно не применял ничего из этой теории в своей игре на гитаре, но уверен, что знания нотной записи осели у меня на подкорке и помогли в жизни. В классе было несколько занимательных персонажей: виртуозный пианист Сэм, еврейский парень с тугими кудряшками, и Рэнди – длинноволосый китаец-металлист. Рэнди всегда носил атласную куртку с группой Aerosmith и считал, что Кит Ричардс и Пит Таунсенд – отстой, а Эдди ван Хален – Бог. Мы все подружились, и я полюбил наши ежедневные дебаты не меньше, чем сам предмет, потому что на них собирались в основном музыканты и обсуждали одну лишь музыку.

С остальными предметами у меня таких успехов не было. Один учитель как-то раз решил проиллюстрировать мной понятие, когда я заснул прямо за партой. Я тогда подрабатывал по вечерам в местном кинотеатре, так что вполне мог просто не выспаться. Правда, скорее всего, мне было невыносимо скучно, потому что изучали мы социологию. Насколько я понял, учитель прервал свой рассказ, чтобы обсудить с классом понятие стереотипа. Он отметил, что у меня длинные волосы и тот факт, что я заснул, проиллюстрировав тем самым понятие стереотипа. Он заключил, что я рок-музыкант, у которого в жизни нет других целей, кроме как исполнять очень громкую музыку. Потом он меня разбудил и стал язвительно расспрашивать.

– Дайте угадаю: вы, наверное, музыкант? – спросил он. – На чем вы играете?

– На гитаре, – ответил я.

– А какую музыку?

– Рок-н-ролл, наверное.

– Она громкая?

– Да, довольно громкая.

– Обратите внимание, ребята, этот молодой человек – прекрасный пример стереотипа.

Я и так-то все время ворчу спросонья, а тут уж был совсем перебор. Я встал, подошел к учителю, опрокинул его стол и ушел. Этот случай, в сочетании с прошлым, когда меня спалили с травкой, положил конец моей карьере в школе Фэрфакс.

Гораздо больше о своих одноклассниках я узнал на внеочередных каникулах, когда и младшие, и старшие из Фэрфакса и других старших школ собирались в конце длинной грунтовой дороги наверху Фуллер-драйв на Голливудских холмах. Это место называлось Фуллер-эстейтс. Теперь там ничего нет – лишь изгиб пешеходной тропы в Раньон-каньоне. В конце семидесятых и начале восьмидесятых там был пустырь, где собирались подростки, а раньше даже еще веселее: в 1920-х там находился особняк Эррола Флинна, который занимал около гектара на вершине большого холма с видом на Лос-Анджелес. К тому времени, как я подрос, он уже развалился, и к 1979 году от него остался один фундамент – большая бетонная площадка и пустой бассейн. Когда я оказался там впервые, это место представляло собой величественные развалины с потрясающим видом.

Потрескавшиеся бетонные стены образовали двухуровневый лабиринт – идеальное место для укурков всех возрастов. Ночью там была тьма кромешная, ведь место находилось вдали от уличных фонарей. И у кого-нибудь с собой всегда был радиоприемник. Как-то я сидел там под кислотой и впервые в жизни услышал Black Sabbath. Я тогда в полной прострации вглядывался в черное небо над Фуллер-эстейтс, пытаясь соединить звезды, и вдруг кто-то рядом врубил на большой громкости Iron Man. Я не могу точно описать, что я почувствовал, – взрывной апокалиптический рифф песни словно поглотил все мое тело.

Это место и все, кто там тусовался, как будто сошли с киноэкрана, из фильма о подростках семидесятых. Кстати, атмосфера этого места и вправду отлично передана в фильме «Через край», где сыграл молодой Мэтт Диллон. Он о кучке подавленных, обкуренных и неуправляемых подростков из Техаса, которых родители игнорировали до такой степени, что они взяли в заложники весь свой город. В фильме, как, уверен, и в жизни у всех ребят, которые зависали в Фуллере, родители и понятия не имели, чем занимаются их дети. В наиболее агрессивные и реалистичные моменты этот фильм хорошо иллюстрирует подростковую культуру того времени: родители большинства детей либо не обращали на них внимания, либо наивно полагали, что поступают правильно, доверяя своим детям и закрывая на все глаза.

Когда я учился в старших классах, ребята выглядели по-разному. В молодежную культуру просочился спандекс благодаря Пэт Бенатар и Дэвиду Ли Роту, и эта тенденция оставила свой красочный след: девушки носили обтягивающие неоновые комбинезоны с глубоким вырезом, да и некоторые парни от них не отставали. Помню, я видел трико, когда еще учился в средней школе, но, слава богу, к старшим классам они уже вышли из моды. Правда, пышные прически по-прежнему носили и парни, и девчонки. Это было настолько распространено, что уже совсем не круто.

Еще на молодежную культуру сильно повлиял фильм «Американский жиголо» с Ричардом Гиром в главной роли, повествующий об упадке стильного мужского эскорта из Беверли-Хиллз. И это худшее, что могло случиться с голливудскими подростками, потому что каждой девчонке, посмотревшей этот фильм, непременно хотелось воссоздать вокруг себя подобный мир. Ни с того ни с сего тринадцати-пятнадцатилетним девушкам захотелось одеваться лет на двадцать пять и встречаться с хорошо одетыми парнями намного старше. Я никогда не вникал в их психологию, но видел, как многие знакомые девчонки лет с пятнадцати начинали слишком много краситься, делать минет и встречаться с девятнадцатилетними и двадцатилетними. Это была чертовски жалкая и грустная картина. Многие из них стали жертвами этой тенденции еще до того, как доросли до легального возраста употребления алкоголя. В конце концов они начали заниматься всем этим слишком рано, что тяжело сказалось на их жизни еще до окончания школы.

Я не был похож на других ребят в школе и имел другие интересы. Носил длинные волосы, футболки, джинсы и кеды «Вэнс» или «Чак Тейлор» с тех пор, как сам стал выбирать одежду. Когда учился в средней школе, меня интересовала только музыка и игра на гитаре. Я никогда не следовал тенденциям, которые влияли на моих сверстников, поэтому был своего рода изгоем. Это всегда казалось парадоксом: я явно выделялся, но при этом не добивался внимания. Тем не менее я привык не вписываться и нигде не чувствовал себя комфортно: я так часто менял школы, что постоянно был новеньким, а в представлении моих одноклассников, видимо, каким-то чокнутым новеньким.

К тому же невооруженным глазом было видно, что я не принадлежу ни к высшему, ни к среднему, ни к низшему классу общества, ни к белым, ни к чернокожим, ни к кому-либо еще. Когда я подрос и продолжил переезжать с места на место, то понял, почему мама так сильно задумывалась над школьными регистрационными анкетами: если бы в определенных районах меня определяли как чернокожего, то отправляли бы в неблагополучную школу, в то время как белому можно было записаться в школу получше. В старших классах мне и в голову не приходило относить себя к какой-то расовой группе, и вспоминал я об этом только тогда, когда это становилось проблемой в голове у кого-то другого. За всю жизнь я попадал во множество ситуаций, замечая, как многие «непредубежденные» люди меняют свое поведение в моем отношении, когда не могут понять, белый я или чернокожий. Как музыканта меня всегда забавляло, что я и британец, и чернокожий, в особенности потому, что большинство американских музыкантов стремится подражать британцам, а многие британцы, особенно в шестидесятые, изо всех сил стремились походить на чернокожих. Это еще один признак, по которому я не был похож ни на кого другого. Зато конфликты на почве расовой принадлежности в своей жизни я могу пересчитать по пальцам одной руки. Все они происходили в ту пору, когда я влился в белый мир метала восьмидесятых. Однажды в клубе «Рейнбоу» я подрался с Крисом Холмсом из W.A.S.P. Дафф слышал, как Крис говорил, что негры не должны играть на гитаре. Он не сказал мне этого в лицо, но, очевидно, эти слова были обо мне. Насколько я помню, Дафф рассказал мне об услышанном позднее, и в следующую встречу с Крисом я подошел к нему, чтобы поговорить лицом к лицу, а тот в страхе убежал. Помимо того, что эти слова оскорбляют лично меня, это еще и самая нелепая ложь, которую только можно придумать, – и музыканту должно быть стыдно говорить такое.

Я нашел себе друзей в старших классах. Это были особенные ребята, тоже отличавшиеся от всех остальных. Мои самые близкие друзья, Мэтт и Марк, сильно повлияли на меня в этот период жизни. Мэтт Кэссел – сын Сеймура Кэссела, одного из величайших актеров последних пятидесяти лет. С шестидесятых годов Сеймур сыграл почти в двухстах фильмах, а самыми известными стали те, в создании которых участвовал его близкий друг Джон Кассаветис. Он снялся в таком количестве фильмов и телешоу, что их все не перечислить. В последние годы больше всех его снимал режиссер Уэс Андерсон. Сеймур сыграл в «Академии Рашмор», «Семейке Тененбаум» и «Водной жизни». Сеймур – голливудская легенда. Он поддерживал инди-кино еще до того, как оно стало самостоятельным институтом (его философия заключалась в том, чтобы играть роли, которые ему откликаются, за гонорар, которого хватало только на перелет). Еще он был важной фигурой в закрытой кинематографической королевской семье, включавшей Кассаветиса, Бена Газзару, Романа Полански и др.

Я приходил в гости к Мэтту, сидел у него в комнате, часами играл на гитаре и разучивал музыку с его пластинок: Live Пэта Трэверса, новейшего альбома AC/DC Back in Black. В этих альбомах несколько часов гитарных риффов, которые учить – не переучить. Они жили прямо у бульвара Сансет на Кингс-роуд, за отелем «Райот Хаятт» и рядом с домом в виде буквы «А», который по-прежнему там стоит. В этом доме постоянно снимали порнофильмы, а Сеймур выращивал травку у себя на заднем дворе. Дом буквой А был еще одним поводом зайти к Мэтту: иногда мы туда ходили и тусовались с девушками из порно. Это было не совсем правильно, но им нравилось нас заводить и обламывать, играя друг с другом.

У Сеймура были лучшие вечеринки, и он достаточно хорошо воспитал своих детей, чтобы доверять им и разрешать тусоваться самим. Моя мама была знакома с Сеймуром, но она бы никогда не допустила у себя того, что там происходило. На вечеринках у Сеймура царила свобода и веселье. Его дети, Мэтт и Дилинн, были настолько умны и независимы, что ему не нужно было беспокоиться: они уже поняли, кем являются в этой сумасшедшей жизни. Бетти, жена Сеймура, никогда не выходила из своей спальни. Происходящее наверху для меня было темной зловещей тайной. Учитывая тот факт, что Сеймур управлял семьей железным кулаком, Мэтт допускал в свой мир лишь избранных друзей, одним из которых оказался я.

Как-то раз Сеймур посмотрел на меня и придумал мне прозвище, которое, как ему казалось, подходит мне больше, чем собственное имя. Дело было у него на вечеринке, где я ходил из комнаты в комнату в поисках того, что мне больше интересно, и тут он взял меня за плечо, уставился на меня своим добрым взглядом и сказал: «Эй, Слэш, ты куда? Ты куда, Слэш? А?»

Как видите, прозвище ко мне прицепилось. Мои друзья, которые тоже зависали у Сеймура, еще в школе стали называть меня Слэшем, и вскоре все стали звать меня только так. Тогда нам с друзьями это показалось просто крутым прозвищем, но лишь много лет спустя мне удалось выяснить у Сеймура, что оно значит. Мы гастролировали с альбомом Use Your Illusions и оказались в Париже. Со мной была мама, и Сеймур тоже как раз оказался там. Мы обедали втроем, и он объяснил, что это прозвище воплощает мою суетливость во всех смыслах этого слова. Он гордился тем, что я сделал себе имя и что именно он дал мне это прозвище. Он называл меня Слэшем потому, что я никогда не стоял на месте больше пяти минут; он видел во мне человека, который постоянно придумывает следующий план. И он был прав: я всегда ходил туда-сюда чаще, чем оставался где-то надолго. Я постоянно в движении, часто здороваюсь и тут же прощаюсь, и Сеймуру удалось запечатлеть эту черту в одном слове.

У Сеймура я познакомился с кучей людей, включая группу Rolling Stones. Они отыграли концерт в лос-анджелесском Колизее и пришли к нему на вечеринку. Я видел этот концерт. Они тогда исполняли You Can’t Always Get What You Want, и я этого никогда не забуду. Мне удалось пожать руку Ронни Вуду. Мне было пятнадцать, и я даже не подозревал, что когда-нибудь он станет одним из моих лучших друзей. Кстати, мой первый сын Ландон был зачат у него дома.

Еще один мой близкий друг, Марк Мэнсфилд, появлялся и исчезал из моей жизни с тех пор, как мы познакомились в старшей школе. Кен, отец Марка, был продюсером звукозаписи, а его мачеха – певицей. Родная мать у него жила в Санта-Барбаре, куда он часто ездил, когда у него случались неприятности, а неприятности были все время. Семья Марка жила в очень хорошем доме у бульвара Сансет, а сам Марк был маленьким Джеймсом Дином с легким оттенком Денниса Хоппера. Он пробовал все на свете и мог сделать что угодно, стоило только кому-нибудь взять его на слабо, – и делал это с чистым энтузиазмом и улыбкой на лице. Медленно, но верно такое отношение к жизни вело его по кривой дорожке в воспитательные колонии для несовершеннолетних, реабилитационные центры и подобные места. Марк был из тех парней, которые могут позвонить тебе в десять утра и сообщить, что они с другом только что съехали в кювет на маминой машине где-то на Маллхолланд-драйв. Они угнали машину матери этого самого друга, когда та уехала по делам, и немедленно съехали на ней с дороги в каньон. К счастью для них, машина застряла на дереве, и им удалось выбраться обратно на дорогу. Излишне говорить, что в следующий раз Марк звонил уже из-под домашнего ареста из дома своей матери в Санта-Барбаре.

Как только я научился связно играть три аккорда и импровизированные сольные партии, мне захотелось собрать группу. Стивен тогда уехал в долину, так что мне пришлось выкручиваться самому. Я пытался создать группу еще с окончания средней школы, но дела шли не очень хорошо. Я нашел басиста и барабанщика, чья мама преподавала французский в старшей школе Фэрфакса. Я впервые общался с таким темпераментным и истеричным барабанщиком. Если он допускал хоть одну ошибку, то опрокидывал всю установку. Потом нам приходилось ждать, пока он все вернет на место и заново настроит. Басист в нашей группе был просто потрясающий. Его звали Альберт, и мы играли каверы на Rainbow вроде Stargazer. К несчастью, Альберт попал в аварию на Малхолланд-драйв и около месяца пролежал в коме. Он лежал на вытяжке. В шею и в обе ноги у него были воткнуты иглы, а ноги придерживали специальные скобы – короче, ужас. Когда он вернулся в школу, то напоминал букву «А» и уже думать не думал ни о какой бас-гитаре.

Мой первый профессиональный концерт состоялся в баре «У Эла», где я играл в группе с друзьями отца. Отец очень гордился моим увлечением гитарой и всегда хвастался друзьям моими успехами. Не знаю точно, что именно, но что-то тогда случилось с их гитаристом, и Тони уговорил их взять меня вместо него. Уверен, они очень волновались и гадали, справлюсь ли я. Но я вышел на сцену, и все получилось: мы играли в основном блюзовые квадраты и обычные блюзовые каверы вроде Stones, которые я обожал. За выступление я получил несколько бокалов бесплатного пива, а значит, оно было профессиональным.

Среди моих школьных друзей было несколько гитаристов. Я познакомился с парнем по имени Адам Гринберг, который играл на барабанах, а еще мы нашли парня по имени Рон Шнайдер, который играл на басу, и так мы собрали трио под названием Tidus Sloan. До сих пор понятия не имею, что означает это название… Я почти уверен, что придумал его Филипп Дэвидсон (до него мы скоро доберемся). Как-то вечером Филипп что-то бессвязно бормотал, и мне стало и впрямь любопытно, что он там говорит.

– Тидус всеми слоун домой, – сказал Филипп. По крайней мере, я так услышал.

– Чего? – спросил я.

– Тид ус всем и слоун ти дом, – ответил он. Ну, или я так подумал.

– Слушай, Филипп, что ты хочешь этим сказать?

– Я те грю, что тидус этим слоун пти мой, – говорит он. – Тидус слоун пойти домой.

– Ладно, приятель, – ответил я. – Класс.

Кажется, он хотел, чтобы я попросил всех девчонок, которые тусовались у него дома, пойти домой, но об этом я думать не хотел, зато решил, что Tidus Sloan, какого бы хрена это ни значило, – отличное название для группы.

Tidus Sloan был чисто инструментальной группой, потому что мы так и не нашли вокалиста, а я уж точно не собирался петь сам. В целом у меня не подходящий для фронтмена склад личности. И так слишком больших усилий мне стоит выйти и хоть что-то сказать людям. Все, чего я по-настоящему хочу, – играть на гитаре и чтобы меня оставили в покое. В общем, группа Tidus Sloan исполняла ранний Black Sabbath, ранний Rush, ранний Zeppelin и ранний Deep Purple без вокальных партий. Мы играли ретро еще до того, как появилось понятие ретро.

Мы репетировали у Адама в гараже, что просто сводило с ума его мать. Они с соседями постоянно на нас жаловались, и это вполне понятно, потому что играли мы слишком громко для жилого района. Маму Адама звали Ширли, и я нарисовал в ее честь комикс, где в дверях комнаты стоит женщина и во всю глотку орет: «Это слишком громко, а я не выношу шума!» Пол в комнате на картинке завален пивными банками, а на кровати лежит длинноволосый парень, который играет на гитаре и ни на что не обращает внимания.

Моя карикатура на Ширли послужила вдохновением для моей первой татуировки. Правда, женщина, которую я набил на руке, совсем на нее не похожа – у моей прическа Никки Сикса и огромные сиськи, а у настоящей Ширли были бигуди, она была старой и толстой – правда, тоже с большими сиськами. Я сделал эту татуировку в шестнадцать лет. Она на правом предплечье, а внизу написано «Слэш». Потом Адам объяснил мне, что частые вспышки гнева у Ширли – моя вина: я тогда только взял у мачехи Марка Мэнсфилда ток-бокс. Это такой блок эффектов, который позволяет музыканту менять звук инструмента, по-разному зажимая ртом полую трубку, подключенную к этому инструменту. Судя по всему, звуки, которые я издавал, напоминали Ширли ее покойного мужа, умершего от рака горла всего пару лет назад. Ему приходилось говорить через искусственный голосовой аппарат, а звуки, которые я издавал, были очень похожи на последние слова ее мужа, чего она вынести не могла. Стоит ли говорить, что я перестал использовать ток-бокс у нее дома.

У нас в старшей школе было еще несколько гитаристов и групп, например, Трейси Ганз и его группа Pyrhus. Когда я только начинал играть и у меня еще не было электрогитары, то в какой-то момент я ему очень завидовал. У Трейси был черный Les Paul (настоящий) и усилитель Peavey, и я никогда не забуду, каким цельным казался мне тогда его образ. Наши группы играли на вечеринках и следили друг за другом, поэтому в наших выступлениях присутствовал элемент соревнования.

Слэш и Рон Шнайдер – две трети состава Tidus Sloan

В старших классах я старался общаться со всеми музыкантами, каких только встречал. Было несколько парней моего возраста и несколько постарше из поколения Deep Purple, с напрочь отбитыми мозгами и давно уже прошедшим сроком годности для того, чтобы тусоваться со старшеклассниками. Лучшим из них был вышеупомянутый Филипп Дэвидсон: он не только случайно придумал название моей первой группы, но еще и играл на Stratokaster, что было очень круто, а кроме того, его родителей, похоже, вечно не было дома. Он жил в обшарпанном доме в Хэнкок-парке, заросшем сорняками, и мы веселились там целыми днями и ночами. Мы были подростками и устраивали пивные вечеринки без родителей – там был только Филипп и двое его братьев-укурков.

Мне всегда было интересно, куда запропастились его родители. Их дом напоминал комиксы «Мелочь пузатая», где только дети и ни одной взрослой фигуры. Для меня это было загадкой – всегда казалось, что его родители могут в любой момент вернуться домой, но этого не происходило. По ощущениям, этот вопрос волновал только меня. Филипп лишь упоминал о существовании своих родителей, которым принадлежит дом, но они так ни разу и не материализовались. Спрятаться им было негде – это был одноэтажный дом с тремя спальнями. Может, их уже давно похоронили на заднем дворе, а если и так, то их все равно бы никто никогда не нашел, потому что двор был завален мусором.

Филипп имел обыкновение гулять из одной комнаты в другую с сигаретой или косяком в руке или и тем и другим одновременно и рассказывать неимоверно длинные истории, а длинными они были потому, что говорил он очень медленно. Это был высокий долговязый парень с козлиной бородкой, длинными каштановыми волосами и веснушками; и он всегда выглядел так, как будто укурен, а иногда это так и было. Время от времени он хмыкал от смеха, но в основном его лицо ничего не выражало. Глаза его казались постоянно закрытыми – вот настолько он был укурен.

По идее Филипп играл Хендрикса и еще кучу всего на своем винтажном Stratokaster, но я ни разу этого не слышал. Я вообще ни разу не слышал, чтобы он играл хоть что-нибудь. Каждый раз, когда я туда приходил, помню только, что он ставил в проигрыватель альбомы Deep Purple. Он был настолько не в себе, что общаться с ним было довольно тяжело. Я всегда вижу в людях самое лучшее, и не важно, в чем их чертова неисправность. Но Филипп? Я тщетно ждал, пока произойдет что-то волшебное, пока из маленькой искорки в нем разгорится пламя, которое другим не разглядеть. Так я прождал все два года старшей школы и ничего не увидел. Вообще ничего. Зато у него был Stratokaster.

Мне не нравится сочетание кокаина и гитары.

Учитывая все обстоятельства, Tidus Sloan выполнял задачи школьной группы. Мы выступали в школьном амфитеатре и на разных школьных вечеринках, а еще у меня на дне рождения. Когда мне исполнилось шестнадцать, Марк Мэнсфилд устроил для меня вечеринку в доме своих родителей на Голливудских холмах. На день рождения моя девушка Мелисса подарила мне грамм кокаина, и в тот вечер я получил ценный урок: мне не нравится сочетание кокаина и гитары. Перед тем как выйти на сцену, я снюхал несколько дорожек и едва ли мог правильно сыграть хоть одну ноту. Мне было по-настоящему стыдно. С тех пор я всего несколько раз совершал ту же ошибку: мне не нравилось звучание инструмента, я не мог найти ритм, и мне вообще не хотелось играть. Ощущения были такие, будто я впервые в жизни взял в руки гитару, и было так же неловко, как когда я в первый раз встал на лыжи.

Так мы сыграли примерно три песни, а потом я просто ушел. Уже тогда я научился откладывать все внеклассные занятия до момента ухода за кулисы. Я могу играть пьяным, но знаю свою норму. А героин – уже совсем другая история, так что к ней мы вернемся позже. В общем, я достаточно хорошо усвоил урок, чтобы не брать таких привычек с собой на гастроли.

Самый экстравагантный концерт группы Tidus Sloan был на бат-мицве где-то в глуши. Как-то вечером мы с Адамом и Роном накурились на ранчо Ла-Брея и познакомились с девчонкой, которая предложила нам пятьсот баксов за выступление на вечеринке у ее сестры. Когда она поняла, что нам не очень интересно, она стала перечислять известных людей, «друзей семьи», которые тоже будут на вечеринке, включая Мика Джаггера. Мы по-прежнему были настроены скептически, но за следующие несколько часов ей удалось так представить эту вечеринку, как будто это самое громкое событие в Лос-Анджелесе. Так что мы запихали свою технику и столько друзей, сколько влезло в пикап своего друга Мэтта, и поехали выступать. Вечеринка проходила в семейном доме часах в двух дороги от Голливуда – то есть на час сорок пять дольше, чем мы рассчитывали. Мы ехали так долго, что, когда наконец добрались, уже не понимали, где мы. Как только мы свернули на подъездную дорожку, стало очень трудно поверить, что в этом доме состоится самая звездная вечеринка года: это был маленький старомодный пенсионерский домик. На мебели были прозрачные виниловые чехлы, в гостиной лежал синий ворсистый ковер, а на стене висели семейные портреты и фарфор. Для такой площади мебели там было слишком много.

Мы приехали накануне вечером и ночевали у них в гостевом доме. Это был гостеприимный жест, но сама идея ужасна, и, по правде говоря, эта правильная еврейская семья казалась потрясенной нашим приездом. Вечером мы установили оборудование на веранде, где были расставлены столы и стулья и устроена маленькая сцена для представления. Затем мы решили уничтожить запас выпивки, которую привезли с собой. Пили мы, стараясь не выходить из гостевого домика, но, к сожалению, запас быстро заканчивался, и нам пришлось проникнуть в большой дом, чтобы взять пару бутылочек того, что приготовили к празднику. Эти бутылки оказались не самым лучшим выбором: после своих водки и виски мы стали пить «Манишевиц» и ликеры, которые не предназначались для употребления из горла, и так начались очень длинные выходные – для нас, для хозяев и для множества гостей, которые приехали утром.

За одну ночь наша группа и друзья так сильно разгромили гостевой домик этой семьи, что степень разрушения превзошла все подобные эпизоды из будущей истории Guns N’ Roses на моей памяти. Ванна была заблевана. Я уселся на раковину с девчонкой, и раковина отвалилась от стены, отчего во все стороны стала хлестать вода, пока мы не перекрыли трубу. Выглядело все так, как будто мы специально устроили разгром, но на самом деле это лишь побочный эффект нашего пребывания. Рад признаться, что не совершил самого страшного проступка и не наблевал в тушеное мясо. Это традиционное блюдо подавали в семье на каждой бар-мицве и бат-мицве, и хозяева оставили его в гостевом доме на медленном огне, чтобы оно приготовилось к завтрашнему дню. В какой-то момент один из наших друзей поднял крышку, наблевал в кастрюлю и снова закрыл ее крышкой, никому ничего не сказав и даже не выключив огонь. Не могу описать, каково было проснуться на полу с дикой головной болью и осколками стекла, впившимися в лицо, и ощутить в воздухе аромат теплого мяса с блевотиной.

К сожалению для несчастной семьи хозяев, шоу ужасов продолжилось. Всю свою выпивку, а также то, что удалось украсть накануне в большом доме, мы уже прикончили, поэтому с утра первым делом стали таскать алкоголь из бара для гостей и репетировать. Днем, когда родственники собрались на праздник, мы играли довольно громко, и никто не знал, что сказать и сделать по этому поводу, хотя и было выдвинуто несколько предложений.

Очень бодрая невысокая пожилая дама подошла к нам с конструктивной критикой.

– Слушай, молодой человек, это слишком громко! – сказала она, щурясь на нас. – Может, можно убавить? Мы тут пытаемся поговорить!

Бабушка оказалась модной, у нее были толстые круглые очки в черной оправе и дизайнерский костюм, и, несмотря на невысокий рост, она явно обладала большим авторитетом. Она спросила нас, знаем ли мы какие-нибудь «знакомые» песни, и мы постарались ей угодить как могли. Мы сыграли все каверы на Deep Purple и Black Sabbath, какие только знали. Для нас устроили сцену, а перед ней расставили стулья, но, за исключением нескольких шести-восьмилетних детей, все гости прижались к дальней от сцены стене. Вообще гости вели себя так, как будто на улице дождь, потому что, когда я взглянул наверх, я понял, что они все набились в гостиную при том, что причины избегать свежего воздуха, помимо звуков нашего выступления, не было.

Мы совершенно смутили всех гостей, поэтому решили привлечь их более медленной музыкой: сыграли хэви-метал – версию песни Message in a Bottle. Это не помогло, поэтому мы стали играть все популярные песни, какие только знали. Мы по кругу играли Start Me Up без вокальной партии. Все оказалось бесполезно. Наше получасовое инструментальное исполнение песни не вытащило никого на танцпол. От отчаяния мы сыграли Feelings Морриса Альберта в переложении Джими Хендрикса. Но и это не помогло – так что эта композиция стала нашей лебединой песней, и мы убрались оттуда к чертям.

Может, кого-то это удивит, но еще до того, как собрать группу, я начал постоянно работать, чтобы зарабатывать на свое увлечение. С девятого класса я развозил газеты, и у меня был довольно длинный маршрут. Он проходил от Уилшира и Ла-Брея до Фэрфакса и Беверли. Этим я занимался по воскресеньям. Мне нужно было встать в шесть утра, если только не удавалось уговорить бабушку меня подвезти. На обеих ручках руля висели огромные сумки, так что если бы я хоть чуть-чуть наклонился в одну сторону, то непременно бы рухнул. Потом я устроился на работу в кинотеатр в Фэрфаксе.

Количество времени, которое я вкладывал в работу, и количество времени, которое я вкладывал в изучение гитары, одновременно стали для меня откровением: наконец-то я понял, для чего так стараюсь. Думаю, в этом на меня повлияли родители: папина творческая жилка и мамин инстинкт успеха. Может, я и не ищу легких путей, зато мне всегда хватает решимости дойти до конца, когда я чего-то хочу. Это упорство помогало мне преодолевать трудности во времена, когда, казалось, все против меня, а я совсем один и не вижу выхода.

На работе я всегда сосредоточивался и старался сделать ее хорошо независимо от того, нравилась она мне или нет, потому что знал, что надрываюсь днями и ночами ради своей страсти. Я устроился на работу в «Бизнес Кард Клокс», небольшую фабрику по производству часов, которые доставляли по почте. Каждый год с сентября по декабрь я собирал часы для нескольких компаний, которые закупали их для подарков сотрудникам. Я прикреплял к оргалитовой основе увеличенное изображение визитной карточки компании, в центр помещал часовой механизм, все это обрамлял деревянным корпусом, упаковывал в коробку, и готово. Я собрал тысячи и тысячи таких штук. У нас была почасовая оплата, и я там был единственным, кто сходил с ума на работе: приходил в шесть утра, работал весь день и всю ночь, а потом там же засыпал. Кажется, это незаконно, но меня это не волновало: я хотел успеть за сезон заработать как можно больше денег.

Это была отличная работа, и я продержался на ней несколько лет, правда, потом мне за нее прилетело: мой босс Ларри платил мне личными чеками, ведь меня так и не трудоустроили официально, так что налоговую декларацию за меня компания не подавала. Поскольку я не числился как сотрудник, то и не счел нужным самому платить налоги. Зато, как только я стал зарабатывать в составе группы Guns несколько лет спустя, мне позвонили из налоговой и потребовали все это уплатить, да еще плюс пени. До сих пор поверить не могу, что из всех проступков, которые я совершил, правительство решило прищучить меня за то, что я работал на фабрике часов. Потом я узнал, как все было: налоговая инспекция проверила Ларри и стала допрашивать его об определенной сумме денег, которая уходила куда-то несколько лет подряд, и он был вынужден сознаться, что платил ее мне, своему сотруднику, в обход налогов. Налоговая служба нашла меня и наложила арест на мои доходы, счета и активы: все деньги, которые поступали на мой счет, немедленно изымались в счет налоговой задолженности. К тому моменту я слишком долго прожил в бедности, чтобы взять и сразу отдать все, что заработал: вместо того чтобы немедленно все выплатить из аванса в Guns, я перевел свою долю в дорожные чеки и всюду носил их с собой. Но об этом чуть позже.

Еще одна работа была у меня в музыкальном магазине «Голливуд Мьюзик Стор» на пересечении Фэрфакса и Мелроуза, где продавались музыкальные инструменты и ноты. Как бы я ни старался заработать себе на пропитание и на любимое занятие, всегда происходила какая-нибудь фигня. Вот один из таких примеров: был один парень, который каждый день приходил и играл на гитаре. Он снимал со стены гитару, которую еще не брал, глядя на нее так, как будто видит впервые, и часами на ней играл. Он ее настраивал, упражнялся и играл соляки примерно целую вечность. Уверен, такой завсегдатай есть в каждом музыкальном магазине.

Когда я пошел в старшую школу, уже было столько классных альбомов с тяжелым роком, слушать которые и учиться на которых было сплошным удовольствием: Cheap Trick, Van Halen, Тед Ньюджент, AC/DC, Aerosmith и Queen были в самом расцвете сил. В отличие от многих моих коллег-гитаристов, я никогда не стремился подражать Эдди Ван Халену. Он считался лучшим гитаристом, поэтому все старались хоть как-то на него походить, но ни у кого не было такого же чувства инструмента, но, похоже, никто этого не понимал. У него было настолько особенное звучание, что я даже представить не мог, что когда-нибудь приближусь к нему, и даже об этом не мечтал. Слушая Эдди, я снял у него несколько блюзовых отрывков, которые никто не приписывает его фирменному стилю, потому что, кажется, никто по достоинству не оценил его потрясающее чувство ритма и мелодии. Так что пока все остальные оттачивали свои хаммер-оны и слушали Eruption, я просто слушал Ван Халена. Мне всегда нравились гитаристы-индивидуалисты, от Стиви Рея Вона до Джеффа Бека, Джонни Винтера и Альберта Кинга, и хотя я учился у них и технике, то, что я впитал их страсть игры, значит для меня гораздо больше.

В любом случае к тому времени, как я поступил в старшую школу, все изменилось. К 1980 году английский панк проложил путь в Лос-Анджелес и превратился в нечто совершенно нелепое, утратив связь с корнями. Произошла внезапная перемена моды, которую просто невозможно было не заметить: вдруг все подростки, с которыми я был знаком, стали носить драные рубашки, говнодавы и цепи на бумажниках, сделанные из скрепок или английских булавок. Никогда не понимал, в чем фишка всего это позерства, – очередной поверхностный тренд, который подхватили в Западном Голливуде и который расцвел вокруг клубов «Рейнбоу», «Виски», «Клаб Линжер» и «Старвуд».

Лос-анджелесский панк никогда не казался мне достойным внимания слушателя, потому что он был какой-то ненастоящий. В тот период очень популярна была группа Germs, имевшая множество подражателей, и все они, как мне казалось, не умели играть и были совершенно отстойными. Единственные группы, которые я считал стоящими, – X и Fear, да и все. Я уважал основную суть панка, которая с точки зрения музыканта заключается в том, чтобы не очень хорошо играть и плевать на это. Но мне не нравилось, что все, кто тогда играл, интерпретировали эту эстетику неправильно: есть большая разница между намеренными ошибками и просто плохой игрой того, кто играть вообще не умеет.

Слэш занимается тем, что у него получается лучше всего: постоянно играет

Панк-рок вышел из Лондона и Нью-Йорка и оставил след в истории музыки, и, несмотря на то, насколько неправильно его интерпретировали в Лос-Анджелесе, благодаря ему там появилось много отличных клубов, в числе которых «Кафе де Гранд». Это было лучшее место с хардкорными панк-концертами, и не единственное – в «Палладиуме» тоже проводили отличные хардкорные концерты. Я ходил туда на концерт Ramones, который никогда не забуду, – слушать их было все равно что серфить на огромных волнах. За несколькими исключениями, лос-анджелесский панк был так же жалок, как и километровые очереди позеров, выстраивавшиеся перед клубом «Старвуд» каждые выходные.

В то время я наконец стал юношей. До этого я постоянно был самым младшим в компании, интересовался всем, что увлекало ребят постарше, и старался стать частью их классной, почти взрослой жизни. Теперь, когда я подрос, панк-движение и ужасная мода, которая проскользнула за ним в заднюю дверь, все мне испортили. Как только я стал достаточно взрослым, чтобы смочь по-настоящему оценить молодежную культуру, царившую до панка, все просто взяло и на хрен испортилось.

С момента моего рождения и до 1980 года все было довольно стабильно. Музыка по-прежнему основывалась на рок-н-ролле, несмотря на довольно разбавленные группы, которые из него вышли: Foghat, Styx, Journey, REO Speedwagon и многие другие. Где-то с 1979–1980 годов, за исключением Van Halen, все пошло в другом направлении, и это привело к совершенно новому оттенку бунтарства, и то, что мне нравилось, постепенно вытеснила мода.

Я хотел играть на гитаре в группе, верной своим корням.

Когда меня исключили из старшей школы Фэрфакса за случай на уроке социологии, я оказался в подвешенном состоянии. Мама всегда считала мое образование приоритетом. Она разрешала мне жить там, где я хочу, и так, как я хочу, все летние каникулы при условии, что каждую осень, где бы она сейчас ни жила, я переезжаю к ней. Ей нужны были основания для уверенности в том, что я хожу в школу, и доказать ей это можно было только живя с ней под одной крышей. Летом после отчисления я записался на летние занятия в голливудскую старшую школу, чтобы попытаться заработать баллы, необходимые для поступления в Объединенную среднюю школу Беверли-Хиллз, где без этого я бы сильно отставал от своих одноклассников. Когда я готовился к квалификационному экзамену и сдавал его, я, похоже, всеми силами пытался его завалить, чтобы вообще не учиться в старших классах. Экзамен прошел не очень хорошо: в первые полчаса я вышел покурить и не вернулся.

В тот период мама окончательно рассталась со своим бойфрендом, тем самым бойфрендом-фотографом. Как только он начал продавать вещи из дома, чтобы покупать кокаин (в конце концов он оказался банкротом), мама с братом собрались и съехали от него. Я тогда нечасто бывал дома, поэтому не видел этой сцены. Но все равно почувствовал облегчение, когда об этом узнал.

Мама, брат и бабушка переехали вместе в квартиру на Уилшире и Ла-Сьенега, и, согласно маминому правилу, осенью я приехал к ним. Мама хотела, чтобы я окончил среднюю школу, прежде чем начну свой собственный путь, но это было не так-то просто. Мои оценки, посещаемость и поведение были далеко не звездными, так что она сделала все возможное: записала меня в класс коррекции в старшую школу Беверли-Хиллз.

Обычно туда попадают ребята, у которых проблемы с адаптацией в обществе: расстройства, влияющие на способность к обучению, проблемы с поведением, – и все, кому не подходит стандартная учеба. Когда я учился в Фэрфаксе, я старался избежать такой ситуации, а здесь мне было даже хорошо: мне разрешалось работать в своем темпе и подстроить расписание учебы под рабочий график. Я приезжал в школу в восемь, а уезжал в двенадцать, потому что у меня тогда было две работы. Помимо работы в кинотеатре Фэрфакса, я трудился на часовой фабрике, потому что осенью производство там было в самом разгаре.

Мои одноклассники в классе для «особенных» были по-настоящему особенными. Там была парочка реальных байкерш. Одна из них напоминала бегемота, а ее крепкий парень за сорок из «Ангелов Ада» каждый день ее забирал. Он приезжал пораньше и ждал на улице, разогревая мотор, а у второй девчонки был свой «Харлей». Еще в классе было три рокерши из Стрипа. Они носили волосы цвета морской волны, которые торчали во все стороны, рваные футболки и шипастые ботинки на шпильках – словом, их внешний вид говорил сам за себя. Они все были по-своему привлекательны… скажем, умели пользоваться тенями для глаз и помадой. В этом классе я познакомился еще с одной девчонкой по имени Дезире, дочерью Нормана Сейфа, одного из друзей моего отца и известного рок-фотографа. Мы с ней играли в детстве и уже тогда шалили. Я был влюблен в нее еще мальчишкой, а теперь для этой влюбленности появилось еще больше причин: Дезире сидела в ряду передо мной и носила свободные футболки без рукавов и без лифчика. Она превратилась в сексуальную панк-рокершу с отличной грудью и казалась мне такой же милой, как и в семь лет.

В классе было много всякого сброда. Мы представляли собой разнообразную и необычную группу людей, которую легко было бы запечатлеть в коллекции статуэток: серфер-укурок Джеф Спиколи, горячая малолетняя мамаша-шлюшка, пухлая задумчивая готесса, грустный индийский парнишка, который работал в ночную смену в супермаркете своих родителей, – все мы едва ли походили на остальных старшеклассников школы. Когда я думаю о тех временах, мне становится любопытно, каким образом каждый из этих ребят оказался именно там, в элитной школе Беверли-Хиллз. Наш класс изолировали в целях прогрессивного образования в одном кабинете, у которого был свой общий туалет, к тому же служивший нам курилкой. Там-то я и понял, почему эти три рокерши из Стрипа выглядят именно так: они были неофициальными президентами фан-клуба Mötley Crüe. Еще они бесплатно продвигали группу: когда я первый раз с ними курил, то тоже подсел на эту музыку.

Я знал о Никки Сиксе, басисте и создателе Mötley Crüe, еще со времен его первой группы под названием London, потому что мы со Стивеном как-то раз попали на их выступление в клубе «Старвуд», когда нам удалось пробраться внутрь. Группа London классно смотрелась на сцене. В сочетании с бюджетной пиротехникой и одеждой в стиле Kiss группа производила огромное впечатление на подростков. Я понятия не имел, что Никки познакомился с Томми, а потом они нашли остальных парней и превратились в Mötley Crüe. Не догадывался я и о том, что эта группа возглавляет движение, которое в одночасье затмит лос-анджелесский панк. Mötley не походили на Quiet Riot, Y&T или любую другую группу из Стрипа того периода: они тоже были на вершине, но при этом отличались от всех остальных. У них был настолько яркий собственный стиль, что любой (похоже, кроме меня) сразу узнал бы в тех трех девчонках поклонниц Mötley Crüe.

В жизни бывают моменты, которые только время поможет как следует оценить. В лучшем случае понимаешь, что момент особенный, непосредственно в процессе, но в основном это показывают лишь время, расстояние и трезвый взгляд. Как раз перед тем, как я совсем забросил попытки получить образование, был один из таких моментов – это день, когда Никки Сикс и Томми Ли очутились у моей школы. Шесть лет спустя я буду нюхать с ними дорожки с перевернутых подносов в их частном самолете, но день, когда я увидел их возле старшей школы Беверли-Хиллз, запомнился мне даже больше. Они были в сапогах на высоких каблуках, брюках-стрейч, с прическами и макияжем, они курили сигареты и болтали с девушками на парковке у нашей школы. Это была по-настоящему сюрреалистическая картина. Я наблюдал за тем, как мои новые подруги по классу коррекции, три похожие друг на дружку девчонки-фанатки, смотрят на этих парней круглыми, как пончики, глазами, а Томми и Никки равнодушно отдают им афиши, чтобы те развесили, и листовки, которые нужно раздать в Стрипе, оповещая так зрителей о предстоящем концерте Mötley. Я пришел в восторг: девчонкам нравилась эта группа настолько, что они не только решили одеться как они, но и готовы были добровольно рекламировать их на улицах. Никки дал им записи нового EP Too Fast for Love, и у девушек была задача обратить всех своих друзей в фанатов Mötley Crüe. Словно сам Дракула выпустил своих приспешников в Беверли-Хиллз, чтобы те напились крови девственниц.

Меня это очень впечатлило, и я объективно завидовал: я не мог представить, что буду играть в группе, которая выглядит и играет так же круто, как Mötley Crüe, но хотел именно этого. Да, я хотел бы играть на гитаре в группе, которая внушает слушателям столь же сильный трепет и преданность. В те выходные я пошел на концерт Mötley в клуб «Виски»… с точки зрения музыки все было норм, а само шоу просто потрясающее. Концерт оказался незабываемым, потому что в нем продумано все: Винс поджег высокие сапоги Никки, а еще они взорвали тонну петард. Томми барабанил с такой силой, как будто хотел расколоть свою ударную установку пополам, а Мик Марс шатался по своему краю сцены, сгорбившись как ходячий мертвец. Но больше всего меня поразила публика: они были настолько увлечены творчеством группы, что подпевали каждой песне и возбудились так, словно группа была хедлайнером лос-анджелесского Форума. По крайней мере, мне было очевидно, что именно это и ждет Mötley. И в моем сознании это означало только одно: если у них получается, то какого черта не получится и у меня?

Слэш выступает с Black Sheep в 1985

Как только накапливаешь хоть немного жизненного опыта, понимаешь, что все твои поступки так или иначе к тебе возвращаются. Возможно, это произойдет сегодня, завтра или через несколько лет, но это точно произойдет. Обычно это случается как раз тогда, когда меньше всего ждешь, и скорее всего вернется совсем не таким образом, как было изначально. Те случайные моменты, меняющие всю нашу жизнь, только кажутся случайными, но я с этим не согласен. По крайней мере, так сложилось в моей жизни. И я знаю, что не один такой.

Я тогда не виделся с Марком Кантером около года, потому что каждый из нас был занят своими делами. За это время он сильно изменился: в последний раз, когда мы встречались, он был музыкальным фанатом и только начинал работать в своем семейном ресторане «Кантерс Дели». Он никак не походил на рокера – скорее, это можно было сказать про меня, и то если смотреть издалека. Когда мы встретились снова, Марк стал совершенно другим: теперь он был одержимым фанатом рок-музыки. Я бы и за миллион лет не угадал, что так сложится, но он всю свою жизнь посвятил группе Aerosmith. Его комната превратилась в настоящее святилище: плакаты Aerosmith сплошным коллажем закрывали все стены вместо обоев, там был полный каталог журналов, в которых были упоминания о группе, аккуратная фотогалерея с автографами группы в пластиковых обложках, а редких заграничных виниловых пластинок и подпольных концертных кассет хватило бы, чтобы открыть собственный музыкальный магазин.

Марк не старался выглядеть как рок-звезда. Он выглядел как рок-фанат и носил футболки Aerosmith, не позволяя своему увлечению зайти настолько далеко, чтобы еще и подражать Стивену или Джо в одежде. Тем не менее оно вдохновляло его на преследование, воровство, проникновение на чужую территорию и некоторые другие слегка незаконные занятия во имя дела. Марк каким-то образом связался с местным сообществом билетных спекулянтов: он покупал кучу билетов на концерт, а потом торговался с перекупщиками до тех пор, пока не выменяет себе парочку идеальных мест в зале. Все это было для него одной большой игрой. Он напоминал мальчишку, который меняется с другими ребятами бейсбольными карточками, а когда наступает время концерта, становится тем самым парнем, который уходит домой с самыми редкими экземплярами в кармане.

Как только он заполучал желанные билеты, его настоящее дело только начиналось. Он проходил в зал с отличным профессиональным фотоаппаратом и набором объективов, разобрав его на части и распихав их по разным карманам, рукавам куртки и другим местам, куда их только можно было поместить. Его ни разу не поймали, и ему удалось заполучить блестящие кадры с живых выступлений Aerosmith. Единственная проблема заключалась в том, что он увлекся Aerosmith слишком поздно: когда он по-настоящему подсел, группа распалась.

Жемчужиной его коллекции сувениров группы Aerosmith был пустой пакет из-под чипсов «Доритос» и маленький пакетик на молнии, полный окурков, который он стащил из номера Джо Перри в отеле «Сансет Маркиз». Очевидно, ему удалось снять тот номер и проникнуть туда после того, как Джо выписался, и еще до того, как туда пришла горничная. Джо даже не выступал на концерте накануне вечером – в тот момент он уже ушел из группы. Мне казалось это немного странным: Aerosmith даже не играли вместе, а Марк все равно жил этой группой 24/7. Марк – один из моих самых лучших друзей в жизни с того самого дня, как мы познакомились, поэтому мне пришлось поддержать его, внеся вклад в его коллекцию: на день рождения я подарил ему свой скетч группы Aerosmith, где они выступают на сцене. Основу я нарисовал карандашом, а тени и свет наложил цветными ручками, и получилось неплохо.

Этот рисунок преподал мне урок, который формулировали многие мудрецы на протяжении истории: все, что ты даешь этому миру, так или иначе возвращается к тебе. В данном случае рисунок вернулся ко мне в буквальном смысле и принес с собой как раз то, что я искал.

В следующую нашу встречу я как раз был в тупике: я безуспешно пытался собрать группу в мире музыкантов, звучание и увлечения которых мне даже не нравились. Я стремился к тем же достижениям, какими уже наслаждались не очень крупные музыканты, но если для этого требовалось измениться самому, у меня не получалось – я старался как мог, но понял, что совершенно не способен идти на компромиссы. Сейчас, когда история уже на моей стороне, не буду притворяться, как будто где-то в глубине души я всегда знал, что все сложится хорошо. Тогда вообще непохоже было, что хоть что-то получится, но это не помешало мне продолжать делать то, что я считал правильным, – и каким-то образом в итоге мне повезло. Я нашел четыре таких же поломанных родственных души.

Тогда я работал в музыкальном магазине в Голливуде. Как-то раз ко мне подошел стройный парень, одетый как Джонни Сандерс. На нем были узкие черные джинсы, тяжелые ботинки, он носил крашеные черные волосы и розовые носки. В руках он держал копию моего рисунка группы Aerosmith, которую ему дал наш общий знакомый: очевидно, его отпечатали, а копии разошлись поклонникам группы. Парню рисунок настолько понравился, что он решил меня найти, особенно когда узнал, что я соло-гитарист.

– Привет, чел, это ты нарисовал? – спросил он немного нетерпеливо. – Меня прет. Это чертовски круто.

– Ну да, я, – говорю. – Спасибо.

– Как тебя зовут?

– Я Слэш.

– Огонь. А я Иззи Стрэдлин.

Болтали мы недолго. Иззи всегда был человеком, которому вечно куда-то надо бежать. Мы договорились встретиться еще, и он пришел ко мне в гости и принес записи своей группы. Хуже звучания я еще не слышал: кассета была самая дешевая, а репетицию записывали на встроенный микрофон в бумбоксе, который стоял на полу. По звукам казалось, будто они играют где-то внутри двигателя самолета. Но сквозь статический шум, как будто где-то вдалеке, я услышал нечто, что меня заинтриговало, – похоже, это был голос вокалиста. Его было трудно разобрать, и визг был настолько пронзительным, что я принял его за технический дефект записи. Он напоминал скрип от кассеты перед тем, как лента закончится, – только она не заканчивалась.

После неоконченной старшей школы я жил с мамой и бабушкой в доме на Мелроуз и Ла-Сьенега, в подвальной комнате рядом с гаражом. Мне это жилье подходило идеально. Если нужно было, я мог незаметно ускользнуть через окно на уровне тротуара в любое время дня и ночи. У меня там жили змеи и кошки, а еще я мог играть на гитаре в любое время, никому не мешая. Как только я бросил школу, то сразу договорился с мамой, что буду платить за жилье.

Как я уже упоминал, у меня было несколько работ, а еще я пытался собрать группу или попасть в группу в болоте лос-анджелесского метала. Примерно тогда я какое-то время работал в «Кантерс Дели» на должности, придуманной Марком специально для меня. Я работал один в банкетном зале наверху. Он вообще не был устроен для банкетов – скорее, там они хранили всякое барахло, которое им никогда не понадобится. Тогда я еще не понимал, в чем тут юмор.

Моя работа заключалась в том, чтобы сравнивать чеки официантов с квитанциями кассиров, чтобы Марк мог быстро и легко вычислить, кто у него подворовывает. Это было так просто! Такую работу мог бы выполнять любой идиот. А еще за нее полагались плюшки: пока я раскладывал бумажки на две стопочки, я все время ел бутерброды с пастромой и пил колу. Моя работа не была бесполезной: благодаря ей Марк уличил в воровстве многих сотрудников, которые, вероятно, обворовывали его семью много лет.

После моего ухода Марк взял на эту работу Рона Шнайдера, моего басиста из Tidus Sloan. Мы до сих пор иногда собирались и играли вместе, но выйти на следующий уровень не могли – без вокалиста в Стрипе выступать не будешь.

Работа в голливудском музыкальном магазине была одной из немногих, которые я рассматривал как ступеньки к профессиональной оплачиваемой игре на гитаре. Я занимался этим не ради славы и девушек – я хотел этого по гораздо более простой причине: не было ничего в мире, что мне нравилось бы больше. В магазине я был продавцом, продавал все имеющиеся в наличии гитары и на каждой из них играл, но это была далеко не единственная сфера моей компетенции. Еще я продавал всякое дерьмо, о котором не имел никакого понятия. Я легко разглагольствовал о басовых усилителях, описывая их до мельчайших подробностей, а когда дело доходило до барабанных установок, кожи на барабанах, барабанных палочек и всего широкого спектра ударных инструментов, которые я продавал, – тут я просто делал из дерьма конфетку, и это мое достижение впечатляет меня по сей день.

Мне нравилась работа в музыкальном магазине, а помимо этого там еще было настоящее вуайеристское чистилище. Как только выдавалась свободная минутка, я глазел в окна звукозаписывающей студии «Чероки», находившейся прямо напротив. «Чероки» была популярной студией в начале восьмидесятых: не то чтобы я был большим поклонником группы Doobie Brothers, но каждый раз, когда я наблюдал, как они идут туда записывать песню, я чертовски им завидовал. А в тот день, когда я в очередной раз выглянул в окно и случайно увидел там Рика Окасека, направляющегося в «Чероки», я был совершенно ошарашен.

Примерно тогда же Стивен Адлер вернулся из своей вынужденной ссылки в долину, и мы продолжили с того места, где остановились. У нас обоих были девушки, и мы все вчетвером стали неразлучны. Моя подруга Ивонна училась в выпускном классе, когда мы познакомились. Она была прилежной ученицей днем и отвязной рокершей ночью, восхитительно справляясь с обеими ролями. Ивонна была удивительная: очень умная, сексуальная, откровенная и слишком амбициозная – сейчас она успешный адвокат в Лос-Анджелесе. После окончания школы она поступила на факультет психологии в Калифорнийский университет Лос-Анджелеса, а так как к тому времени я начал время от времени жить с ней, она каким-то образом уговаривала меня вставать примерно в восемь утра в мой выходной и провожать ее на учебу. Утро я проводил в университетском городке, сидя на улице, куря сигареты и наблюдая за проходящими мимо яппи. Иногда, когда курс или профессор казались мне интересными, я сидел с ней на лекциях.

Не помню, как звали девушку Стивена, но они с Ивонной подружились, потому что мы все время куда-нибудь ходили вчетвером. Большую часть времени мне даже не хотелось никуда выходить, но мы все равно отправлялись в Стрип – и мне даже не нравилась современная музыка, хоть я и старался быть ко всему открытым. Последней каплей стала невероятно раскрученная и переоцененная «инновация» – первые музыкальные эфиры MTV. Я ждал, что они будут похожи на «Рок-концерт Дона Киршнера» – часовое шоу с живой музыкой, которое показывали по субботам вечером с 1973 по 1981 год. В этой передаче каждую неделю снимали нового исполнителя и транслировали живые выступления разных артистов от Stones, Eagles, Sex Pistols и Sly & the Family Stone до комиков вроде Стива Мартина.

MTV было полной противоположностью: они снова и снова крутили She Blinded Me with Science Томаса Долби, Police и Пэт Бенатар. Я буквально по несколько часов ждал, пока там включат хорошую песню, и обычно это был Prince или Van Halen. То же я ощущал, когда вечером ходил по бульвару Сансет: видел я много всего, а нравилось мне очень мало, и все время было ужасно скучно.

Стивен же здесь был в своей стихии. Его полностью поглощало все, что происходило в Стрипе, потому что это был его шанс осуществить свою мечту стать рок-звездой. До этого он никогда не проявлял подобного честолюбия: он шел на все, чтобы попасть в клуб, познакомиться с разными людьми, завести связи и быть в курсе всех событий. Стивен дежурил на парковке у клуба «Рейнбоу» каждую пятницу и субботу вечером и следил за каждой группой, которая там играла, делая все возможное для того, чтобы попасть внутрь, разве что не отдавая кому-нибудь свои яйца прямо в руки.

Мне редко хотелось идти с ним, потому что у меня никогда не получалось делать то, что для этого требовалось: я был не способен унижаться, чтобы получить желаемое. Не знаю почему, но мне ужасно не нравилось тереться на парковках и у черного входа в надежде поймать за хвост любой шанс войти внутрь. Я так редко туда попадал, что в итоге бесконечные утренние сказки Стивена о том, какие невероятные группы играли там накануне и какие классные девочки там собрались, меня окончательно достали. Правда, когда я туда все же попадал (вопреки своему здравому смыслу), то ни одного из мифических существ, населяющих мир Стивена, я там так и не видел. Ничего эпического не произошло – просто несколько обычных скучных вечеров.

Как-то раз вечером, не похожим на остальные, мы со Стивеном взяли машину у моей мамы (кажется, мне тогда было семнадцать) и отправились в «Рейнбоу».

Мы поехали в Голливуд, дошли пешком до клуба и обнаружили, что сегодня там вечеринка для девушек.

– Это чертовски круто! – воскликнул Стивен.

Я уже несколько лет ходил в «Рейнбоу» благодаря своему поддельному удостоверению личности и тому, что там работал один и тот же вышибала по имени Стеди. Он по-прежнему там работает и все так же меня узнает. Но по какой-то причине именно в тот вечер Стеди не хотел меня пускать: он впустил Стивена, а меня послал подальше.

– Не-а, тебе не сюда, – сказал он. – Не сегодня. Иди домой.

– Чего? – удивился я. Я не имел права возмущаться, но все равно возмутился. – Что это значит? Я же постоянно сюда хожу, чувак.

– Ага, мне насрать, – ответил он. – Убирайся, сегодня ты не войдешь.

Я так страшно разозлился тогда. Мне больше некуда было идти, поэтому я последовал приказу Стеди и отправился домой. Я решил утопить свое унижение в алкоголе, и, как только хорошенько напился, мне в голову пришла безумная идея вернуться в «Рейнбоу», переодевшись девушкой. В моем пьяном сознании это было очень разумно, как обычно и бывает: я покажу Стеди – пройду в клуб бесплатно, потому что там вечеринка для девушек, – а потом займусь Стивеном. Адлер приставал ко всем девчонкам, которых только видел на своем пути, так что я был уверен, что он полезет ко мне еще до того, как поймет, кто это.

Маме мой план показался забавным: она нарядила меня в юбку и колготки в сеточку, уложила волосы под черный берет и накрасила мне лицо. Туфли ее мне не подошли, но наряд был отпадный – я выглядел как настоящая цыпа. Нет – как цыпа из клуба «Рейнбоу». Я вернулся в Западный Голливуд в своем новом прикиде, припарковался в нескольких кварталах на Дохени и дошел до клуба пешком. Я был пьян и словно выполнял секретную миссию, так что никаких ограничений для меня не существовало. Я неторопливо подошел к Стеди и чуть не рассмеялся ему в лицо, когда он пропустил меня внутрь взмахом руки, даже не спросив удостоверение.

Я ощущал себя на вершине мира, я был победителем – пока не обнаружил, что Стивена в клубе нет. Как будто американские горки закончились еще до того, как вагончик поднялся на первую горку. Реальность ситуации отвесила мне смачную пощечину: я стою посреди клуба «Рейнбоу», переодетый в девушку. Осознав это, я сделал единственно разумный выбор – убрался оттуда. Мне показалось, что я брел до маминой машины целую вечность, что каждый выкрик и каждый смешок ребят на улице был в мой адрес. Я подумал про себя, как, должно быть, тяжело быть девушкой.

Как-то раз вечером девушка Стивена столкнулась в городе с Томми Ли, и Томми пригласил ее в студию «Чероки» потусоваться и посмотреть, как Mötley записывают Theatre of Pain, следующий альбом после своего прорыва – Shout at the Devil. Девушка Стива не думая позвала с собой нас с Ивонной и Стивеном. Похоже, она решила, что приглашение Томми означало, что она может звать кого угодно. Нам со Стивеном следовало бы сразу догадаться, что тут что-то не так. Мы отправились туда все вчетвером в предвкушении веселой тусовки и возможности понаблюдать за происходящим. Когда же мы пришли, нам очень недвусмысленно дали понять, что девушкам можно войти (что они и сделали), а нам нет, предложив вернуться домой. Мы вскипели от злости: наши подруги отправились в студию, а мы остались сидеть в креслах в вестибюле студии и весь вечер пытались успокоиться, обсуждая, чем это они там занимаются. В общем, не очень красивая сцена.

Уж не знаю, как так вышло, но почему-то эти воспоминания не оставили раны на моем самолюбии и не помешали мне получить работу в «Чероки». Я целый год ходил за менеджером студии и просил взять меня. Я заходил туда каждый день, как по будильнику, во время обеденного перерыва в своем музыкальном магазине через дорогу. Так я и ходил туда-обратно, а потом в какой-то момент он сдался и принял меня на работу. Мне это казалось важной вехой в карьере – теперь я был в одном шаге от того, чтобы стать профессиональным музыкантом. Я сильно заблуждался тогда, но план мой состоял в том, чтобы устроиться в студию и начать заводить полезные связи, потому что там я смогу каждый божий день встречаться с музыкантами и продюсерами. Мне казалось, что студия – это специальное место для встречи с другими музыкантами, которые относятся к своему делу серьезно, а еще благодаря этой работе я смогу бесплатно записываться, когда соберу группу. И с этой ерундой в голове я ушел с работы в музыкальном магазине, решив, что только что вытянул счастливый билет.

Меня наняли в «Чероки» помощником инженера, ни больше ни меньше. Меня не волновало, как там это называется. В первый рабочий день я явился в полной готовности бегать по поручениям, выносить мусор и вообще делать что угодно. По крайней мере, так мне казалось: я заметно потерял энтузиазм, когда узнал, что на ближайшую неделю моя работа заключается в том, чтобы бегать по поручениям Mötley Crüe. Чуть больше недели назад эти же парни не пустили меня в студию, а еще, вероятно, поимели мою подружку (я поверил ей, когда она сказала, что ничего не было, но все же…), а теперь мне придется быть у них мальчиком на побегушках. Ну класс…

Менеджер студии дал мне сто долларов на выполнение первого поручения Mötley, которое, как мне казалось, будет далеко не последним: нужно было купить большую бутылку «Джека Дэниелса», большую бутылку водки, несколько пакетов чипсов и пару блоков сигарет. Выйдя на солнечный свет, я посмотрел на стодолларовую бумажку, обдумывая все плюсы и минусы смирения со своей гордостью. Погода стояла прекрасная. Подойдя к винному магазину, я остановился и на минуту задумался.

Я посмотрел на небо, потом с минуту смотрел на тротуар и снова зашагал – уже в сторону дома. Это вся наша общая история со студией «Чероки»: если учесть, сколько тысяч часов я провел в звукозаписывающих студиях за годы своей карьеры, то практически невероятно, что нога моя больше никогда не ступала на порог «Чероки». Да я и не собираюсь туда идти – я задолжал ребятам сто баксов. Однако тот единственный день, проведенный там, преподал мне бесценный урок: путь в музыкальный бизнес мне предстояло проложить самому. Дело не в том, что работать на побегушках у Mötley Crüe мог бы любой идиот, да и вообще кто угодно другой, – дело в том, что я не хотел этим заниматься из принципа. Я рад, что так поступил. Потом мне было гораздо легче играть у Mötley на разогреве, когда они нас сами пригласили.

Я ушел из музыкального магазина, решив, что работа в студии станет для меня последней, а потом все получится. Едва ли. В тот момент все складывалось не ахти: я не окончил школу, не собирался поступать в колледж и, насколько мне было известно, бросил единственную работу, которая могла бы помочь мне на моем пути.

На какое-то время я остался без работы и без видимого направления, и для мамы настал идеальный момент снова отправить меня в школу – хоть какую-нибудь. Да благословит Господь ее вечное стремление дать мне образование. На этот раз она сделала единственное, что имело смысл, – она знала, что я люблю музыку, поэтому записала меня в какую-то странную профессиональную музыкальную школу.

Меня расстраивает, что я не могу вспомнить ее название, зато хорошо помню, какими рассеянными были наши учителя. Почти уверен, что мама узнала об этой школе из листовки, лежавшей в прачечной. В общем, я туда записался, пришел, и несколько недель меня на практике учили прокладывать кабели и ставить светофильтры (или «желатины») на софиты на концертных площадках. В этой школе обучали звукорежиссуре и светотехнике в очень практической манере. У нас в классе было примерно шесть человек, и мы почти сразу после начала учебы стали помогать техникам на площадках вроде клуба «Кантри», «FM-Стейшен» и многих других мест в Лос-Анджелесе. На самом деле это была не школа, а полный обман: очевидно, ее держала продюсерская компания, устраивавшая концерты, так что мы, студенты, не просто работали на нее бесплатно – они еще и брали с нас деньги за обучение. Как бы там ни было, я научился устанавливать осветительные приборы и звуковую аппаратуру для живых концертов. Мне это тоже нравилось, пока однажды вечером не пришлось работать осветителем на концерте группы под названием Bang Bang, которая, очевидно, очень хотела быть похожа на Duran Duran. Наблюдая за их выступлением, я понял две вещи: 1) музыкальное представление не могло бы быть более нелепым и 2) эта «школа» никуда меня не приведет.

Я отчаянно хотел играть в группе, поэтому каждую неделю просматривал объявления в бесплатной музыкальной газете «Ресайклер» в поисках приглашения туда, где мне понравится. По большей части это было бесполезно: объявления писали любители для любителей. Но как-то раз я увидел объявление, которое меня заинтриговало: вокалист и гитарист искали себе коллегу-гитариста в духе Aerosmith и Hanoi Rocks. И что еще более важно, там прямо говорилось: «никаких бород и усов».

Я позвонил по указанному в объявлении номеру и договорился встретиться с ними в гостевом доме, который они снимали на какой-то улице в Лорел-каньоне. Я пришел туда с девушкой, с которой тогда встречался, и сразу же узнал Иззи, приходившего ко мне в магазин с рисунком Aerosmith. Потом я понял, что второй парень – это тот вокалист с высоким голосом, которого я слышал в записи. Я подумал: круто, из этого что-то может получиться. Их маленькая лачуга больше походила на чулан: в ней помещалась кровать, перед которой можно было присесть на пол, и телик, служивший единственным источником света.

Я немного поболтал с Иззи, а Эксл все это время висел на телефоне, хоть и кивнул головой в знак приветствия, когда я вошел. Тогда я подумал, что он повел себя грубо, но сейчас понимаю, что это совсем не так. Когда Эксл вступает в разговор, его уже не остановить. В Guns мы называли это явление катастрофой Твена: если Эксл начинал что-то рассказывать, то становился многословнее Марка Твена. Однако та первая встреча прошла довольно непримечательно: либо они решили, что второй гитарист их больше не интересует, либо я просто не подходил для этой роли. Как бы там ни было, мы ни к чему не пришли.

Как только Стивен вернулся в Голливуд, он с гордостью сообщил мне, что, пока жил дома у мамы в долине, научился играть на ударных, и я уверен, что отчасти именно из-за этого мама его опять и выгнала. Стивен был готов собирать группу, несмотря на то что я тогда вполноги играл в Tidus Sloan и откликался на странные объявления по поиску гитариста в газете. Я не воспринимал его всерьез. Стивен напоминал мне директора по связям с общественностью и немного надоедал: он стал приходить на репетиции Tidus Sloan и при каждом удобном случае заявлял, что играет на ударных лучше Адама Гринберга. Когда я в конце концов оказался без группы, Стив уже раздражал меня настолько, что я даже не хотел смотреть, как он играет, не говоря уже о том, чтобы играть вместе.

Бабушка Стива подарила ему свой старый синий «Гремлин» – автомобиль, который выглядит так же, как называется, – толстый и квадратный. Похоже, он не мог играть на ударных дома у бабушки и потому каждый божий день загружал ударную установку в эту неуклюжую машину и ехал в общественный парк на Пико через дорогу от студии «Двадцатый век Фокс», где еще были бассейн и поле для гольфа. Я хорошо знал это место. Когда мне было лет девять, я играл там в футбол. Как ни странно, Стивен просто ставил установку рядом с пешеходной дорожкой и играл весь день и весь вечер. Уверен, что прогуливающиеся там пенсионеры, бегуны, утки и собачники были просто в восторге: патлатый белокурый рокер с огромной двойной бас-бочкой, который стучит по барабанам со всей силы, просто не может не быть любимцем толпы.

В конце концов я согласился прийти к нему туда, хотя и недоумевал, какого черта я себе думал, пока туда ехал. Было уже совсем темно, когда я туда добрался. Припарковавшись рядом с его машиной, я вышел на беговую дорожку и услышал, как он барабанит там в темноте. Сзади него, вдалеке, освещали прожекторы, а за ним простиралось огромное пространство парка и поля для гольфа. Это было очень необычное зрелище. Я немного поразмыслил над этим видом, прежде чем обратил внимание на игру. Но как только я это сделал, то забыл о декорациях. Сидя в темноте и наблюдая за игрой Стивена, я по-прежнему сомневался в его способностях, но почему-то был очень доволен. Кроме того, у меня все равно не было лучшего выбора.

Мы со Стивеном оказались в знакомой и неприятной ситуации – нам нужен был вокалист, а на этот раз еще и басист. Стивен оказался в этом отношении очень полезен, потому что знал всех музыкантов: он так часто ходил по клубам, что успел побывать на концертах почти у всех групп на рок-сцене Лос-Анджелеса того времени. Кроме того, Стивен был в курсе сплетен: как только Mötley Crüe стали знамениты, Стив услышал, что Лиззи Грей, игравший с Никки Сиксом в группе London, решил вновь собрать группу. Это казалось грандиозной новостью – мы со Стивеном ходили к ним на концерт, когда были помладше, и тогда нам просто снесло крышу. В новом составе группы London играл Иззи Стрэдлин, но, как только он оттуда ушел, все как-то застопорилось, и группа стала искать гитариста и барабанщика. Мы со Стивеном приходили к ним на прослушивание в помещении неподалеку от закусочной «Деннис», где раньше репетировала и записывалась легендарная фанк-группа War. К тому времени студия уже превратилась в полуразрушенную лачугу. Кстати, сейчас там находится голливудский музыкальный магазин «Гитар Центр».

Мы репетировали с группой London четыре дня. Мы выучили множество их песен, но, пусть это и казалось большим шагом вперед из ниоткуда, из этого ничего не вышло. Во всяком случае, это было интересно, потому что я от первого лица узнал, насколько напыщенными бывают люди, считающие себя рок-звездами. Ребята из London вели себя так, словно они музыканты мировой величины, а нас со Стивеном и весь остальной мир от них отделяет непреодолимый невидимый барьер. Я вспоминал свое детство и рок-звезд, с которыми познакомился благодаря тому, что они дружили с моими родителями. Я рос, постоянно встречаясь с клиентами и друзьями мамы и папы, и всего этого насмотрелся, заодно научившись вести себя в их обществе. Я видел, как настоящие рок-звезды закатывают истерики, и то, как моя мама их успокаивает. Наблюдая за этим, я научился вести себя деликатно с творческими людьми.

В то время мне казалось, что ребята из группы London невероятно круты, и их поведение производило на меня огромное впечатление. Сейчас я бы на это уже не повелся. Я видел парня, который тогда с ними пел, на улице в 2007 году, когда ехал в студию записываться с группой Velvet Revolver. Он по-прежнему ходил по бульвару Сансет в том же самом прикиде и по-прежнему искал себе группу.

После этой бесплодной попытки мы со Стивеном решили действовать самостоятельно. Нам нужно было найти басиста и вокалиста сразу, но мы подумали и решили, что логичнее было бы сначала найти басиста, чтобы потом, когда мы будем прослушивать вокалистов, у нас уже была целая группа. Мы дали объявление в газету «Ресайклер». Его разместили в разделе «Требуется», и звучало примерно так:

«Требуется бас-гитарист в группу в стиле Aerosmith, Элиса Купера. Звонить Слэшу».

Нам несколько раз звонили, но единственным парнем, с которым мы захотели встретиться, был некто по имени Дафф. Он как раз только переехал из Сиэтла, и по телефону его голос звучал круто, так что я предложил ему увидеться с нами в «Кантерс Дели» в восемь вечера. Мы со Стивеном заняли угловую кабинку прямо у входа; с нами были наши девушки – у моей подруги Ивонны в сумочке лежала большая бутылка водки в коричневом бумажном пакете. Это она познакомила меня с водкой, до нее я пил только виски.

В «Кантерс» давным-давно не заходил никто, хоть отдаленно напоминающий музыканта, а когда пришел Дафф, девчонки уже напились. Кажется, мы как раз вчетвером спорили, как он выглядит, и тут на пороге появился худощавый парень ростом 180+ с короткими светлыми волосами, торчащими во все стороны, с цепочкой, как у Сида Вишеса, и замком на шее, в берцах и черно-красном кожаном тренче, несмотря на то что на улице было 24 градуса тепла. Такого не ожидал никто. Я пнул Стивена и заставил девчонок замолчать.

– Глядите, – сказал я. – Похоже, это он.

В Сиэтле Дафф играл в нескольких панк-рок-группах: на гитаре в оригинальном, но недооцененном коллективе The Fartz, на ударных в легендарном пре-гранжевом квартете The Fastbacks и в некоторых других. Незадолго до переезда в Лос-Анджелес он перешел на бас-гитару. Дафф был столь же разносторонним в музыкальном плане, сколь и энергичным: он уехал из Сиэтла не потому, что его не устраивало творчество; он уехал оттуда потому, что знал, там (по крайней мере, в то время) ничего не добиться, а он хотел чего-то достичь. Он знал, что Лос-Анджелес – музыкальная столица Западного побережья, поэтому, не имея ни плана, ни друзей, готовых его приютить, он уложил вещи в свой побитый красный «Шевроле Нова» и поехал в Лос-Анджелес делать себе имя. Я сразу же проникся к нему уважением за его преданность делу: у нас с ним была схожая трудовая этика. Благодаря этому мы подружились, и наша дружба до сих пор крепка.

– Значит, ты Слэш, – сказал Дафф, втискиваясь на место рядом со мной в кабинке в «Кантерс». – Ты совсем не такой, как я ожидал.

– Да ну? – удивился я. – А чего же ты ожидал?

– Я думал, с таким именем – Слэш – ты гораздо более страшный, чувак. – Стивен, девчонки и все остальные рассмеялись. – Я даже не шучу, я думал, с таким именем может быть только какой-нибудь рокер-психопат.

– Да ну? – сказал я, ухмыляясь. И мы рассмеялись.

Если бы это не растопило лед, его бы разбила моя подруга Ивонна через пару минут. У нас вроде как завязался разговор: Дафф хотел узнать побольше о нас, а мы о нем, а потом ни с того ни с сего Ивонна перегнулась через меня и положила руку ему на плечо.

– Можно задать тебе личный вопрос? – спросила она чуть громче, чем нужно.

– Ага, – ответил Дафф. – Конечно.

– Ты гей? Мне просто любопытно.

Впервые за несколько часов за столом воцарилась тишина. Да что там говорить, меня всегда привлекали откровенные женщины.

– Нет, – ответил Дафф. – Я определенно не гей.

Обменявшись репликами, мы впятером поднялись наверх, зашли в туалет и разлили водку по стаканам. А вскоре после этого собрали группу и еще примерно месяц искали вокалиста. Мы прослушивали Рона Рейеса, более известного как Чаво Педераст, который несколько месяцев был фронтменом Black Flag в 1979 году. Было еще несколько примечательных персонажей, но нужный, как обычно, не находился. Но мы все равно записали крутой материал: придумали основной рифф к песне, которая позднее превратилась в Rocket Queen, и еще несколько заготовок.

Несмотря на то что между нами троими текла творческая энергия, Стивен стал меня по-настоящему расстраивать. Он никогда не следовал той самоотверженной трудовой этике, которую мы разделяли с Даффом, зато у него было вдвое больше жизни социальной. Было невыносимо смотреть, как он тратит свою энергию на вечеринки, когда у нас так много дел. Уже тогда стало очевидно, что, если мы найдем подходящего вокалиста, у нас получится по-настоящему стоящая группа. Мы его еще не нашли, а Стивен уже вел себя так, словно нас подписал какой-нибудь крупный лейбл. В конце концов я решил, что нам пора разойтись. Я сказал Даффу, что у нас ничего не получается, а со Стивеном тоже какое-то время не общался. Дафф перекочевал туда, где было больше перспектив: так получилось, что по приезду в Лос-Анджелес он снял квартиру на Оранж-авеню, через улицу от Иззи. Довольно скоро они просто столкнулись на улице, и все – Дафф стал играть в L. A. Guns, Hollywood Rose.

Это были единственные две группы после Mötley Crüe, которые стоили внимания – L. A. Guns и Hollywood Rose, – и в них была сильная текучка кадров, а многие музыканты играли и в той и в другой группе, что наводило на мысли об инцесте. Группу L. A. Guns основал Трейси Ганз, с ним мы учились в старшей школе Фэрфакс, – они играли чуть более жесткую музыку, чем тот мелкий блюз, который Трейси исполнял еще тогда на пивных вечеринках.

Hollywood Rose были совсем другими. Сразу после того, как с ними познакомился Стивен, мы с ним встретились. Оказалось, что, описывая мне вокалиста с высоким голосом, от которого срывает крышу, он впервые в жизни не преувеличивал. Я тогда не сообразил, что уже слышал этого парня, вероятно, потому, что слышал его в самой дерьмовой записи, которую только можно себе представить.

Акселя Роуза – лучшего вокалиста в Голливуде тех времен – я впервые увидел на сцене, когда мы со Стивом пошли на концерт Hollywood Rose в клуб «Газарри». Как и в записи, играли они любительскую гаражную музыку, но очень старались, а еще от них передавалось удивительное чувство безрассудного самозабвения и необузданной энергии, по крайней мере, от двоих из них. Не считая Иззи и Акселя, группа была довольно невзрачной, но эти двое из Лафайета, городка в Индиане, внушали что-то зловещее. Иззи ездил на коленях по всей сцене, а Эксл орал в микрофон во всю глотку – в общем, выступали они потрясающе. Голос Акселя меня сразу же зацепил: он был универсальным, а его невероятно высокий визг в сочетании с естественным блюзовым ритмом просто дух захватывал.

Как я уже говорил, в группе Hollywood Rose (как и в L. A. Guns) была постоянная текучка, и все музыканты знали друг друга и то приходили, то уходили. Басист Стив Дэрроу днем работал с Иззи в доставке газеты «Лос-Анджелес Уикли», поэтому они хорошо общались, но по какой-то причине Экслу не нравился гитарист Крис Уэбер. Видимо, Эксл просто взял и выгнал Криса, никому об этом не сказав, а Стивен каким-то образом узнал, что на следующий день они собираются прослушивать гитаристов.

Сейчас мне все это кажется таким туманным и нелогичным, но тогда Стивену каким-то образом удалось уговорить меня прийти к ним на прослушивание в непонятную лачугу под названием «Крепость на Сельме и Хайленде». Это место было настоящим воплощением злого голливудского панка, потому что только панк-рокерам пришло бы в голову так сильно его разгромить. Рокеры не громят помещения, пока не станут звездами и чуть постарше. Только панки делают это в любом возрасте и при любом статусе. Не знаю, какого цвета этот ковролин был до этого, но там он превратился в болезненный желто-коричневый не только на полу, но и на стенах, и на потолке, где его прикрепили для звукоизоляции. Каждый угол этого пространства вызывал отвращение – вся комната представляла собой коробку, кишащую вшами.

Я начал с ними играть, и вначале все шло хорошо, а потом Иззи взял и вышел на второй песне. Теперь я знаю, что бегство – его защитный механизм, который срабатывает, если ему что-то не нравится: он никогда не устраивает из этого сцен, просто молча уходит и не оглядывается. Очевидно, Иззи понятия не имел, что я там делаю, и ему не понравилось, что Аксель выгнал Криса Уэбера, не посоветовавшись и даже не поставив его в известность.

Позднее, когда мы стали хорошими друзьями, я спросил Иззи о том случае. Иззи всегда сохранял ауру хладнокровия; он никогда не раздражался и не терял бдительности. Но когда я спросил его об этом, он смерил меня ужасно серьезным взглядом, так что в его искренности я не сомневался.

– Все чертовски просто, – сказал он. – Просто я не люблю, когда мне диктуют условия, ни при каких обстоятельствах.

Как бы там ни было, тогда он вышел из себя. А я оказался в центре этой ситуации, ничего толком не понимая. Когда Иззи ушел, повисла неловкая пауза… а потом мы просто продолжили играть.

Я даже не знал, что вокруг этого движения был еще один концентрический круг напряжения, который и привел меня туда: они соревновались за группу с Трейси Ганзом. Он уже довольно давно пытался переманить Акселя и Иззи. Вряд ли Ганз пришел бы в восторг, узнав, что они выбрали меня, а не его. Я понятия не имел обо всем этом, а даже если бы и знал, мне было все равно. Наконец-то, наконец-то я оказался в группе с отличным вокалистом – да и вообще в группе с вокалистом.

Аксель провел мозговой штурм на тему того, как собрать правильную группу, и подумал, что мы с Иззи составим отличную пару, но, так как они ни разу не обсудили этот проект перед тем, как Аксель собрал нас всех вместе, оказалось, что теперь я здесь, а Иззи нет. Группа Hollywood Rose, насколько я знал, состояла из Акселя, Стива Дэрроу, Стива Адлера и меня. Мы договорились выступать в ресторанах «Мадам Вонг» на востоке и на западе и репетировали в студии под названием «Шемрок» на бульваре Санта-Моника между Вестерном и Гоуэром. Это было невероятное место, где могло произойти все, что угодно. Так как оно находилось далеко за Восточным Голливудом, там и правда могло случиться всякое, при этом не привлекая внимания полиции. В комплексе было три студии, и владельцы устраивали безумные вечеринки каждые выходные, где все вечно слетали с катушек.

Слэш играет с группой Hollywood Rose, басист Стив Дэрроу слева. Слэш занимается битбоксом

За это время мы с Акселем подружились, потому что он какое-то время жил у нас дома. Дело не в том, что мы родственные души: у Акселя тогда не было жилья, и он ночевал у кого придется. Когда Аксель жил с нами, то целыми днями спал в моей подвальной комнате в окружении змей и кошек, пока я был на работе. По возвращении домой я его будил, и мы шли на репетицию.

За это время я многое узнал об Акселе. Мы болтали о музыке и о том, что нам в ней нравится. Слушали какую-нибудь песню и разбирали ее, и было ясно, что у нас много общего с точки зрения музыкального вкуса. Мы оба уважали группы, которые оказали на меня большое влияние.

Еще Акселю нравилось говорить о жизни как о своей, так и о жизни вообще. Мне рассказать было особо нечего, но я всегда умел слушать. Поэтому он рассказал мне о своей семье и о трудных временах, которые пережил в Индиане. Это было где-то за полмира от всего, что я мог понять. Уже тогда Эксл поразил меня тем, чем продолжает впечатлять всю жизнь: кто бы что ни говорил о нем, сам он всегда был жестоко честен. Его версия событий может быть по меньшей мере странной, но правда в том, что он верит в то, что говорит, и вкладывает в это больше души, чем все, кого я знаю.

Неудивительно, что, когда Эксл жил у нас дома, все не всегда шло гладко. Как я уже упоминал, моя комната находилась далеко от гостиной, на два этажа ниже, под гаражом. По большей части Аксель сидел в одиночестве у меня в комнате в мое отсутствие, но однажды утром, когда я ушел на работу, он, очевидно, забрел наверх и приземлился на диван в гостиной. В других семьях это, возможно, и не имело бы такого большого значения, но в нашей имело. Моя бабушка, Ола-старшая, была нашим матриархом, а этот диван был троном, с которого она каждый день смотрела свои любимые телепередачи. В тот момент, когда она пришла насладиться своими ежедневными передачами, она увидела, что на диване во весь рост растянулся Эксл, и вежливо его разбудила. Своим нежным старушечьим голоском бабушка попросила его спуститься вниз, в мою комнату, где он сможет спать сколько захочет. Но что-то пошло не так: насколько я понял, Эксл велел моей бабушке отвалить на хрен, а затем убежал вниз в мою комнату, – по крайней мере, мама так сказала.

Когда я вернулся с работы, мама отвела меня в сторонку и со всем добродушием объяснила, что если Эксл собирается прожить у нее в доме еще хотя бы один день, то должен извиниться перед ее матерью и пообещать больше никогда так себя не вести. Я обязан был это передать, хотя тогда мне не казалось это таким уж большим проступком.

Мама обычно одалживала мне свой зеленый «Датсун 510», и, когда в тот вечер мы с Экслом поехали на репетицию, я постарался как можно мягче сообщить, что ему, вероятно, стоит извиниться перед Олой-старшей за то, что он послал ее на хрен. Я знал Эксла не так давно, но уже достаточно хорошо, чтобы понять, что он чувствительный, замкнутый человек с серьезными перепадами настроения, поэтому я тщательно подбирал слова и излагал проблему в беспристрастном, объективном тоне. Пока я говорил, Аксель смотрел в окно, а потом начал раскачиваться взад-вперед на пассажирском сиденье. Мы ехали по бульвару Санта-Моника со скоростью около шестидесяти пяти километров в час, как вдруг он открыл дверцу машины и выпрыгнул, ни слова не сказав. Он споткнулся, слегка подпрыгнул и остался стоять на тротуаре, даже не упав. Он поймал равновесие и, не оглядываясь, помчался по боковой улице.

Я был потрясен. Развернувшись, я поехал назад и искал его целый час, но так и не нашел. В тот вечер он не вернулся к нам домой и еще четыре дня не приходил на репетицию. На пятый день он как ни в чем не бывало заявился в студию. Он нашел, где поспать, и больше никогда не говорил об этом. С того момента мне стало совершенно ясно, что у Акселя есть несколько личностных черт, которые очень сильно отличают его от всех остальных людей, встречавшихся мне в жизни.

Последний концерт группы Hollywood Rose проходил в «Трубадуре» и закончился очень эпично. Весь вечер прошел так, словно все встали не с той ноги, – несколько раз что-то шло далеко не по плану. Мы начали играть с опозданием, звучали ужасно, зрители шумели и не слушали, и, как бы мы ни старались, изменить эту атмосферу так и не смогли. Какой-то урод в первом ряду все время задирал Акселя, и тот вскоре вышел из себя. То ли он швырнул в парня стакан, то ли разбил ему бутылку об голову – да не важно, но это была подходящая иллюстрация еле сдерживаемого разочарования музыкантов в том вечере. Пока я смотрел, как тот парень все больше и больше достает Акселя, я настолько сильно отвлекался, что решил уйти из группы сразу же по окончании концерта. Каждый раз, как Аксель из-за него раздражался, мне казалось это знаком, что вселенная подтверждает мое верное решение.

Не то чтобы я этого не предвидел: я и так не был удовлетворен группой, и вся ситуация в ней казалась мне нестабильной. У нас и было-то всего несколько концертов за те месяцы, что мы были вместе, и состав ни разу не играл слаженно. К тому времени чаша моего терпения переполнилась, и хватило бы одной капли, а та сцена с бутылкой казалась вообще неуместной и по меньшей мере сильно отвлекала от музыки. Нам – еще не оперившейся группе с достаточным количеством внутренних проблем, кое-как пытающейся сделать себе имя, – пришлось столкнуться со сложной ситуацией. Конечно, это что-то значило для Эксла, но не все с ним соглашались. Он переживал такие события по-настоящему, и хорошо, если это было обоснованно, но нужно уметь расставлять приоритеты. Прерывать концерт, чтобы справиться с какой-то психологической ситуацией, – уже слишком. Я ценил способность людей посылать все к черту в духе рок-н-ролла, но это для меня проблема с точки зрения профессионализма.

У Эксла драматический склад личности. Все, что он говорит или делает, имеет великий, театрально-гротескный смысл. Незначительные вещи сильно преувеличиваются, из-за чего взаимодействовать с другими людьми бывает трудно. Суть в том, что у него свой особенный взгляд на мир. Говорят, я довольно спокойный парень, так что когда Эксл выходил из себя, я никогда не следовал его примеру. В ответ на какую-нибудь выходку я говорил: «Чего?» – и скоро забывал о ней. У Акселя были настолько резкие перепады настроения, что общение с ним подчас напоминало американские горки. Тогда я еще не знал, что такое поведение будет у него всегда.

В общем, я сказал ребятам из Hollywood Rose, что ухожу, как только мы зашли за кулисы. После этого группа распалась, и мы с Акселем на некоторое время расстались. Он стал петь с Трейси Ганзом в группе L. A. Guns, которую можно считать самым ранним воплощением Guns N’ Roses.

Я пришел в группу Black Sheep с Вилли Басом, что служило ритуалом перехода на большую сцену многим талантливым музыкантам. Вилли – отличный фронтмен; он высокий чернокожий парень, который поет и играет на басу. Он выбирал лучших и самых техничных гитаристов того времени, одного за другим. С ним играли Пол Гилберт, настоящий виртуоз вроде Ингви Мальмстина, Митч Перри, который еще играл с Майклом Шенкером, и какое-то время я. Мелкая быстрая игра – не мой конек. Я умел играть быстро, но высоко ценил классический рок-н-ролл, стиль Чака Берри, и любил рисоваться на сцене, играя хеви-метал. Тем не менее я согласился быть в этой группе, потому что после Hollywood Rose понял, что нужно постоянно находиться на сцене, чтобы тебя заметили: так можно познакомиться с другими музыкантами и открыть для себя новые возможности. Такой способ общения подходит мне гораздо больше, чем болтаться по Стрипу и болтать со всеми подряд.

Слэш на сцене, 1985

Когда я попал в группу, то выступал перед аудиторией примерно в восемьсот человек в клубе «Кантри» в долине, и, должен признаться, концерт был особенно хорош. Кроме того, я впервые играл перед такой большой аудиторией. Я получил удовольствие от этого выступления и от того, что все эти люди меня видят, правда, помню, что тогда моя игра показалась мне ужасной. Позднее я узнал, что на этом концерте был Аксель, но тогда я и понятия об этом не имел, потому что он даже не подошел поздороваться.

В тот момент Black Sheep много не выступали. После того концерта других у нас не было, и мы просто иногда собирались порепетировать. Мой краткий опыт работы с ними, может, и не совпадал с тем, чем бы я хотел заниматься, но благодаря ему я вышел на свет, и мне казалось, что раз выступление в самом популярном клубе Лос-Анджелеса привлекает ко мне внимание и хоть как-то работает на мою карьеру, то, может, и играть в самой популярной в лос-анджделесской клубной группе не так уж плохо.

Мэтт Смит, гитарист Poison, позвонил мне, когда решил уйти из группы. Его жена была беременна, и они подумывали вернуться в Пенсильванию, чтобы заняться созданием семьи. У нас с Мэттом были общие друзья, и он несколько раз приглашал меня на вечеринки Poison. Мэтт был хорошим парнем, он был довольно простым и наименее «ядовитым» из всей группы. Мэтт понимал, это совсем не мое, но объяснил, что группа отличная, с хорошей оплатой труда, хотя я и так знал, что на эту группу большой спрос. Сначала я был против, но Мэтт уговорил попробовать.

Poison репетировали в большой квартире в Венис на Вашингтон-стрит и Ла-Бреа или где-то там, и вся квартира была обклеена постерами… их самих. Я пришел на прослушивание в своей обычной униформе: джинсах, футболке и паре крутых мокасин, которые украл с фермерского рынка, – не каких-нибудь украшенных бисером, а простых, стильных, из коричневой кожи и с короткой бахромой вокруг лодыжки. Я выучил четыре или пять песен с кассеты, которую они мне дали, и на прослушивании просто отжигал. Меня позвали на второе, и мне запомнилось, как басист Бобби Дэлл смотрел на меня, когда я играл. Атмосфера была совсем другая, ощущалось внимание к деталям.

– Ты, это, как одеваешься-то обычно? – спросил он меня. – Ты ведь не выходишь в этих мокасах на сцену, да?

– По правде говоря, я об этом не думал, – ответил я. Он казался обеспокоенным и смущенным.

Я был одним из трех кандидатов, там был еще парень, который тоже пришел на повторное прослушивание. У него были платиново-светлые волосы, блестящая белая кожаная куртка, и он был при полном макияже, дополненном матовой розовой помадой. Я только раз взглянул на него на выходе и понял, что работу получит именно он. Конечно, так и произошло – это был Си-Си-Девиль. Я играл их материал как никто другой, но только этим я им и подходил.

Никто ни разу даже не сделал замечания, потому что у них рты пооткрывались от изумления.

В 1984 году Аксель помог мне устроиться на работу в «Тауэр видео», и мне было радостно и одновременно грустно снова с ним видеться. Когда Hollywood Rose распались, мы не так уж сильно это переживали, но в пространстве между нами повисло напряжение, вызванное новой причиной, – Аксель начал встречаться с Ивонной, с которой я тогда уже расстался.

Мы с ней познакомились через Марка Кантера на концерте Ratt в «Палладиуме», где они играли с Ингви Мальмстином. Когда-то она даже была подружкой Стивена Пирси, фронтмена Ratt. После этого мы отправились на поздний ужин в кафе «Беверли-Хиллз», одно из любимых мест Марка, и там-то и положили глаз друг на друга и начали встречаться. Ивонна была очень классная – она подсадила меня на творчество Hanoi Rocks и фронтмена Майка Монро, и я по-настоящему оценил эту группу. Они оказали влияние на Guns N’ Roses и до сих пор остаются недооцененным рок-н-ролльным коллективом, насколько я могу судить.

В общем, мы с Ивонной какое-то время встречались, а потом как-то раз на время разошлись и решили друг от друга отдохнуть, а Аксель ее трахнул. Мне это совсем не понравилось, но не могу сказать, что я удивился, было очевидно, что Ивонна ему всегда нравилась. Когда мы с ней снова сошлись, она, конечно, рассказала мне об этом, под предлогом того, что не хотела от меня «ничего скрывать», но, вероятно, настоящей причиной была просто месть, что я ее бросил.

Я позвонил Акселю на работу в «Тауэр видео», чтобы с ним встретиться. Я просто взбесился.

– Ты трахнул Ивонну, – заявил я. – Что за дешевая выходка?

Надо отдать Акселю должное – он был честен и не пытался выкрутиться. Он ответил, что, конечно, трахнул, но какое это имеет значение, если я все равно тогда ее не трахал? У меня был не совсем такой взгляд на вещи, но ситуация накалялась, пока Аксель не предложил надрать ему задницу. Я уже собирался пойти туда и разобраться с ним, но не пошел. Очевидно, потребовалось некоторое время, чтобы разрядить обстановку. Как-то он узнал, что я ищу работу, и в качестве жеста примирения сообщил мне о вакансии в «Тауэре». Аксель всегда любил улаживать конфликты величественными жестами.

«Тауэр видео» располагались прямо через дорогу от «Тауэр рекордс», где меня поймали за кражу в магазине несколько лет назад. Аксель жил в одной квартире с менеджером, и как только я пришел к ним на работу, то скоро понял, что теперь я один из тех самых сумасшедших колоритных персонажей. Думаю, мы стали самыми нелепыми и крайне небрежными сотрудниками, которые когда-либо работали в «Тауэре». Кроме того, в «Тауэр классик» по соседству работало несколько замечательных алкоголиков-маразматиков.

Каждый вечер около восьми, когда директор отделов музыки и видео уходил с работы, мы с ребятами из отдела видео затаривались в винном магазине через дорогу, ставили порнофильмы в видеосистему магазина и бухали. Мы ставили на стереомузыку свои знакомые группы и старательно игнорировали всех случайно забредавших к нам посетителей.

Камеры слежения ничего не засекали, потому что мы не ставили бутылок из-под водки рядом с кассой, так что нам удавалось долго оставаться незамеченными. Правда, думаю, если бы кто-то и посмотрел записи, то увидел бы только то, что мы ленивые и бесполезные продавцы. В помещении для персонала мы смешивали коктейли, а потом разливали их по стаканчикам и ходили с ними по магазину. Одной рукой мы пробивали товар на кассе, а в другой держали «Отвертку». Уверен, клиенты понимали, что происходит, особенно когда до них доходило наше ароматное дыхание, но никто никогда не жаловался, потому что все теряли дар речи от такой наглости. Большинство людей мы попросту пугали своим внешним видом и поведением, и они старались как можно скорее оттуда убраться.

К сожалению, один из самых дотошных менеджеров нас засек, и, когда это произошло, Аксель взял вину на себя: его уволили за наши общие выходки. Уже тогда я понимал, почему с ним постоянно такое происходит: Аксель обладает мощной энергией и звездной силой, которые пугают любых хранителей порядка. В нем они всегда видят «главаря».

Мои воспоминания о цепочке событий, которые в итоге привели к созданию группы Guns N’ Roses, окутаны туманом, и, честно говоря, при большинстве из них я даже не присутствовал. Я и не пытаюсь изложить здесь академическую историю группы или объяснить причину каждого недоразумения. Я могу судить лишь о своих впечатлениях. В общем, где-то в начале 1985 года Аксель и Трейси Ганз стали вместе собирать группу. Они позвали Оле Бенча и Роба Гарднера, которые играли в Лос-Анджелесе на басу и ударных соответственно. Вскоре после этого к ним присоединился Иззи, и именно тогда по очевидным причинам Аксель решил изменить название на Guns N’ Roses. Трейси наконец осуществил свою мечту: как я уже говорил, он хотел играть в группе с Акселем и Иззи. Они дали несколько концертов, написали несколько песен – именно в таком порядке.

Я тогда еще работал в «Тауэре», а больше в моей жизни ничего и не происходило. Мягко говоря, я испытал зависть, когда ко мне зашел Иззи и дал флаер на концерт Guns N’ Roses в округе Ориндж. В какой-то момент Оле заменил Дафф. Потом они дали еще несколько концертов и написали еще немного песен. Думаю, во время этих шоу в округе Ориндж Трейси и Аксель сильно поссорились. Вскоре после этого Трейси ушел, а затем однажды вечером Аксель пришел в «Тауэр» и спросил, не хочу ли я замутить с Иззи, написать несколько песен и дать концерт. Какое-то время я пытался сообразить, какого черта значит «замутить с Иззи».

Эксл и Иззи были единым целым, так что все остальные музыканты, приходящие в их группу, должны были ладить с ними обоими, а Иззи слишком быстро ушел из Hollywood Rose, так со мной и не поработав. Иззи мне нравился. В конце концов, он был первым парнем, чьим стилем и талантом я восхищался. И в случае удачной работы с Иззи я получал нечто вроде буфера между мной и Экслом. Мы с Экслом во многом ладили, но у нас были врожденные личностные различия. Нас притягивало друг к другу, и мы прекрасно работали вместе, но при этом были полярными противоположностями. Иззи (а потом и Дафф) помогали нам взаимодействовать. В то время с разрядкой атмосферы вполне справлялся Иззи.

Через несколько дней я пришел в гости к Иззи. Он тогда работал над песней Don’t Cry, которую я сразу же подхватил. Я написал для нее несколько гитарных партий, и к концу вечера мы ее собрали. Это была классная репетиция: мы вместе много импровизировали.

Мы нашли себе репетиционное помещение в Силверлейке: Дафф, Иззи, Эксл, Роб Гарднер и я. Все друг друга знали, поэтому в первый же вечер мы стали писать песни, и получалось очень быстро. Это был один из тех волшебных моментов, про которые музыканты говорят, что каждый естественно дополняет другого и группа становится органичным коллективом. Никогда раньше в жизни я такого не ощущал. А секрет был в том, что музыка приходилась мне по душе, – дело было в музыке, которой я увлекался: злой рок-н-ролл в стиле ранних Aerosmith, AC/DC, Humble Pie и Элиса Купера. Все открыто восхищались своими кумирами и подражали им, к тому же у нас не было той типичной лос-анджелесской атмосферы, когда все только и думают, как бы заполучить контракт с лейблом. Нас не заботили правильные позы и глупые припевы, которые обеспечили бы нам успех в поп-чартах, а вслед за ним и бесконечное количество горячих фанаток. Эти расчеты были не для нас: мы были бешеной стаей злых рокеров, влюбленных в музыку. Мы играли со всей страстью, объединенные общей целью и ощущением целостности. Вот чем мы отличались от всех остальных.

Мы были не из тех людей, которые принимают отказы. Гораздо вероятнее, что отказывали мы. Выросшие на улице, мы были самодостаточны и привыкли делать все по-своему – нам лучше умереть, чем пойти на компромисс. Когда мы стали единым целым, эти качества умножились на пять, потому что мы защищали друг друга так же яростно, как самих себя. К нам определенно можно было применить все три определения слова «банда»: 1) мы были группой людей, связанных по социальным причинам, таким как антиобщественное поведение; 2) мы были группой людей с общими вкусами и интересами, которые вместе работают; и да, 3) мы были группой лиц, связанных преступными или другими антиобщественными целями. И ощущение преданности банде у нас тоже было: мы доверяли только старым друзьям, а все, что нужно, находили в обществе друг друга.

Общая сила воли вела нас к успеху на наших собственных условиях, но от этого прийти к нему было не легче. Мы не походили на другие группы того времени. Мы не принимали критику вообще ни от кого: ни от коллег, ни от шарлатанов, которые пытались подписать с нами несправедливые менеджерские контракты, ни от представителей звукозаписывающих лейблов, которые боролись за то, чтобы нас подписать. Мы не делали ничего ради признания и избегали легкого успеха. Мы ждали, когда наша популярность заговорит сама за себя и индустрия обратит на это внимание. А когда это произошло, мы заставили их заплатить.

Мы репетировали каждый день, сочиняя новый материал и дорабатывая песни, которые играли до этого, вроде Move to the City и Reckless Life, написанных тем или иным составом Hollywood Rose. У нас был дерьмовый вывод звука с микрофона, так что большая часть музыки написана вообще без вокала Акселя. Он напевал себе под нос, слушал и давал обратную связь к тому, о чем мы говорили в аранжировках.

Три вечера спустя у нас был готовый концерт, куда вошли песни Don’t Cry и Shadow of Your Love, так что мы единогласно решили, что теперь пригодны для общественного потребления. Можно было бы сразу договориться о концерте, потому что мы знали нужных людей, но нет – мы решили, что после трех репетиций готовы отправиться в турне. И не какое-нибудь турне по клубам рядом с Лос-Анджелесом. Мы приняли предложение Даффа организовать нам настоящее турне, от Сакраменто до Сиэтла, его родного города. Это было совершенно невероятно, но нам это казалось самым разумным планом в мире.

Планировалось собрать технику и отправиться в путь через несколько дней, но наше рвение так напугало барабанщика Роба Гарднера, что он почти сразу ушел из группы. Никто даже не удивился, потому что Роб хорошо играл, но с самого начала не вписывался. Он был другим, не с нами на одной волне. Он не готов был продать душу за рок-н-ролл. Расставание прошло спокойно: мы просто представить себе не могли, чтобы после трех таких репетиций кому-то могло не захотеться отправиться в турне по побережью, захватив с собой только инструменты и ту одежду, что уже была на нас. Нас было уже не остановить, и я позвонил единственному барабанщику, готовому поехать с нами в тот же день, – Стивену Адлеру.

На следующий день на репетиции мы наблюдали за тем, как Стивен устанавливает обе своих серебристо-синих бас-бочки и разминается сбивкой на них. У него была не совсем подходящая эстетика, но эту проблему оказалось несложно решить. Ситуацию мы исправили в обычной манере Guns: когда Стивен ушел отлить, Иззи и Дафф спрятали одну из его бас-бочек, напольный том и несколько маленьких томов со стойками. Стивен вернулся, сел за ударные, начал отсчитывать ритм следующей песни и только потом понял, что чего-то не хватает.

– Эй, а где моя вторая бас-бочка? – спросил он, оглядываясь по сторонам, как будто обронил ее по пути в туалет. – Я же принес две… а где остальные барабаны?

– Забудь об этом, парень. Тебе они не нужны, просто отсчитывай заново, – ответил Иззи.

Стивену так и не вернули его вторую бас-бочку, и это лучшее, что когда-либо с ним случалось. Из нас пятерых он был, условно говоря, самым современным, что, учитывая все обстоятельства, стало ключевой особенностью нашего звучания, – но мы не собирались позволять ему тыкать нас в это носом. Мы гнобили его до тех пор, пока он не стал играть прямую рок-н-ролльную бочку, которая дополняла и легко вписывалась в басовый стиль Даффа, позволяя нам с Иззи свободно сочетать блюзовый рок-н-ролл с невротическим панком первого поколения. И это все без учета стихов и вокальной подача Эксла. У Эксла уникальный голос, потрясающий диапазон и тембр. Несмотря на то что вокал у него сильный и резкий, в нем все равно есть нечто лирическое и блюзовое благодаря тому, что в начальной школе Аксель пел в церковном хоре.

К концу испытательного срока Стивена мы решили его оставить, так сформировался оригинальный состав Guns N’ Roses. Дафф организовал нам концерты, осталось только раздобыть транспорт. Любой, кто хорошо разбирается в музыкантах, – неважно, успешных или не очень, – знает и то, что они легко «одалживают» у друзей всякое барахло. Один телефонный звонок и немножко уговоров – и с нами решили ехать наши друзья Денни и Джо, чьей машиной и лояльностью мы часто пользовались. Чтобы представить все в лучшем свете, мы назвали Денни своим гастрольным менеджером, а Джо – главным техником, и на следующее утро отправились на зеленом разваливающемся «Олдсмобиле» Денни в долину, чтобы прицепить к нему трейлер, который забили усилителями, гитарами и ударными.

Мы всемером набились в эту тачку из семидесятых и отправились в путешествие, до которого, думаю, никто, кроме Даффа, не представлял себе полутора тысяч километров. Машина сломалась в районе Фресно, примерно в трехстах километрах от Лос-Анджелеса и не доезжая ста пятидесяти до Сакраменто. Денни был не из тех, кто тратится на членство в автомобильной ассоциации, но, к счастью, мы сломались недалеко от заправки, докуда смогли дотолкать машину и узнать, что на получение необходимых запчастей для этой старой зверюги потребуется четыре дня. Так мы не успевали ни на один свой концерт.

Наш энтузиазм был настолько силен, что мы не приняли во внимание возможные задержки или неполадки, поэтому оставили машину и технику Денни и Джо, чтобы те дождались ремонта, и решили встретиться с ними в Портленде (примерно в тысяче двухстах километрах оттуда), где должно было состояться одно из наших представлений. Оттуда мы думали вместе поехать в Сиэтл (до которого еще почти триста километров) и сыграть там завершающий концерт турне уже со своей техникой. В какой-то момент Денни и Джо пытались убедить нас остаться во Фресно всем вместе, пока не починят машину, но ни этот вариант, ни очевидную возможность вернуться домой мы всерьез не рассматривали. Мы даже не подумали о том, как будем добираться с одного концерта на другой, а уж тем более о том, что усилителей и ударных установок на площадках может не быть. Нам на все это было наплевать. Мы впятером без колебаний вышли на шоссе и начали голосовать.

Денни и Джо мы отдали все деньги, чтобы оплатить ремонт – у нас и было всего-то баксов двадцать, – и поковыляли к дороге с гитарами в руках. Мы простояли там несколько часов, и ни один водитель даже не притормозил, чтобы на нас посмотреть, но и это не поколебало нашу уверенность. Мы выбрали проактивную позицию и проверяли эффективность различных конфигураций автостопа из всех доступных: пять парней без видимого багажа; двое парней ловят машину, а трое прячутся в кустах; один парень с гитарой; только Аксель и Иззи; только я и Иззи; только Аксель и я; только Стивен, который улыбается и машет; только Дафф. Ничего не получалось. Жители Фресно сторонились нас, в каком бы составе и в какой форме мы перед ними ни маячили.

Примерно через шесть часов появился нужный нам неудачник: это был дальнобойщик, который взял нас всех на борт. Мы влезли на переднее сиденье и маленькую сидушку за ним. В тесноте да не в обиде: теснота эта была еще ощутимее из-за чехлов с гитарами и любви водителя к спидам. Он нехотя поделился с нами своими запасами, благодаря чему его бесконечные рассказы о жизни в дороге показались терпимыми: мы все впятером были довольно циничны и саркастичны, так что поначалу безумие этого парня нас очень забавляло. Всю ту ночь, следующий день и еще целый день мы с криками неслись по дороге, рискуя вылететь в лобовое стекло, а я даже не мог бы придумать другого места, где мне хотелось быть больше, чем там. Когда мы останавливались на стоянках для отдыха, чтобы водитель немного поспал на заднем сиденье своей кабинки – а это было последовательно непоследовательное количество времени, где-то от часа до половины дня, – мы дремали на скамейках, писали песни до рассвета или просто шатались по стоянке и бросались мусором в местных белок.

Через пару дней такой дороги наш водитель стал особенно остро пахнуть, а его прежде доброжелательная болтовня как будто помрачнела. Вскоре мы все заметно скисли. Он сообщил нам, что собирается сделать крюк и взять еще спидов у своей «старушки», которая, подозреваю, встречала его в определенных пунктах маршрута, чтобы держать в тонусе. Было непохоже, что ситуация вообще улучшится. В следующий раз, когда он заехал на стоянку, чтобы устроить очередной бесконечный дневной перерыв, мы уже так задолбались, что терпение кончилось. Изучив другие варианты, мы попробовали поймать новую машину, подумав, что если будет еще хуже, то наш демон спидов в полуприцепе подберет нас, когда проснется. Он, наверное, даже не успеет понять, что мы его бросили.

Перспектив было не очень много. Из нас пятерых никто не выглядел как обычный добропорядочный человек: у Даффа был красно-черный кожаный тренч, у нас черные кожаные куртки, длинные волосы, а еще мы несколько дней подряд провели в дороге. Понятия не имею, сколько мы прождали, но в какой-то момент нас подобрали две цыпочки на пикапе с крышей. Они довезли нас до окраин Портленда, и, когда мы въехали в город, все стало хорошо. Доннер, друг Даффа из Сиэтла, прислал кого-то сообщить нам, что звонили Денни и Джо. Очевидно, машина была слишком ненадежной для поездки, поэтому они отправились обратно в Лос-Анджелес. Не то чтобы нас это сильно волновало: мы готовы были двигаться дальше, даже если пропустим все свои выступления. Для нас это не имело значения, пока оставался шанс сыграть финальный концерт в этом турне – он должен был состояться в Сиэтле, – и этот финальный концерт стал первым в истории выступлением Guns N’ Roses.

Прибытие в Сиэтл дало нам вкус победы, потому что у нас наконец получилось (та последняя поездка прошла без проблем), а еще потому, что дома у Доннера все очень напоминало нашу Берлогу. По приезду в нашу честь устроили барбекю, которое, как мне кажется, вообще не кончалось, – когда мы наконец убрались оттуда, вечеринка продолжалась все так же яростно, как когда мы, пятеро незнакомцев из Лос-Анджелеса, только вошли. Там был бесконечный запас травки, тонны выпивки, и в каждом углу кто-нибудь спал, ширялся или трахался. Это была стандартная вечеринка после концерта Guns N’ Roses… только началась она еще до нашего первого концерта.

Мы приехали домой к Доннеру за несколько часов до выхода на сцену. У нас не было ничего, кроме гитар, так что нам очень нужно было найти недостающую технику. Как я уже говорил, до переезда в Лос-Анджелес Дафф играл в легендарных сиэтлских панк-группах, поэтому ему удалось кое-что одолжить: он позвонил Лулу Гарджиуло из Fastbacks, и она дала нам свою барабанную установку и усилители. Она лично сделала возможным первое выступление Guns N’ Roses. И я хотел бы снова поблагодарить ее за это прямо сейчас.

Клуб назывался «Горилла Гарденс» и был настоящей панк-рокерской дырой: там было сыро, грязно и пахло несвежим пивом. Он располагался прямо на воде, на промышленной пристани, которая придавала ему морского антуража, но совсем не как в живописном деревянном доке. Здание находилось на краю бетонной плиты. Там была такая обстановка, в которой в гангстерских фильмах бандиты восточного побережья обычно заключают сделки. А вдобавок ко всему, в день концерта было холодно и шел дождь.

Мы вышли на сцену и отыграли концерт, а зрители не отнеслись к нам ни враждебно, ни благосклонно. Сыграли мы, наверное, семь или восемь песен, в том числе Move to the City, Reckless Life, Heartbreak Hotel, Shadow of Your Love и Anything Goes, – и закончилось все довольно быстро. В тот вечер мы являли собой сырой набросок того, чем была наша группа. Когда нервная энергия утихла, по крайней мере во мне, мы уже доиграли. Ничего катастрофического вроде не произошло, и в общем и целом концерт был довольно хорош… пока мы не пришли за деньгами. Эта простая задача превратилась в страшную битву, как и вся наша карьера в самом начале.

Владелец клуба отказывался заплатить нам обещанные 150 долларов. Мы преодолели это препятствие так же, как и все препятствия на своем пути, – все вместе. Мы разобрали технику, уложили ее в чехлы и прижали парня у него же в кабинете. Дафф разговаривал с ним, а мы стояли рядом, стараясь выглядеть грозно и временами бросая в его адрес угрозы так, для профилактики. Мы заперли дверь и держали его внутри, пока он наконец не отжал 100 долларов. У него было какое-то дерьмовое оправдание тому, что он не доплатил нам еще полтинник, и это было абсолютно нелепо. Прессовать его и дальше стало влом, так что мы взяли сотню и поделили ее на всех.

Когда я вспоминаю наши приключения в Сиэтле, у меня перед глазами возникает одна яркая картинка. Передо мной перевернутый вверх ногами телевизор. Помню, что лежал наполовину на кровати, а голова у меня свисала с раскладного дивана так низко, что я касался макушкой пола. По обе стороны от меня были такие же обдолбанные незнакомые мне люди, а я настолько упорот, что мне казалось, будто нашел лучшее в мире положение для тела. Кровь прилила к мозгу, но я так и валялся вниз головой, и смотрел «Ужасного доктора Файбса», и больше ничего на свете не хотел делать.

Через пару дней после вечеринки у Доннера мы снова сели в машину к его подруге, которую здесь назовем Джейн. Она либо была сумасшедшей, либо мы просто понравились ей настолько, что она довезла нас до самого Лос-Анджелеса. До сих пор точно неизвестно. Первую остановку мы сделали только в Сакраменто, то есть примерно через тысячу двести километров пути. К этому моменту мы уже были вынуждены остановиться: Джейн была не из тех, у кого в машине работает кондиционер, а так как было лето и стояла жуткая жара, продолжение пути без остановок обещало нам летальный исход.

Мы припарковались и до вечера бродили по центру, выпрашивая у прохожих мелочь на еду. Через несколько часов мы собрали свои монеты и отправились в «Макдоналдс», у нас едва хватило еды на шестерых. Потом мы улеглись в тени дубов в парке напротив Капитолия, чтобы хоть немного отдохнуть от жары. Стало настолько невыносимо, что мы перелезли через забор и нырнули в бассейн какого-то санатория. На самом деле, если бы нас арестовали за проникновение на частную территорию, нам, вероятно, стало бы только лучше – по крайней мере, в участке есть еда и кондиционер, в отличие от машины Джейн. Как только солнце зашло и драндулет остыл настолько, чтобы в него можно было сесть, мы снова отправились в путь.

Спустя много лет я понял кое-что важное: та поездка сплотила нас как группу и подвергла испытанию верность делу, и мы его успешно прошли. Мы тусовались, играли, пытались как-то выжить, что-то пришлось перетерпеть, и всего за две недели у нас накопилось историй на всю жизнь. Или это была всего неделя… Кажется, всего одна… хотя откуда мне знать?

Вполне логично, что первый концерт Guns состоялся в Сиэтле, потому что, хотя мы и жили в Лос-Анджелесе, общего с обычными лос-анджелесскими группами у нас было не больше, чем у погоды Сиэтла с Южной Калифорнией. Больше всех на нас повлияли Aerosmith, особенно на меня, а еще были T. Rex, Hanoi Rocks и The New York Dolls. Думаю, можно даже сказать, что Аксель напоминал Майкла Монро.

Так вот, после первого концерта в истории группы мы вернулись в Лос-Анджелес и все с нетерпением ждали следующих репетиций и развития. Мы собрались на репетицию в Сильверлейке, а потом уселись в маленькую «Тойоту Селику» Даффа и поехали домой. Когда мы въехали на перекресток, чтобы повернуть налево, нас обогнал какой-то парень со скоростью около ста километров в час. Стивен сломал лодыжку, потому что вытянул ноги между двумя передними сиденьями, а остальные довольно сильно ушиблись, кроме меня – я остался невредим. Это была очень неприятная авария: машина Даффа разбилась, а мы чуть не погибли. Это был бы злой поворот судьбы: группа разбилась на дороге, стоило ей только собраться.

Мы начали общаться со всякими потрепанными рок-н-ролльщиками Лос-Анджелеса. Они были из закулисья, о котором обычный фанат из Стрипа знать не знал. Один из таких персонажей – Никки Бит, который недолго играл в L. A. Guns на барабанах, а в основном проводил время в менее известных глэм-группах типа Joneses. Никки не то чтобы сам был потрепанным – скорее, у него просто было много таких друзей. Еще у него был дом в Сильверлейке, а там репетиционная студия, где мы собирались, настраивались и играли – и именно в ней мы по-настоящему «сыгрались». У Иззи был набросок песни под названием Think About You, который нам понравился, а еще мы доработали Don’t Cry – первую композицию, над которой я работал вместе с Иззи. У Иззи был еще один рифф для песни под названием Out Ta Get Me, который отозвался во мне сразу же, как только я его услышал, – и мы тут же превратили его в песню. Аксель вспомнил рифф, я играл ему, когда он жил у нас дома, а это, казалось, было уже очень давно: он стал вступлением и основным риффом песни Welcome to the Jungle. Это была первая настоящая песня, которую мы написали все вместе. Мы сидели на репетиции, пытаясь придумать что-то новое, когда этот рифф пришел Акселю в голову.

– Слушай, а что насчет того риффа, который ты играл мне недавно? – спросил он.

– Когда ты жил у меня? – спросил я.

– Ага. Он был хорош. Давайте послушаем.

Я начал играть, Стив тут же придумал ритм, Дафф – басовую партию, и все получилось. Я стал набрасывать идеи для припева и соло, а Аксель сочинил стихи.

Дафф служил в этой песне клеем: он придумал разбивку, такую дикую рокочущую басовую линию, – а Иззи создал фактуру. Примерно через три часа песня была закончена. Аранжировка практически та же, какая и вошла в альбом.

Нам нужно было вступление, и я придумал его в тот же день с помощью цифровой задержки на дешевой гитарной педали «Босс». Свои деньги эта педаль отработала, и, какой бы дерьмовой она ни была, она создавала напряженный эффект эха, который задавал настроение в этой песне, а в конечном счете и в начале нашего дебютного альбома.

Многие из самых ранних песен дались нам слишком легко. Out Ta Get Me мы сочинили за один день, еще быстрее, чем Jungle. Иззи придумал рифф и основную идею, в ту же секунду, как он ее сыграл и музыка коснулась моих ушей, ко мне пришло вдохновение, и я сочинил свою партию. Это произошло так быстро, что даже самую сложную часть – две гитарные партии – мы написали менее чем за двадцать минут.

Я еще не играл в группе, где музыка, которая меня так вдохновляла, приходила бы так естественно. Не могу говорить за других ребят, но, судя по скорости нашего коллективного творчества, похоже, что и они ощущали нечто подобное. В то время мы, казалось, разделяли это общее знание и своего рода тайный язык; казалось, мы все уже знали, что каждый из нас принесет на репетицию, и заранее готовили подходящее дополнение. Когда мы все были на одной волне, все и правда получалось так просто.

Мы брали прикиды у девчонок и поначалу одевались в стиле глэм, хоть и более грубом. Правда, нам очень быстро стало лень краситься, так что глэм-фаза продлилась совсем недолго. К тому же проблема с одеждой была еще и в том, что подружки у нас постоянно менялись и нельзя было заранее угадать, какие шмотки носит следующая. Да и образ этот, кажется, мне никогда не подходил – у меня не было подходящего для него тощего белого тела. В конце концов, отказ от этой идеи пошел нам на пользу: мы стали более суровыми, более традиционными и более искренними и начали больше напоминать сам Голливуд, чем лос-анджелесскую глэм-сцену.

Слэш, во время недолгого глэм-периода Guns

Мы ведь были сумасшедшей рок-н-ролльной группой. И лишь выиграли от того, что не сливались с остальными, и соглашались на каждый концерт, какой нам только предлагали. Мы репетировали каждый день, и новые песни приходили быстро; мы тестировали их на простых слушателях вроде публики в клубах «Мадам Вонг Запад», «Трубадур» и «Виски». Все, чем мы занимались ежедневно, я рассматривал как очередной шаг на пути туда, где все возможно. На мой взгляд, все было просто: если мы сосредоточимся только на преодолении ближайшего препятствия, то быстро доберемся из точки А в точку С, как бы велико ни было расстояние.

С каждым выступлением у нас появлялось все больше поклонников – и, как правило, несколько новых врагов. Это не имело значения; поскольку мы собирали много зрителей, и получать приглашения выступить становилось легче. Наши фанаты с самого начала были разношерстными: панки, металлисты, наркоманы, психи, странный чудак и несколько потерянных душ. Их всегда было непросто как-то охарактеризовать или подогнать под количественную оценку… на самом деле спустя столько лет я по-прежнему теряюсь, когда мне нужно их как-то описать, и меня это устраивает. Закоренелые фанаты Guns были, я полагаю, родственными душами, неудачниками, которые сделали статус изгоя своей позицией.

Как только наша популярность стала расти на местном уровне, мы связались с Вики Гамильтон, первым менеджером Mötley Crüe и Poison. Вики была толстой платиновой блондинкой ростом сто семьдесят пять с плаксивым голосом, которая верила в нас и доказывала это, бесплатно занимаясь нашим продвижением. Мне очень нравилась Вики – она была искренней и доброжелательной; помогала мне печатать афиши концертов, давала объявления в «Лос-Анджелес Уикли» и общалась с промоутерами на наших концертах. Я работал вместе с ней, делая все, что в моих силах, ради общего дела. С ее помощью дела у нас и правда пошли в гору.

Мы стали выступать каждую неделю, и, так как нас видело все больше людей, мне понадобилась новая одежда: с тремя футболками, одолженной кожаной курткой, одной парой джинсов и парой кожаных штанов трудно стать звездой. В день концерта, когда мы должны были выступать хедлайнерами в «Виски» субботним вечером, я решил, что с этим надо что-то сделать.

У меня не было средств на роскошь, так что я прошелся по магазинам в Голливуде, чтобы подыскать что-нибудь приемлемое. Я стащил серебристо-черный ремень в индейском стиле, как у Джима Моррисона, в каком-то магазине под названием «Кожа и сокровища». Я подумал, что надену его с джинсами или кожаными брюками (их еще давно нашел на помойке у бабушкиного дома), и продолжил рыскать по магазинам. В заведении под названием «Розничная шлюха» я нашел кое-что интересное. Эту вещь я не мог себе позволить и впервые жизни был не уверен, что смогу ее украсть, зато был точно уверен, что она мне нужна.

Огромный черный цилиндр не так-то легко засунуть под рубашку, правда, за годы карьеры у меня их так много украли, что кто-то, вероятно, все же изобрел рабочую технику, о которой я не знаю. В любом случае я до сих пор без понятия, заметили ли это сотрудники, а если и да, то было ли им хоть какое-то дело до того, что я нагло снял цилиндр с манекена и вышел из магазина, как ни в чем не бывало и даже ни разу не оглянулся. Не знаю, что на меня нашло, но я был уверен, что эта шляпа – моя.

Как только я вернулся в квартиру, где тогда жил, то понял, что мои новые приобретения лучше всего будут смотреться вместе. Я подрезал ремень, надел на цилиндр и пришел в полный восторг от того, что в итоге получилось. Еще радостнее мне стало, когда я понял, что новый аксессуар можно надвинуть себе на лицо так, чтобы всех видеть, но при этом практически скрыться из виду самому. Кто-то подумает, что гитарист и так прячется за своим инструментом, но цилиндр обеспечил мне настоящий непроницаемый комфорт. И хотя я никогда не считал его оригинальным предметом одежды, он был по-настоящему моим – фирменным знаком, ставшим неотъемлемой частью образа.

Когда у Guns все только начиналось, я работал в газетном киоске на углу Фэрфакса и Мелроуза. Я жил у своей подружки Ивонны, той самой, с которой мы то сходились, то расставались до тех пор, пока она окончательно от меня не устала, и тогда мне стало негде жить. Элисон, которая раньше управляла этим газетным киоском, разрешила спать у нее на диване за половину арендной платы. Она была очень красивой девушкой, одевалась в стиле регги, жила в квартире на Фэрфаксе и Олимпик и ходила на вечерние занятия в колледж. Элисон была привлекательна, но мне всегда казалось, что то ли она для меня слишком взрослая, то ли я до нее не дорос. Так что между нами никогда ничего не было. Зато мы подружились, и, когда она ушла с должности менеджера газетного киоска, найдя работу получше, ее позиция досталась мне.

Элисон всегда относилась ко мне как к милому бродяге, которого она приютила, и я почти не пытался доказать ей, что она не права. Я не занимал у нее в квартире много места. Все, что у меня было, – это гитара, черный чемодан, набитый журналами о рок-музыке, кассеты, будильник, несколько фотографий и немного одежды – моей или взятой на время у друзей и подруг. А еще у меня была клетка, где жила змея по имени Клайд.

В общем, работу в газетном киоске я потерял летом 85-го, когда местная рок-станция KNEC устроила тусовку в Гриффит-парке, куда ходили бесплатные чартерные автобусы от отеля «Хаятт» на Стрипе. Я направился туда после работы с двумя пол-литровыми бутылками «Джек Дэниелс» в карманах, совершенно наплевав на то, что киоск мне нужно открыть в пять утра. Насколько я помню, это был чудесный летний вечер с пьянством и беспределом. Пока автобус ехал по городу, пассажиры передавали друг другу бутылки с выпивкой и косяки с травкой. На борту было много местных персонажей и музыкантов, и, когда мы добрались туда, там играла музыка и жарили барбекю. Люди сидели прямо на траве и чем только не занимались.

Я так надрался в тот вечер, что привел какую-то девушку в квартиру к Элисон и трахал ее на полу в гостиной, когда Элисон пришла домой и застукала нас. Ей не нужно было ничего говорить – по выражению ее лица я понял, что она не слишком довольна. Девушка все равно осталась у меня до тех пор, пока не настало время идти на работу. К тому моменту, как я ее одел и вытолкал на улицу, я уже опоздал, а мой босс Джейк уже успел позвонить. Я и так не был на хорошем счету, потому что часто занимал телефон в газетном киоске по делам группы, поэтому Джейк стал звонить мне во время моих смен, стараясь поймать с поличным, что оказалось непросто. В те времена техника еще не позволяла ставить вызов на ожидание, а я постоянно висел на телефоне, так что Джейку приходилось по несколько часов дозваниваться только ради того, чтобы на меня наорать. Стоит ли говорить, что он очень разозлился, когда тем утром ему пришлось открывать киоск вместо меня.

– Да, Джейк, прости, – пробормотал я по-прежнему пьяным голосом, когда он позвонил во второй раз. – Знаю, что опоздал, меня задержали. Но я уже в пути.

– О, ты уже в пути? – спросил он ехидно.

– Ага, Джейк, я скоро приду.

– Нет, не придешь, – сказал Джейк. – Забей. Не приходи ни сегодня, ни завтра, ни вообще никогда.

Я на минуту замолчал, чтобы переварить услышанное.

– Знаешь, Джейк, наверное, это хорошая идея.

Дафф и Иззи тогда еще жили через дорогу друг от друга на Ориндж-авеню. У Даффа был менталитет рабочего музыканта, как и у меня, – пока мы ничего не добились, он себя всегда плохо чувствовал без работы, пусть даже подозрительной с моральной точки зрения. Дафф занимался телефонными продажами, или телефонными кражами, смотря под каким углом на это взглянуть: он занимался холодными звонками в одной из таких фирм, которые обещают людям какой-то приз, если те согласятся заплатить небольшой взнос за то, «чтобы его выкупить». Перед тем как я устроился на часовую фабрику, у меня была подобная работа: я целый день обзванивал людей и обещал им «джакузи» или отпуск в тропиках, если они просто «подтвердят» свой номер кредитной карты, чтобы покрыть «взнос за участие». Это была отвратительная контора мошенников, и я убрался оттуда за день до того, как полиция устроила на них облаву.

Эксл и Стивен же готовы были на все, лишь бы не иметь постоянной работы, поэтому жили на улице или на подачки своих подружек. Правда, насколько я помню, мы с Экслом иногда вместе подрабатывали статистами на съемочных площадках. И даже несколько раз попали в кадр в толпе зрителей на лос-анджелесской спортивной арене в фильме «Хватай и беги» с Майклом Китоном, где он играет хоккеиста. Нас не столько заботило то, попадем мы в кадр или нет, сколько бесплатное питание и оплата ничегонеделания. Утром мы приходили, получали талон на обед, а затем находили место за трибунами, где можно незаметно поспать. Мы просыпались, когда массовку приглашали на обед, чтобы поесть вместе со всеми, а потом опять ложились спать и так дрыхли до вечера, а на выходе получали чек на сто долларов.

Мне нравилось быть самым непроизводительным статистом, и я старался устраиваться на съемки как можно чаще: в бесплатных обедах и послеобеденном отдыхе я ничего плохого не видел. Я с нетерпением ждал такой же работы, когда меня пригласили на кастинг фильма «Сид и Нэнси». Без нашего ведома директор по подбору актеров разыскал и пригласил каждого участника группы Guns N’ Roses по отдельности. В первый день кастинга мы все там и встретились и очень удивились, типа: «О, привет… а ты что здесь делаешь?»

Было не очень-то весело. Скорее, эта работа напоминала заседание присяжных: там была куча статистов, но нас взяли всех впятером в сцену с концертом, где актеры, изображающие Sex Pistols, играют в каком-то маленьком клубе. На съемки нужно было приходить рано утром три дня подряд, а давали за них все тот же талон на питание и сотню долларов за день работы. Парни не выдержали трех дней. В конце концов, я один оказался достаточно жалок для того, чтобы остаться до конца.

Ну и черт с ними – а мне понравилось. Все три дня они снимали сцены концерта Sex Pistols в клубе «Старвуд», который я знал вдоль и поперек. Утром я приходил, отмечался и получал талон на еду, а затем исчезал в недрах «Старвуда» и напивался «Джим Бимом» в полном одиночестве. Остальные статисты старательно играли свою роль, изображая зрителей перед сценой, а я наблюдал за происходящим из тайного уголка на балконе, получая за это такую же зарплату.

Когда Guns стали клубной группой, с которой другим приходилось считаться, вокруг нас начало кружить несколько нелепых хищных лос-анджелесских менеджеров, которые утверждали, что смогут сделать из нас настоящих звезд. Мы тогда на время (и довольно по-доброму) расстались с Вики Гамильтон, поэтому были открыты для предложений, но большинство из тех, что мы получили, оказывались очень запоздалыми. Один из наиболее убедительных примеров того, как низко готовы пасть подобные типы, если мы совершим ту же ошибку, – Ким Фаули, менеджер с дурной славой, управляющий группой Runaways так же, как Фил Спектор – группой Ronettes; по сути, то была узаконенная форма кабального рабства. Ким говорил очень красивые слова, но в тот момент, когда он заговорил о процентах, которые хочет получать с продаж нашего творчества, и о долгосрочных обязательствах, нам стало ясно, что у него на уме. Чушь, которую он нес, и его поведение говорили сами за себя, потому что Ким был слишком странным, чтобы притворяться.

Тем не менее он мне нравился, и мне нравилось с ним развлекаться и тусоваться – до тех пор, пока он не подходил слишком близко. Мы все были одной крови: готовые воспользоваться любыми преимуществами из предложенных, без каких-либо обещаний. Аксель, например, общался до тех пор, пока разговор хоть чего-то стоил, потому что Аксель очень хорош в переговорах. Стивен приходил, если в деле были замешаны девочки. А мне нравилось получать бесплатные ужины, сигареты, выпивку и наркотики за счет Денни в обмен на долгие разговоры с ним. Как только факторы, привлекавшие нас в разговоре, исчезали, мы один за другим теряли интерес.

Ким познакомил нас с парнем по имени Дейв Либерт, который одно время служил гастрольным менеджером Элиса Купера и работал с Parliament-Funkadelic бог знает когда, и эти двое были полны решимости подписать с нами контракт и стать одной командой. Как-то вечером Ким повел меня в гости к Дейву, и Дейв, насколько я помню, показывал нам свои золотые пластинки. Он намекал на то, что на месте «золотых» групп могли бы быть и мы. Полагаю, он намеревался соблазнить меня на контракт, пригласив двух девчонок. Они, правда, по возрасту годились ему в дочери и весь вечер ширялись спидами в ванной. В какой-то момент Дейв затащил меня к ним, и мне показалось, что они и понятия не имеют, что делают. Они были настолько неуклюжие, что мне хотелось отнять у них шприц и самому сделать им укол. Дейв так старался, что прямо в этом невыносимом флуоресцентном свете ванной разделся до трусов и стал дурачиться с девчонками – которым было не больше девятнадцати – и звать меня присоединиться. Помню, я подумал, что из всех причин, почему эта сцена кажется такой грязной, освещение было ужаснее всего. Сама мысль о том, что этот парень будет менеджером нашей группы, и о Киме Фаули с коллекцией доисторических золотых пластинок чуть не заставила меня истерически рассмеяться ему прямо в лицо. Это было бы профессиональным самоубийством еще до того, как нам стало бы что терять. В любом случае у нас не было бы ни единого шанса чего-то достичь, если менеджеры будут такими же развратными, как сама группа.

Пока Guns репетировали, писали музыку и выступали, пытаясь понять, кто же мы такие, я стал чаще выходить в свет. Внезапно на сцене появились группы, которых я ждал, потому что это говорило о том, что музыка наконец меняется. Уже были группы вроде Red Kross, в стиле глэм, но при этом довольно дерзкие, а на другом конце спектра располагались музыканты вроде Jane’s Addiction, игравшие великолепно, и которых я уважал, но при этом не был с ними на одной волне. Мы давали совместные концерты с некоторыми из малоизвестных групп с претензией на искусство – помню в танцевальном зале «Стардаст», – но они никогда не оказывались удачными. Группы из этой тусовки не считали нас модными и рассматривали как глэм-группу из той части города, где находится клуб «Трубадур», хотя мы никогда такими не были. Чего эти группы не знали, так это того, что мы, вероятно, были гораздо более темными и зловещими персонажами. Не понимали они и того, что мы просто терпеть не могли своих коллег из другой части города.

На самом деле по мере роста нашей популярности мы стали соревноваться и с группами из «своей» части города. Мы никогда не упускали возможности вступить с ними в противостояние, но через какое-то время все, с кем мы играли, стали нас бояться, потому что Аксель заработал репутацию непостоянного музыканта, который в любой момент может сорваться. Несколько раз я был с ним, когда мы ввязывались в гребаные драки с совершенно незнакомыми людьми без какой-либо реальной причины, которую я хотя бы запомнил. С точки зрения Акселя, этому каждый раз была веская причина, но, насколько я мог судить, мы просто дрались с людьми на улице – буквально на улице, – потому что кто-то посмотрел на него не так или сказал что-то не то. Хотя, должен признаться… было чертовски весело.

Я бы сказал, что моя жизнь потеряла все черты стабильности и «регулярности», как только меня уволили с работы в газетном киоске. Как я уже упоминал, я тогда жил с Элисон, моим бывшим менеджером на этой работе, буквально снимая спальное место у нее в гостиной, но, как только меня уволили, ее благотворительность и моя зарплата подошли к концу. Поскольку жить мне было негде, я взял клетку со змеей, гитару и черный чемодан и переехал в репетиционное помещение Guns, где мы с Экслом вскоре стали жить постоянно. У Иззи, Стивена и Даффа были подружки, они обитали у них, – Иззи и Дафф даже в отдельных квартирах. Только нам с Экслом оказалось больше некуда идти.

Наша репетиционная «студия» была довольно голой, представляя собой один из трех складов в здании рядом с Сансет и Гарднер, которые предназначались для хранения коробок или автомобилей, а не людей. Входная дверь была из гофрированного алюминиевого рулона, вроде тех, что можно найти в дешевом гараже, пол бетонным, а мы – единственными арендаторами, которые решили превратить свой бокс площадью четыре с половиной на шесть метров в жилое помещение. Общий туалет находился примерно в пятидесяти метрах от здания, но я предпочитал мочиться в кустах через аллею от нашего «фойе». Мы назвали это место отелем и виллой «Сансет энд Гарднер».

Наше репетиционное помещение и не собиралось маскироваться под жилое пространство, потому что его даже репетиционным помещением нельзя было назвать – оно было едва ли приличным складом.

В конце концов Иззи решил, что по крайней мере у нас с Экслом должно быть нормальное спальное место, так что они со Стивеном раздобыли где-то деревянные брусья и соорудили нам импровизированный второй ярус над барабанной установкой. Это было столь же желанным нововведением, как сливной бачок в Англии восемнадцатого века. У нас был еще один инструмент, который придавал нашей «квартире» уюта – угольный гриль хибати, который кто-то из нас то ли украл, то ли купил. Я так им и не воспользовался, потому что, как бы высоко я ни ценил хорошую кухню, я никогда не утруждал себя попробовать свои силы в готовке, зато у Стивена и Иззи в этой штуке каким-то образом получалась очень приличная еда.

Каждый день мы усердно сочиняли песни и репетировали, но, так как мы с Экслом находились там круглосуточно, репетиционное пространство вскоре превратилось в не нанесенное на карты популярное направление туризма без каких-либо правил. Почти каждый вечер кто-то из нас занимался сексом на втором ярусе или прямо на улице, другой мог отключиться между усилителем и барабанной установкой, а разные друзья пили и принимали наркотики в переулке до самого рассвета. Вдохновляясь атмосферой этого гаража, мы написали много хороших песен. В их числе Night Train, My Michelle и Rocket Queen.

В песне Night Train собрано несколько разных воспоминаний. Помню, как мы с Иззи начали работать над основным риффом этой песни, сидя на сыром полу нашей «студии», как раз перед тем, как я съехал от Элисон. Мы не знали, куда эта музыка нас приведет, и не думали о какой-то определенной теме, но грув казался настолько верным, что мы остановились на нем и просто дали ему свободу. Помню, мне стало как-то нехорошо, а на следующий день я слег с тяжелым приступом ангины. Я валялся на диване у Элисон два дня, а в это время Иззи играл Даффу то, что мы сочинили, и Дафф доработал музыку, заполнив грув и превратив наши риффы в настоящую инструментальную версию.

Ни у кого из нас не было слов для этого музыкального произведения, но нас оно очень вдохновляло и плавало в нашем сознании, пока для него не нашлось подходящего сосуда, который оказался нашим любимым напитком под названием «Найт трейн» (Ночной поезд – примеч. пер.).

Как-то вечером мы гуляли по Палм-авеню, печально известной в нашем мире из-за множества неопрятных девиц, нескольких знакомых наркоманок, а также Лиззи Грей, гитариста группы London. Мы тогда проводили без конца время в этом квартале, потому что там было очень много знакомых, так что каждый раз, направляясь туда, мы предвкушали веселье. Тем вечером мы делили на всех бутылку 18-градусного «вина» под названием «Найт трейн», которое продавалось в пределах двух баксов за бутылку. Это самое дешевое низкосортное вино, какое только можно купить за деньги, и мы накидывались им как сумасшедшие, когда за нас никто не платил. Может, звучит и не очень, но оно определенно вставляло. Пока его не попробуешь, не поймешь, почему в один прекрасный день мы шли по Палм-авеню и стали сочинять стихи в его честь.

Не помню, кто начал, но в какой-то момент у нас появился припев: «I’m on the Night Train!» Мы все включились и стали петь, а Эксл накидывал строчки: «Bottoms up! Fill my cup! Love that stuff! и I’m ready to crash and burn!»

Песня сама пришла к нам в один из таких чудесных моментов, прямо как Paradise City. Night Train стал гимном, сочиненным в один присест, когда мы даже не осознавали, насколько ярко эта музыка запечатлела в моменте. Как и в песне Paradise, здесь есть какая-то невинность. Это почти детский стишок, забавная мелодия, какую могли бы напевать дети на площадке во дворе… злые дети, чья любимая площадка – темный переулок.

Эта песня нас зажгла. Не помню, доработали мы ее тем же вечером или на следующее утро в своем гараже, но в течение дня все было сделано. Эксл записал текст, мы подправили кое-какие мелочи, и готово. Мы испытали ее на следующем концерте в клубе, и получилось здорово. Она вышла замечательно. У этой песни в стихах ритм, который сводит меня с ума с того самого вечера. В первый раз, когда мы ее играли, я запрыгал по сцене – просто не мог устоять. Позднее, когда мы уже выступали на большой сцене, я носился взад и вперед, спрыгивал с усилителей и каждый раз терял голову. Не знаю почему, но ни одна другая песня, которую мы играли, не заставляла меня так двигаться.

Есть еще одна классическая композиция, которую мы написали там же, в гараже: My Michelle. Думаю, музыка к ней родилась за несколько дней. Кажется, мы с Иззи придумали основную структуру, а затем, как обычно, пришел Дафф и доработал ее именно до той формы, в которой она должна звучать. В общем, слов я не писал, но точно знаю, о чем они. Это песня о Мишель Янг, подруге моей первой девушки Мелиссы. Я был знаком с ними обеими еще со средней школы, задолго до того, как Guns возникли на уровне идеи и уж тем более стали реальностью.

Дело в том, что благодаря моим друзьям вроде Марка Мэнсфилда и Рона Шнайдера, которые были мне очень близки и в какой-то степени являлись частью музыкальной сцены, в то время многие из моих старых друзей оказались вовлечены во вселенную Guns N’ Roses, как только все заработало. Благодаря общим друзьям я восстановил связи с людьми, которых не видел с тех пор, как окончил школу, и многих из них затянуло в наш мир – иногда к счастью, но в основном к сожалению.

Мишель – одна из таких людей, еще в детстве она была сумасшедшей. Когда Мишель стала часто бывать в нашей компании, кончилось тем, что она переспала с Экслом, и у них была недолгая романтическая интерлюдия. Он написал эти стихи о ее жизни, и в них дословно излагаются факты ее воспитания. Ее отец занимался порнобизнесом, а мать была наркоманкой и в итоге покончила с собой. Но тот факт, что моя бывшая одноклассница, с которой я курил в туалете еще в средней школе, стала персонажем одной из наших самых напряженных песен, до сих пор меня удивляет. Как-то раз я спросил об этом Эксла, потому что не мог себе представить, чтобы Мишель, которую я знал, сильно обрадовалась огласке своей биографии.

– Эй, Эксл, – сказал я ему на репетиции, когда мы сыграли эту песню, – как думаешь, Мишель не обидится?

– С чего бы? – спросил он. – Здесь же все гребаная правда.

– Ага, но не знаю, будет ли круто вот так все это вывалить. Может, что-то поменять?

– Нет, – ответил он. – Это чистая правда. Даже если ей это не понравится, я все равно оставлю так.

Я ожидал худшего. У нас тогда нечего было отсудить, но я ждал, что Мишель будет каким-то образом нас преследовать. Я думал, что она как минимум возненавидит эту песню и оскорбится тем, что мы вот так вот развешиваем напоказ ее грязное белье. Оказалось, я сильно заблуждался: с того момента, как мы впервые исполнили песню на концерте, и до самой ее записи в студии Мишель только радовалась тому, что она привлекает к ней столько внимания. Тогда это было лучшее событие в ее жизни. Но, как и многие наши друзья, которые оказались втянуты в темный круг Guns N’ Roses, вошла она в одну дверь, а вышла в другую. Большинство из них либо попали в тюрьму, либо в реабилитационную клинику, либо и туда и туда (или еще куда похуже), но я счастлив сказать, что Мишель среди тех, кто изменил свою жизнь до того, как стало слишком поздно. Многие из наших друзей в конце концов переехали в Миннеаполис… может, это как-то связано.

Rocket Queen появилась благодаря риффу, который я сочинил, когда только познакомился с Даффом. Аранжировка оказалась одной из самых сложных в нашем первом альбоме, в основном потому, что нам пришлось соединить этот рифф с более мелодичным припевом Акселя. Песня повествует о нашей общей подруге Барби, у которой уже в восемнадцать лет была скандальная репутация: она была наркоманкой и королевой андеграунда. В конце концов Барби стала леди, но тогда Аксель был от нее без ума. Я слышал, что ей удалось выжить после всех этих лет.

Меня потянуло вниз, я потерял сознание, упал со стула и проснулся на рассвете несколько часов спустя, лежа на полу.

В тот период, когда мы сочиняли и репетировали в отеле и виллах «Сансет энд Гарднер», я начал замечать в Стивене что-то необычное. Когда он приходил на репетицию, он казался каким-то гибким. Он выглядел пьяным, но при этом ничего не пил. Я не мог понять, что с ним такое, но играл он прекрасно, так что он меня заинтриговал. Стивен встречался с девушкой, которая жила с соседкой на Гарднере недалеко от нашей репетиционной площадки. Я стал приходить к ним каждый вечер после репетиций и видел довольно тяжелую картину: словно время там останавливалось, как только я входил в дверь, и все двигалось очень-очень медленно.

Я познакомился с подружкой Стива и ее соседкой по комнате, девушкой, которая была настолько упорота, что мне было больно на нее смотреть. Должен признаться, я счел ее симпатичной, поэтому начал с ней встречаться. Хоть я и видел, что она что-то принимает, я тогда не знал, что именно. Я приходил туда со Стивеном после репетиции, мы вчетвером весь вечер слушали Goats Head Soup группы Stones, и я наблюдал, как ребята постоянно клюют носом. Наконец до меня дошло, что катализатором такого вялого состояния может служить героин. Поначалу никто из них не кололся при мне, так что узнал я об этом поздно. Но даже если и так, то я бы все равно не стал пробовать, потому что героин меня не привлекал. Я мало что о нем знал, но то, что я видел, отбило у меня желание его пробовать. Зачем?

Соседка была одной из многих лос-анджелесских прожигателей жизни: ей было восемнадцать или девятнадцать; богатая девушка, которая взяла деньги у своих родителей и всеми силами старалась бросить им их в лицо. В процессе она довольно сильно испортила себе жизнь и без конца жаловалась на то, что все кончено, а виновата в этом ее семья. Решение проблемы для нее состояло в том, чтобы ныть до тех пор, пока это не станет невыносимо, а затем ширяться и искать утешение в кайфе, что, разумеется, мешало ее скромным усилиям по исправлению ситуации. Эту мыльную оперу прекрасно дополнила драматическая сцена одним ранним утром, когда ее мать пришла без предупреждения, чтобы помочь дочери взяться за ум, и я, конечно, совершил ошибку, попытавшись вмешаться в их ужасную ссору.

Я вроде и не говорил ничего, но ее мать была уверена, что я – причина наркозависимости ее дочери. Правда же в том, что в ее окружении я был единственным, кто не употреблял героин. В тот день ее мать ушла, ненавидя меня и оставляя свою дочь на волю судьбы, но в конце концов она победила: та девчонка куда-то пропала. Потом съехала и девушка Стивена, и мы больше никогда ни одну из них не видели.

До тех пор, пока я не увидел, как этим занимается Стивен и те девушки, и пока не попробовал сам, все, что я знал о героине, – это социальные фильмы о наркотиках, которые я смотрел в школе, и сюжет «Французского связного», повествовавший о маниакальных стараниях Попая Дойла прекратить поставки огромных партий наркотиков французским картелем. Я тогда и понятия не имел, что все мои герои сидят на героине. Но скоро я это узнаю. Он заполз в мою жизнь, как ядовитый плющ заползает на стену.

Мы с Иззи были в репетиционной студии у Ники Бита в 1984 году, когда я впервые попробовал его, затянувшись дымом. Он поднимался от фольги, через соломинку, когда его нагревали. Я тогда почувствовал тошноту и никакого удовольствия. Я не получил мгновенного кайфа, поэтому быстро потерял к нему интерес. Ощущение тошноты расходится с моим представлением о веселье. Иззи был крут. У него получалось курить вот так и получать полное удовольствие.

Через несколько месяцев я впервые пустил по вене, и так все пошло по наклонной – после этого я больше не признавал других способов. Я был такой же, как и все любители острых ощущений, – я хотел получать все быстро, прямо сейчас. У меня никогда не получалось словить кайф каким-то другим способом, кроме укола внутривенно. Если этот способ был недоступен, тогда я вообще отказывался. Это пустая трата наркотиков, времени и сознательный выбор в пользу неэффективности. Я пытался делать все так, как должно. Цивилизованный метод вдыхания паров героина соответствовал китайской традиции, но на меня он почему-то не действовал. Китайцы относились к героину со сдержанностью и почтением, как и к опиуму. Внутривенный метод появился гораздо позже, на западе, когда люди начали использовать морфин в рекреационных целях. Шприц позволял получить мгновенное удовлетворение, а именно это и нужно было людям с улицы. В Америке во времена ковбоев Дикого Запада женщины употребляли больше мужчин, и все пользовались шприцами – в основном это были проститутки и официантки.

Жизнь и правда может измениться за один вечер, и в тот вечер изменилась моя жизнь. Я много думал об этом и уверен, что, вероятно, это произошло потому, что я выпил много «Джим Бима». Мы были в квартире у какой-то девушки, где я оказался с Иззи. Я сидел у нее за туалетным столиком в ванной. Там было тусклое освещение, как раз подходящее для приема наркотиков. Она перевязала мне руку, наполнила шприц и уколола… волна захлестнула меня откуда-то из глубины желудка. У меня был сильнейший приход, и это все, что я помню. Меня потянуло вниз, я потерял сознание, упал со стула и проснулся на рассвете несколько часов спустя, лежа на полу. Мне понадобилось какое-то время, чтобы сообразить, что произошло: рядом со мной стояла бутылка «Джим Бима», которую я пил вечером, и на мгновение я совсем забыл, что употреблял героин.

Я заглянул в дверь и увидел Иззи с девчонкой, спящих на кровати, и только тогда понял, что чувствую себя… как-то не так. Я не мог точно сказать, что со мной, но ощущение было незнакомое. Все было прекрасно, потому что я был в замечательном настроении. Когда Иззи с девчонкой проснулись, мы разговорились, и я был весел, счастлив и пребывал в полной гармонии с окружающим миром. Иззи чувствовал себя так же.

Квартира девушки, где мы были, находилась где-то у Уилшира, недалеко от центра Лос-Анджелеса, и в то утро мы ушли оттуда без малейшего беспокойства. Будущее казалось блестящим, хотя в то время у нас не было никаких перспектив. Когда в городе наступило утро, мы вернулись в Мелроуз в Центральном Голливуде, и тут мне пришла в голову великолепная идея навестить одну мою знакомую. Она казалась очень привлекательной, училась в школе Фэрфакс и была в меня влюблена. Хотя я не очень хорошо ее знал, я был уверен, что ее мама каждый день на работе, поэтому мы пошли к ней домой и весь день тусовались и слушали The Beatles. В ее комнате стояла большая девчачья кровать с пушистым одеялом, и солнечный свет проникал туда как-то по-особенному. Все пространство было очень воздушным, белым, розовым и мягким.

Мы с Иззи приехали туда, упоролись и слушали музыку. Я был без ума от песни Dear Prudence. Revolution и Dear Prudence – вот все, что имело для меня тогда значение. Norwegian Wood тоже была хороша. Мы тусовались там почти весь день, а потом пошли домой. Если мы останавливались по дороге домой, я впадал в то блаженное дремотное состояние, которое дает героин. Я понял, что кайф от наркотика продлился целый день.

«Это лучшее, что я делал в жизни, – подумал я тогда. – Я никогда еще не испытывал ничего подобного».

Мне было девятнадцать.

Наша репетиционная площадка/наша с Акселем квартира вечером превращалась в место, где вся группа собиралась на тусовку, приводя с собой целый вагон друзей. Туда мы отправлялись после концерта, в каком бы клубе мы ни играли и из какого бы клуба нас ни выгоняли. Поскольку число поклонников росло, этот ритуал уже стал неразумным предложением и не обещал хорошо закончиться, но мы все равно ему следовали. Наш «отель» располагался в глубине голливудского квартала вне зоны досягаемости от центра и людных улиц, так что после наступления темноты там могли околачиваться только проститутки и наркоманы – наши соседи были предприятиями со стандартным дневным графиком, а начальная школа Гарднер прямо за нами работала примерно с восьми до трех. Более пятидесяти человек могли тусоваться там всю ночь, ширяться героином, курить травку и разбивать бутылки о стену, не привлекая при этом внимания полиции. Вскоре эта тусовка настолько разрослась, что заполнила все наше помещение, переулок и всю парковку рядом со зданием: люди с алкоголем в коричневых бумажных пакетах могли заниматься незаконными и грязными делами менее чем в пятидесяти метрах от бульвара Сансет в любое время ночи. Мы не спали до рассвета, а когда дети утром шли в начальную школу, то начинали сворачиваться. К счастью, мы никак не пересекались, хотя детская площадка и начиналась сразу за зданием нашей «студии».

Складское/репетиционное помещение рядом с нами использовала еще одна группа, название которой мы все время забывали… а, нет, они назывались The Wild. Диззи Рид играл в этой группе на клавишных, и именно так они с Акселем познакомились и подружились. The Wild были типичной рок-группой того времени, на концерты которой я никогда не ходил. Не обращал я внимания и на то, как они играют. Зато я с ними тусовался. Атмосферу этого места определяли как раз наши две группы, которые каждую ночь тусовались до утра в этой грязной части города.

Уровень невоздержанности, по крайней мере с нашей стороны, стал просто возмутительным. Помню, как однажды вечером я лежал на кровати после концерта с Иззи и какой-то девчонкой. Мы по очереди занимались с ней сексом, но Иззи не надел презерватив, поэтому, черт возьми, кончил мне прямо на ногу, когда я лежал рядом. Мне пришлось остановиться на полпути. Я сел, посмотрел на него и сказал: «Эй! Иззи… чувак. Нам нужно найти место попросторнее».

Когда что-то выходит за рамки дозволенного, оно обычно не длится долго – и когда наш притон накрылся, это произошло эффектно. Как-то после концерта мы, как обычно, прихватили с собой друзей и всех желающих, кто был с нами в клубе, и пришли в свой гараж тусоваться до утра. Так вот, большинство девчонок, которые развлекались в нашем темном переулке до шести-семи утра, и так были не самыми умными. А в этот вечер у одной из них и вовсе поехала крыша. Мои воспоминания об этих событиях туманны, но помню, что она занималась сексом с Акселем на втором ярусе. К концу ночи, видимо, когда наркотики и выпивка уже закончились, она почему-то вышла из себя. Аксель велел ей уйти и попытался вышвырнуть ее вон. Я хотел их обоих успокоить, чтобы она просто тихо ушла домой, но у меня не получилось.

Примерно через неделю к нам ворвались полицейские и перевернули все вверх дном, когда там был Стивен. Они сломали что-то из аппаратуры, пока искали контрабанду, и допрашивали всех, кто как-то с нами связан. Стивену угрожали арестом, если он не скажет, где найти нас с Акселем, потому что нас разыскивали за то, что мы якобы изнасиловали ту девушку. Стивен связался с нами и рассказал об этом, так что до конца дня мы старались держаться подальше от дома. На следующее утро я туда вернулся. Шел дождь, и было не по сезону холодно, и там я нашел Иззи, который пробирался сквозь завалы, оставленные копами. Я был сильно озадачен, потому что не сделал ничего плохого, – я почти и не общался с той девчонкой тогда, да и никто не общался.

Ситуация была неприятная, так что я захватил кое-что из аппаратуры, пару своих вещей и вместе со Стивеном отправился к его новой подруге Монике, которая жила в нескольких минутах оттуда и готова была нас спрятать. Моника была шведской порнозвездой и уже приютила Стивена, так что я и представить не мог убежища лучше, потому что у нас с ними были потрясающие тройнички. Моника была великолепной, а также замечательной хозяйкой, а еще у нее был телефон, и я мог получать свежие новости о наших отношениях с законом. Как правило, не очень хорошие новости. Ситуация сложилась нешуточная: нам с Акселем предъявили обвинения в изнасиловании. Будущее выглядело мрачным, а продвижение группы немедленно остановилось.

У родителей девочки были связи в полиции Лос-Анджелеса, и они намеревались выдвинуть обвинения в полном объеме. Аксель уехал в округ Ориндж и несколько недель прятался у какой-то девчонки, а я остался со Стивеном и Моникой. Опасаясь ареста, мы не давали концертов и держались в тени. Правда заключается в том, что Аксель действительно занимался с той девушкой сексом, но это произошло по обоюдному согласию и никто ее не насиловал. А я вообще к ней не прикасался. Когда через несколько недель мы пришли в себя, то разобрались с ситуацией благодаря своим друзьям.

Аксель вернулся в Лос-Анджелес, и мы вдвоем переехали к Вики Гамильтон и Дженнифер Перри, ее соседке по квартире, и Вики наняла адвоката вести наше дело. Уверен, что Вики сразу же пожалела, что взяла нас к себе. Мы с Акселем заняли гостиную в ее своеобразной квартирке с одной спальней и вместе с бесконечным парадом чудных персонажей, которые, казалось, всюду следовали за нами, за одну ночь устроили в ней полный беспорядок и в придачу собрали коллекцию пустых бутылок от спиртного. Аксель спал на диване, я – на полу, а гостиная превратилась в комнату, куда словно упала бомба. На кухне ситуация тоже была катастрофическая: за неделю там скопились целые горы грязной посуды и мусора. К счастью, я убедил свою бывшую подругу Ивонну присмотреть за моей змеей Клайдом. Дело дошло до суда, но в какой-то момент обвинения против меня были сняты. Акселю же пришлось получить иск и предстать перед судом, но, как только суд заслушал показания, обвинения сняли, и на этом дело кончилось.

Кажется, мы целый год жизни потеряли на эту юридическую тягомотину, потому что до этих событий мы каждый день двигались вперед. После этого случая мы освободили место для репетиций в гараже и снова начали играть и работать над новыми песнями. Наши друзья Денни и Джо все еще нам помогали. Зеленый «Олдсмобиль» Денни по-прежнему служил нам транспортом. Денни был отличным парнем с прической как у Джеймса Дина и еще очень крутым и уверенным в себе. Мы с ним стали вместе ширяться. Как только я пристрастился к героину, мы стали гонять ржавую зеленую тварь на колесах по всему Лос-Анджелесу в поисках дозы.

Джо тогда был нашим концертным помощником и моим гитарным техником, хоть и довольно паршивым. Помню, мы выступали хедлайнерами в «Рокси», и одной из задач Джо было принести мне слайд к соляку Rocket Queen, но к тому времени, когда он надел мне слайд на палец, соляк уже закончился. Я так разозлился, что буквально выкинул его со сцены. Потом все простилось, потому что Джо оказался по-настоящему верным и преданным другом и помощником, о каком можно только мечтать. Джо всегда готов был поддержать любого из нас, когда у нас возникал какой-то конфликт, а такую преданность не купишь ни за какие деньги.

Мы были совсем не похожи на остальные группы, выступавшие в Стрипе. В общем-то, нам было все равно, чем они занимаются. Правда, мы испытывали негласное пренебрежение к Poison, потому что они были самой известной местной группой и воплощением всего, что мы так ненавидели в музыкальной сцене Лос-Анджелеса. В самом начале карьеры мы несколько раз планировали с ними разные совместные концерты, но каждый раз что-нибудь важное нам мешало. По-моему, один раз они вообще не пришли на концерт, и нам пришлось играть два сета подряд, чтобы их прикрыть, а в другой раз промоутер отменил концерт в последнюю минуту из-за какого-то непонятного действия с их стороны.

Одним из наших самых запоминающихся выступлений в эту эпоху был фестиваль на открытом воздухе под названием «Стрит Син», который проходил на шести или семи сценах в центре Лос-Анджелеса и занимал несколько городских кварталов. Мы тогда впервые на нем выступали. Это был 1983 год, и мы должны были играть на разогреве у Fear, единственной лос-анджелесской панк-группы, которая мне нравилась. Мы приехали туда на «Олдсмобиле» Денни и только стали разгружать оборудование на специально отведенной для этого стоянке, как вдруг увидели, что в нашу сторону бежит толпа людей. Мы еще разгружались, а мимо нас проносились люди, словно убегая от чего-то – мы и понятия не имели от чего. Словно к нам приближался Годзилла или какой-нибудь парень бежал за ними с дробовиком. Мы не могли понять, в чем дело, до тех пор, пока не подобрались поближе к сцене и не увидели, что никакой сцены там нет. Фанаты Fear так перевозбудились, что разгромили сцену еще до начала концерта.

Мы с Вики, нашим менеджером, бродили по этим руинам в попытке пристроить нас выступать в другое время. Мы пробирались от сцены к сцене, общались с организаторами и искали себе свободное окошко, пока наконец не нашли – после группы Social Distortion. Не самой лучшей идеей было выступать после одной из самых горячо любимых зрителями местных панк-групп, но в конце концов наш выход стал одним из лучших в нашей жизни.

Среди зрителей было много панков, и они по-прежнему жаждали крови, особенно после выступления Social Distortion. Мы вышли на сцену, загремела музыка, и первые тридцать секунд выступления превратились в чемпионат по плевкам между нами и первыми пятью рядами зрителей: фанаты Social Distortion плевались в нас, а мы плевались в них в ответ. Это было весело и незабываемо противно: помню, я подошел к Иззи, встал рядом с ним, и мы стали оплевывать людей внизу и получать плевки в ответ. Вот такой мы были группой, очень упрямой, поэтому, что бы ни делала любая толпа, мы всегда обращали это против нее. К концу выступления отвратительная слюнявая перестрелка стала даже забавной. Все закончилось тем, что мы с ног до головы покрылись зеленой мокротой, а на улице было жарко, да еще и я вышел без футболки, так что на солнце слюна у меня на теле нагрелась и стала вонять. Мне было все равно, я был непроницаем: в этот момент энергия выступления взяла верх.

В следующий раз, когда мы играли на «Стрит Син», концерт был не менее запоминающимся, но уже не поэтому. На этот раз мы выступали на разогреве у Poison, которые были хедлайнерами на одной из больших сцен. Тогда это был наш самый большой концерт, и мы готовы были буквально сдуть Poison со сцены. В итоге нам даже не пришлось этого делать: мы вышли и стали играть, а зрители словно с ума посходили – они взбирались на подмостки и раскачивали сцену в яростном возбуждении. К тому времени, как мы закончили, пожарные решили прекратить это безобразие. Помню, как увидел ребят из Poison, которые явились во всем своем блеске, но играть им не разрешили. Мне было даже приятно посмотреть, как они разоделись, а на сцену не вышли.

Ну да ладно. Вернемся к героину. За несколько недель после того, как я впервые попробовал героин с Иззи в розовой спальне девчонки из Фэрфакса, я по-настоящему увлекся. И я был твердо настроен наслаждаться фазой медового месяца.

Ивонна единственная, кто по-настоящему заботился о моем благополучии в тот момент, потому что была из другого мира. С ее точки зрения было легко заметить, что я совершаю неосторожную прогулку в бездну. Какое-то время наши отношения то возобновлялись, то прекращались, а однажды она позвонила мне и предложила встретиться за ланчем в «Мэлс» на бульваре Сансет. Я понял, что она что-то подозревает. За обедом она стала осторожно расспрашивать меня о том, где я живу, чем занимаюсь, с кем общаюсь. Дела у группы шли отлично, но в ее представлении мы по-прежнему были маленькой лос-анджелесской клубной группой, – она не видела того, что видел я. В то же время Ивонна достаточно хорошо знала меня и то, насколько я честолюбив, поэтому верила в меня, в мои планы. Чего она никак не могла понять, так это почему я не такой, как обычно, – и этот ответ был очевиден, но я не собирался ей говорить.

Помню, как Ивонна высадила меня на углу Кларк и Сансет, а я поднялся в квартиру к Вики, где по-прежнему ночевал на полу. Я даже не оглянулся, но чувствовал, что она провожает меня взглядом, словно зная, что что-то не так. Примерно через неделю она позвонила мне в квартиру Вики, что было уже чересчур. Ивонна сказала, что это очень важно, что у нее умер дедушка и она так расстроена, что ей просто необходимо со мной увидеться, просила меня прийти. Я был сострадательным бывшим парнем, так что мне не пришлось думать дважды – она меня забрала, и мы поехали к ней, по дороге разговаривая о недавно почившем дедушке.

По приезду было уже около шести вечера, и мы пошли к ней в спальню. Я занял свое обычное место в углу ее кровати, смотрел телевизор и слушал ее. Внезапно раздался звонок в дверь.

– Наверное, это моя мама, – сказала она и вышла из комнаты.

Прошло десять минут, и дверь снова открылась. Я увидел двух человек, которых не видел в одной комнате десять лет: своих родителей. Я напрягся.

Вошла Ивонна и стала кормить маму и папу своей интерпретацией того, что со мной происходит. Звучало все очень драматично. Во всяком случае, она напоминала рассказчика одного из антинаркотических фильмов, которые я видел в школе, или, по крайней мере, главную героиню специального дневного выпуска про наркотики, которая беспокоится за лучшую подружку, вышедшую из-под контроля. Мои родители слушали и внимательно смотрели на меня, пытаясь переварить происходящее. У меня самые либеральные родители в мире, так что, не увидев ничего криминального – оба глаза и все конечности у меня были на месте, да и сидел я вроде ровно, – они решили, что со мной все в порядке.

– Ну, – сказал отец, глядя мне прямо в глаза, – это правда? Ты употребляешь героин, как утверждает Ивонна?

Я не ответил ни отрицательно, ни утвердительно. Я был под кайфом, но скрывал это как мог, так что видимых доказательств обвинениям Ивонны не было, – по крайней мере, мне так казалось.

– Здорово видеть вас вместе в одной комнате, – сказал я с ухмылкой. – Давненько такого не было.

Я подошел и поцеловал маму, и тут общее настроение изменилось. Внезапно стратегическое вмешательство Ивонны превратилось в семейное воссоединение. Я почувствовал, как она кипит от злости, когда мы с родителями стали общаться по-семейному. Пока они не ушли, я соблюдал приличия, но в ту же минуту, как за ними закрылась дверь, я попросил Ивонну отвезти меня домой. На полпути я передумал и попросил высадить меня у «Виски». За всю дорогу я не сказал ни слова. Я знал, что она желает мне добра, но после того дня мы еще долго не разговаривали.

Период, пока мы делали себе имя, был довольно напряженным, путь пришлось прокладывать сквозь толпу странных персонажей, ставших нашими поклонниками. В конце концов, мы нашли кое-кого, на кого можно было положиться, по имени Бриджит. Она очень походила на Вики Гамильтон, но с карманами пошире. Бриджит хотела подписать с нами контракт, но мы никогда ничего не подписывали, так что она просто довольствовалась тем, что «работает с нами». Бриджит была менеджером группы под названием Jetboy из Сан-Франциско, довольно популярной в клубах, так что мы арендовали фургон и поехали выступать у них на разогреве. Мы несколько дней жили в их доме и получили представление о том, как работает настоящая группа, у которой есть собственная квартира и техник. Они постоянно давали концерты, и, несмотря на то что нам не очень нравилась их музыка, мы уважали их профессионализм.

Самым крутым парнем в группе был басист Тодд Крю, ставший одним из моих лучших друзей и другом нашей группы на многие годы – часто к огорчению своих собственных коллег. У Тодда был самый крутой стиль: он был выше ста восьмидесяти и носил длинные растрепанные каштановые волосы. На лице у него застыло выражение вечного недоумения, на обеих руках были татуировки в полный рукав, и он всегда надевал что-то вроде кожаного жилета без рукавов, дырявых синих джинсов, заправленных в потрепанные ковбойские сапоги, и брал сигарету в зубы. Тодд отличался от остальных музыкантов группы, потому что был классическим рок-н-ролльщиком, а они – типичными гламурными позерами. Правда, у вокалиста был зеленый ирокез, благодаря чему они выглядели меньшими позерами, чем Poison.

Поездка прошла отлично. Концерт в клубе под названием «Стоун» мы отыграли здорово, а сосед Тодда коллекционировал рептилий, так что мне было очень интересно с ним пообщаться. Я по-настоящему завидовал его коллекции: у него были змеи, куча экзотических варанов и множество крокодилов. За эту поездку мы поняли, чего можно достичь на местном уровне, и увидели, что это нам вполне под силу.

Поездка домой тоже прошла незабываемо. Мы сидели в арендованном фургоне, пили и играли на акустических гитарах, и я придумал мелодичное вступление к песне, которая потом превратилась в Paradise City. Дафф и Иззи подхватили мое вступление и начали наигрывать, а я стал сочинять последовательность аккордов. Я начал напевать мелодию и играть ее снова и снова. Тут вступил Аксель.

Take me down to the Paradise City… (Забери меня в райский город… – примеч. пер.)

Я продолжал играть и набросал пару слов. «Where the grass is green and girls are pretty», – пропел я. (Где зеленая трава и красивые девчонки – примеч. пер.) Тут мне показалось, что звучит это совершенно по-гейски.

«Take me down to the Paradise City», – снова пропел Аксель.

«Where the girls are fat and they’ve got big titties!» (Где девчонки жирные, и у них большие сиськи! – примеч. пер.) – прокричал я.

«Take… me… home!» (Забери меня домой! – примеч. пер.) – пропел Аксель.

Было решено, что строчка про зеленую траву немного получше, и, несмотря на то что мне больше нравился второй вариант, меня переубедили.

Я расширил основную структуру песни, а остальные по очереди сочиняли импровизированный текст – словно мы ехали на автобусе в летний рок-н-ролльный лагерь. И когда на горизонте снова показался Лос-Анджелес, я понял, что так оно и есть. Когда мы сочинили весь припев, я вступил с таким мощным тяжелым риффом, который уравновешивает всю песню. И в этот момент Paradise City стала моей любимой песней Guns N’ Roses.

Как бы радостно и весело ни звучала эта история по сравнению с остальной нашей жизнью, она и правда такой была, именно так мы себя ощущали.

Наш новый менеджер Бриджит помогла нам успешно перейти на следующий уровень, по крайней мере, в рамках лос-анджелесской клубной сцены. Тот факт, что мы играли в Сан-Франциско, помог создать вокруг нас некоторую шумиху и запустить сарафанное радио – мы стали расширять фан-базу. После этого нам начали доставаться выступления на более престижных концертах, но сначала пришлось пройти долгий путь. Мы были одной из самых обсуждаемых групп в Лос-Анджелесе того времени и вызвали интерес у лейблов. Слухи расползались, и когда Том Зутаут из «Геффен Рекордс» впервые увидел наше выступление в «Трубадуре», после двух песен он специально ушел, на всякий случай сказав каждому агенту из музыкального бизнеса, которого встретил по пути, что мы отстой, – потому что собирался сам немедленно подписать с нами контракт.

Том стал легендой после подписания контракта с Mötley Crüe – он был тем парнем, за которым следят все остальные представители индустрии, потому что благодаря своей интуиции находил в грязи музыкальной сцены Сансета золотые самородки. В следующий раз, когда мы выступали в «Трубадуре», Том зашел за кулисы и представился, и помню, как мы подумали, что он единственный представитель музыкальной индустрии, заслуживающий нашего уважения, потому что его достижения говорят сами за себя. Его энтузиазм был искренним. Он сказал нам, что мы лучшая группа, какую он только слышал со времен AC/DC, а когда говорил о нашей музыке, мы увидели, что он понимает ее лучше, чем кто бы то ни было. За эти годы у нас было много взлетов и падений, но Том по-прежнему может легко привлечь мое внимание. Когда он хочет, чтобы я пришел послушать группу, которую он думает подписать, ему стоит лишь сказать: «Не видел ни одной группы, которая бы так же круто играла рок с тех пор, как впервые услышал вас». В том разговоре в гримерной было что-то очень искреннее, и, хотя Тому мы тогда об этом не говорили, мы не собирались подписывать контракт ни с кем другим.

Том попытался сделать вид, что выбирает из нескольких групп, но у него не вышло. Разошлись слухи, что он нами интересуется, и в одночасье все остальные лейблы всполошились и тоже решили с нами связаться. Менеджером все еще была Бриджет, но, так как у Вики Гамильтон было гораздо больше связей в Лос-Анджелесе, все представители индустрии звонили ей, чтобы связаться с нами. И этого оказалось достаточно для возрождения отношений с Вики.

Замечательное было время: прежде чем подписывать контракт, мы старались получить как можно больше бесплатных обедов, ужинов и напитков, а также всего того, чем крупные лейблы пытаются соблазнить артистов. Следующие два месяца за нами ухаживали «Кризалис», «Электра», «Уорнер Бразерс» и еще несколько лейблов. Мы заваливались в прекрасные рестораны и заказывали экстравагантные жидкие обеды, а потом просто сидели за столом и играли в игру. Единственное, к чему мы приходили, это то, что нам нужно снова встретиться за обедом, чтобы обсудить дальнейшие детали, прежде чем прийти к соглашению.

Так продолжалось до того дня, пока мы не решили встретиться с Дэвидом Геффеном и Эдом Розенблаттом и подписать контракт с «Геффен Рекордс». Пока мы вели переговоры, я все время смотрел на Дэвида, которого не видел лет с восьми, вспоминал старые добрые времена, когда разгуливал по его офису вместе с папой, тот приносил ему свои работы, и думал, помнит ли он меня. Он, конечно, не помнил, как позднее узнала моя мама. Мне захотелось непременно снова попасть в туалет в офисе «Геффен», где в моих детских воспоминаниях на стенах был хипповский коллаж в стиле шестидесятых из картинок, вырезанных из старых рок-журналов. Как я был счастлив, когда увидел, что он все такой же.

Переговоры прошли быстро: мы потребовали шестизначную сумму, что, среди прочего, было неслыханным авансом для новой неизвестной группы в 1986 году. Они согласились. Вики Гамильтон выполняла работу нашего менеджера, поэтому свела нас с Питером Патерно, который стал адвокатом группы. Питер составил нам контракты, и сделка состоялась.

Guns N’ Roses наконец-то подписали контракт, и, как только мы это сделали, наш новый лейбл не разрешил нам больше выступать. Они хотели, чтобы мы залегли на дно, создали мистический образ и за это время привели дела в порядок: они настаивали, чтобы мы нашли настоящего менеджера и продюсера и сосредоточились на записи альбома. Они хотели, чтобы мы жили на аванс и не отвлекались на еженедельные концерты, а предпринимали необходимые следующие шаги. Ни они, ни мы тогда не знали, что давать нам свободу распоряжаться какими бы то ни было деньгами – плохая идея. Нам дали степень свободы, какой мы никогда даже не нюхали. Тот факт, что мы не будем выступать, больше всех беспокоил меня. Мы что, будем просто сидеть сложа руки и прожигать тысячи долларов? Ой-ой, это плохо кончится. Нам и раньше удавалось каждый день превращать в эпичное приключение за счет бюджета, который мы наскребали по карманам с утра. Теперь, когда у нас был этот огромный аванс и контракт с лейблом, слишком многое стало возможно.

Как выяснилось тогда и потом много раз подтверждалось – худшее, что могло случиться с этой группой, – отсутствие работы и наличие кэша.

Неугомонность – катализатор непостоянный. Она может подтолкнуть к достижению цели, а может и привести к летальному исходу, и выбор не всегда за тобой. Мой неугомонный характер подарил мне прозвище и всегда заставлял искать острых ощущений, с нетерпением ждать следующего концерта или следующей вершины, на которую можно было бы забраться. Эта черта характера выходных не берет.

До подписания контракта, у меня не было работы, а жил я в заблеванном гараже с очаровательным интерьером южноамериканской тюрьмы. Вся моя энергия уходила на ежедневное выживание и работу над дальнейшим развитием группы, от концерта до концерта. Как только Guns подписали контракт, мне больше не пришлось беспокоиться о деньгах, еде и жилье. Это незначительное чувство стабильности было мне незнакомо. Я не стремился к приобретению каких-либо атрибутов нормальной жизни, поэтому то, что казалось мне благословением, на деле стало почти проклятием.

Мы подписали контракт на сумму около 250 тысяч долларов, и наш аванс составил примерно 37 тысяч долларов, из которых моя доля – около семи с половиной тысяч. Я перевел их в дорожные чеки «Американ Экспресс», которые хранил в правом переднем кармане джинсов из-за проблем с налоговой. Варианта отложить эти деньги я не рассматривал. Я даже не отметил свой аванс покупкой новой гитары или чего-нибудь такого – я просто взял и большую его часть потратил на героин. Каждому из нас пришлось усвоить один и тот же урок самостоятельно, прежде чем мы взяли себя в руки и начали делать то, что собирались делать. Это далеко не последний раз, когда нам пришлось вместе бороться со своими инстинктами: всякий раз, когда мы зарабатывали себе немного душевного спокойствия, то же самое беспокойство, которое подпитывало наш успех, грозило все уничтожить.

Всем в нашем лагере было очевидно, что Вики Гамильтон не потянет обязанностей менеджера, когда наш проект увеличится в масштабах. Пришло время обзавестись настоящей командой. Техником Джо был никаким, а Денни был наркодилером (с которым в этом качестве я общался еще много лет), но никак не гастрольным менеджером. Эти изменения дались нам без особой радости, но они были необходимы. Настал конец эпохи. Из оборванцев, которым нечего терять, мы превратились в оборванцев с корпоративной поддержкой.

Том Зутаут организовал несколько встреч с потенциальными менеджерами, первыми из которых были Клифф Бернстейн и Питер Менш из «Кью Прайм», управляющие Metallica, Def Leppard и других классных музыкантов и продолжающие этим заниматься по сей день. Я пошел к Тому в офис, а они опаздывали, поэтому я вырубился у Тома на диване, пока их ждал. Для протокола: я не уверен, был ли я под кайфом или нет. Что я помню, так это то, что встреча прошла не очень хорошо.

– У Guns N’ Roses недостаточно музыкального звучания для группы, которую мы хотели бы представлять, – сказал один из них, и я точно не помню, кто именно.

Я сидел совершенно ошарашенный.

– Чего? – наверное, пробормотал я.

Похоже, это оскорбление я принял беспрекословно, потому что расслабился на диване и сил прекословить у меня не было. Этим все и кончилось. Я ничего не сказал, но на моем лице, должно быть, отразилось презрение или, по крайней мере, некоторое скептическое замешательство.

– Вот эти гитарные соло, которые ты играешь, – сказал кто-то из них, не помню кто.

– Угу, – пробормотал я.

– Мне они кажутся просто шумом, а если послушать Metallica, то они играют по-настоящему мелодично.

– Ладно, приятель, – ответил я. «Как скажешь, Джек», – подумал про себя.

Весь разговор Том изо всех сил старался смягчить потенциально напряженную ситуацию и вставлял комментарии, которые должны были поднять нам настроение и помочь сохранить позитивный настрой.

– Ну, в демо музыку по-настоящему не прочувствуешь, ребята, – говорил он. – Нужно записать эти песни как должно, и вот тогда вы услышите.

Том знал, и я знал, что музыка в демо звучит отлично, – просто эти парни, как и очень многие другие, ее не понимают. Так что они, очевидно, отказались, а потом пожалели об этом. Все, с кем Том тогда нас познакомил и кто отказался с нами работать, потом сильно об этом пожалели – а таких было много. Иззи тогда еще жил в своей квартире, Дафф переехал к Катерине, своей девушке из Венгрии (на которой он потом женится), в квартиру на бульваре Голливуд, по совпадению по соседству со Слаем Стоуном. Думаю, можно сказать, что у них с Даффом были тесные соседские отношения. Слай обычно приходил к Даффу без предупреждения, чтобы покурить фенциклидин, крэк или смесь того и другого в одиночку у Даффа в ванной, а потом уходил восвояси. Это просто на хрен взрывало нам мозг. Очевидно, он так делал постоянно, но большинство из нас этого не видели, потому что никогда не тусовались у Даффа – девушка его была не из тех, кто собирает у себя в гостиной кучу парней. Зато я часто заходил за Даффом перед репетицией, так что одну сцену я все-таки застал.

В дверь постучали, Дафф открыл, и вошел Слай.

– Привет, чувак, – пробурчал он, потому что даже имени Даффа не запомнил. – Ничего, если я воспользуюсь твоей ванной?

– А, да, конечно, – ответил Дафф.

И все. Дафф сказал, что Слай проводит там от нескольких минут до нескольких часов.

Еще Дафф познакомился с Уэстом Аркином, когда жил в том доме. Единственное место, где, как я думал, Уэст живет постоянно, это его старый разваливающийся «Эль Камино». Кажется, он тогда парковал его у дома Даффа, так что тоже мог считаться арендатором жилплощади в широком смысле слова. Я познакомился с ним через Даффа, и он подружился с нашей группой. С Акселем он поначалу общался больше всех остальных. В тот момент я особенно остерегался знакомиться с новыми людьми, потому что вокруг нас начала околачиваться всякая сволочь, так что с новичками держался отчужденно. Мне трудно начать кому-то доверять, но с Уэстом мы со временем стали друзьями.

Уэст был гитаристом из Сан-Диего и непревзойденным тусовщиком и стал нам дороже друга: он даже записал несколько наших песен, таких как It’s So Easy и Yesterdays с Даффом, Bad Obsession и The Garden с Акселем. Дафф и Уэст вместе тусовались и писали песни, и я иногда с ними играл, а с Акселем они стали по-настоящему близкими друзьями. Помимо того, что он писал с нами песни, он записывал и песни для сольных проектов Даффа и Иззи, и все мы внесли свой вклад в его проект Outpatience в конце девяностых, как раз перед тем, как Уэст умер от передозировки.

Уэст крепко выпивал и крепко жил. Жил на полную и замечательно вписывался в нашу компанию. Он был из тех людей, которые настолько уверены в себе и довольны собственным существованием, что даже если люди не относились к нему по-доброму, он все равно относился по-доброму к ним. Вероятно, именно поэтому он завоевал мое сердце. Хорошо это или плохо, но именно Уэст познакомил нас с тем, что тогда называлось спидами, а теперь кристаллическим метамфетамином. Спиды были его коньком, их у него всегда с собой было много, потому что Уэст имел хорошие связи с дилерами в Сан-Диего, и все в его окружении постоянно на них сидели.

В конце концов Уэст каким-то образом собрал денег и снял хороший дом на Голливудских холмах. Он был трехэтажный, прямо на скале, и прятался среди деревьев. Он жил там с Лори и Патрицией, двумя демоническими цыпочками, которых даже можно было бы назвать привлекательными, если бы они не были настолько обдолбаны. Лори каким-то образом удержалась на работе в киноиндустрии и ездила на хорошем джипе «Сузуки», а Патриция, похоже, никогда не работала, но у нее всегда водились деньги. Я никак не мог взять в толк, как они умудряются поддерживать видимость нормальной жизни, имея дом, деньги в банке и все такое – и при этом с полной самоотдачей долбить наркотики. Но опять же, тогда я мало что знал о спидах.

Обычно я ночевал у них, когда больше было негде, и, когда мы подружились с Уэстом, я все не мог понять одного: откуда у него самого постоянно берутся деньги. По мере того как жизнь наша становилась все безумнее, Уэст стал единственным человеком на свете, кого все мы могли назвать другом. Он был единственным, кто всегда приходил на помощь. Долгое время он был буквально единственным, кому мы могли доверять.

Как только мы получили аванс, нам удалось сделать хоть что-то полезное всем вместе – снять квартиру. Нам отказывали почти все риелторские компании, куда мы обращались, потому что у нас не было хорошей кредитной истории – да и вообще кредитной истории не было. В конце концов мы нашли квартиру на юго-восточном углу Ла-Сьенега и Фаунтин – на первом этаже, с двумя спальнями и двумя ванными. На какое-то мгновение мы даже почувствовали себя немного домашними и взяли в аренду мебель: две кровати и обеденный гарнитур. Интерьер мы завершили диваном, который нашли на помойке за домом, и телевизором, пожертвованным мамой Стивена. Когда мы только туда переехали, она купила нам продуктов. Это был первый и последний раз, когда они у нас были, – в течение первой недели, если кто-то открывал холодильник, ему могло показаться, что в квартире и правда кто-то живет.

Стив с Иззи жили в одной комнате, а мы с Экслом в другой, а дом тот еще стоит, и я часто его проезжаю. Там такой большой эркер на первом этаже, выходящий на перекресток. Когда мы сняли жилье, Иззи еще жил со своей подругой Дези на Ориндж-авеню, а Дафф – с Катериной на бульваре Голливуд, но наши общие интересы требовали, чтобы он проводил большую часть времени у нас. После одной бытовой ссоры он какое-то время жил с нами постоянно.

Мне наше жилье казалось роскошным: я даже забрал у Ивонны свою анаконду Клайда и поселил у нас. К сожалению, переезд из гаража в приличную квартиру не снизил уровень распутства в коллективе. Закончилось тем, что нас выселили оттуда по истечении трех месяцев, которые мы оплатили, и так и не вернули залог. Переезд не добавил нам той эффективности, которая планировалась, зато стал шагом в сторону организованной деятельности в качестве настоящей группы.

Мне казалось, что все шло отлично, пока нас не выселили. Нам только-только выплатили немного денег, и я старался экономить как мог, даже на наркотиках, чтобы растянуть аванс надолго. Несмотря на все мои усилия, наш дом снова превратился в настоящий притон: мы затаривались в Восточном Голливуде, а запасы наркоты на улицах, похоже, были бесконечны. Как-то вечером к нам зашел Марк Мэнсфилд, и оказалось, что мы оба сторчались за время, пока не виделись, так что встретиться снова было замечательно. Он работал с техасской группой под названием Tex and the Horseheads, которые тоже сидели на всяких веществах, так что мы стали все вместе зависать у нас. До этого я принимал наркотики время от времени, когда мне удавалось их достать, и не мог позволить себе принимать их постоянно. А теперь мне хватало средств на ежедневное употребление, и я был настолько очарован вредными веществами, что не знал и даже не интересовался тем, во что ввязываюсь.

Лейбл арендовал нам репетиционное помещение в голливудском заведении под названием «Дин Чемберленс», где еще репетировали Jane’s Addiction. Мы каждый день заваливались туда в два-три часа дня и играли часа четыре. Это был такой узкий и длинный вагончик, примерно два с половиной на шесть метров, и освещался он неприятно яркими флуоресцентными лампами, как в больнице, словно мы репетировали в супермаркете между рядами полок.

По иронии судьбы, одной из первых песен, над которой мы работали, стала Mr. Brownstone, задуманная при гораздо более мрачных обстоятельствах. Мы с Иззи и его подругой Дези как-то вечером были у них дома и сочинили мотив. У них был маленький обеденный сервиз, на котором мы готовили наркоту, после чего брались за гитары. Мы сидели и ныли, как обычно это делают наркоманы, о том, какие у нас нехорошие дилеры, а потом ныли по поводу того, что мы наркоманы, и так и родилась эта песня. По сути, она описывала день из нашей жизни в то время. У Иззи появилась классная идея, он придумал рифф, и мы стали писать импровизированный текст. Дези считает себя соавтором текста, и, для протокола, она, возможно, и правда вставила пару слов там и сям – скажем, одно существительное и один союз. Собрав все вместе, мы записали текст на бумажном пакете от продуктов. Затем принесли пакет в квартиру на Фаунтин, сыграли песню Акселю, и он доработал текст, а на следующей репетиции стали все вместе работать над композицией. Аксель все время брал простую мелодию Иззи и превращал ее в нечто фантастическое, и эта песня – лишь один из многих тому примеров.

Том Зутаут очень хотел найти нам продюсера и записать альбом – он тогда еще не знал, сколько времени займут поиски. Первым кандидатом, которого он к нам направил, был Том Верман – чертовски крутой чувак. Верман недавно продюсировал альбом Shout at the Devil Mötley Crüe, в 1985 году разошедшийся тиражом в несколько миллионов экземпляров, а до этого сделал себе имя на продюсировании Cheap Trick, Теда Ньюджента и Molly Hatchet. Верман работал с Poison, Twisted Sister, L. A. Guns, Stryper, Krokus и Dokken – по сути, это он определял звучание метала восьмидесятых.

Но с нами ему справиться не удалось. Мы даже толком с ним и не познакомились. Он пришел к нам на репетицию, а мы как раз играли Mr. Brownstone на децибелах уровня реактивного двигателя. Мы с Иззи только купили новенькие усилители «Меса Буги», и я играл на новой гитаре: это был Les Paul, принадлежавший гитаристу блюзовых семидесятых Стиву Хантеру. Я выменял на него свой «Би-Си Рич» в магазине «Гитарс Ар Ас» у Альберта и Хоуи Хуберманов. Магазинчик был любимым заведением каждого лос-анджелесского музыканта, который не мог позволить себе делать покупки в «Гитар Центре», – это был настоящий музыкальный ломбард. Там-то я и оставлял все свое барахло и приобретал новые инструменты. А когда финансы иссякали, там я продавал свою технику за наличные, чтобы купить еще героина.

В общем, мы играли Mr. Brownstone настолько невыносимо громко, что Верман сразу же вышел. Он пришел со своим помощником, остановился в дверях, а затем развернулся и исчез. Мы закончили песню, и я пошел к выходу посмотреть, там ли они еще, но там никого не было.

– Видимо, было громковато, – сказал я ребятам.

Нам оставалось только пожать плечами, но я расстроился, потому что считал, что звучим мы замечательно. С другой стороны, я уже привык к тому, что люди нас не понимают.

Самой известной фигурой из тех, кто рассматривал возможность работать с нами, был Пол Стэнли из Kiss. Он искал подходящую второсортную группу для своего продюсерского проекта. Мы с Иззи и Даффом даже не заинтересовались. Мы сказали Зутауту, что понятия не имеем, что нам может дать Пол Стенли. Стивен, конечно, из штанов выпрыгивал от радости – Kiss были его героями, – так что мы решили сделать это ради него и согласились на встречу. Процесс начался с того, что Пол пришел к нам в квартиру «обсудить музыку». К этому времени героин стал у нас ежедневной привычкой, так что, когда он приехал, мы с Иззи изо всех сил старались не клевать носом и держать себя в руках, чтобы наше состояние было не слишком очевидно… по крайней мере, нам так казалось. Мы с Иззи устроились на диване, а поскольку в гостиной у нас не было ни одного стула, Пол сел на пол рядом со Стивеном и Акселем.

– Начнем с главного, – сказал он. – Я хочу переписать Welcome to the Jungle.

По словам Пола, у песни был большой потенциал, но ей не хватало эффектной структуры. Нужен был припев более запоминающийся, мелодичный и больше похожий на гимн – словом, песня начинала напоминать Kiss.

– Мда, – пробурчал я себе под нос. Похоже, на этой реплике наши отношения и закончились. Пол был настоящей звездой: носил классные шмотки, имел красивую жену и хорошую машину, – и он словно «снизошел» до нашего уровня указывать нам, что делать. Мне это не понравилось.

Но Пол был настроен твердо. Скоро мы снова с ним увиделись, когда выступали на концерте, устроенном Геффеном. Том устроил его только потому, что нам нужно было выступить, так что это был закрытый концерт по приглашениям только для работников индустрии. Выступали мы в «Газзари» (сейчас он называется «Ки Клаб») – на площадке, где бы никогда в жизни не сыграли, потому что она расходилась с нашими представлениями о том, где нужно выступать. Там все было настолько гламурно и настолько по-гейски, что даже Билл Газзари, владелец заведения, рекламируя клуб по радио, с сильным акцентом восточного побережья заявлял: «Во всех моих группах есть сексуальные мальчики. Если в группе их нет, то она у меня не играет». Именно в «Газзари» можно было послушать настоящий пластиковый глэм-метал. А мы определенно не пытались быть сексуальными мальчиками. Единственный раз, когда я бывал в клубе до этого, – на выступлении Hollywood Rose.

В общем, на концерте был Пол Стенли, и он настолько загнобил звукорежиссера, что тот уступил ему свое место. Мы узнали об этом гораздо позже, но меня от одной мысли уже коробило: Пол Стенли был звукорежиссером концерта Guns N’ Roses. В «Газзари». Можно ли придумать еще более отвратительное клише? Помню, что нам заплатили, потому что я пересчитывал деньги и делил на всех, а Иззи я сказал: «Пойду закуплюсь у дилера!» Только это меня тогда и заботило – и так я и поступил. После концерта я выбежал из клуба на встречу со своим другом-дилером.

Пол по-прежнему хотел нас заполучить, поэтому настоял на том, чтобы прийти на следующий концерт. Мы знали, что теперь раз и навсегда покажем ему, кто мы такие на самом деле и на чем именно следует расставлять акценты нашему продюсеру. Концерт состоялся через неделю в замызганной дыре под названием «Раджис» – помещении примерно шесть на шесть, пропахшем пивом и мочой, где усилители звучали как устаревшие консоли, которые постоянно зашкаливают. Сцена была высотой сантиметров тридцать и прижималась к стене, дальней от входа. Туалеты были даже отвратительнее, чем в «Си-Би-Джи-Би». Короче говоря, это была естественная среда обитания Guns N’ Roses. Думаю, по мнению Пола, он снизошел до нас, чтобы доказать, что он прекрасно понимает, откуда мы родом. Он собирался «потусоваться» на нашей «территории», потому что, в конце концов, Kiss тоже когда-то играли в таких обшарпанных клубах. У него были благие намерения, но я не могу избавиться от мысли, что он довольно быстро понял, что наша естественная среда – места, каких он не видел уже очень давно. Guns были злыми животными, прекрасно чувствующими себя в подобной дыре.

Концерт был, черт побери, потрясающий: грязный, пыльный, сальный и настолько же безбашенный, как и сами Guns в моем представлении. Это было самое честное и правдивое выступление Guns N’ Roses, потому что я как следует вмазался перед выходом на сцену, и из-за сочетания наркотиков с алкоголем у меня настолько разболелся желудок, что я каждые пять минут отворачивался и блевал за усилители. Моему новому гитарному технику Джейсону приходилось каждый раз отпрыгивать, чтобы не обляпаться. Невыносимая жара в помещении ситуацию только ухудшала. Концерт был настолько диким, а в зале присутствовало столько несдержанных придурков, что в конце концов Аксель ввязался в драку с каким-то парнем из первого ряда, – вроде бы он ударил его по голове микрофонной стойкой. Все происходящее напоминало гребаный бунт. В этой маленькой раскаленной коробке накопилось столько энергии! Это было чертовски круто. На внутренней стороне обложки Appetite for Destruction есть фотография с этого концерта.

Не представляю, где он мог стоять во время концерта, но после выступления Пол Стенли материализовался перед нами во всей своей красе вместе со своей подругой/женой – красавицей блондинкой, и оба они были одеты так дорого, что, вероятно, стоимость их прикидов превышала рыночную цену всего этого здания. В «Раджис» не было гримерной. Между сценой и задней дверью находился коридор с небольшой лестницей, где мы все расселись, когда закончили играть. Пол и его подруга/жена смотрелись там очень неуместно, но все равно попытались усесться рядом с нами. Мы были потными и угрюмыми, и после того, как меня раз восемь стошнило прямо на сцене, я изо всех сил старался сдержать остатки и не заблевать Пола с ног до головы, когда он, сидя под руку со своей леди в стиле Иванки Трамп, обратился ко мне и сказал: «М-м-м, ну, это было интересно».

На следующий день мы сделали официальное заявление: я попросил Тома передать Полу, что мы пока продолжим поиски продюсера, спасибо-не-надо. К сожалению, вскоре после этого я рассказывал об этой истории в интервью для «Эл-Эй Уикли» и чересчур наехал на Пола. Я ничего плохого не имел в виду. Просто я так увлекся тем, чем мы занимаемся, что всех, кто нас не понимал, считал неправыми. Я даже не запомнил, что там сказал о Поле, поэтому без задней мысли позвонил ему через месяц или два и попросил об одолжении. Мы тогда начали записываться, а свои лучшие гитары я заложил, чтобы купить героина, поэтому надеялся, что Пол выручит меня и достанет хорошие студийные инструменты благодаря своему контракту с «Би-Си Рич».

– Привет, Пол, это Слэш. Давненько не виделись. Как поживаешь, приятель?

– У меня все хорошо, – ответил он.

– Слушай, я знаю, что у тебя контракт с «Би-Си Рич». Можешь достать мне пару гитар?

– Ага, могу, конечно, это не трудно, – тут он замолчал. – Но не буду. Вот тебе совет: поосторожней, когда проветриваешь свое грязное белье у всех на виду. Удачи тебе.

Щелк.

Гудки.

Прошло много лет, и в 2006 году у меня все-таки появилась возможность извиниться перед Полом на церемонии «Зал славы рока VH1», где я исполнял музыку Kiss вместе с Томми Ли, Эйсом Фрили и другими. Мы все уладили – много воды утекло с тех пор. Оглядываясь назад, я понимаю, почему так себя вел: я тогда был высокомерен. А когда ты высокомерен, то неважно, что ты за человек, если ты не фанат чьей-то группы. И это кажется достаточной причиной, чтобы вести себя как придурок.

Мы репетировали каждый день, писали новые песни и каждый вечер устраивали вечеринки. Как я уже говорил, героин было так легко достать, что я даже не отслеживал, как часто употребляю. Мне казалось, что я принимаю его исключительно в развлекательных целях, – он не должен был стать центром моей вселенной.

Впервые я осознал, что у меня проблемы, когда не смог достать дозу. Я не придавал этому большого значения – блаженно невежество. В тот самый день, когда меня впервые настигли последствия употребления, мы с Иззи как раз решили поехать в Тихуану с Робертом Джоном, фотографом и нашим хорошим другом, который снимал нас с самого первого дня и стал нашим официальным гастрольным фотографом вплоть до 1993 года.

В общем, экскурсия прошла отлично: мы выпили несколько бутылок текилы, бродили по улицам и наблюдали, как пьяных американцев в каждом замызганном баре и борделе обдирают шлюхи. День клонился к вечеру, и мне казалось, что я просто устал, напился и немного простыл. Я и понятия не имел, что на самом деле происходит в организме. Помню, когда мы вернулись в Лос-Анджелес, я сразу же потерял сознание. Поздно вечером я проснулся и решил, что приболел, а пара стаканов виски в «Барни Бинери» меня вылечат. Я отправился туда около десяти вечера, и после первой же пары рюмок мне стало только хуже. Вернулся в квартиру и сгруппировался, как при воздушном налете: сел на колени, зажал голову ногами, а руками ее накрыл. Тогда мне было не найти позы удобнее. Я хорошо помню тот вечер, потому что ко мне неожиданно зашел Марк Кантер. Он был настолько далек от наркотиков, насколько это вообще возможно. Марк с любопытством меня разглядывал.

– Плохо выглядишь, – заметил он. – Ты в порядке вообще?

– Ага, да, все в порядке, – ответил я. – У меня грипп.

На самом деле началась ломка оттого, что я провел без героина всего день.

Мне было трудно признаться в этом самому себе. В ту ночь, лежа в одиночестве в своей постели и обливаясь потом, я все еще не желал воспринимать свое состояние всерьез и убедил себя, что это самый страшный грипп в моей жизни.

Думаю, потом я более-менее снизил количество наркотиков, но с наклонной дорожки не пытался свернуть до тех пор, пока мне не пришлось признать, что у меня зависимость, – благодаря твердой руке закона. Как-то вечером мы с Денни бродили по округе в поисках наркотиков, и нам удалось кое-что урвать, но этого оказалось мало – на один зуб. Мы отнесли свою добычу к моему другу Рону Шнайдеру (это мой басист из Tidus Sloan), ширнулись, потусовались и послушали с Роном Iron Maiden, а около четырех утра ушли домой. Мы ехали по Ла-Сьенега, когда позади нас замигали сине-красные огни. Когда мы притормозили и остановились, то оказались буквально перед домом, на расстоянии плевка от нашей двери.

Двое копов явно выполняли ночную или месячную норму, потому что мы не превышали скорость и вообще не делали ничего подозрительного. У нас не было наркотиков, вот только Денни забыл, что у него в нагрудном кармане рубашки лежит шприц, и копы получили карт-бланш. Они начали с того, что посветили нам фонариками в глаза.

– Вы принимали сегодня какие-нибудь наркотики, сэр? – спросил меня один из них.

– Нет, – ответил я, щурясь на него сквозь спадающие на лицо волосы.

– Вы в этом уверены? А похоже, что принимали. У вас зрачки не двигаются.

– Конечно, вы ведь мне фонарем светите в глаза, – заметил я.

У них ничего на нас не было, но они конфисковали у Денни машину и арестовали за хранение личных вещей. На меня тоже надели наручники, но не сказали, по какому обвинению. И все это произошло в трех метрах от нашей входной двери.

Нас с Денни копы запихнули на заднее сиденье патрульной машины и продолжили свою сомнительную миссию по задержанию всех длинноволосых «бродяг», которые попадались им на пути в участок. Меньше чем через пару километров они еще подобрали Майка Левайна, басиста из группы Triumph, который вышел из супермаркета с пивом под мышкой и направлялся к своей машине. Обвинили его в том, что он собирается пить за рулем. Его подсадили к нам на заднее сиденье, и мы поехали дальше. Чуть дальше, на бульваре Санта-Моника, они арестовали девушку за «распитие в общественном месте», буквально в трех кварталах от полицейского участка. Девушка даже не выглядела пьяной – она просто шла по улице. Поскольку в машине больше не было места, один из полицейских решил отвести ее в участок пешком.

Всех задержанных мужского пола посадили в один обезьянник, где мы провели несколько часов. Майка Ливайна выпустили под залог, а Денни отпустили, когда решили, что он просидел достаточно. Его прижали за то, что у него в кармане был шприц, – назначили дату суда и все такое. Остался только я, и так как я знал, что ничего не совершил, то решил, что меня выпустят в любой момент. Уже наступила суббота, было около восьми утра, часы тянулись бесконечно, а я безуспешно пытался привлечь внимание охранников и узнать, почему меня до сих пор держат за решеткой.

Единственный ответ, который я получил, – это переселение из маленькой камеры в бóльшую с высокими потолками, резиновым половым покрытием, общим туалетом в углу, множеством других заключенных и нестерпимым запахом мочи. Я понятия не имел, что будет дальше. Кайф стал улетучиваться. До полного отката оставалось несколько часов. Через некоторое время нас погрузили в один из тех ужасных черно-белых переделанных школьных автобусов с решетками на окнах. Мне надели кандалы и наручники и пристегнули к парню, сидящему впереди. Я не понимал, почему меня все еще держат, зато осознал, что мы едем в окружную тюрьму, поэтому немедленно начал обгрызать черный лак с ногтей. Ни за что на свете, черт побери, я не поеду в округ с накрашенными ногтями.

Мы ехали туда несколько часов, потому что автобус останавливался у нескольких тюрем и подбирал новых пассажиров, – а мне тем временем становилось все хуже. На каждой остановке нас сажали в камеру, и мы ждали, пока обработают новичков. Сама окружная тюрьма находилась километрах в тридцати от города, но дорога туда со всеми остановками и волокитой заняла целый день. Мы объехали около шести тюрем и к вечеру наконец добрались до места назначения. Процесс регистрации тоже казался бесконечным: у меня забрали вещи и держали в нескольких камерах по очереди с другими новыми заключенными, пока мне не оформили все бумаги.

Это был самый скучный бюрократический процесс, который у меня только был в жизни, и тот факт, что меня ломало, вообще ситуацию не скрашивал. До того дня я лишь как-то абстрактно подозревал, что у меня зависимость. Я слышал рассказы о ломке, но даже после того приступа после дня в Тихуане относился к ней все с той же беззаботной бравадой, с какой начал принимать наркотики. Столкнувшись с реальностью наркозависимости, я решил, что лучший способ избежать боли – всегда знать, где достать дозу. В Голливуде проблем с этим не было. А вот оказаться взаперти в окружной тюрьме на несколько дней без доступа к героину – это уже серьезно. Наступает принудительная детоксикация, причем в худшей обстановке, какую только можно придумать.

Меня поместили в одну из больших старомодных камер с несколькими рядами коек, где я изнемогал от тошноты и усталости. Точно не знаю, сколько там пробыл. Думаю, около трех дней, а потом меня вдруг выпустили – снова без объяснения причин, – и мне пришлось пройти все те же процедуры, что и на входе, только в обратном порядке. Аксель внес залог и попросил Денни меня забрать, но я об этом еще не знал, а проходил невыносимо долгий процесс выхода: стоял в тюремном комбинезоне в длинной очереди, сидел в нескольких камерах, потея и кашляя, хныча и ерзая, от меня ужасно пахло, и я выглядел и чувствовал себя чертовски несчастным. Когда мне выдали одежду и личные вещи, я наконец узнал, почему в тюрьме: меня притащили сюда за неоплаченный штраф шестилетней давности – переход улицы в неположенном месте. Так как я не явился в суд и не оплатил штраф, на меня выписали ордер. Подумать только: из всего, что я совершил, меня посадили в тюрьму за переход улицы в неположенном месте. Ну, по крайней мере, свой срок я отсидел и долг обществу за этот проступок отдал.

Я шатался у ворот тюрьмы, около часа жевал сигареты и недоумевал, кто мог внести за меня залог, пока вдруг не появился Денни. Мы сразу поехали на Мелроуз и Вестерн за дозой. Когда я вернулся в квартиру, Аксель спал, Стивен и Иззи тоже, а Даффа не было дома. Я накурился, принял душ, а когда парни проснулись, то понял, что они даже не заметили моего продолжительного отсутствия. Я, конечно, не ожидал ничего особенного, но уж могли бы хоть радость изобразить. Когда позднее я узнал, что это Аксель собрал денег на залог, я был по-настоящему тронут. Это очень крутой поступок.

Несмотря на свой образ жизни и нетрадиционный выбор приоритетов, в этой квартире мы сделали много полезного. Например, написали акустическую версию песни You’re Crazy, которая стала электрической в альбоме Appetite, а в своем оригинальном звучании вошла в запись Lies. Над ней мы работали в студии Дина Чемберлена. Придали ей остроты, ускорив примерно на двадцать ударов в минуту по сравнению с первоначальной версией. Мы с Акселем и Иззи классно проводили в этой квартире время. Как бы там ни было, наш рост, как коллективный, так и индивидуальный, серьезно замедлился, и поиск менеджера стал очень важен: из квартиры нас выселили, а двое из нас превратились в наркоманов, ширявшихся на полную ставку.

Том Зутаут познакомил нас с Арнольдом Стифелем, менеджером, чьими самыми крупными клиентами в то время были Род Стюарт (с ним, как я полагаю, он до сих пор работает) и актер Мэтью Бродерик, который вот-вот должен был стать звездой после выхода фильма «Феррис Бьюллер берет выходной». На нас это не произвело никакого впечатления. После нескольких замечательных встреч с Арнольдом и его партнерами мы каким-то образом оказались в самом удобном положении, какое только можно представить: они не стали сразу подписывать с нами контракт, зато согласились поселить нас в доме, пока мы не найдем продюсера и не запишем альбом. Тогда они решат, хотят ли стать нашими менеджерами. Понятия не имею, на что пришлось пойти Тому, чтобы так получилось, но это было идеальным временным решением: они буквально дали нам «развиваться» за их счет.

К тому времени мне стало жаль Тома. Мы были саморазрушающейся мутацией группы, в которую он поверил, а мы отплатили ему тем, что даже не собирались брать себя в руки. Нам казалось забавным, что ни один из продюсеров или менеджеров не подходит для работы с нами, но Том прекрасно понимал, что мы медленно, но верно движемся к пропасти полного отсутствия интереса к нам со стороны индустрии, – я уверен, он был в панике и через пару лет потерял бы работу, если бы не справился с задачей.

Единственным положительным моментом для него как работника музыкальной индустрии во всей этой неразберихе было то, что, когда он нашел нас и подписал с нами контракт, у нас было несколько хороших песен, а с тех пор мы написали еще несколько песен даже получше. Может, у Тома был какой-то секретный способ, помогавший ему сохранять хладнокровие, а может, он знал, что нам нужно это время, и делал все возможное, чтобы оно у нас было, потому что в конце концов мы выдали хороший материал. Он никогда не заявлял о таком намерении, но я уверен, что именно на это он надеялся. Наша группа заняла у него столько времени, начиная с момента, когда мы подписали контракт, и до долгожданного выхода первого альбома, с которым мы поехали на гастроли, что его это, должно быть, сводило с ума. Что бы он ни предпринимал, ничто не могло заставить нас собраться или хоть как-то ускорить процесс, – все попытки с треском проваливались. Общий настрой группы и наша внеклассная деятельность тянули нас в направлении, противоположном успеху.

От отчаяния Том все же затащил нас в студию «Саунд Сити» к Мэнни Чарлтону, гитаристу Nazareth на Уитсетте и Мурпарке в долине. Там мы работали над демо-версиями песни November Rain, которая в оригинале длилась восемнадцать минут, так что не стоит и говорить, что нам нужно было сесть и как следует ее переделать. Еще мы работали над Don’t Cry и почти всеми остальными песнями, которые вошли в альбом Appetite, за исключением Sweet Child o’ Mine, потому что тогда мы ее еще не написали. В любом случае день прошел отлично: мы тусовались в студии и записывали всю музыку вживую в большом классном помещении. К сожалению, Мэнни чувствовал себя не в своей тарелке. Демо-версии звучали великолепно, но на этом все: мы просто сделали несколько хороших демо-записей, не больше. Мы достаточно знали о себе, чтобы понять, что это не то, что нужно.

Вскоре после этого мы переехали в Стифель-хаус, как мы его называли, – новенький дом в закрытом поселке под названием Лафлин-парк, расположенном в Гриффит-парке неподалеку от Обсерватории, Греческого театра и лос-анджелесского зоопарка. Находился он в Восточном Голливуде, в двадцати минутах езды от того места, где мы жили до этого. Кажется, что это не так уж и далеко, только тогда ни у кого из нас не было машины, и это был самый асоциальный период в нашей жизни.

Мы застряли где-то в лесу в новом доме нового жилого комплекса. Наверху было две спальни – одну занял Аксель, одну Стивен, а мы с Иззи жили в спальне внизу… в общем, разделились «по интересам». Там мы провели месяца четыре или пять и за это время даже не купили мебели. У нас были кровати, один стол и пара стульев на весь дом. Акселю каким-то образом удалось раздобыть где-то нормальную кровать, лампу и комод: его комната превратилась в уютно устроенный оазис, охраняемый висячим замком, а остальные комнаты оставались почти пустые. Освещение было столь же скудным: в нашей с Иззи комнате горела только одна лампа, в столовой – верхний свет, а в гостиной, над лестницей и в коридорах не было ни одной лампочки. Все время, пока мы там жили, дом выглядел так, будто мы там временно и скоро переедем.

У нас был камин, а так как мы даже не удосужились купить лампы, то после захода солнца разжигали огонь и обычно ограничивались гостиной или кухней, где также имелся верхний свет. Мы оказались совершенно не в своей стихии: впервые предметы домашнего обихода нельзя было просто так взять на улице на чужих помойках. Преимущество этого места заключалось в том, что мы жили в полупустом отдаленном районе, так что когда нам не хотелось играть на акустических гитарах, мы всю ночь могли греметь на электрических. И если бы у нас были тренировочные усилители, мы, вероятно, так и сделали бы.

Наркоманский образ жизни в то время довлел над нами и всем, чем мы тогда занимались. Как только он стал проявлять признаки неэффективности, мы увидели свет в конце туннеля… нравилось нам это или нет. Нам всем было очевидно, что свободные и беззаботные дни, которыми мы наслаждались в Западном Голливуде, прошли: у нас кончились деньги, большая часть уличных запасов наркоты истощилась, а из-за переезда мы оказались во власти единственного наркодилера, который согласился туда ездить. Это было не так уж весело: совсем недавно мы так развлекались, а теперь от этого же страдали. К сожалению, мы уже оказались не в той фазе, чтобы просто взять и завязать и навсегда забыть об этом. Нам приходилось быть добросовестными и экономными, когда нужно было поприжаться.

Если нам удавалось достать дозу, мы с Иззи писали много музыки, потому что тогда героин служил нам отличным катализатором. Я считал его самым крутым из всех наркотиков, он примирял меня с чем угодно: от него улетучивались все мои ограничения и неуверенность. Под кайфом я был спокоен и уверен в себе, поэтому мне было легко работать с людьми. Как только мы с Иззи ловили кайф, то начинали вместе играть и одну за другой выдавать разные идеи, обмениваться риффами и аккордами. Из этого всегда что-то получалось, причем так естественно, что нам это казалось настоящим вдохновением.

У меня есть привычка садиться с гитарой и придумывать трудные риффы, такие сложные варианты исполнения простых мелодий. Так я начинаю играть или нахожу что-то интересное – мне не нравится просто повторять гаммы. Я до сих пор так занимаюсь: вместо того чтобы выполнять очевидные «упражнения», я изобретаю свои собственные, которые одновременно помогают мне расслабить пальцы и настроить слух, потому что если упражнения звучат недостаточно хорошо, то незачем вообще ими заниматься.

Именно так я и упражнялся как-то вечером, когда рядом со мной на пол приземлился Иззи.

– Эй, это что? – спросил он.

– Не знаю, – ответил я. – Просто дурака валяю.

– Ну-ка, продолжай.

Он сочинил несколько аккордов, и поскольку Дафф тоже был там, то придумал басовую линию, а Стивен наметил ударную партию. Через час мое маленькое упражнение на гитаре превратилось в нечто иное.

Аксель в тот вечер не выходил из своей комнаты, но участвовал в творческом процессе не меньше нашего: он сидел у себя и слушал все, что мы играем, и к следующему вечеру уже написал готовый текст. Стихи посвящены его девушке и тогда еще будущей первой жене Эрин Эверли, дочери Дона Эверли, который выступал в дуэте с братом.

Мы нашли репетиционную студию в Бербанке под названием «Бербанк Студио», которая представляла собой обычный большой склад, принадлежащий старой азиатской паре, и там мы начали серьезно работать над подготовкой к альбому Appetite, переделывая уже записанные песни. На следующей репетиции мы превратили новую песню в законченное произведение: написали бридж, добавили гитарное соло, и так она стала Sweet Child o’ Mine.

Все это было прекрасно, но нас по-прежнему никто не продюсировал. Тому пришла в голову идея обратиться к Спенсеру Профферу, работавшему с Тиной Тернер, Quiet Riot и W.A.S.P., которые раньше нравились Акселю, поэтому мы решили попробовать. Мы привезли инструменты в «Паша Студио», где тогда обитал Спенсер, и договорились в качестве пробы поработать с ним над песней Sweet Child. Спенсер был отличным парнем. Это он предложил сделать какой-нибудь резкий переход перед концовкой песни. И он был прав… но мы понятия не имели, что хотим там сделать. Все расселись вокруг пульта, слушали и слушали песню на повторе без единой идеи.

«Where do we go?» (Куда нам идти – примеч. пер.) – спросил Аксель, скорее у самого себя, чем у нас. – «Where do we go now? (Куда нам теперь идти – примеч. пер.) Where do we go?»

– О, – воскликнул Спенсер, приглушая музыку. – Почему бы тебе не попробовать это напеть?

Так мы придумали тот самый резкий переход.

Мы доделали демо-версию Sweet Child и поработали со Спенсером над демо-записями примерно половины песен, которые войдут в Appetite, но к концу этого процесса по-прежнему не были уверены в том, что он подходящий для нас продюсер, поэтому продолжили поиски.

Пока дела шли не очень хорошо, и я уверен, что Том уже работал на пределе своих возможностей, но в самый критический момент мы все-таки нашли менеджера. Формально нами должны были управлять «Стифель и компания», в чьем доме мы жили, но так как ни мы, ни Том никак с ними не взаимодействовали, то продолжали встречаться с потенциальными менеджерами. Первым, кто, по ощущениям, оказался на своем месте, был Алан Нивен – парень, который с самого начала знал, во что ввязывается.

Мы с Иззи встретились с Аланом в баре, и я едва разлеплял глаза, сидя там на табуретке, но это его, похоже, вообще не беспокоило. Неуемная энергия группы сразу придала ему сил, и он был готов помочь нам преодолеть препятствия, которые мешали записать альбом, отправиться на гастроли и стать профессионалами. Я замучился поисками, и, как уже упоминал, у меня была паранойя относительно всех, кто входит в наш тесный круг. А вот Алана, обаятельного эпатажного новозеландца, который сразу же привязался к Иззи и знал, что мы стоим вложенных усилий, я уважал еще до встречи с ним. Он был архитектором контракта Sex Pistols с компанией EMI, так что я знал: он хорошо делает свое дело. Алан не пытался навязать нам свою волю в творчестве – он предоставил музыку нам, – а просто занимался тем, что у него получается лучше всего: маркетингом и менеджментом. Это его сильные стороны.

Мы все познакомились с Аланом, когда еще работали со Спенсером в «Паша Студио». Он прослушал наши демо-записи и решил, что нужно взять эти версии, добавить запись живого выступления в зале и выпустить все вместе в виде EP с живой музыкой. Он считал, что нам необходимо запустить какой-то продукт, пока вокруг нас не улеглась шумиха в музыкальной индустрии. Таким образом мы подогреем к себе интерес на время записи полноформатного альбома.

Мы решили выпустить EP под своим собственным лейблом и настояли на том, чтобы его финансировала компания «Геффен». Тогда всем будет казаться, что это EP с «живой музыкой», записанной на «инди-лейбле», но на самом деле все это будет не так. Мы назвали лейбл Uzi Suicide, а саму запись – Live Like a Suicide. Это были нетронутые демо-записи четырех песен, которые мы играли с самой первой репетиции: Mama Kin группы Aerosmith, Nice Boys группы Rose Tattoo и две наши собственные – Move to the City и Reckless Life. Они, конечно, сырые, но если вы спросите меня, я отвечу, что они по-прежнему звучат чертовски круто.

Выступление в «Трубадуре», ок. 1986

Теперь у нас есть менеджер, половинка альбома с «живой» музыкой, и Зутаут просто счастлив. Он был уверен, что EP привлечет подходящих продюсеров. И он действительно привлек к нам внимание. Помню, как мы с Даффом выходили из дома Алана в Редондо-бич и слушали песню Move to the City на радио KNEC, крупной радиостанции с Лонг-бич, где крутили хэви-метал. EP служил четким показателем нашей эстетики, не говоря уже о нашем образе жизни, и, как и всегда, найти единомышленников было непросто. У нас состоялось несколько бестолковых встреч, пока нужный человек наконец нашелся.

Мы пришли к соглашению, что несколько концертов помогут нам держаться на виду и не сбавлять обороты. Я, например, знал про себя, что, когда на горизонте нет никаких рабочих обязательств, с большой вероятностью я каждый день буду расценивать как выходной. Мы снова поехали в Сан-Франциско и играли на разогреве у Jetboy в клубе «Стоун», а затем открывали два концерта Теда Ньюджента подряд, уже в Гражданском центре Санта-Моники.

Мы тогда еще официально жили в доме Стифеля, а как только выбрали Алана на должность менеджера, начали освобождать его и ждать момента, чтобы сообщить хозяину плохие новости. Аксель снова переехал к Эрин, где жил Стивен – я не знаю, а Дафф был там же, где и всегда, так что мы с Иззи остались жить вдвоем и наслаждались комфортабельным убожеством своей спальни на первом этаже. Дом напоминал цыганский табор. Наш друг Денни тоже часто ночевал у нас в скудно обставленных комнатах.

Найти наркотики в Лос-Анджелесе внезапно стало сложно, так что мы с Денни постоянно рыскали по улицам в поисках дозы. В один из вечеров нам повезло – удалось достать приличное количество наркоты. Мы очень обрадовались. Вернулись домой и спрятали добычу в мою зажигалку в форме пистолета. А ее мы спрятали у меня в ящике, потому что на следующее утро нам нужно было уезжать в Сан-Франциско. Я не видел причин брать что-то с собой, потому что в Сан-Франциско всегда можно было без проблем достать первоклассного белого китайца (альфа-метилфентанил – примеч. пер.).

Все вещи мы сложили в фургон, который взяли напрокат. Мы с Денни и Иззи поехали туда на машине Денни. Добравшись, мы с Иззи сразу пошли к кому-то домой, где планировали закинуться. До начала концерта дилер так и не пришел, поэтому пришлось выступать без дозы. Все прошло как в тумане, потому что единственное, о чем я мог думать, – как получить дозу после концерта. Остальные ребята и Денни собрали вещи и отправились в Лос-Анджелес, а мы с Иззи решили остаться и поехать обратно на машине Денни, потому что очень хотели закинуться. Мы вернулись в квартиру и стали ждать, когда придет этот говнюк. Мы ждали… ждали… ждали… и ничего не произошло. Нас уже начинало потряхивать, а когда наконец явился дилер, у него с собой оказалось полное дерьмо – совершенно бесполезное. Мы с Иззи переглянулись и поняли, что чертовски далеко от дома, а времени до того, как мы с ним превратимся в тыквы, не так много.

На следующее утро мы отправились в путь, зная, что хотя бы дома осталось много наркоты. Все было хорошо, мы отлично проводили время в дороге… пока не кончился бензин. Целый час потеряли на то, чтобы поймать машину, доехать до заправки и обратно. Как только мы снова двинулись в путь, нетерпеливо выжимая газ, потому что у нас уже припекало, – спустило колесо. Менять колесо и так-то не очень весело, а когда твои внутренние часы отсчитывают секунды до того, как ты откинешь копыта, это еще то удовольствие.

Вечером мы наконец добрались до дома, радостные от того, что теперь-то у нас все будет в порядке. У наркоманов, которые вот-вот вместе закинутся, возникает чувство товарищества, и когда мы с Иззи входили в дом, то словно были самыми близкими друзьями на свете, как дети, которые, держась за руки, переживают самые замечательные в жизни приключения. Мы вошли ко мне в комнату, я открыл ящик и понял, что все пропало.

Тогда я позвонил Денни.

– Привет, – говорю. – Слушай, я разве не положил дозу в зажигалку?

– Ну да, – ответил он невинно.

– Она исчезла.

– Быть не может.

– Не могу найти.

– Вот отстой.

– Приезжай и помогай искать!

Мы с Иззи и Денни принялись громить спальню, а с ней и весь дом. Я точно знал, что положил все туда, а еще я знал, что Денни единственный, кто знал об этом, поэтому уже готов был начать в нем сомневаться.

– Чувак, знаешь, что? – сказал Денни, когда мы перерыли все возможные тайники. – Он покачал головой. – Я ее спрятал. Я спрятал ее, когда был под кайфом. Не могу вспомнить, куда… дай подумать.

Денни думал долго и упорно и вспомнил несколько нычек, где мы еще не смотрели, но все оказалось бесполезно. Потом он ушел домой, а перед нами с Иззи встала непосильная задача связаться с Сэмми, нашим персидским дилером – причем единственным в то время. Ничего не получалось: мы звонили ему каждые десять минут, но он ни разу не взял трубку и не перезвонил.

На следующее утро пришла Дези, подружка Иззи, и поняла, что ситуация плачевная: мы с Иззи не спали всю ночь, весь прошлый день ехали из Сан-Франциско, потом весь день звонили дилеру, а через несколько часов нам нужно выступать на разогреве у Теда Ньюджента. Нас трясло, и ничего не помогало, звонить было больше некому, мы были совсем разбиты. Ломка уже ощущалась довольно сильно. Мы походили на вампиров из фильма «Блакула», катались по полу в исступлении и каждые пять минут ходили в туалет блевать.

Концерт с Тедом Ньюджентом уже в полвосьмого в Санта-Монике. Сэмми не перезванивал, а нам нужно было придумать, чего в себя закинуть – хоть чего-нибудь, – лишь бы немного походить на людей и выступить на сцене. Тогда мы были не в состоянии доехать до площадки, не говоря уже о том, чтобы выступать. В отчаянии Дези позвонила своей подруге Мелиссе, которая жила в Голливуде, в старой квартире Иззи. Она пересеклась с Сэмми и собиралась скоро с ним встретиться.

Этого оказалось достаточно, чтобы мы нашли в себе силы туда доехать. Там мы стали ждать, когда вернется Мелисса с нашими наркотиками. Мы еще не решили одну проблему, а между тем уже было пять часов вечера, а до концерта целый час езды. Наконец она вернулась, мы с Иззи получили наркоту, вмазались, и какое же это было облегчение, черт побери! Мы наконец могли нормально существовать. У нас едва хватило времени, чтобы доехать до ребят, которые нас уже ждали, и впервые выступить на большой площадке, где был аншлаг, перед тремя тысячами зрителей.

Мы неслись во весь опор. У нас не было ни бейджей артистов, ни пропусков на парковку, а после той бессонной ночи мы напоминали уличных бродяг. Дези стала парковаться, а мы перелезли через забор за неимением лучшего плана. В процессе я зацепился цепочкой, и с джинсов слетела пуговица, так что весь вечер мне пришлось проверять, не расстегнулась ли у меня напрочь ширинка и не болтаю ли я перед всеми хозяйством, потому что белья никогда не носил.

Мы с Иззи каким-то образом попали в зону погрузки и добрались до закулисья, а когда направились по коридору к сцене, я увидел Джина Симмонса. Он стоял в другом конце коридора и взглядом своим выражал предчувствие неприятностей – это у него получается очень хорошо. Я понятия не имел, откуда он там взялся, но эта сцена придала еще большей сюрреалистичности последним суткам. Мы с Иззи дошли до гримерки меньше чем за десять минут. Ребята сначала на нас злились, но потом испытали облегчение. Катастрофа предотвращена… мы взглянули на себя в зеркало и отправились на сцену.

Там мы впервые вживую исполнили Sweet Child o’ Mine. Я тогда еще не настолько освоил свой фирменный рифф, чтобы исполнять его свободно, но все получилось, и в целом группа сыграла очень хорошо. Весь концерт прошел здорово, и на нас пришли посмотреть многие из друзей: Ивонна, Марк Кантер и еще несколько моих «нормальных» друзей. Еще лучше было то, что, как только мы скрылись со сцены, Сэмми перезвонил Иззи и сообщил, что встретит нас в доме Стифеля. Ивонна пришла с друзьями за кулисы, мы с ней снова были вместе, и инцидент с интервенцией родителей был забыт. Она не представляла, какие у меня на самом деле отношения с наркотиками, а я не видел необходимости рассказывать ей об этом.

Ивонна снова была моей девушкой и пришла меня поддержать на первом выступлении такого масштаба. В общем, позволяла мне делать свое дело. Конечно, вечером ей хотелось отпраздновать выступление, а это оказалось проблемой. Я не мог дождаться, когда уйду оттуда, вернусь домой и займусь наркотиками, но не хотел, чтобы она об этом знала. Я попытался объяснить, что позвоню, когда мы доедем до дома и положим инструменты, но она на это не купилась – они с друзьями собирались поехать к нам.

Мы с Иззи и Денни не могли придумать лучшего способа отпраздновать концерт, кроме как ширнуться, поэтому помчались в Гриффит-парк. Был ранний вечер, и еще даже не стемнело, так что когда мы ехали по Фэрфаксу и остановились на светофоре на Фаунтине, то смогли разглядеть в очереди машин тачку нашего дилера Сэмми. Это еще сильнее улучшило нам настроение, а поездку Сэмми по городу сократило вдвое. В тот момент мне захотелось принять их в доме до приезда Ивонны.

Мы рассчитались с Сэмми, помчались к дому и вбежали внутрь подобно лунатикам: Иззи нырнул в нашу комнату и захлопнул дверь, а я заперся в ванной Стивена, освещенной красной лампочкой, которую он там вкрутил. Так вот, сижу я там, пытаюсь нормально затянуть руку, трясусь, дрожу и пыхчу на нервяке, и все это при неестественном красном освещении, как вдруг раздается стук в дверь.

– Милый, – зовет Ивонна. – Ты там?

– Да-да, я здесь, – говорю. – Ага. Но я собираюсь принять душ. Я весь вспотел на концерте. – Тут я включаю воду.

– Милый, пусти меня, – говорит она.

– Я в душе, – отвечаю. – Сейчас выйду.

Я закончил свои дела, сполоснулся и вышел. Я почти уверен, что она все знала. Ивонна не захотела оставаться у нас в доме – не представляю почему, – так что я согласился поехать к ней. И в тот вечер я решил: да черт с ним, возьму и брошу. Я принял дозу в начале вечера, так что эффект прошел около часа ночи, а следующие несколько дней я пролежал в постели Ивонны с жуткой ломкой. Это не последний раз, когда я так делал, перед тем как мы записали Appetite, но я ни разу не говорил ей, что со мной. Я прикидывался, что у меня просто грипп, и скрывал, как ужасно себя чувствую на самом деле. Ивонна постоянно чем-то занималась: она ездила на учебу, – поэтому в основном я просто лежал в одиночестве в этом аду. По правде говоря, она так радовалась тому, что я дома, когда она уходит, и дома, когда она приходит, что как будто не замечала того, что я превращаюсь в свою собственную тень и все время лежу.

В тот раз я просидел в жесткой завязке у Ивонны целую неделю, и, несмотря на то что из-за этого будущий концерт могло ждать полное фиаско, об этом никто не знал – к счастью или нет. Все в группе испытали душевный подъем от этого концерта. Я жалею только о том, что не познакомился в тот вечер с Тедом Ньюджентом, потому что он оказал на меня огромное влияние в юности.

В конце концов Денни признался нам с Иззи, что употребил весь героин, который я припрятал в зажигалке, и я его за это так и не простил. Это был жестокий поступок, чуть не погубивший нас с Иззи и не сломавший нам отношения с коллегами по группе. Если бы что-то пошло не так, это привело бы нас к неописуемому профессиональному фиаско в очень важный для нас период. Но в том-то и дело: героин – сам дьявол. Он настолько заманчив и соблазнителен, что любого превратит в бесчестного вероломного демона. Быть наркоманом сродни тому, как мы представляем себе вампиров: сначала у этого образа жизни какая-то таинственная, соблазнительная аура, а затем ты превращаешься в голодное животное, готовое выпить крови любой ценой. Этот невыносимый голод сначала заводит, а затем полностью тебя поглощает. Начинается с того, что ты пробуешь то тут, то там, а потом сам не замечаешь, как начинаешь употреблять регулярно. Тебе может показаться, что это твой выбор, но это не так – скоро тебе придется постоянно искать дозу. И ты попадаешь в порочный круг еще до того, как осознаешь, что стал очередной цифрой в общей статистике.

Кажется, мы так и не сообщили Стифелю официально, что не собираемся подписывать с ним контракт, и это очень похоже на Guns. Мы просто съехали из его дома, оставив за собой целое море мусора и имущественного ущерба, с которым пришлось разбираться Тому Зутауту. Нашим менеджером стал Алан, и на этом все.

Выпуск EP Live Like a Suicide позволил нам получить кое-какой аванс, поэтому Иззи и Стивен сняли небольшую квартиру к югу от Сансета, прямо возле супермаркета «Рок-н-ролл у Ральфа» в Западном Голливуде, где все местные музыканты покупали пиво и всякую еду. Дафф жил там же, где и всегда, с Катериной, а Аксель – у Эрин. Я был единственным бродячим членом группы, спал у Ивонны и других девчонок или падал прямо там, где меня заставала ночь.

В тот период с нами тусовалось много стриптизерш. Все, что я могу сказать, – да благословит их всех Господь. Такие связи были у многих групп и до нас, и после. Стриптизерши, которые держатся вместе, сами практически становятся группой, и мы с ними поддерживали друг друга. Они были очень великодушны и то находили нас милашками, то темными таинственными музыкантами или просто потерянными малышами, о которых им хотелось заботиться, – а еще считали нас привлекательными. Возможно, они и сами чувствовали себя рядом с нами под защитой. Тот факт, что у них обычно была такая свободная сексуальная энергия, совершенно нас не смущал. В общем, они вполне подходили парням вроде меня.

У одной из них, Кристины, какое-то время я обитал. У нее была соседка по квартире, и каждую ночь я спал то с одной, то с другой или с обеими сразу – как получится. Эти девушки жили через улицу от Иззи и Стивена в многоквартирном доме, на Ла-Сьенега, где было полно стриптизерш. Можно сказать, я поживал там постоянно и считал это место своим домом, когда мы с группой переживали очередной период ожидания, не приносящий ничего, кроме неприятностей.

Мы со Стивенном и Иззи отлично веселились у Кристины: теперь, когда мы все вернулись в Голливуд, наркота стала доступнее, хотя ее было меньше, чем в прошлый раз нашего здесь пребывания. Правда, когда я завязал, то изо всех сил старался держаться от нее подальше. Помню, как-то вечером тусовался с Акселем и Иззи в доме стриптизерш и еле сдерживался, чтобы чего-нибудь не принять. В тот вечер у меня не было с собой денег: наркоты на улицах стало мало, но ее можно было найти, вот только люди не хотели делиться ей бесплатно. Я решил, что могу пойти тусоваться и просто ничего не принимать, но так не получалось – мне приходилось уходить оттуда. Вскоре после этого я снова взялся за старое – все было бесполезно.

Я принимал везде, где получится, и делал все, что только можно себе представить, и в какой-то момент я встретился с Дейвом Мастейном из Megadeth. Мы подружились. Он сидел на героине и крэке, а жил в том же районе, так что мы иногда вместе зависали и писали песни. Он был настоящим гребаным маньяком и гениально сочинял риффы. Мы вместе тусовались, курили крэк и придумывали чертовски крутые хэви-метал-риффы – ужасно темные и адски тяжелые. Иногда с нами играл Дейв Эллефсон – мы отлично ладили и вместе написали классный материал. Дело дошло до того, что в нашей подпитываемой наркотиками творческой обстановке мы стали всерьез рассматривать возможность того, чтобы я играл в Megadeth. В конце концов, Guns были в простое, а я достаточно упорот для того, чтобы рассматривать любые плохие решения. Дейв Мастейн по-прежнему один из самых гениальных музыкантов, с которыми я когда-либо играл, но в глубине души я знал, что не могу бросить Guns.

Еще одним нашим часто посещаемым местом был Адский дом – жуткая дыра, которая в то время воплощала наш коллективный разум. Он был как очевидный тест Роршаха для любого, кто рассматривал работу с нами и вообще что-то о нас знал. Адский дом создал Уэст Аркин, который снял его со своими друзьями-байкерами из клуба «Харли-Дэвидсон», приехавшими с Восточного побережья. Домом он был только теоретически.

Здание представляло собой ранчо с тремя спальнями, идущими от фасада до задней стены. Заднюю спальню занимали Рэд Эд и его девушка/жена. Их комната была закрыта для всех, потому что Эд был самым крупным байкером в резиденции, а его девушка была еще более грозной – с первого взгляда становилось понятно, что не стоит вставать на ее пути, – но при этом они оба были невозможно милыми. Никто никогда не пытался зайти к ним в комнату. Думаю, кроме них, там вообще никто не бывал. В спальне посередине жили другие байкеры – Пол и Дел Джеймс.

Их жилище было устроено как небольшая домашняя студия звукозаписи, а спальня Уэста располагалась в передней части дома и превратилась в такой свинарник, что туда вообще никто не хотел заходить – такой бардак, что ни встать, ни сесть. Все, что там можно было сделать, – это прилечь на кровать.

Я слышал, что в Адском доме даже имелся задний двор. Хотел бы я знать, как он выглядит. За все время, что я там провел, включая период моего проживания, я ни разу не проходил мимо кухни. Это была одна из зон, наряду с гостиной, где собирались гости и временные жильцы вроде меня, а грозных байкеров и их подружек не беспокоили. Посетителей пускали в гостиную, кухню и ту, другую комнату… Полагаю, ее можно назвать притоном. Еще там была кладовка, где Уэст часто вырубался. Какой бы хаос там ни царил, в доме действовал негласный закон, по которому никто не беспокоил законных жильцов, зато все общие зоны можно было громить, а все, что там находилось, – хоть ломать, хоть поджигать.

Представить себе не могу, кто решился сдать свою недвижимость этим ублюдкам, потому что она превратилась в коммунальный приют, выглядевший ужаснее любого места, которое я когда-либо видел в странах первого мира. Это был предпоследний дом в квартале. Вокруг стояли многоквартирные дома, а лужайка перед домом шла под уклон, таким образом казалось, что дом на холме. Он находился к югу от Сансета на Пуансеттии, и если дойти до конца квартала, то торчал там словно дом из фильма «Психо». Если там переночевать, то можно было усвоить несколько мудрых уроков, и самый важный заключается в том, что если где-нибудь там прилечь, то с вероятностью два к одному уйдешь ты оттуда с мандавошками. До сих пор не понимаю, почему копы не устраивали облаву на эту дыру каждый гребаный вечер. На лужайке всегда стояли машины и байки, повсюду валялся мусор, люди приходили и уходили, а музыка гремела всю ночь. В Адском доме было настолько шумно, что со стороны казалось, будто он вибрирует.

Одним из завсегдатаев Адского дома был Дел Джеймс, настоящий оксюморон: байкер в татуировках и все такое, но при этом писатель. В какой-то момент Дел подружился со всеми нами, но больше всего общался с Акселем. Аксель к нему по-настоящему привязался. Его привлек интеллект Дела и то, как он терпеливо выслушивал глубокие мыслеизлияния Акселя. Они написали вместе много текстов и, думаю, по-прежнему пишут. Дел создал сценарии к нескольким нашим клипам, а еще сочинил рассказ, вдохновивший Акселя на песню November Rain.

В тот период небольшого простоя из-за поисков продюсера мы слишком часто болтались в Адском доме, но я был единственным бродягой, который время от времени там жил. И в начале карьеры даже провел там несколько интервью. Я очень удивлялся тому, насколько журналисты потрясены тем, что в этом доме происходит. Мне это место совсем не казалось сумасшедшим.

Каждого из нас она наградила мандавошками.

Еще одним центром моей социальной жизни, помимо Адского дома и жилого дома со стриптизершами через улицу от Иззи и Стива, была компания барышень из «Седьмой вуали», стрип-клуба на Сансете, который по-прежнему работает и процветает. Мне нравилось ночевать с несколькими девчонками. Они там работали и снимали на всех квартиру на бульваре Голливуд, где мы по ночам напивались до бесчувствия. Одну из девушек в этой компании звали Кэмерон. В какой-то момент мы все с ней трахались, а Стивен даже какое-то время встречался, и каждого из нас она наградила мандавошками. Это было очень смешно. Мы даже стали называть ее Крэберон (от англ. crab «мандавошка» – примеч. пер.) прямо в лицо. Я не стал сразу ее обвинять и сначала засомневался. Может, я подцепил их в Адском доме или любом другом сомнительном месте, где я тогда ночевал, но это оказалось не так. У Крэберон была своя уютная квартирка в Западном Голливуде, и там я ночевал всего один раз, а ушел опять с мандавошками.

Еще одна стриптизерша, достойная упоминания, – Адриана Смит, девушка, с которой встречались Аксель и Стивен и которую Аксель навсегда увековечил на нашей дебютной пластинке. Но об этом чуть позже. Моя маленькая вселенная «Седьмой вуали» была великолепна: я появлялся около одиннадцати вечера, брал у девушек их чаевые, шел в винный магазин, запасался «Джимом Бимом» («Джеком Дэниелсом» для бедных) и устраивал им вечеринку, когда они возвращались с работы. Человеку без своего жилья трудно было бы представить себе место лучше: там было классно, беззаботно, куча горячих девчонок и можно было напиваться и делать что угодно и никто не читал моралей.

В глубине души я понимал, что к выбору продюсера мы не приближаемся, а движение по инерции нас разрушает. Я упарывался и пил, когда только мог, за очень небольшие деньги – и остальные ребята были не лучше. Я снова полагался на друзей, ночевал у них на диванах или шатался по ночным улицам – как в старые добрые времена, только хуже. Тогда это было весело, потому что мы с группой над чем-то работали. Теперь же нам казалось, что мы слишком дезорганизованы и испорчены, чтобы быть кем-то еще, кроме бродяг, что у нас уже и «получилось». В глубине души я знал, что нужно взять себя в руки, что в этой бездне меня надолго не хватит.

Примерно в это же время нашего дилера Сэмми арестовали. Это стало настоящим поворотным моментом. В тот день я был у Иззи и Стивена, а Дези, девушка Иззи, отправилась на встречу с Сэмми в одно из мест, где он обычно встречался с клиентами и клиенты появлялись словно из ниоткуда и забирали товар. Полицейские спланировали налет, и, когда Дези ушла и долго не возвращалась, мы забеспокоились. Через какое-то время нам позвонили из тюрьмы. Они замели всех клиентов Сэмми и собирались посадить и ее, а Сэмми должен был выйти еще не скоро. У нас снова произошло столкновение с реальностью: помню, как мы с Иззи отчаянно рыскали по улицам в поисках дозы. Это было ужасно. Кончилось тем, что я вернулся к Ивонне и ушел в завязку в третий раз. Я не спал несколько дней подряд и плохо себя чувствовал, а ее снова пытался убедить, что у меня грипп.

Тем временем Том Зутаут потихоньку приходил в отчаяние. Как-то раз он позвал нас в офис «Геффен», и мы подумали, что он хочет обсудить с нами новых кандидатов на роль продюсера. Вместо этого он рассадил нас у себя в кабинете и какое-то время молча на нас смотрел. Я клевал носом, чувствовал себя ужасно после своего «гриппа» у Ивонны, да и остальные ребята тоже выглядели не очень.

– Чем, черт побери, я могу вам помочь? – спросил Том. – Посмотрите на себя. Вы думаете, вы вообще можете записать альбом?! Вам, ребята, пора собраться! Сосредоточиться! Время идет!

Его слова так и повисли в воздухе и произвели на нас сильное впечатление, потому что медленно, но уверенно, не придавая этому большого значения и даже этого не осознавая, мы все-таки взяли себя в руки.

Алан Нивен и Том Зутаут отправляли всех продюсеров в город на встречу с нами, и, когда ситуация уже казалась безнадежной, один из них наконец нам подошел – это был Майк Клинк. Мы провели с ним одну сессию в студии и записали Shadow of Your Love, лучшую песню из концертной программы Hollywood Rose. Наша версия не попала в альбом, но в конце концов вошла в японский EP.

В любом случае, когда мы слушали то, что получилось, звучание показалось нам именно таким, каким должно было быть. Это были те же мы, только гораздо лучше. Клинку удалось уловить саму суть Guns N’ Roses. Наконец все системы запустились. Семь месяцев мы провели в подвешенном состоянии, почти не играя на сцене и периодически записываясь с продюсерами, которые нам не нравились. Казалось, прошла целая вечность, потому что при нашем образе жизни несколько месяцев простоя уничтожили бы любую неизвестную группу.

У Майка Клинка было все, что нужно. Он знал, как направить нашу энергию в продуктивное русло. Знал, как поймать наш звук, не теряя его остроты, и у него был тип личности, нужный для того, чтобы к каждому найти подход. Секрет Клинка оказался прост: он не пытался изменить наше звучание – он делал все возможное для того, чтобы запечатлеть его во всей красе. Удивительно, что никто до этого не додумался. Клинк работал с Heart и Jefferson Starship, но подкупил нас тот факт, что он также работал над альбомом Lights Out группы UFO. Мы все обожали эту пластинку, потому что на ней гитара Майкла Шенкера звучала необычно и просто потрясающе.

Я всегда думал, что продюсеры – это люди, у которых есть решения всех проблем других людей, но нет ответов на свои собственные вопросы. Они первыми говорят другим, что делать, как играть, как звучать – вот это вот все. У них часто как будто бы нет своей собственной личности, и потому их трудно уважать. Майк был не такой. Он был общительным, но при этом ненавязчивым, открытым, спокойным и очень наблюдательным. И он знал, кто он такой. Вместо того чтобы вносить различные предложения и делать вид, что лучше знает, как должно быть, он просто решил принять все, что есть. С самого начала мы его очень уважали.

Мы забронировали себе время в студии «Эс-Ай-Ар», и когда Майк оказался за пультом, то почувствовали свободу быть собой. На самой первой предварительной сессии мы начали писать песню, которая впоследствии станет You Could Be Mine. Еще на одной сессии начали работать над песней Perfect Crime, заготовку для которой принес Иззи. Мы не собирались писать новый материал, но ощущали себя настолько комфортно, что он получался сам.

Мы начали записывать демо-версии всех песен, которые рассматривали для первого альбома, и прошлись по ним с Майком примерно в той же манере, как и раньше, – с незначительными изменениями. Единственный творческий сдвиг, который произошел в тот период, был фактически одним из предложений Алана. В песне Welcome to the Jungle отрывок, где Аксель поет When you’re high, you never want to come down (Когда ты под кайфом, тебе оттуда уже не выбраться – примеч. пер.), изначально повторялся. Алан предложил убрать одно из повторений и оказался прав. Так песня стала еще напряженнее. Помимо этого изменения, остальные песни оказались запечатлены в том виде, как они получились с первого или второго раза. Это свидетельство того, как хорошо шла работа в студии и в каком отличном настроении мы там находились. Мы никогда не прислушивались к советам, кто бы их ни давал. А теперь нам самим захотелось прислушаться, и мы поняли, что это к лучшему. Алан тогда уже работал менеджером Great White. Еще он их продюсировал и был соавтором песен. Хорошо, что никто из нас тогда об этом не знал, потому что та сессия могла пройти не настолько хорошо, а песня Welcome to the Jungle могла бы стать совершенно другой. Лично меня степень вовлеченности Алана в творчество Great White никогда не беспокоила, а вот среди других участников группы это открытие произвело эффект снежного кома.

Я могу лишь догадываться, насколько обрадовался Том, что у Guns N’ Roses наконец появился настоящий менеджер и продюсер, с которым нам по-настоящему хотелось работать. На это ушла пара лет, но наша группа лунатиков, в будущем успехе которой Тому удалось убедить лейбл, все-таки встала на путь к успеху, который он им обещал.

Алан организовал нам запись в студии «Румбо» в Канога-парке, где Клинк любил работать, чтобы поработать над живым звуком. Канога-парк находился недалеко от того места, где вырос Стивен, в долине. Мне же она была какой-то чужой страной. Думаю, в этом и был весь смысл – они решили, что если держать нас подальше от Голливуда, то это заставит нас сосредоточиться на записи. Алан снял нам квартиру в Оуквудс, таком типичном полностью меблированном жилом комплексе, какие есть во всем мире. Еще он арендовал нам фургон для поездок. По какой-то причине – а по какой, ума не приложу, – меня назначили водителем.

Майк нанял нам, уличным крысам, в помощники настоящих профессионалов: Порки, известного гитарного техника, и Джейма-Оу, техника по ударным. Они работали над сотней записей и были супер-профи, а еще большими любителями вечеринок. Для нас они оказались бесценны.

Запись настоящего альбома в настоящей студии была для нас в новинку: до этого мы только записывали демо в разных студиях Лос-Анджелеса, некоторые из которых были эпическими. Над первыми версиями Don’t Cry и Welcome to the Jungle мы работали в «Холливуд Саунд», где Led Zeppelin записали свой второй альбом. Некоторые из наших сеансов стали эпическими в другом смысле, например, когда мы поспорили из-за оплаты с владельцем какой-то дерьмовой студии в Голливуде. Он был так пьян, что направил на нас пистолет.

– Вы мне заплатите, мать вашу, – произнес он, выпучив глаза. – Прямо сейчас!

– О, все верно, – ответили мы. – Да-да, мы были не правы… а ты прав. Мы уже собирались уходить.

Кто-то догадался забрать записи по пути на выход, и, к счастью, никто не пострадал.

Первый день записи мы начали с Out Ta Get Me, делая то же самое, что и всегда, только в совершенно новой обстановке: мы устроились в большой студии для записи живой музыки и стали играть в свое удовольствие. Когда я услышал запись, то понял, что у меня огромная проблема: гитара звучит дерьмово, когда звук проходит через нормальную деку в хорошей студии.

Пока я ширялся, я умудрился заложить в музыкальный ломбард все свои инструменты, включая гитару Les Paul Стива Хантера. Я убедил компанию «Маршалл» прислать мне несколько усилков, когда у нас еще была своя репетиционная студия в Бербанке, но, так как я за них не заплатил, их забрали. В принципе у меня не было ничего: три гитары, и все. Две из них были «Джексонами», причем одна изготовлена специально для меня: на ней была черная жар-птица с татуировкой Ширли, как у меня на теле. Звучала она дерьмово. Другая была прототипом Stratokaster с изогнутым верхом, который мне одолжили, а я не вернул. Это один из двух когда-либо созданных прототипов. Третья – красная «Би-Си Рич Уорлок». И ни одна из них не звучала достаточно хорошо в студийных мониторах.

Я был расстроен и сильно нервничал. Мы проделали такой большой путь, и я был твердо намерен идеально звучать в записи. Только не знал, как этого добиться, потому что денег было примерно ноль. Я пытался скрыть свои эмоции на сессиях, много пил и прыгал по студии, когда играл, – но знал, что мне необходимо как-то решить проблему и перезаписать свои партии. Другим ребятам это было не нужно – Иззи, Дафф и Стив так классно сыгрались с самого начала, что их музыке вообще не требовались улучшения.

Запись шла отлично, а вот жизнь в долине – не очень. Каждый вечер после окончания записи Том Зутаут, Аксель, Дафф и Майк отправлялись домой. Теоретически мы со Стивом и Иззи тоже должны были возвращаться в Оуквудс. Но мы так сильно перевозбуждались от работы, что нам хотелось пойти куда-нибудь, и мы быстро превратились в проблемных жителей Канога-парка. Мы решили, что где-то здесь должна быть ночная жизнь, и стали искать что-нибудь похожее на рок-клуб, паб или бар. Мы заваливались в заведения, которые оказывались то консервативными местными дискотеками, то барами с провинциальной кантри-музыкой, да и публикой такой же. Появление троицы неопрятных длинноволосых парней при обоих раскладах приводило к немедленному столкновению.

Алан тогда нанял нам в охранники парня по имени Льюис, чтобы он за нами присматривал. Льюис весил где-то от ста сорока до ста восьмидесяти кило и ездил на седане семидесятых годов, водительское кресло которого врезалось в заднее пассажирское, чтобы его вместить. Он был очень милым парнем из Хьюстона, и я любил его, правда, когда ему нужно было нас охранять, он обычно ел. У Льюиса была такая привычка – даже не знаю, как ему это удавалось, – заходить в заднюю дверь любого заведения, куда бы мы ни пошли, и получать на кухне огромную коробку еды на вынос. Ему давали большую картонную коробку, до краев забитую контейнерами со всей едой, какая только была у них в меню. Это был не какой-нибудь буррито или тако – Льюису давали полноценные блюда, причем каждого порции по четыре. Я такого никогда раньше не видел. Он нес добычу в машину, садился и ел.

Тем временем мы втроем находились внутри и то ввязывались в драки в баре, то чудом их избегали. По большей части нам удавалось отпугивать людей своей безбашенностью, но иногда это не помогало. К счастью, ни разу не было такого, чтобы нас вышвырнула на парковку толпа деревенщин, – если бы это произошло, мы бы прервали трапезу Льюиса.

Ночная жизнь в долине была настолько скучной, что однажды вечером по возвращении домой после отличного дня в студии и нескольких часов пьянства мы сделали единственное, что имело смысл: разгромили свою квартиру в стиле Кита Муна. Мы оторвали все, что не было прибито к стене гвоздями, а остальное раздолбали. Мы перевернули кровати, разбили тумбочки и оторвали кухонный гарнитур от стены. Мы разбили огромные раздвижные стеклянные двери, окна и все зеркала, стекла и тарелки. Мы разбили телевизор и шкаф, в котором тот стоял. Повсюду валялись осколки. Я проснулся на диване, тоже разломанном, с ужасным похмельем, и, щурясь, осмотрел комнату.

– Твою мать, – пробормотал я себе под нос.

Как только мы с сообщниками проснулись настолько, чтобы мочь разговаривать, то договорились соврать: мол, кто-то вломился в дом, пока нас не было. Якобы в тот вечер мы вернулись поздно и вырубились, решив разбираться со всем этим утром. Это мы и рассказали Алану, когда пришли в студию, потому что к тому времени он уже стал для группы материнской фигурой, во многом похожей на Малкольма Макларена у Sex Pistols.

Мы думали придерживаться своей выдуманной версии произошедшего, но Алан стал задавать вопросы, и наш рассказ становился все запутаннее и трещал по швам. Не успел он попросить нас выйти и поговорить на улице, как мы во всем сознались. Самое смешное, что, обдумав все варианты, Алан решил отправиться в Оуквудс и попытаться скормить собственникам наш же рассказ. Но они тоже не купились – даже не представляю почему, – так что нам выставили счет за ущерб. На какое-то время нам запретили пользоваться комплексами Оуквудс по всему миру. По-видимому, потом запрет сняли, потому что лет через пять я снова жил в одном из их комплексов. И на этот раз мне снова удалось доставить людям неудобства, только уже случайно: моя змея – не помню, которая из них была с собой, – решила пуститься на поиски приключений и уползла в водосточную трубу. Вылезла она уже у соседей и напугала кого-то до смерти. Прошу за это прощения…

Основную запись мы закончили всего за несколько недель, и звучала она великолепно – если не считать моей гитары. Алан забронировал мне время в студии под названием «Тейк Уан», чтобы я мог перезаписать свои партии, но нормальной гитары по-прежнему не было. Я не знал, что делать. Старался вести себя спокойно и не проявлять признаков стресса, но работа подходила к концу, а решения проблемы все не приходило. В последний день записи в студии «Румбо» Алан зашел в рубку звукооператора и положил на диванчик за декой небольшой гитарный футляр. Каморку, где стоял диванчик, освещала одна лампочка, свет от которой как раз красиво падал на гитару, когда Алан ее доставал.

– Я взял ее у местного парня в Редондо-бич, – сказал он. – Он делает их вручную. Попробуй.

Гитара выглядела неплохо: это была потрясающая копия Les Paul 1959 года с декой из пламенного клена без защитного щитка, с двумя звукоснимателями «Сеймур Данкан». Я взял ее в руки, и она мне понравилась, но подключить ее к усилителю не удавалось до момента моей первой сессии в студии «Тейк Уан».

У меня остались романтические воспоминания о тех днях в студии: с первой до последней минуты весь процесс казался каким-то волшебством. Это было маленькое помещение без излишеств: в целом, домашняя студия с хорошей репутацией, – но я тогда записывался там один впервые, и то, чего нам удалось там добиться, даже нельзя повторить.

В тот момент, когда я подключил свою новую гитару, я подумал, что она звучит довольно хорошо. Оставалось только найти подходящий усилитель. Мы начали пробовать разную аппаратуру фирмы «Маршалл», причем очень много вариантов, и это был трудный процесс. Помню, как брал каждый усилитель напрокат, приносил в студию и подключал. Сначала я играл несколько аккордов, затем мой техник Майк Клинк, потом я подстраивал усилитель и играл еще несколько аккордов. Иногда Майк что-то настраивал в рубке или выходил и передвигал микрофоны, а затем я снова играл несколько аккордов, и все сначала. И все это определенно стоило того. Майк Клинк – такой благородный и спокойный парень. Он просто помогал мне делать то, что нужно, даже если в этом не было необходимости: я то брал в аренду усилитель, то возвращал его и брал новый, и так мы протестировали штук восемь, пока я не нашел нужное звучание. Выглядело так, словно это была воля господа, потому что усилитель был не массового производства – это был чей-то кастомный «Маршалл».

Я играл на нем все свои партии в этом альбоме и хотел оставить себе, когда запись закончится, а там, где я его взял, сказать, что усилитель украли из студии. К сожалению, мой же гитарный техник сам его и вернул, не сказав мне об этом. Когда компания получила обратно свой усилитель, который по моему заявлению украли, они уже не отдали мне его обратно: на мой запрос ответили, что его уже кто-то арендовал.

В любом случае, когда я услышал звучание своей гитары в этом усилителе, то сразу же понял – это то, что нужно, – по-настоящему волшебный момент. Я подключил его так же, как и все остальные до этого, так же сыграл несколько аккордов – вот и все. Но это была полная гармония Les Paul и «Маршалла», при котором глубина тона гитары и хруст усилителя сочетаются идеально. Звук был просто потрясающий.

– Погоди, – сказал тогда Майк. – Не шевелись. Ничего не делай.

Он еще чуть-чуть настроил усилитель, и стало даже лучше. На этом мы остановились и больше ничего не меняли в течение всей записи. Микрофоны не двигали, ничего не крутили – вообще ничего. Мы нашли звук, который я искал, и не хотели его потерять.

С тех пор эта гитара всегда со мной. Ее изготовил ныне покойный Джим Фут, владелец магазина «Мьюзик Воркс» в Редондо-бич. Он вручную сделал около пятидесяти копий Les Paul, не упустив ни единой детали. Какое-то время это была моя единственная гитара, и с тех пор она стала моим основным студийным инструментом. Она звучит по-разному в каждом альбоме, но инструмент везде один и тот же. Это иллюстрирует, как изменчива студийная запись: звучание меняет размер помещения, дека и даже молекулярный состав воздуха – влажность и температура оказывают необычайное влияние на запись. То, где в помещении находится инструмент и усилитель, где установлен микрофон, – все это тоже может существенно повлиять на результат.

Тогда я ничего этого не знал, но рад, что мы не сдвигали ни усилитель, ни гитару ни на сантиметр в течение всей записи альбома Appetite – и все получилось хорошо. Теперь я понимаю, почему с тех пор мне так и не удалось воссоздать свое собственное звучание с той пластинки. Нужно что-то большее, чем просто установить то же самое оборудование в той же самой кабинке, потому что, поверьте, многие пытались это сделать. Многие музыканты интересовались инструментами, оборудованием и точными техническими характеристиками усилка, который я использовал в записи Appetite, но то звучание уже оказалось не повторить. У меня даже был модифицированный усилитель «Маршалл», такой же, как тот, но с той же самой гитарой он звучал по-другому. Иначе и быть не могло, потому что я играл в другой студии и в других условиях. Те сеансы звукозаписи были единственными в своем роде.

Я записывал примерно по песне в день. Я приходил, наливал себе кофе и немножко «Джека Дэниелса» – или «Джек Дэниелс» и немножко кофе? – и принимался за работу. Материал Иззи был записан с первого дубля – не было ни одной причины, по которой он мог бы прийти его перезаписывать: здесь он играет вот так, а там вот так. В этом и есть смысл ритм-гитары: тратить слишком много времени на ее запись или тем более писать ее поверх живого звука просто глупо. То, что играл Иззи, можно назвать сердцем наших песен независимо от того, кто их писал. Если всю остальную музыку из песни убрать, то можно услышать изящество простых ритмов Иззи.

Мы всей группой нашли какой-то легкий способ вместе играть, быть единым целым. Стивен определял темп по тому, как я топаю левой ногой, а глядя на Даффа, понимал, где начать сбивку или включить каждый ударный инструмент. У этих двоих было настоящее взаимопонимание – они передавали друг другу изменения и тонкости каждой песни через зрительный контакт. Иззи тем временем обыгрывал риффы, которые я исполнял, стоя рядом с Даффом: мы с ним создавали риффы на одной ноте в стиле Led Zeppelin, а Иззи добавлял простые аккорды, которые словно обрамляли бит, при этом не сливаясь с ним. На слабую долю Иззи делал какое-нибудь усиление. Так получалась довольно сложная рок-н-ролльная музыка, но исполнение ее было, по сути, простым.

Первой песней, над которой я работал в студии со своим новым инструментом, стала Think About You, а последней – Paradise City. Дафф приходил туда каждый день и тусовался со мной, потому что теперь, когда я не употреблял героин, я обратил весь свой энтузиазм на алкоголь, так что мы стали собутыльниками. Я забирал Даффа из квартиры на Кресент-хайтс, где он жил с Катериной, и около полудня мы появлялись в студии. Он болтался в студии и слушал музыку, пока к вечеру я не заканчивал работу, а потом мы каждый вечер шли искать неприятностей в Голливуде. В то время неприятности легче всего было найти в «Кэтхаусе».

«Кэтхаус» располагался в здании, где раньше был клуб «Оско» – нелепый диско-зал, снятый в фильме «Слава Богу, сегодня пятница». С детства помню: в «Оско» как раз собирались все эти «сумасшедшие» люди, но я там ни разу не был. Мне было достаточно смотреть на них с другой стороны улицы: эти одинаковые брюки и куртки, шелковые рубашки и тонкие пояса, блестящие туфли и яркие девушки в красных, синих или желтых шелковых платьях, прыгающие вокруг. Помещение уже стало выглядеть по-другому, и там мы чувствовали себя как дома. «Кэтхаус» в какой-то степени стал нам родным клубом, хоть мы этого сначала и не понимали. Как будто у нас уже был столик в вип-зале, только никто нам об этом не сказал.

Мы были немного застенчивыми и кроткими, когда впервые начали там ошиваться, пока не поняли, что владелец, Рики Рахтман, по-настоящему нам рад. Как только мы догадались, что в этом месте нам все сходит с рук, то сменили робость и смирение на безумие и бесконтрольность, словно нам предоставили карт-бланш для психопатов. Я славился тем, что без всякой на то причины разбивал себе о голову пивную бутылку, если был в настроении, а еще меня штырило от лестницы, с которой я спускался вниз головой прямо в бордель, когда на ней стояла толпа людей, желающих туда попасть. Всякий раз, когда я смотрю «Чудаков», я нервничаю. Я, конечно, не протыкал щеку рыболовным крючком, но тогда у меня определенно был похожий настрой.

Помню, однажды вечером Майк Клинк вежливо спросил, можно ли ему прийти потусоваться с нами, и провел там первое свидание с девушкой, на которой потом женился. Я изо всех сил старался вести себя прилично и поддерживать беседу, но когда я уходил от них, то сделал резкое движение в манере Сида Вишеса и упал в огромное зеркальное стекло, которое разбилось вдребезги и засыпало меня осколками.

«Кэтхаус» стал нашим убежищем на последних этапах записи альбома. Я подружился там с Никки Сиксом, потому что тот там часто бывал. Как-то раз я случайно столкнулся там с Ивонной. Это было такое классное место, что с нами туда ходил даже Аксель, а это всегда привлекало к нам внимание, – да и мы сами волновались больше, потому что он редко тусовался с нами в клубах и барах. Мы с Даффом и Иззи были обычными уличными алкашами, а Аксель слыл более искушенным и всегда привносил в пиршества что-то особенное. По крайней мере, обычно он не напивался в говно, как мы.

Guns на сцене клуба «Кэтхаус»

Почти каждый вечер после выхода из «Кэтхауса» я оказывался у кого-нибудь дома – как правило, у малознакомых людей, чаще всего у девушек, и, если мне особенно везло, утром они позволяли принять душ, прежде чем я садился в арендованный фургон и ехал за Даффом по пути в студию, чтобы поработать над следующей песней. Так все и шло – у меня тогда не было денег, но я как-то жил. Обедал за счет студии – всегда в «Тако Белл». Мы с Даффом были настолько на мели, что перед тем, как отправиться в «Кэтхаус» и весь вечер клянчить выпивку, ехали в «Макдоналдс» на ужин и брали еду по купонам. Раньше за покупку там давали скрэтч-карточку, по которой можно было выиграть бесплатную картошку фри, колу или гамбургер. Там была какая-то акция на «Макриб» под названием «Мак-найф», и я к ним пристрастился. Мы собирали все деньги и купоны, какие имели, ужинали и ехали в Голливуд.

Еще одним моим развлечением было вымещать свое разочарование на фургонах, которые нам арендовал Алан. У этого занятия не было ни смысла, ни причины. Я просто выбивал им стекла, ломал зеркала – все стеклянное в зоне моей видимости было в опасности. На одном из них я въехал в какой-то промышленный забор и разворотил и забор, и весь капот. Я пользовался этими штуками как таранами. Я подходил к новенькой машине и выбивал фары, даже не успев сесть за руль. Как-то вечером я подвозил домой одну девушку, которая жила на пересечении Эдинбурга и Санта-Моники, и был уверен, что мне перепадет. Следующее, что я помню: восемь утра, я отрываю лицо от руля и вижу, что стою на парковке, перекрыв пару машин, у меня горят фары, а пассажирская дверь открыта нараспашку. По-видимому, я вырубился прямо за рулем, а девушка меня так и оставила. Это было ужасно смешно – хорошо еще, что меня не поймали. Помню, как проснулся, оценил ситуацию и по-быстрому убрался оттуда. Не представляю, как мне это сошло с рук.

Один из тех фургонов увековечен на большой фотографии, сделанной Робертом Джоном. На ней даже есть вторая гитара, которую я записывал для альбома Appetite, – «Гибсон Эс-Джи» шестьдесят какого-то года. Мне удалось одолжить ее у Хоуи в магазине «Гитарс Ар Ас». Она прекрасно звучала в студии. У нее было такое тяжелое звучание, поэтому на ней я играл в песне My Michelle. Как бы то ни было, в тот день я решил просунуть ее в дыру на месте лобового стекла фургона, которое выбил (причем изнутри) прямо по дороге, и все ради развлечения Роберта.

Из-за порчи фургонов мне пришлось познакомиться с разными компаниями, сдающими машины в аренду, и разными их точками. «Хертц», «Баджет», «Авис» – мы знали все франшизы в радиусе восьми километров. Я брал фургон, уничтожал его дня за два, а потом возвращал среди ночи – просто оставлял его у них на парковке с ключами в зажигании. Потом я отправлялся в другую точку аренды и брал новый. В конце концов Алану пришлось серьезно со мной поговорить.

– Мне звонили из «Баджета», – сказал он. Он был в ярости. – Управляющий точки настоял, чтобы я туда приехал. Я все спрашивал, зачем, а он убедил меня, что я должен своими глазами увидеть нанесенный фургону ущерб, чтобы осознать масштаб проблемы. И я должен сказать, что он был прав.

– Да ну? – ответил я почти с гордостью. – И что, все совсем плохо?

– Да, но это еще не все, – сказал он. – Управляющий изводил меня целый час, показывая каждый сантиметр повреждений фургона. Затем он спросил меня, имею ли я хоть малейшее представление о том, с какими психопатами имею дело. И после того, что я увидел, мне кажется, я и правда не имею об этом представления.

Что я могу сказать? Эти фургоны служили передвижными гостиничными номерами – они сильно изнашивались. В то время у меня даже не было гостиничного номера: все мои вещи лежали в пустой кладовке в студии «Тейк Уан». Каждый день, возвращаясь из Голливуда, куда я ездил накануне вечером, я отправлялся туда, чтобы переодеться. Я был гораздо счастливее, когда мне удавалось принять душ там, где я ночевал. Это место представляло собой самый большой шкаф в моей жизни – как раз там мы и сняли кадр, который попадет на заднюю обложку Appetite. Мне там очень нравилось, было тихо и уютно, и это стало моим единственным убежищем. К сожалению, владельцы студии не разрешали мне там спать. Они сказали, что студия не застрахована в качестве жилого помещения, но знаете что? Я им не поверил.

Когда я перезаписывал свои партии для альбома, у меня было всего две трудности. Первая – соло в конце песни Paradise City, которое всегда было легко исполнять вживую, а в студии – трудно. На концерте оно могло длиться от одной до двух минут, а в альбоме на него отведено ровно тридцать секунд. Так что мне было нелегко уместить все, что я хотел рассказать, и передать все эмоции в тридцати секундах. И когда загорался красный свет, я каждый раз удивлялся – я прямо дергаться начал. Помню, что несколько раз брался за этот соляк, у меня не получалось уложиться вовремя, и я так расстраивался, что уходил из студии совершенно разочарованным. Правда, на следующий день пришел и на свежую голову исполнил его идеально.

Другой проблемой стала запись Sweet Child o’ Mine. Стивен следил за моей ногой, чтобы не сбиться с ритма, и начиналось все как раз с моего риффа. В начале композиции не было хай-хэта, а мы не записали клик-трек, так что, когда я занялся перезаписью, мне пришлось играть в угадайку. Я сидел и ждал, когда начнется песня, в надежде, что отсчитал правильно, что, когда я доиграю до вступления остальных инструментов, я уложусь вовремя. Все это делалось за много лет до начала цифровой записи, так что никакой подсказки у меня не было. Перезапись заняла некоторое время, и понадобилось несколько дублей, но в конце концов у нас получилось. Кроме того, альбом сложился так быстро и естественно, что казалось, будто так и должно было быть. Очевидно, так оно и было.

После окончания записи в студии «Тейк Уан» мне пришлось искать новое место для хранения своего барахла и, в теории, самого себя, так что я поселился у своего друга Тодда Крю из группы Jetboy, переехавшего в Лос-Анджелес из Сан-Франциско. Он жил со своей девушкой по имени Герл – так ее и звали – и соседкой Самантой, у которой были самые большие сиськи из всех, что я когда-либо видел на такой миниатюрной девушке. Из-за этого я на какое-то время даже стал однолюбом. Мы вчетвером здорово веселились и представляли собой любопытное зрелище: каждый вечер ходили в «Кэтхаус», пьянствовали и нарывались на неприятности в те несколько недель, пока Аксель записывал вокальные партии.

Как только запись была готова, пришло время ее сводить. Том Зутаут взял меня в Нью-Йорк – тогда я побывал там впервые, – чтобы познакомить с несколькими кандидатами на эту работу, а также с ребятами из музыкальной индустрии с Восточного побережья. Том обожал хвастаться: он любил показывать своим талантам роскошь бизнес-класса, а также то, какая он важная шишка в индустрии, – такая вот была цель поездки помимо поиска звукорежиссеров для сведения альбома. Я познакомился с Риком Рубином, который тогда только начал работать с группой RunDMC, звукозаписывающей компанией «Деф Джем» и их только что подписанной группой Beastie Boys. Рик повел нас на ужин в свое любимое заведение – «Уайт Касл» в Квинсе. Рик был великолепен. Мы говорили о всевозможных пластинках, которые нам нравились, и просто о том о сем, потому что сводить нашу запись он уже отказался. Многие тогда отказались, и, как и в случае с продюсированием, – многие об этом пожалели.

В конце концов за нас взялись двое – Стив Томпсон и Майкл Барбьеро, с которыми я познакомился в той поездке. Пока мы были там, мы с ними свели песню Mr. Brownstone и отправили готовую запись остальным ребятам из группы. Алан Нивен тогда тоже делал сведение, потому что хотел попробовать сделать этот альбом сам. Версия Алана была неплохой – помню, что Иззи она очень понравилась, – но у ребят получилось гораздо лучше. У них был жесткий средний диапазон звучания, который идеально подходил нашей группе. Гитары звучали более плотно и жестко, между ними чувствовалось хорошее взаимодействие, а у Алана гитары получились более линейными, двумерными и пустыми.

Мы заложили на сведение пластинки две недели, а потом вместе с Акселем, Иззи, Аланом Нивеном и Томом Зутаутом вернулись в Нью-Йорк и поселились в отеле «Паркер Меридьен» в центре на время работы над альбомом. У Тома был свой отдельный номер, Иззи жил с Аланом, а я с Акселем. У меня тогда было сломано запястье, и я носил гипс. Эту травму я получил во время недавней поездки в Сиэтл с Даффом. Мы были на вечеринке у его друга Доннера, шумной, как и всегда, я познакомился с одной девчонкой, и, пока она на мне ездила, игла проигрывателя стала прыгать по пластинке. Это портило момент, поэтому я ударил кулаком об пол, чтобы его остановить, и, видимо, перестарался.

Как бы там ни было, гипс не помешал мне попытаться свалить Алана с ног и разгромить весь гостиничный номер в один из первых вечеров в Нью-Йорке. Я даже не помню, как это началось, – уверен, что я тогда напился и чувствовал себя бесстрашным, а Алана представлял огромным медведем, которого непременно нужно повалить. Проснулся я с ожогами от ковра на лице и груди – видимо, в схватке проиграл.

Наша подруга, стриптизерша Адриана Смит, тоже тусовалась с нами в этой поездке. Она как раз приехала на Восточное побережье к друзьям, те жили в Алфабет-сити. Было здорово, что она пришла, потому что Адриана была веселой и жизнерадостной, правда, как только Аксель уложил ее в постель, мне пришлось всю ночь слушать, как они трахаются, – номер-то был общий. У Адрианы довольно громкий голос, поэтому я старался проводить вечера вне дома и приходить как можно позже.

Один из них я провел со Стивом Томпсоном, он повел меня в «Чайна Клаб», воплощение нью-йоркской ночной жизни восьмидесятых. Там было много кокаина, мало смысла и очень дорого. Я пошел туда в своем цилиндре, кожаной куртке, кожаных штанах, заправленных в ковбойские сапоги, и оказался посреди помещения, полного ньюйоркцев, постоянно говоривших «Йоу, как поживаешь?» и пытавшихся впечатлить друг друга дорогими итальянскими блейзерами и размером пакета кокаина, лежавшего у них в кармане. Стив, конечно же, был очень увлечен этой сценой – он ведь был из музыкального бизнеса.

Как только я решил, что с меня хватит, я оттуда улизнул, ни с кем не попрощавшись, как делал часто. У меня и раньше были из-за этого неприятности – например, когда заблудился в канадской деревне, – потому что обычно я просто теряюсь. Так случилось и в тот вечер: клуб находился в центре города, менее чем в десяти кварталах от отеля, но около четырех утра я вышел и пошел не в ту сторону, из-за чего всю ночь бродил по незнакомому городу. Все казалось мне сюрреалистичным: я прошел по всему Бродвею до Хьюстон-стрит, затем до Авеню Си и к девяти утра каким-то образом опять вернулся в центр к отелю. Нью-Йорк вряд ли можно назвать городом, который никогда не спит: я несколько раз проходил по черным как смоль участкам улиц, где не было никого, кроме случайных бродяг. Становилось все тише и тише, а я чувствовал себя все более одиноким. Когда я рассматривал кварталы, одновременно знакомые и незнакомые, у меня в голове мелькали кадры из фильмов о Нью-Йорке. Как только я наконец признался себе, что понятия не имею, куда иду, все встало на свои места, и я начал узнавать некоторые ориентиры. Не успев опомниться, я нашел свой отель. Как обычно, меня никто не встречал. Я вошел и увидел, что Аксель с Адрианой спят.

Сводить альбом было невероятно интересно. Я тогда впервые изучал процесс манипулирования звуком, и сейчас, когда цифровые технологии навсегда изменили звукозаписывающую индустрию, я горжусь тем, что записывал и сводил альбом во времена, когда ничего этого еще не было. Тогда не существовало автоматизированного интерфейса: Томпсон и Барбьеро вручную настраивали все регуляторы и вносили незначительные изменения в каждый канал при каждом прослушивании трека, если мы об этом просили. Эти двое работали просто удивительно: у них была своя система, практически телепатическое общение. Стив был энергичным, напористым парнем, а Майкл – сдержанным, расчетливым, рассудительным. Они постоянно действовали друг другу на нервы, и каким-то образом это подпитывало их творческую энергию.

Барбьеро сводил основу – ударные, бас и все эквалайзеры. Потом за дело брался Стив, и они настраивали все по очереди, причем Стив делал гитары еще более неистовыми и агрессивными, а вокал еще более динамичным, а Барбьеро закладывал звуковой фундамент. Поскольку микширование выполнялось полностью вручную прямо во время воспроизведения песни, сделать все как надо приходилось за один дубль. Они включали песню и начинали играть на микшерном пульте в четыре руки, прыгая с места на место, меняясь местами и регулируя ручки и рычажки в реальном времени. Если они хоть раз ошибались, то все начинали сначала. И ко всему прочему мы еще сидели с ними и высказывали свои пожелания.

Один из самых забавных эпизодов случился в тот день, когда Иззи встал рано утром, чтобы посмотреть на сведение Sweet Child o’ Mine. Он их полностью затрахал. Обычно к полудню они уже сводили запись, а к четырем песня была готова. В тот день Иззи позвонил нам около часа дня и велел всем немедленно прийти, потому что песня уже готова и звучит великолепно. Когда я вошел, то первым, что увидел, было несчастное выражение лица Майка Барбьеро – парень выглядел как заключенный после долгого ночного допроса. Он включил нам получившуюся запись, и звучала она просто смешно: там было слышно только гитару Иззи и вокал Акселя, а остальное отошло на второй план. Барабанов я почти не слышал, баса вообще как будто не было, а моя гитара звучала только во вступлении и сольной части. Скажем так, у Иззи довольно ограниченный взгляд на вещи, и этот случай очень показателен. Конечно, запись мы переделали.

Когда мы сводили песню Rocket Queen, Аксель решил, что бриджу чего-то не хватает – какого-то элемента накала. Он придумал, что Адриана Смит – в тот день она пришла с нами в студию – потрахается с ним прямо там, и они запишут ее голос и наложат на музыку. Мы весь день налегали на «Джека», так что его идея показалась нам совершенно естественной и все были только за. Я хорошо знал о вокальных способностях Адрианы и из-за них не спал уже третью ночь подряд. Для атмосферы мы зажгли свечи, и они с Акселем пошли в студию и легли на пол у барабанной установки, а мы записали совершенно искренний вокал Адрианы со всеми стонами. Наслаждайтесь – его можно послушать в финальной версии альбома. Этот бридж говорил сам за себя. Не знаю лучшей песни, которой можно было бы завершить альбом, и лучшего способа запечатлеть все краски нашей жизни в то время.

Сама обстановка побуждает тебя пить ответственно и вести себя вежливо.

Алан Нивен всегда думал о том, как наилучшим образом использовать любую ситуацию в наших интересах. Он великолепно умел распространять информацию и поддерживать всеобщее возбуждение. Пока альбом доделывали и готовили к выпуску, Алан заставлял нас репетировать и организовал нам три концерта подряд в клубе «Марки» в Лондоне и там же несколько интервью. Он сделал все возможное, чтобы как можно раньше познакомить нас с Англией, что было очень умным тактическим ходом. Прежде чем мы отправились в путь, мне пришлось получить новую зеленую карту, потому что свою я недавно потерял вместе с ежедневником, где хранил все важные бумаги. Его я умудрился забыть на крыше фургона, выезжая с репетиции с Даффом. Бумаги оказались разбросаны по бульвару Санта-Моника, почти все удалось собрать, кроме зеленой карты, – возможно, по Лос-Анджелесу до сих пор ходит нелегальный иммигрант с карточкой на имя Сола Хадсона. Если и так, надеюсь, мое имя сослужило ему хорошую службу.

Я совершил ошибку, взяв с собой Тодда Крю и Уэста Аркина, чтобы они постояли со мной в очереди в иммиграционном офисе, когда я пошел туда за новой карточкой. Туда можно было попасть только в порядке очереди, поэтому на третий день безуспешных попыток мне нужна была компания. Мы явились в четыре утра, чтобы я точно успел пройти, и были настолько пьяны, что болтались там как кистоунские копы. Естественно, мы взяли выпивку с собой, так что, когда учреждение открылось, мы были уже в говно. Тодда чуть не арестовали за то, что он начал играть с каким-то искусственным растением в коридоре, пока стоял за меня в очереди, из-за чего остальным стало очень некомфортно.

Мы приехали в Англию за неделю до выступлений, чтобы порепетировать и дать интервью. Поселились в двух квартирах: Аксель с Иззи и Аланом – в одной, а я с Даффом и Стивеном – в другой. У нас был гастрольный менеджер по имени Колин. Мы остановились на Кенсингтон-хай-стрит, на достаточном расстоянии от круглосуточного Сохо. Это был совсем не рок-н-ролльный район. Все было слишком прилично, а делать совершенно нечего, кроме как пить в пабе на углу, чем мы, конечно же, и занялись. Это напомнило мне о времени, проведенном в Канога-парке: мы все обошли и так и не нашли для себя подходящего места. Только в Лондоне на нас никто не обращал внимания.

Там мы встретились с Тоддом Крю и Делом Джеймсом, и это значительно ускорило темп. У Тодда были билеты в Париж, которые родители подарили ему на выпускной в колледже. Внешность иногда обманчива: на первый взгляд складывалось впечатление, что Тодд – очередной прожигатель жизни, а на самом деле он окончил колледж и получил отличное образование. Сам бы он туда никогда не поехал, так что они с Делом, двое длинноволосых американских рок-н-ролльщиков, отправились во Францию, потерялись там и устроили свои собственные «Европейские каникулы». Через пару дней они сели на паром, потом на поезд и поселились у нас. Это были неуправляемые американцы, пытавшиеся добраться из Парижа в Лондон на пароме, такси и поезде. Дел обычно называл таких людей, как мы с ним, «болванами». Даже представить себе не могу, как эти два болвана вообще до нас добрались.

Наш обычный день в Лондоне начинался с репетиции, а потом мы шли в какой-нибудь местный магазин одежды, потому что делать больше было нечего. Как-то раз мой гитарный техник Джонни отвел меня в отличный магазин гитар. Он представил меня как настоящую знаменитость: мол, это Слэш, соло-гитарист Guns N’ Roses, известной американской рок-группы из Лос-Анджелеса. Пока он судачил с владельцем, я прилег на пол, чтобы устроиться поудобнее, и прямо там вырубился. Пришлось меня выносить. По-видимому, этот инцидент произвел большое впечатление на английскую прессу и даже породил несколько выражений вроде «Слэш, иди приляг» и «напиться в Слэш». Так в Лондоне у меня сложилась репутация «легенды». Понятия не имею почему.

Как только приехали друзья, мы стали пить еще более усиленно. Мы пили в каждом пабе, который видели на своем пути, несколько часов репетировали, а потом пили во всех остальных пабах, пока они не закрывались. Мы совсем не буйствовали, как тогда в долине, и ничего не рушили, потому что вдохнуть хоть какую-то жизнь в Кенсингтон-хай-стрит было просто невозможно. Прогулки по улице, где такие ухоженные парки и сады, отрезвляли в любое время дня. В нашем репетиционном зале царила та же холодная лондонская атмосфера. В больничной палате или таком районе, как этот, даже не хочется бузить: сама обстановка побуждает тебя пить ответственно и вести себя вежливо.

Однако стоило нам отправиться в Сохо и дальше, как мы сразу нашли себе подобных. Как-то вечером мы с Даффом решили сходить на концерт (не помню, какой группы) в «Таун энд Кантри», представлявший собой перестроенный каретный сарай в Восточном Лондоне. Мы были уже пьяные вдрызг, когда туда пришли, и еще более пьяные, когда уходили, но ни разу за вечер нам не пришло в голову подумать, как добираться домой после концерта. Поезда уже перестали ходить, но я уверен, что ездил какой-нибудь автобус, но тогда мы ничего об этом не знали. Мы пошли пешком, пытаясь понять, в какую сторону идти, тщетно высматривая такси. И, конечно же, пошел дождь.

Меня совсем не радовало наше положение, и, по-видимому, я вел себя как агрессивный придурок, и в этот момент, в нескольких километрах от места, куда нам нужно было попасть, Дафф решил меня проучить. Мы вроде не подрались, но определенно обменялись парой реплик. Не знаю, как мы добрались до дома, не помню, как отключился. После той «ссоры» я вообще ничего не помню. Каким-то образом мы все же вернулись в квартиру, где нас ждал Дел. Он обожал фотографировать своих друзей в неудобных положениях, так что по его фотографии я узнал, что почти все утро проспал на четвереньках прямо в сапогах, воткнувшись головой в угол дивана. От дождя мой цилиндр превратился в какую-то жижу, но домой я его все же принес: он лежал рядом со мной в куче барахла. Меня это совсем не обрадовало, и я расстраивался всю поездку. Я постоянно скулил: «Ну вот! Я буду без цилиндра!»

Одна из наших самых странных экскурсий за всю неделю до выступлений прошла в воскресенье, и ведь никто не потрудился нам сообщить, что лицензия на продажу алкоголя в воскресенье не действует, а значит, ни в винных магазинах, ни в пабах, ни в продуктовых выпивку не продают. Конечно, всегда можно найти какого-нибудь заблудшего нарушителя закона, но в тот день о нас никто не позаботился и не посочувствовал нашей нужде в этих чопорных переулках Кенсингтон-хай-стрит. Пока мы болтались по улице в поисках открытого паба, к нам присоединилось еще несколько странных бродяг. Одна из них – необычная молодая девушка, рок-фанатка. Она была довольно застенчивая, но при этом какая-то… сумасшедшая. Прицепилась к нам и везде за нами ходила. С ней особенно никто не разговаривал – она просто слонялась с нами. Мы не знали, сбежала она откуда-то, фанатка она, бездомная или психически нездорова, но к концу вечера стало ясно, что она собирается остаться с нами, куда бы мы ни пошли, потому что ей, похоже, больше некуда было идти. Девушка была достаточно безобидна, и мы не стали ей мешать. После того как приехали Дел, Тодд и все остальные, наша квартира превратилась в приют, где всюду спали люди. Я сам отключился на полу и помню, что девушка эта лежала в другом конце комнаты. Среди ночи я проснулся и обнаружил, что она расстегнула мне штаны и сосет член. Я делал вид, что сплю, но должен признаться, что не остановил ее, потому что было классно. Утром она ушла, и мы больше никогда ее не видели.

Мы репетировали в знаменитой студии Джона Генри, где играли все, кто хоть что-то из себя представляет. Это эквивалент студии «Эс-Ай-Ар» в Лос-Анджелесе, только с английской сдержанностью – она такая, более «правильная». Было очень круто, потому что вдоль коридоров стояли дорожные чемоданы, на которых было написано Motörhead, Iron Maiden и Thin Lizzy. Атмосфера там царила удивительная. Мы предпочитали тратить свои суточные, которых получали по несколько фунтов, в пабе, поэтому совершали набеги на маленькое кафе в студии, чтобы купить столько кофе, сосисок и бутербродов, сколько могли себе позволить. Мы покупали пакетики чипсов в магазинчиках на углу за несколько пенсов и наедались ими перед тем, как пропить остальные деньги в пабе за углом.

Наши три выступления проходили в клубе «Марки», знаменитой маленькой душегубке, где играли все – от The Who до Дэвида Боуи и Sex Pistols. В день концерта мы пришли туда на саундчек, а потом с Даффом весь вечер пили на улице с любопытными местными, которые пришли на нас посмотреть. Проведя неделю на Кенсингтон-хай-стрит, мы изголодались по шумной рок-н-ролльной культуре, к которой привыкли. Точно не помню, было это днем или после первого концерта, но на такой тусовке мне удалось найти себе подружку по имени Салли, которая тогда была горячей моделью с третьей страницы. Третья страница – это раздел английской газеты «Сан», где каждый день печатают фотографии начинающих моделей в рекламе купальников и нижнего белья, потому что они-то уж заслуживают упоминания в новостях. Я сразу же влюбился в Салли. Оставшиеся дни поездки в Англию благодаря ей прошли более увлекательно – она знала все классные места. Мы тусовались в паре клевых рок-н-ролльных заведений в Сохо. Одно из них – «Интрепид Фокс», где я угрожал Филу Моггу, фронтмену UFO, стеклянной стопкой. Не помню почему.

Еще я пообщался со своим героем Лемми Килмистером. Мы все встретились с группой Mötorhead, и это сделало нашу поездку идеальной.

Концерты в «Марки» были громкими и прошли словно в аду. Но обо всем вспоминаю с любовью. Мы играли Whole Lotta Rosie AC/DC, Mama Kin Aerosmith и все свои оригинальные песни. В один из таких вечеров мы впервые исполнили песню Knockin’ on Heaven’s Door, которую случайно сочинили на саундчеке. Я всегда любил эту песню и ее концертную версию – она тогда звучала более сыро и грубо, чем в альбоме Use Your Illusion, куда в итоге вошла. Концерты прошли достаточно хорошо, и с самого начала нас не считали очередной лос-анджелесской метал-группой с длинноволосыми парнями, которые приезжали в Англию. В нас видели нечто иное, что-то новое, и как раз это мы и пытались донести до людей с самого начала. Наконец-то справедливость восторжествовала.

После поездки мы вернулись в Лос-Анджелес, чтобы внести последние штрихи в альбом. Аксель принес нам репродукцию картины Роберта Уильямса, которую мы все хотели поместить на обложку. Там изображена такая маниакальная сцена, на которой робот хочет съесть насильника, только что напавшего на девушку. Нам она казалась идеальной: мы даже использовали название картины в качестве названия альбома – Appetite for Destruction (Жажда разрушения – примеч. пер.).

Все было замечательно, альбом вышел, как и планировалось, с иллюстрацией Уильямса на обложке, и не было никаких проблем. До тех пор, пока на него не накинулись Типпер Гор и ее лоббистская группа. В то время они очень эффективно осуществляли музыкальную цензуру, но нас это не волновало – нам как раз нужна была полемика, которую Типпер создавала вокруг нас.

Наше желание было исполнено: компания «Геффен» получила столько жалоб, что наш альбом запретили еще до того, как поставили в крупные магазины. Нам сказали, что большинство розничных магазинов не будут его продавать, а остальные требовали заворачивать его в коричневый бумажный пакет, если мы не поменяем обложку. Мы рисковали вообще ничего не продать, когда у нас наконец-то появилось что продавать, так что в этот момент – один из редких случаев, когда мы прислушивались к здравому смыслу, – решили пойти на компромисс и согласились поменять обложку, а иллюстрацию Уильямса поместили внутри рукава. Парень, с которым мы познакомились в Адском доме, нарисовал нас пятерых в виде черепов на кресте, и получилось невероятно, так что эту иллюстрацию поместили на обложке, а Аксель еще набил с ней тату. Это была очень крутая картинка, так что, насколько бы мы ни негодовали от того, что нам пришлось смириться с чужим мнением, в итоге получилась обложка, которая всем понравилась. Кстати, первый вариант оригинальной обложки – коллекционная вещь.

Поскольку у меня есть некоторые навыки иллюстрации, я всегда участвовал в разработке афиш и плакатов группы. Помню день, когда взял стопку журналов «Оружие и боеприпасы» в газетном киоске, где работал, и листал их, пока не нашел идеальный пистолет, срисовав его для логотипа. Я взял фотографию домой – сначала я не знал, как связать все воедино. Я тогда жил у Ивонны, и как-то раз, когда они с мамой уже легли спать, я сидел за кухонным столом, и меня осенило. Я достал фотографию пистолета и нарисовал ее от руки, а потом нарисовал еще один пистолет и оплетающие их розы. Этот простой рисунок прижился и стал логотипом группы.

Как только мы все договорились о новой обложке, я захотел поехать в Нью-Йорк проследить за оформлением всего альбома, а также встретиться с мерчендайзером по поводу футболок и нашим новым концертным агентом Биллом Элсоном в компании «Ай-Си-Эм». Поездка обещала быть насыщенной.

В то время я «встречался» с порноактрисой Лоис Айрес, чью работу я уважал, и если характер ее искусства мог отпугнуть других поклонников, то меня лишь заинтриговал. Мы познакомились в Лос-Анджелесе, и какое-то время я жил у нее. Когда я собирался ехать в Нью-Йорк, оказалось, что нам по пути, потому что Лоис нужно было выступать в паре стрип-клубов на Таймс-сквер. Ей забронировали номер в отеле «Милфорд Плаза» на пересечении Восьмой авеню и 45-й улицы, так что я сразу же поехал к ней.

На второе утро меня разбудили в семь утра.

Дзынь! Дзынь!

Дзынь! Дзынь!

Я поднял трубку и снова повесил.

Дзынь! Дзынь!

Дзынь! Дзынь!

Очевидно, кого-то было не унять.

– А? Что? – крикнул я в трубку.

– Здравствуйте, сэр, к вам посетитель – Тодд Крю, – сказал голос в трубке. – Прислать его наверх?

– Э… а, ага… конечно, – ответил я неуверенно. Я понятия не имел, что может понадобиться Тодду в семь утра, да еще и в Нью-Йорке.

Очевидно, он приехал по приглашению знакомого актера, который позвал его в последний момент, потому что ему нужно было поскорее уехать из Лос-Анджелеса ради своего же блага: он расстался со своей девушкой, а это было важное событие – они были вместе несколько лет и почти превратились в единое целое. Еще его выгнали из группы, потому что ребят раздражало, что он так много тусуется с нами. Вскоре его сменил Сэми Яффа из Hanoi Rocks практически без обсуждений. Они не просто его выгнали, а еще и забрали все его инструменты и отказывались возвращать. Так что Тодд был, мягко говоря, не в лучшей форме. Он появился у меня на пороге уже в стельку пьяный с литром «коктейля» в руке, который мы называли Жабьим ядом: водка с апельсиновым соком в бутылке от «Севен-Апа». Весь день у меня были встречи по разным адресам, начиная с десяти утра, но я понял, что за Тоддом нужно присмотреть. Его девчонка не отвечала на его звонки, группы у него больше не было, и оставлять его одного я не стал.

Выбора не было, я таскал его по всем своим встречам, что было не так-то просто. Все они находились в нескольких длинных кварталах друг от друга, и меня это вполне устраивало – я планировал везде ходить пешком. Это долго, но мне очень хотелось прогуляться. Был один из таких невыносимо жарких июльских дней в Нью-Йорке, и Тодд настоял, чтобы я сначала отвез его в «Вестерн Юнион» в десяти кварталах от моего отеля забрать немного денег. Он был так расстроен, что я согласился и до сих пор жалею об этом. Если бы я отказался ехать с ним в «Вестерн Юнион», все могло бы кончиться иначе, потому что у него не было бы при себе денег.

Мы вышли на улицу, а Тодд, как я уже говорил, был чертовски пьян: он начал падать на каждом пешеходном светофоре. Я его поддерживал, но он был сантиметров на пятнадцать выше меня, да и вообще гораздо крупнее. Я переводил его через улицу, а он падал посреди перекрестка, и толпа людей, спешащих на работу в восемь утра, делилась надвое в том месте, где он упал. Так мы с горем пополам добрались до «Вестерн Юниона», он снял деньги, и мы минут на десять опоздали на мою первую встречу в «Геффене».

Я оставил Тодда в вестибюле. Уверен, что секретарь, работавший в тот день, по-прежнему его помнит. Тодд отключился на диване в ту же минуту, как сел под кондиционер, так я его и оставил – этого огромного, сопящего длинноволосого парня, который своим видом пугал всех, кому не повезло оказаться в тот день в вестибюле. Когда мне пора было уходить, двум помощникам пришлось заталкивать Тодда в лифт. После сна ему стало получше, но ненамного. Каким-то образом я умудрялся таскать его по улице и на все остальные встречи попасть вовремя: одна из них проходила в «Брокуме», где мы обсуждали футболки, а другая в «Ай-Си-Эм». На обе я пришел с огромным басистом, пьяным в говно, и делал вид, что так и должно быть, и все участники встреч поступали так же. Он был похож на копа из фильма «Укуренные», который пытался давать указания на шоссе с хот-догом во рту.

К полудню я закончил свои дела. Тодд уже говорил более связно, но ему явно нужно было проспаться, так что я решил отвести его в Центральный парк – в конце концов, он сможет поспать хотя бы на траве. Только мы дотащились до парка, как случайно встретились с тремя музыкантами из лос-анджелесской группы, которых оба знали. Не помню, что они делали в Нью-Йорке, но нас они позвали в Алфабет-сити закинуться героином. Тодд с энтузиазмом воспринял это приглашение, а я был против. Я уже отсидел свой срок в этой адской яме, и повторение пройденного меня не интересовало. Кроме того, у меня уже было несколько задержаний, и перспектива возможного ареста не стоила того.

Я предложил сбавить обороты веселья, выпить бутылочку «Джима Бима» и прокатиться в экипаже по Центральному парку, чем мы и занялись. Картинка была потрясная: мы с Тоддом и этими готичными ребятами с татуировками и пирсингом сидим в карете и осматриваем достопримечательности. Потом мы решили взять пиццу и еще немного выпили в какой-то забегаловке. И как только мы вышли на второй круг, в планах снова появился героин. Я сделал все, что мог, чтобы выбрать любое другое развлечение, но оказался в меньшинстве. Забота о самом себе в тот момент была не так важна, как состояние Тодда: мне не нравилось его самочувствие, и я старался уберечь его от перехода на темную сторону. Тодд уже употреблял героин, но был не настолько опытным, а даже если бы и был, то в тот день его состояние совершенно не позволяло баловаться еще и наркотиками. Как я уже сказал, я оказался в меньшинстве: Тодд уговорил их самих купить нам героин, чтобы меня не поймали. Мягко говоря, он очень хотел принять. Мы направились в центр города и ждали их в баре на Сент-Маркс-Плейс в Ист-Виллидж, пока они ходили за наркотой.

В итоге мы оказались дома у их друга Чосея Фунахары. Он был басистом в Plasmatics. Я пожал ему руку, но так и не смог с ним поговорить, потому что Тодд так отчаянно хотел ширнуться, что мы сразу же отправились в ванную, как только оказались в квартире. Я осторожничал с этим дерьмом, потому что никогда не знаешь, что получишь, когда покупаешь наркоту на улице, – нужно всегда проявлять осторожность. В действительности мне не хотелось этого делать, но я немножко попробовал и понял, что наркотик совсем не сильный, так что я приготовил по небольшой дозе себе и Тодду.

Мы немного потусовались там и договорились встретиться с ребятами попозже у меня в отеле, а потом мы с Тоддом ушли. Солнце уже начало садиться, когда мы добрались до Таймс-сквер, и, проходя вдоль рядов кинотеатров, я увидел вывеску и решил, что очень хочу посмотреть «Челюсти 3D». Тодд согласился. Единственное, чего ему хотелось, это продолжить пить. Мы купили ящик пива и притащили его в кинотеатр. По сегодняшним меркам это может показаться странным, но в 1987 году нью-йоркская Таймс-сквер была все еще достаточно грязной, и какой-то странный кинотеатр, который не показывал порно 24/7, не выставил и двух парней с пивом.

«Челюсти 3D» были не так уж хороши, как и та доза героина. Где-то в середине фильма я заметил, что кайфа нет, а выпил я две или три банки, в то время как Тодд выпил все остальные одну за другой. Потом он вдруг вышел из кинотеатра позвонить девушке. Его долго не было, и я понадеялся, что это хороший знак – может, они мирятся. К сожалению, это оказалось не так: когда фильм закончился, я обнаружил Тодда лежащим на полу у телефонного автомата. Он был совершенно не в себе, потому что девчонка его послала, и, очевидно, очень грубо.

Я потащил его в свой отель, стараясь успокоить. Тодд вконец обезумел, но через какое-то время мне удалось заставить его успокоиться и расслабиться, лечь в постель и задремать. И в этот момент в дверь постучали наши «друзья», с которыми мы тусовались днем. Они хотели ширнуться еще и пойти тусоваться, Тодд внезапно взбодрился и захотел пойти с ними. Я снова проиграл битву, поэтому мне тоже пришлось пойти и вколоть себе почти всю оставшуюся наркоту, потому что она, похоже, не работала. Я продолжал следить, чтобы Тодд не переборщил, потому что он жестко бухал последние восемнадцать часов. Не могу точно сказать, что произошло, только я почти уверен, что тем вечером кто-то еще сделал ему укол, пока я не видел. Того, что я приготовил ему сам, не хватило бы для такого эффекта.

Примерно через час после того, как все пришли, Тодд встал посреди комнаты, слегка наклонившись в сторону, а затем резко рухнул на пол. У него замедлилось дыхание, он не реагировал, я затащил его в ванну и облил ледяной водой. Я тряс его, бил по лицу и делал все, что мог, чтобы оживить. В это время наши «друзья» вскочили и молча свалили.

И вот сижу я один, а мой лучший друг Тодд лежит в ванне у меня на руках. Я запаниковал. У меня самого раньше был передоз, но я никогда еще не откачивал никого с передозом. Я делал все, что мог, чтобы держать его в сознании. А сам был в замешательстве, потому что знал, что принял вдвое больше Тодда и даже кайфа от этого не получил. Я начал думать, что еще такого он принял, о чем я не знаю. И понятия не имел, что, черт побери, мне делать. Вдруг Тодд пришел в себя: он был в полубессознательном состоянии, он дышал, и на несколько мгновений его глаза, казалось, сфокусировались на мне и окружающем пространстве. Его дыхание стало ровным, и мне наконец стало легче. Я вытер его и уложил в постель.

Я сидел рядом с ним, смотрел за тем, как он дышит, и звонил нашим общим друзьям, чтобы рассказать, что случилось, в попытке успокоиться самому. Еще я позвонил единственному человеку, которого достаточно хорошо знал в Нью-Йорке и которому доверял, – девушке по имени Шелли, работавшей в компании «Ай-Си-Эм» с Биллом Элсоном. Пока я разговаривал с Шелли, внимательно наблюдая за Тоддом, он вдруг перестал дышать. Я уронил телефон, поднял Тодда с подушки, стал трясти его и бить по лицу. В отчаянии я стал колотить его по груди, но он не приходил в себя. Я позвонил в Службу спасения, облил его водой, но это не помогло. Я не смог его спасти – Тодд, которому тогда был двадцать один год, умер прямо у меня на руках. Меня захлестнули все возможные эмоции: страх, паника, тревога… И где, черт возьми, болтаются эти врачи?

Когда они наконец приехали, то оказались полными придурками. Они тащились минут сорок, а войдя в номер, уставились на Тодда, как на мусорный мешок.

– Вот дерьмо, – сказал один из них, как мне показалось, слишком громко. – Что это такое?

– Я знаю, – ответил другой. – Это глупо, он давно того.

– Не знаю, зачем мы вообще приехали. Хорошо, что не спешили!

Они забрали тело, а я остался в номере в одиночестве. Там же остался бумажник Тодда, его ковбойские сапоги и другие вещи. Я начал осознавать, что произошло, только когда приехала полиция. Они устроили мне допрос в стиле хорошего полицейского и плохого полицейского, выясняя, откуда я взял героин и где шприц. Они обосновались в разных номерах и часа три по очереди вызывали меня то в один, то в другой. Покончив с этим, полицейские сообщили, что мне нужно прийти в участок в восемь утра и подписать бумаги, подтверждающие «получение тела», и свалили.

Сама эта формулировка повергла меня в ступор. Как только они ушли, я вышел на улицу, сел на тротуар, прислонившись спиной к стене отеля, и попытался осознать, что произошло. Я увидел, как восходит солнце, и еще до того, как сформулировать для себя какой-то ответ, я соскреб себя с тротуара и отправился в участок. Никогда в жизни я не был настолько потерян.

Местечко это было обшарпанное, как в сериале «Барни Миллер», и я подписал все, что мне дали подписать, – происходило это так же формально, как заполнение заявления об утере багажа. Я вернулся в отель в полном оцепенении. Лоис с прошлого вечера не было. Я лежал в постели и вдруг услышал недружелюбный стук в дверь. Это была не горничная – звучал он слишком серьезно. За дверью стояли управляющий и охранник, и они сказали мне, что Лоис уже уехала домой и оплатила свой счет, а мне никто не собирается предоставлять услугу позднего отъезда.

Я вернулся на свое место на тротуаре и через какое-то время, не зная, кому еще позвонить, набрал Алана. Он договорился с Шелли, что я приеду к ней и немного отдохну. Как только я туда добрался, то моментально отключился от усталости. Следующее, что я помню, это Алан: он специально прилетел, чтобы убедиться, что я доеду до дома. Я рад, что он так поступил, потому что меня словно парализовало.

Это было худшее событие в моей жизни – ни до, ни после ничего ужаснее я не переживал. Тодд был моим лучшим другом, а теперь его нет. На этом дело не закончилось. Когда мы приехали в Сан-Франциско на похороны, мне пришлось иметь дело с явно расстроенной семьей Тодда и ребятами из его группы, – все винили в его смерти меня. Сводный брат Тодда дружил с Делом Джеймсом – он знал меня и все равно считал, что это я виноват. Это было очень некрасиво. Семья Тодда даже наняла частного детектива, чтобы он за мной следил. Так что в дополнение к скорби, которую я испытывал, надо мной нависла туча несправедливых обвинений, хотя я был единственным, кто сделал все возможное, чтобы Тодд остался жив.

Это был чертовски тревожный звонок: я не только столкнулся лицом к лицу с реальностью разгульного образа жизни, но и понял, что, живя так открыто, всегда буду легкой мишенью – даже для тех, кому доверяю, – для тех, кто знает меня лучше всех.

О музыкальных событиях 1987 года я могу сказать одно: этот год лучше отражает восьмидесятые, чем остальные восьмидесятые вместе взятые. В 1987 году песня Livin’ on a Prayer Bon Jovi продержалась на первом месте хит-парадов с 14 февраля до 7 марта – дольше, чем все остальные синглы того года. В 1987 году Уитни Хьюстон стала первой сольной исполнительницей, чей дебютный альбом занял первое место. Роберт Палмер получил «Грэмми» за лучший рок-вокал в песне Addicted to Love, а Eurythmics ушли домой с «Грэмми» за лучшее выступление рок-группы, которое они продемонстрировали с песней Missionary Man.

«Грязные танцы» и «Трое мужчин и младенец» стали главными фильмами года, и каждая песня, выходившая на радио, звучала слащаво и отражала чрезмерную работу продюсера: Who’s That Girl? Мадонны, Big Time Питера Габриэля, Back in the High Life Again Стива Винвуда. В 1987 году в музыкальной индустрии появилось множество дурацких новшеств: уже производили компакт-диски, но влиятельные боссы решили, что будущее за «кассетными синглами» – и начали с трека Брайана Адамса под названием Heat of the Night, который выдержал испытание временем, как и кассетные синглы.

Что касается хард-рока в 1987 году, Aerosmith вернулись на сцену с альбомом Permanent Vacation, который, если не считать песен Rag Doll и Dude (Looks Like a Lady), чаще всего звучащих на радиоволнах, оказался более чем слабым. Еще был альбом Whitesnake Here I Go Again, Alone группы Heart, Once Bitten группы Great White и кавер Mony Mony Билли Айдола. И где-то между ними затесались мы: ни сами Guns N’ Roses, ни альбом Appetite for Destruction нельзя было отнести к какой-либо существующей нише музыкального ландшафта 1987 года. У нас «получилось», причем так же, как это всегда и бывает: нам пришлось создать свое собственное пространство.

Appetite for Destruction вышел 21 июля 1987 года, практически без шумихи. И все-таки скажу, что он стал хитом андеграунда. У него была небольшая, но преданная аудитория, которая собиралась по сарафанному радио, как у дебютного альбома Metallica Kill ’em All. Одними из первых наших поклонников стали ребята из группы The Cult, когда их вокалист Йен Астбери увидел наше выступление в лондонском клубе «Марки». Позднее он признается мне: он сразу понял, что мы станем великими. Йен взял нас на разогрев в двухмесячное турне по Северной Америке в поддержку альбома Electric.

Этот альбом продюсировал Рик Рубин, и в нем ребята отошли от готических корней The Cult. Неудивительно, что им на разогрев нужна была хард-рок-группа вроде нашей, потому что альбом звучал так, словно был записан в 1973 году. К тому времени у The Cult была огромная аудитория поклонников по всему миру, и хотя альбом Electric по-настоящему выстрелит, но в Америке он не стал большим хитом. Я услышал этот альбом благодаря девушке, с которой тогда спал. С девчонками было легко узнавать, что сейчас модно: они всегда слушали самые современные пластинки.

Перед тем как отправиться в то культовое турне, мы сняли свой первый клип Welcome to the Jungle. На съемки ушло два дня. В первый день мы отсняли краткие виньетки, которые определяют в клипе личность каждого из нас: Аксель выходит из автобуса, Иззи и Дафф слоняются по улице и т. д. Кадр со мной можно и вовсе проморгать: я – пьяница, сидящий на земле под телевизорами с бутылкой «Джека» в коричневом пакете. Эти сцены мы снимали на Ла-Бреа около небольшого магазинчика, который нашел наш режиссер Найджел Дик. О долгом и трудном процессе создания клипов я кое-что знал: я был статистом в клипе Майкла Шенкера на песню с альбома Assault Attack в 1982 году.

Вечером в ожидании вызова на площадку я напился в стельку. Постоянная смена команд «Быстрее!» и «Ожидайте!», нормальная для съемок кино и клипов, казалась мне невыносимо скучной, так что к тому времени, как команда была готова к съемке моей сцены, я уже превратился в честнейший портрет самого себя. На видео запечатлели мое состояние и местоположение в тот момент, а через минуту после того, как режиссер скомандовал «Снято!», я подрался с нашим менеджером Аланом Нивеном – понятия не имею из-за чего, да и он тоже. Я его послал, а потом исчез в ночи и поехал автостопом неизвестно куда.

В следующий вечер мы снимали в отеле «Парк Плаза», где находился клуб «Скрим» Дейла Глории. Дейл – местная ночная знаменитость в Лос-Анджелесе, он владел и управлял множеством клубов, и «Скрим» был самым легендарным из них. Второй день съемок проходил так же долго и нудно, но по крайней мере мы засняли живое выступление группы. Оно превратилось в настоящее событие: сначала мы сыграли песню на закрытой съемочной площадке, а затем открыли ее, впустили людей и сыграли ее еще три раза подряд. Было круто. Первый клип был готов.

То ли через день, то ли через два, а может, и через неделю, мы отправились в турне с группой The Cult, чтобы два месяца выступать у них на разогреве в Канаде, на Западном побережье и на юге в августе – сентябре. Гастроли прошли великолепно. Не было никакого говна, которое обычно исполняют хедлайнеры, – например, намеренно саботируют выступление группы на разогреве, убавляя ей звук, чтобы самим звучать громче и сильнее впечатлить аудиторию. Думаю, The Cult избежали необходимости такое вытворять, потому что выбрали нас – группу из Лос-Анджелеса, о которой никто не слышал. Как бы то ни было, между нами чувствовался дух товарищества. Йен хорошо ладил с Акселем, а мы с Даффом много тусовались с басистом Стивеном «Хагусом» Харрисом. Тем не менее я не совсем уверен, что они знали, на что идут, когда звали нас в это турне. Я уверен в одном: эта поездка подтвердила мою страсть к гастролям. Гастроли были относительно скромные, но они положили начало моему длительному любовному роману с дорогой – по сей день я остаюсь настоящим бродягой.

Еще одна закономерность, которая сохранилась в моей жизни, тоже восходит к тем временам: я бросил ежедневную привычку употреблять героин и плавно перешел на алкоголь. Мы вошли в рабочий режим, так что я предсказуемо заменил одну зависимость на другую: вместо того чтобы ширяться, я стал пить на полную ставку. Наивно было полагать, что мне хватит воли завязать и больше не иметь проблем с зависимостью, – правда в том, что ничего не изменилось. Я просто сменил одно вещество на другое. А еще зависимость как бы стала легальной, потому что алкоголь всех устраивает. Этот аспект рок-н-ролльной жизни считался естественным, так что, даже если я сильно напивался, но не ширялся, все в моем кругу были за меня спокойны. Да что они знали?

С того момента, если не считать нескольких отдельных случаев, серьезные проблемы с героином у меня начнутся лишь через несколько лет. Самое интересное, что за это время мое отношение к нему успело полностью поменяться: в какой-то момент стало казаться, что я его вообще не пробовал. Каким-то образом я совершенно забыл о героине и потерял к нему всякий интерес, даже если его употребляли прямо при мне. До сих пор не понимаю, как так вышло. Мое увлечение выпивкой достигло небывалых высот, хотя я изо всех сил старался держать себя в руках и никогда не превышал определенную норму перед выступлениями.

Давным-давно кто-то меня научил, что лучшее лекарство от похмелья – алкоголь. Мол, клин клином вышибают. Этот совет был рабочий, а потом стал моей философией. Единственная проблема в том, что из-за этого вечеринки, кажется, вообще не заканчивались, и я угодил в замкнутый круг. Каждый день я просыпался в похмелье, поэтому начинал день с новой выпивки, а затем продолжал пить до вечера, до еще одной вечеринки. Очень быстро временные границы вечеринок совершенно размылись: я пил всю ночь до начала следующего дня, затем весь день до вечера, а потом весь вечер и всю ночь до следующего дня. Не проходило и дня без алкоголя, потому что какая-нибудь вечеринка случалась каждый день – это было частью моей повседневной жизни.

В турне с группой The Cult мы жили в более дешевых отелях, чем они, но это не мешало приходить к ним в гости и все там громить. Часто вечер заканчивался тем, что нас с Даффом вышвыривали либо работники отеля, либо сами ребята, и нам предстоял квест по поиску собственного отеля, в какой бы заднице он ни находился. Как-то раз я так напился, что вырубился на диванчике в вестибюле отеля группы The Cult, и Дафф меня там и оставил. Я проснулся около пяти утра, только что обмочившись во сне. Хуже того, у меня не было ключа от номера, и я понятия не имел, где живу. Персонал в отеле совсем мне не помог – вероятно, потому, что я был насквозь мокрый от мочи и вонял, как целый бар алкашей. Я вышел на улицу в настоящий канадский холод. Была жуткая холодрыга, и я побрел по улице в надежде найти свой отель. Единственный отель, который я разглядел, как только вышел на улицу, был далеко, но, к счастью, он оказался нашим. Еще больше мне повезло потому, что я был в своих кожаных штанах и замерз не так сильно, как мог бы. У кожаных штанов есть замечательный бонус: если в них обмочиться, то они окажутся к тебе более снисходительны, чем джинсы.

Я получал огромное удовольствие от любых гастролей, когда мы ездили на своем гастрольном автобусе, каким бы дерьмовым он ни был. Наша группа напоминала дерьмовую команду аутсайдеров в фильме про спорт. У нас была плохая экипировка и лишь та одежда, в которой мы вышли из дома, зато сильного командного духа хватило бы, чтобы выиграть чемпионат, – мы были как рок-н-ролльная версия фильма «Удар по воротам». В Канаде мы выступали даже на ледовых аренах: турне началось в восточных провинциях, затем отправились на западное побережье, на северо-запад американского Тихого океана, потом на юг через Калифорнию, затем через Аризону и Техас в Луизиану и в дельту реки Миссисипи. Это было настоящее путешествие.

В Канаде нас ничто не удивляло, зато нам удалось удивить всех. Частенько мне казалось, что мы как «Братья Блюз» в той сцене, где они приходят выступать в баре, полном деревенщин, и их колотят пивными бутылками. Мы решили вести себя чуть сдержаннее, когда оказывались в неожиданно враждебной обстановке, и это хорошо, потому что… несколько раз это нас спасло.

Даже когда мы так не делали, по всей Канаде на нас странно смотрели, где бы мы ни оказались. Мы считали себя нормальными, но я четко понимал, что то, как мы себя ведем, эти люди не воспринимают как норму – да и не только эти люди, а вообще все. Мы были шайкой дикарей, которым кажется, что они все знают, но на самом деле мы не знали ничего. Думаю, ребята из The Cult рассматривали нас как ненадежную деталь снаряжения: мы заинтересовали некоторых из них своим уникальным тембром, но в то же время представляли собой лишнюю деталь, которая может сломаться в любой момент.

Вокалиста Йена Астбери забавляло то, насколько мы взрывные: ему это нравилось. В его представлении мы были свирепыми и голодными и обладали всеми теми качествами, которым завидуют рокеры с закалкой. Он был прав: мы были именно такими и даже больше – как петарда M-80 в банке из-под колы. А гитарист Билли Даффи, кажется, вообще никак к нам не относился, ему было все равно. Ему либо было неинтересно, либо он не покупался на наши фокусы. Как бы там ни было, чаще всего они приходили посмотреть на наши выходки.

В том турне мы каждый вечер выходили на сцену и выступали на разогреве, но, честно говоря, я никогда не испытывал удовлетворения от концертов. Нам только предстояло стать серьезной гастролирующей группой. Мы еще не были опытными профессионалами, и это не давало мне покоя. Вероятно, по этой причине мы и представляли какой-то интерес: еще не узнали своих границ и выходили на сцену без особого опыта, взяли с собой только то, что уже было на нас надето, и играли несколько песен людям, которые никогда о нас не слышали. Думаю, о нашем альбоме было известно тогда только нам.

Мы играли на ледовых аренах, в театрах и на нескольких небольших фестивалях с множеством участников. И как бы я ни радовался тому, что мы в турне, которое на тот момент стало величайшим событием в моей жизни, я не мог смириться с тем, что все идет не так хорошо, как должно. В моем представлении мы были там не к месту, потому что недостаточно хорошо выступали на большой сцене. Может, дело в том, что я постоянно критически отношусь к своему делу, – это черта характера. Я не мог просто взять и забыть об этих концертах, как, наверное, поступили бы Sex Pistols.

Зато, когда мы с The Cult приехали на Арену Лонг-Бич, я ощутил, что вернулся домой. Помню, как пошел туда накануне вечером и уставился на здание, совершенно потеряв дар речи. Я бывал там на концертах Оззи, AC/DC, Black Sabbath, Judas Priest, Billy Idol и бесчисленного множества других музыкантов и думал, что выступление там означает, что у тебя уже все в порядке.

Я как-то даже ходил туда на концерт Ratt против своей воли: как я уже упоминал, Ивонна встречалась с их вокалистом Стивеном Пирси, когда они еще назывались Mickey Ratt. Когда мы с ней были вместе, ребята выступали там хедлайнерами, и она так гордилась Стивеном, что нам пришлось пойти, несмотря на то что он был полным идиотом. Ивонна пришла в восторг от того, что Ratt прошли путь от жизни в дешевой квартирке до собственного концерта на Арене Лонг-Бич. А теперь тот же путь прошел и я. Когда нас взяли на этот концерт, я испытал сильнейшее чувство удовлетворения. Для известной гастролирующей группы выступление перед пятью тысячами зрителей на Арене Лонг-Бич по большому счету вообще ничего не значило – но тогда для нас это значило все.

И это было замечательное возвращение домой. Мы приехали к Арене и припарковали автобус на улице у отеля. Каким-то образом нам удалось подцепить двух девчонок, стоявших прямо там на тротуаре, и двое парней отвели их в конец автобуса. Потом мы зарегистрировались в отеле, и я помню, как потягивал свой напиток, глядя через парковку на Арену, где на горизонте маячило это здание, казавшееся тогда больше, чем сама жизнь. На следующий день приехали наши друзья из Лос-Анджелеса, и на нашем выступлении одни только они радовались нам больше, чем все канадцы, вместе взятые. Было здорово, мы были дома.

Мы довольно естественно привыкли к гастрольной жизни, а веселье только начиналось. Мы словно были созданы для этого. Нам даже не пришлось прикладывать сверхусилий. Как-то мы поехали, кажется, в Аризону и тогда впервые стали общаться с фанатками-групи. Не теми девушками, которые хотели с нами переспать, потому что им нравилась наша музыка, – с такими мы уже не раз развлекались дома. Это были фанатки, которые уравнивали в возможностях все музыкальные группы и в любое время трахались со всеми подряд.

Обычно им было от семнадцати до двадцати двух лет. Те, кому за двадцать, чаще всего были уже поопытнее – возможно, даже чересчур, – и встречались даже женщины постарше. Поэтому иногда можно было получить комбо из мамы и дочки сразу. Но в каком-то смысле понять фанаток из трущоб нам было легче, чем фанаток из Лос-Анджелеса: там, где жили эти девушки, культура была на минимуме, и они посвятили себя тому, чтобы получить от нее как можно больше, когда она оказывается в городе. Мы это почти уважали.

Когда мы не выступали, Аксель отсиживался в комнате отдыха сзади, спал и давал отдых голосу. Иногда, во время выходного, он прямо там и ночевал, не заселяясь в отель. Тем не менее он часто выходил, чтобы с нами потусоваться, и это всегда получалось круто. В тот момент все было по-настоящему здорово – скажем так, на сцену мы еще выходили вовремя. Мы обладали сильным духом товарищества и были идеальной компанией для совместных гастролей… Правда, нам и сравнивать было не с чем, но мы все были вполне довольны. До тех пор, пока в нашем говноавтобусе не навернулся компрессор, прихватив с собой на тот свет еще и кондиционер, где-то посреди Техаса. Когда мы резко вспотели от жары, нам пришло в голову, что гастроли, возможно, бывают и другого уровня.

Тогда в Техас на несколько дней приезжал Уэст Аркин, и вечеринка стала гораздо веселее, несмотря на пустынные условия в автобусе: через четыре – пять дней Уэст от нас уехал, и выглядел он уже словно тень самого себя. По моим подсчетам, у него килограмма три с половиной вышло только через пот. После этого у нас было в Техасе три выходных, которые мы провели в курортном отеле где-то в глуши, и за это время уволили водителя автобуса, а заодно и своего гастрольного менеджера, которого назовем здесь Купером.

Купер был тот еще кадр: ходил в кепке, как у мальчишек, продающих газеты, и водил желтый «Лотус». Это был тощий, жилистый англичанин с очень нервным поведением – наверное, из-за кокаина. Проблема Купера заключалась в том, что он превратился в эгоцентричную рок-звезду и забыл, что он гастрольный менеджер. Мы устали от того, что он постоянно уводит девчонок, которых мы подцепили, к себе в номер, обещая им кокаин, и держит их там в надежде с кем-нибудь переспать. Он даже лгал нам, если мы звонили ему в номер и спрашивали, где девчонки. Он говорил, что они свалили, и мы верили до тех пор, пока не ворвались к нему и не поймали с поличным.

Кроме того, у него была дурная привычка обещать нам с Иззи по грамму кокаина в обмен на утреннее интервью. Он давал нам пробу на один зуб, а когда мы заканчивали интервью на радио, по телефону, или где там оно проходило, и требовали остальное, он пытался отговориться от своего обещания. Это просто глупо: если пообещать нам наркотики, а потом не дать, то мы просто надерем тебе зад, – такие уж мы люди.

Последней каплей стала ситуация, когда Алан доверил нас Куперу, а он нас потерял, и мы опоздали на концерт. Это был большой облом, на этом его карьера с нами закончилась – Алан сразу уволил и его, и водителя. Больше мы их не видели. Потом мы слышали, что Купер работает коммивояжером и продает телефонные справочники.

То, что Алан уволил Купера практически без объяснений, меня сильно впечатлило, – тогда-то я осознал, насколько он серьезный человек. Это иллюстрация чрезмерно покровительственной, отеческой и собственнической позиции, которую он занял по отношению к нам. И это было приятно, потому что мы были такими ужасными раздолбаями, что должен же найтись хоть кто-то, кому на нас не насрать.

Здорово, что Алан сбросил балласт, только дело в том, что после выходных нам нужно было доехать до следующего концерта в Хьюстоне, а у нас не было ни гастрольного менеджера, ни водителя. Пришлось искать другой транспорт прямо на месте. Не помню, куда делись остальные парни, а мы с Даффом поехали на «Транс-Аме» с девчонкой, которую я подцепил. Все было хорошо, пока мы не попали под жуткий ливень, – у ее машины не оказалось дворников. Дождь лил так сильно, что мне пришлось высунуться из окна со стороны пассажира и, словно щитом, прикрывать своим телом одну половину лобового стекла, а вторую половину протирать рукой, чтобы девушка видела дорогу.

Концерт в Хьюстоне прошел потрясно, а потом мы колесили по югу. Луизиана была как раз по моей части, особенно Новый Орлеан, со всякими вуду и ощущением присутствия африканской религии и черной магии. Мы пошли в аутентичный ресторан на болотах, где я ел мясо гремучей змеи и почерневшего аллигатора. Я так здорово провел время! Тогда я начал понимать, что сама дорога – мое любимое место на земле и что я выбрал как раз подходящую для этого карьеру.

В том турне мы собрали отличную гастрольную команду – несколько кадров, которые останутся с нами на долгие годы. Перед турне мы репетировали с Майком «МакБобом» Мэйхью в качестве техника ритм-гитары и бас-гитары, и МакБоб со своим потрясающим чувством юмора напоминал нам о том, как низко мы стоим в пищевой цепи, постоянно указывая на пешеходный характер нашего средства передвижения. У него был многолетний опыт гастролей, а его тонкие комментарии то тут то там служили необходимыми напоминаниями о том, что наш автобус пока далеко не Шангри-Ла.

МакБоб по-прежнему работает со мной и Даффом – он в команде группы Velvet Revolver, – и даже после стольких лет очень весело слушать его бесконечные дорожные истории. Многие из них заканчиваются тем, что Майк попадает в больницу из-за всевозможных недомоганий и травм, которые обычно наносит самому себе в результате непредвиденных обстоятельств на вечеринках. Одна из самых запоминающихся историй в его арсенале – как он напился до такого состояния, что выпал из машины, ударился головой о тротуар и очнулся в больнице с металлической пластиной в черепе. Иногда в аэропортах у него из-за нее срабатывает металлодетектор. МакБоб напоминал Роберта Шоу – Капитана Квинта в фильме «Челюсти», сидящего на носу «Орки» и сбрасывающего на нас суровые военные рассказы, словно бомбы.

Нашу команду пополнил Билл Смит, мой гитарный техник, который, как я вскоре понял, работал в ней исключительно ради пива. Он был милым парнем, любил веселиться и сидеть на краю сцены, скорее наблюдая за концертом, чем помогая его проводить. Мне кажется, за все турне он сменил примерно пять гитарных струн. Натягивал он их хорошо, но времени на это требовалось почему-то гораздо больше, чем можно себе представить. Благодаря Биллу я научился играть более осторожно – старался не рвать струны, потому что если это сделать, то еще не скоро получишь гитару обратно. У меня с собой было всего две гитары, так что не знаю, что у него там занимало столько времени. В общем, Билла мне пришлось заменить. Учитывая все обстоятельства, состав нашей команды и недостаточный опыт профессиональных гастролей, мы справились с задачей как бейсболисты в фильме «Несносные медведи».

У гастролей есть четкая задача, но тогда нас ни разу не осенило: мы вообще не понимали, что гастроли нужны для продвижения альбома. Мы думали, что играем ради того, чтобы играть. Для меня это была работа ради работы, потому что, если бы не турне, мне было бы нечем заняться. Мы слишком увлеклись процессом и не думали о продвижении «продукта», когда выходили на сцену, а Алану приходилось думать о том, как нас продать, чтобы не просто добиться успеха, а еще и суметь этим похвастаться.

Дела у Алана шли не очень хорошо, как и у компании «Геффен». Единственное, что я тогда с сожалением понимал, это тот факт, что никто вообще не в курсе существования нашего альбома. Мы чувствовали себя настолько же неизвестными, как и любая другая группа, о которой вы никогда не слышали. Так что мы продолжали движение и гастролировали независимо от того, как нас принимают, а Алан и Том Зутаут занимались продвижением Appetite. Единственным запасным вариантом было бы вернуться домой, а мы не собирались возвращаться домой больше никогда, если, конечно, получится.

Целый год, с августа 1987 до конца 1988 года, мы не бывали в Лос-Анджелесе дольше пары дней – мы прыгали с гастролей на гастроли. Алан Нивен организовал нам турне по Европе на разогреве у Aerosmith, а еще с ними играли Faster Pussycat, и в дорогу нужно было отправляться уже через несколько дней после окончания гастролей с The Cult. Aerosmith тогда только вернулись в рок-н-ролл, и мы представить себе не могли группы, с которой бы больше хотели выступать. Но на этот раз наша мечта не сбылась – в последний момент Aerosmith отменили концерты, так что вместо того, чтобы оставить нас дома, Алан отправил нас в турне вместе с Faster Pussycat и известной японской группой под названием EZO, чтобы мы выполнили свои обязательства.

Это было наше первое турне в качестве хедлайнеров. Началось оно в Германии, на Марктхалле в Гамбурге 29 сентября 1987 года. Быть хедлайнерами здорово, но существовало несколько проблем. Faster Pussycat были одной из лос-анджелесских групп, которых мы ненавидели и именно таких персонажей старались избегать. Еще в турне мы испытали культурное потрясение: Гамбург по-прежнему напоминал жертву Второй мировой войны – у него был довольно узкий взгляд на вещи. Это был темный, промышленный и какой-то кисловатый город, и такое ощущение, что лучше бы мы вообще к ним не приезжали. Из-за такой обстановки нам всегда еще больше хотелось показать себя во всей красе, а это не обязательно заканчивалось хорошо. Каждый раз при входе в ресторан все на нас поворачивались, и в зале становилось тихо. И когда такое происходило, нам еще больше хотелось заказать кучу напитков, пить, курить и барагозить с удвоенной силой.

Еще в этом турне мы впервые работали с Дугом Голдстейном, новым гастрольным менеджером, которого Алан нанял за нами присматривать. Помню, как-то мы поздно добрались до отеля – аж через день после Faster Pussycat, – а на следующее утро я пошел к Дугу в номер забрать наши суточные, чтобы пойти смотреть достопримечательности. По всей Германии, и особенно в Гамбурге, есть возмутительные графические порно-магазины, обычно очень удобно расположенные в центре, и туда-то мы и отправились. Я был ужасно взволнован – никогда в жизни не видел ничего более непристойного. Я был словно ребенок в кондитерской: доставал с полок эти безумные графические журналы – там были животные, беременные женщины и самые развратные вещи, какие только можно себе представить, – и показывал их остальным, мол, черт побери, вы это видели вообще?

Мы жили в том же отеле, что и Faster Pussycat, и, прежде чем отправиться гулять в тот день, столкнулись с ними в вестибюле. Я бы сказал, что мы вели себя вежливо, но не совсем по-дружески. Как бы то ни было, как только мы дали им понять, что собираемся посмотреть город, Марк Михалс, барабанщик Pussycat, напросился с нами.

Остальные ребята из его группы немного занервничали.

– Нет, нет, оставайся с нами, – сказал кто-то из них.

– Да все в порядке, я пойду погуляю, – ответил Марк.

– Правда, чувак, оставайся, мы тоже потом пойдем гулять, – сказал еще кто-то.

– Ага, круто, я пойду с ребятами, – сказал Марк.

Мы не настаивали, не говоря уже о том, что мы его вообще не звали. Помню, как кто-то из нас бросил: «Да ладно, оставайся со своими», – но он все равно целый день протаскался со мной, Иззи, Стивом и Даффом. Нашей первой остановкой был обед в европейском «Макдоналдсе». Я стал большим поклонником «Макриба» во время записи альбома Appetite, так что этот ресторан казался мне вершиной кулинарного искусства. Я обрадовался, когда увидел «Макриб» в гамбургском меню, и на вид он вполне походил на своего американского брата, но на самом деле отличался: вместо соуса барбекю там был какой-то неизвестный коричневый соус. Так прошел мой единственный прием пищи за весь день. Причина, по которой мы тогда были такие тощие, всего лишь в том, что мы вообще ничего не ели.

В общем, мы бродили по улицам целый день, а к вечеру отправились на улицу Репербан, где пять кварталов борделей в ряд и куда не пускают женщин – прямо как в квартале красных фонарей в Амстердаме – и можно найти любую девушку, какую только можешь себе представить. Мы оказались в раю. Мы никогда не видели ничего подобного, тогда у нас даже не было знакомых музыкантов, которые бы гастролировали больше нас, так что нам даже никто не рассказывал об этом месте. У меня там чуть крыша не поехала. Думаю, за первые пятнадцать минут Стивен потратил на проституток суточные за весь день. Мы шли рядом, а потом он вдруг исчез в подземном гараже, где проститутки всех мастей тусовались среди колонн в разноцветных индустриальных флуоресцентных огнях.

Было уже поздно, а этот Марк по-прежнему болтался с нами. Мы ушли с Репербана и пошли в какой-то бар, где когда-то играли The Beatles в самом начале своей карьеры. И снова при входе все на нас уставились, но нам было плевать. Мы пили «Джека», в каждую порцию которого нам клали строго по одному кубику льда, до самого закрытия бара. Потом мы отправились в отель, а Марк по-прежнему болтался с нами – к тому моменту мы уже даже перестали с ним разговаривать. День был долгий, так что я решил сразу же вырубиться у себя на кровати, а Марк отключился на соседней – которая была кроватью Даффа. Иззи всегда слыл великим подстрекателем: он мог разворошить осиное гнездо, не получив ни единого укуса, так что и эту возможность он не упустил.

– Слышь, Дафф, – сказал он. – Этот парень спит в твоей постели.

– Ага, вроде так, – ответил Дафф.

– И ему это сойдет с рук? – спросил Иззи. – Какого черта? Он не может так с тобой обращаться.

– И правда! Ни за что, чувак! – воскликнул Дафф.

– Да кто это вообще такой, черт побери? – спросил Иззи.

– Да, черт побери, кем это он себя возомнил? – спросил Дафф, уже довольно разгоряченный. – Да пошел он к черту!

Они попытались довольно грубо разбудить Марка, но тот уже спал мертвым сном.

– Я знаю, что нам делать, приятель, – сказал Иззи. – Давай обмотаем его скотчем и спустим в шахту лифта.

– Круто, давай! – воскликнул Дафф.

– Мы спустим его в шахту. Пусть поспит на крыше лифта.

Они довольно крепко его обмотали: руки, лодыжки и рот были полностью заклеены. Он был среднего роста, весил килограммов 65, так что они взяли его и потащили к лифту, но в этот момент он проснулся и стал визжать, как резаная свинья. Ребята быстро отказались от первоначального плана, засунули Марка в лифт и отправили на первый этаж. Там им уже занялся персонал отеля. Они оторвали скотч, и, как только он объяснил им, кто он такой, они обзвонили всю цепочку ответственных и связались с его группой, которым пришлось прийти за ним, потому что у него не было ни ключа от номера, ни удостоверения, ни денег – вообще ничего. Это был последний вечер, когда я с ним вообще разговаривал: все оставшееся турне я ему просто кивал. Если подумать, то от ребят мы тоже больше ничего не слышали.

На следующий вечер мы давали концерт – первый в нашем турне, – и хорошо, что ситуация не вызвала прецедента. Площадка находилась на воде, в таком темном промышленном зале с лавками и длинными столами по краям. Там все было выкрашено в черный цвет – на моей памяти это самый чернющий клуб, какой я только видел, и там воняло несвежим пивом. На стенах были автографы и граффити всех до единой хэви-метал-групп и трэш-групп, которые там побывали, а их было много.

Зрители оказались, без сомнения, самыми тухлыми за всю нашу жизнь: помню, они казались такими же холодными и несчастными, как погода в тот день. Помню, что до того момента, как мы вышли на сцену, и с той же секунды, как мы с нее ушли, в зале играла одна Metallica, и больше ничего. Было очевидно, что у любой американской группы, да и вообще любой группы, не похожей на Metallica, нет шансов. И я оказался прав. Мы отыграли концерт, и единственное, о чем я думал, уходя со сцены, – это то, что я чертовски не хочу повторять это завтра.

Меня беспокоило, как пройдут остальные концерты этого турне, – в основном потому, что в Германии у нас было назначено много выступлений. До следующего концерта оставалось еще несколько дней, и все это время мое беспокойство лишь усиливалось. Но, как только мы добрались до Дюссельдорфа, более воздушного города, где было больше деревьев и меньше бомбоубежищ, мне показалось, что это совсем другая страна, и я понял, насколько велика и разнообразна провинциальная Германия: атмосфера каждого города уникальна.

Чем больше мы ездили по Европе, тем сплоченнее становилась группа. Наши спонтанные взаимодействия на сцене выглядели все более профессиональными, а играть было все веселее и веселее. Большую часть европейского турне мы провели в своем гастрольном автобусе, салон которого превратили в большое общее лежбище, убрав большую часть сидений и забросав пол подушками. По дороге Иззи подцепил себе подружку-немку, а она взяла с собой подругу, с которой начал тусоваться я. Мне всегда нравилось находить себе подружку в каждом регионе, который мы проезжали, и, так как в Англии меня уже ждала девушка по имени Салли, мне пришлось резко прекратить свой немецкий роман после пересечения пролива. Буквально за минуту до того, как я вошел в комнату, где меня ждала Салли, я сказал своей немецкой подружке, что ей пора возвращаться домой.

Когда я думаю о Европе, то помимо концертов вспоминаю, как большую часть выходных проводил в венерологических клиниках. В Лос-Анджелесе я встречался с порноактрисой, а еще у меня была миленькая подружка-наркоманка. На следующий день после окончания съемок клипа Welcome to the Jungle я проснулся и обнаружил три странных красных пятнышка у себя на животе. В то время СПИД уже стал государственной проблемой здравоохранения, вызвав странноватую истерию в среде рок-музыкантов. Все встревожились, но большинство по-прежнему чувствовали себя невосприимчивыми к подобным заболеваниям. Мы решили, что нам не стоит об этом беспокоиться, а потом СПИДом заразился Дэвид Ли Рот.

В общем, я тогда только прочитал статью о СПИДе в журнале «Тайм», а фотографии признаков заражения ВИЧ на теле были очень похожи на то, что я увидел у себя на животе. Вероятно, это был просто псориаз или какое-то раздражение, но я был уверен, что подцепил что-то либо от девушки из порно либо от наркоманки, потому что ни с одной из них не предохранялся. Помню, как шел по Мелроузу рядом с Сан-Винсенте, когда вышел из квартиры наркоманки и отправился в клинику сдать анализ на СПИД. Я думал, что мне конец. Я уже решил, что гастроли по Европе станут первым и последним международным турне в моей жизни. К счастью, анализ показал отрицательный результат.

Правда, в качестве бонуса я все равно получил венерические бородавки, вероятно, от порнокрасотки, – и это только усилило мои страхи. До того момента я был довольно неразборчив в связях и никогда не предохранялся. Не думал, что подхвачу что-то посерьезнее мандавошек. А когда на животе появились эти штуки… я подумал: «Что это за хрень?» Перед отъездом я ходил в клинику и несколько раз пытался избавиться от этих штук, но ничего не помогало – они появлялись снова. Когда мы отправились в турне, образования стали настолько болезненными, что я не смог спать на животе. В каждой стране, где мы побывали, я ходил в клиники, но эти штуки не проходили. Я хотел избавиться от них навсегда, прежде чем встретиться с Салли. В конце концов мне их нормально удалили, так что до самого возвращения в Соединенное Королевство они больше не появлялись, и Салли ничего не узнала.

Если бы нужно было выбрать самый любимый концерт в том турне, то я бы назвал «Парадизо» в Амстердаме. Это удивительная площадка: такое темное зловещее здание, которое раньше было церковью. В главном зале высокие потолки, арки и отличная акустика. Там выступало столько легенд, от Sex Pistols до Stones, что я с нетерпением ждал концерта. Помню, в тот вечер на концерте Аксель прошелся по старым рок-звездам: точных слов не помню, но основная мысль заключалась в том, что если рок-звездам старшего поколения кажется, что мы у них воруем, то они правы, только делаем мы это лучше. Помнится, свою речь он закончил призывом Пола Стенли отсосать у него.

Концерт прошел так круто, что мы с Иззи решили это отметить и ширнуться. В конце концов, мы ведь в Амстердаме, где легкие наркотики в основном легальны, а тяжелые должно быть нетрудно найти, – так мы рассуждали. Мы полвечера искали дилеров, и нам наконец удалось достать какой-то героин, но он оказался настолько разбавленным и слабым, что не стоил затраченных усилий. Очевидно, нас надули как туристов.

Мы сели на паром из Голландии в Англию, и для ребят из команды, у которых уже был гастрольный опыт, это не было чем-то необычным, а для нас – целое приключение. На пароме можно было курить сколько угодно травки до самого прибытия. Это было дико, все ребята из команды и из группы накурились до потери сознания, пытаясь прикончить все запасы, купленные в Амстердаме. И Аксель так накурился, что заснул в баре парома, прямо там на диванчике. Сначала мы были там одни, но потом в бар потянулись люди, и остальные пассажиры садились около Акселя и прямо на него облокачивались. Помню, как открывал одну за другой двери кают и за каждой находил кого-то из нашей команды – например, Билла, моего гитарного техника, – он изо всех сил пытался докурить оставшуюся траву до последней крошки, чтобы не пришлось выбрасывать ее за борт перед высадкой в Англии.

Гастроли завершились 8 октября 1987 года в Лондоне, и это было просто потрясающе. Мы постепенно становились собой. К тому моменту мы уже провели достаточно времени в дороге и понимали, что делаем. Мы стали чувствовать себя вместе комфортно: достаточно хорошо узнали друг друга, чтобы больше не думать о том, что делаем на сцене. Как только между музыкантами налаживается такая связь, можно свободно импровизировать, а благодаря этому каждый концерт становится уникальным. Концерт в «Хаммерсмит Одеон» был просто взрывным. Наши поклонники до сих пор говорят мне, что это был лучший наш концерт в их жизни. Концерты были по-настоящему удачными, как в тот вечер, когда мы хорошо взаимодействовали с Иззи – между нашими гитарами возникает такая необъяснимая связь. Или когда я вступал в диалог с ритм-секцией – Даффом и Стивеном. Или обменивался энергией и эмоциями с Акселем. Все вместе мы создавали мощнейшую энергию и направляли ее в зал, а зал дарил нам свою. Лучше площадки для этого не найти: «Хаммерсмит Одеон» – знаменитый зал, где играли все, от Motörhead и The Who до Black Sabbath, The Beatles и Джонни Кэша. А еще Боуи давал там свой последний концерт в амплуа Зигги Стардаста в 1973 году.

Мы вернулись в Штаты и, приземлившись в Нью-Йорке, сразу же отправились на Headbangers Ball на MTV. Сразу после этого нам нужно было сесть в гастрольный автобус и за ночь доехать до места, где выступали Mötley Crüe, и играть у них на разогреве. Мы всю ночь провели в самолете, даже не приняли душ и были не в настроении для MTV. С того момента, как мы вошли в здание в десять утра, началось ужасное столкновение между грязными потными рок-музыкантами в похмелье, которые несколько недель колесили в одной и той же одежде, и корпоративным миром MTV. У стойки регистрации нас ждал представитель компании «Геффен» с фальшивой улыбочкой и жеманно-любезными жестами. Мы получили маленькие именные значки, прошли через турникет к лифту и оказались в комнате ожидания – такой зеленой комнате, где было два дивана и стол. У нас не было ни ассистента, ни удобств – вообще ничего. Конечно, у меня была с собой бутылка «Джека», так что я готов был потерпеть.

Было очевидно, что мы недовольны, поэтому кто-то сверху отправил к нам виджея Даунтаун Джули Браун поздороваться и ненадолго нас занять. У меня было такое чувство, что это не ее идея – казалось, она вообще не хотела находиться с нами в одной комнате. Она очень старалась, но и близко не походила на свой фирменный игривый образ. Скорее, она выглядела нервной и встревоженной. Очевидно, о нашей группе у нее были самые худшие предубеждения. Для человека из Нью-Йорка и к тому же из самого центра Джули Браун вызывала у меня какое-то странное отвращение. Если бы «Джек» у меня в бутылке подходил к концу, то я, наверное, высказал бы все, что думаю: «Заткнись уже к чертовой матери – мы тоже не хотим здесь находиться, но нам придется вместе пережить этот день!»

На съемочной площадке нас встретил ведущий Джей Джей Джексон, и он-то был по-настоящему крут. У них была очень большая площадка, и в какой-то момент мы пошутили, что все там разгромим прямо перед камерой. Эта идея прижилась, и между собой мы решили, что именно так и поступим. Так вот, мы приступили к интервью, и Аксель отвечал на все вопросы Джей Джея. Я сидел тихо, остальные ребята тоже молчали. Мы подождали, пока шоу почти закончится, а потом ровно за десять секунд сравняли там все с землей. Я уже успел об этом забыть, но через пару недель посмотрел ту передачу с нашим участием. Мы выглядели в точности как дикие зомби из фильма «28 дней спустя». Это было наше первое появление на телевидении, первый шаг от обычного клипа к настоящему MTV. Мы постепенно проникали в массовое сознание.

Мы вышли из студии, сели в свой автобус и на следующий день уже играли с Mötley. Все было так сюрреалистично: после турне по Европе в переделанном экскурсионном автобусе мы отправились на Средний запад Америки играть на разогреве у Mötley Crüe. Они выступали в поддержку своего альбома Girls, Girls, Girls, наслаждались вершиной своей популярности и не жалели денег на расходы. Томми всегда мне нравился – с самого начала, как мы познакомились, – он, наверное, самый искренний, верный и самый душевный человек, которого произвела на свет лос-анджелесская рок-сцена. Мне всегда нравился Никки, потому что он был мозгом, маркетологом и источником идей этой группы. Я всегда уважал его страсть к работе и верность своему видению, а также тому, как ему удавалось воплощать его в реальность. Mötley были единственной лос-анджелесской группой из глэм-метал-тусовки, на 100 процентов настоящие. Может, они, конечно, и не были самыми оригинальными – Никки беззастенчиво снимал целые партии с чужих песен. И неважно, были это Kiss или любая другая группа, оказавшая на них влияние, Mötley набили себе на руках всех своих кумиров и были настолько искренними и преданными своим поклонникам, что их нельзя было обвинить в подражании, – и Никки в моих глазах все это олицетворял. В этом турне мы с Даффом обычно крутились где-то недалеко от Никки, потому что знали, что у него всегда с собой большой пакет кокаина.

Ребята были с нами очень щедры. Они приняли нас как родители, которые гордятся своими детьми, и, как родители, с удовольствием показывали свой дом, который построили нелегким трудом. У них было уже третье турне в качестве хедлайнеров, так что и шоу устраивали полномасштабное: полный арсенал пиротехники, огромная команда и аншлаги на стадионах – настоящая рок-н-ролльная мечта. Mötley разработали удобную систему связи с рациями и цифровыми кодами: у каждого в команде была рация, а сзади на ней наклеена расшифровка всех кодов. Были специальные коды для команды касательно инструментов, оборудования, освещения, времени разгрузки и т. д. Помимо этого существовали коды для самих музыкантов, которые касались их повседневных потребностей. Например, цифра 1 обозначала кокаин, который в расшифровке имел собственное название, цифра 2 обозначала девчонок, 3 – выпивку, и так далее. Это было супер – в любое время, когда это требовалось, они могли просто включить рацию и сказать: «Привет, Томми, мне нужна единица, тройка, и если по пути увидишь пару хорошеньких двоек, тащи это все ко мне в гримерку. И побыстрее, пожалуйста. Большое спасибо!»

Мы много общались с ребятами в этом турне, и Никки осознанно хвастался перед нами успехом, демонстрируя статус своей группы. Только они с Томми разделяли с нами свои трофеи: мы ни разу не видели за кулисами Винса, и я так и не познакомился с Миком Марсом. Кстати, я до сих пор с ним лично не знаком. Может, и казалось, что Никки оказывает нам радушный прием, но мне было ясно, что он так делает отчасти из хвастовства. Особенно ярко это проявлялось в том, что увидеться с Никки и вкусить привилегированной жизни рок-звезд можно было только в те моменты, когда у Никки было настроение тусоваться. У него всегда был план действий: на гастролях он никогда не выходил из-под контроля – всякий раз, теряя контроль, он оказывался в ситуации, когда о нем заботились. Я это уважал: Никки не любил быть уязвимым. А общение с такими, как мы, отнюдь не способствовало самоконтролю.

Mötley тогда старались как можно больше летать на частном самолете, и в один из самых долгих перелетов Никки пригласил нас на борт. Большинство хедлайнеров не стали бы так делать, а перелет авиакомпанией Mötley Air прошел очень весело. Путешествие дополняли выпивка, кокаиновые дорожки и серфинг по проходу самолета во время взлета и посадки: в этом виде спорта нужно стоять в проходе боком и ехать, используя инерцию самолета. Если у вас будет возможность, попробуйте – очень рекомендую.

В те времена более развязного состава артистов, чем Guns и Mötley, нельзя было себе представить. И поскольку распущенность была нашим образом жизни, скоро она стала нормальным отношением к делу. Эти выступления стали моим первым знакомством с первоклассными профессиональными гастролями, о которых, в отличие от Стивена, я не мечтал, – однако они стали частью моей жизни. Мне важно находиться в моменте на сцене, играть на гитаре перед людьми – вот ради чего это все. Вот что мне всегда было важно. Именно это помогает пережить скуку и жизненные драмы гастролирующей рок-группы.

Несмотря на то что я вращался в кругах шоу-бизнеса с самого детства, только в турне с Mötley я наконец понял, что работа в сфере развлечений – это только наполовину магия, а наполовину скука, а еще для этого нужно выполнять свои обязательства. Даже при самом лучшем раскладе жизнь в дороге довольно монотонна: встаешь во сколько-нибудь, занимаешься чем-нибудь до концерта, выступаешь на концерте, а затем тусуешься, причем, как правило, уже по дороге на следующий концерт, а потом все сначала. Тем не менее каждые гастроли и по сей день дарят мне новые впечатления.

И они никогда не становились для меня чем-то однообразным – я всегда знал, где нахожусь. До сих пор каждое место для меня особенное, даже каждый номер в отеле. И тогда, как и сейчас, я всегда старался прийти на саунд-чек, чтобы уловить атмосферу площадки. Мне не всегда удавалось это сделать, когда мы играли на разогреве, зато можно было немного узнать о городе, в который мы приехали. Меня не интересовала культура города, зато было очень интересно узнать все, что только можно, о наших слушателях.

К сожалению, все выводы, которые я делал о людях, пришедших на наш концерт, где бы то ни было, чаще всего смывались в писсуар бара, куда я шел после выступления. У меня бывали моменты просветления, о которых я, конечно же, все забывал по пути из одного города в другой, а потом снова приходил к той же мысли в следующей поездке. У меня словно был ограниченный объем памяти, и так как я с нетерпением ждал грядущих впечатлений, прошлые быстро забывались. Если гастроли мне что-то и напоминают, то это сериал «Лангольеры» по повести Стивена Кинга, где прошлое нетерпеливо кусает тебя за пятки, а ты отчаянно пытаешься держаться на шаг впереди.

Когда ты настолько увлечен тем, что ждет тебя впереди, времени никогда не бывает достаточно. Не помню, спал ли я вообще и отдыхал ли в тот период. У нас был бешеный темп, и мне не хотелось ничего пропустить. Мне казалось, что если я замедлюсь, время догонит меня и все остановится.

Поэтому я делал все, что мог, чтобы разделить прошлое и настоящее. Я всегда был таким и остаюсь таким до сих пор. Вот почему у меня нет памятных вещей, о которых можно было бы рассказать. Нет золотых и платиновых пластинок – только гитары что-то для меня значат. Моя жена Перла была так потрясена этим фактом, что не так давно заставила звукозаписывающую компанию повторно изготовить мне копии моих платиновых альбомов. Она повесила их на стену, вдоль лестницы наверх у нас в доме. Думаю, провисели они там примерно неделю. Они сводили меня с ума, так что как-то ночью я их снял и убрал в кладовку. Мне не нужно развешивать регалии, чтобы помнить о том, кто я есть.

Единственная осязаемая связь с прошлым помимо воспоминаний – ежедневники, где я подробно планировал каждый свой день всю жизнь. Правда, в конце концов, я от них отказался, так как многие из них крали или я сам их терял. Но я сохранил все, какие удалось, и некоторые очень пригодились в неприятных юридических ситуациях, а также при создании этой книги, когда мне нужно было восстановить подробности. Так я вел хроники своей жизни и отмечал каждое значительное событие. К сожалению, те гастроли с Mötley так и останутся пробелом в памяти, потому что впервые в жизни у меня кто-то украл ежедневник, прихватив те немногие вещи из одежды, которые я тогда взял с собой. Это оказалось нетрудно – все лежало у меня в наволочке, составлявшей весь мой багаж. Вещами всегда занимался наш охранник Ронни Сталнакер – он был одним из тех парней, которым вопреки всякой логике и здравому смыслу постоянно нужно таскать что-нибудь и напрягаться. Образ мышления у него был как у робота: «Мне нужно взять и нести…» Нас это устраивало, ведь мы не пользовались услугами посыльных или носильщиков, потому что тогда не могли позволить себе чаевые.

Так что Ронни оставил наши вещи у автобуса и вернулся в отель за остальными сумками. Какой-то парень выждал и схватил первые попавшиеся две сумки – как раз наши с Даффом наволочки. Мы почти не стирали белье – никто тогда не заботился о нашем комфорте. Время от времени – и не чаще – мы ходили в прачечную, где стирали одежду в автоматах за монеты. Мы носили то, в чем вышли из дома, и при каждом удобном случае добывали новые футболки. Как только джинсы у меня полностью сносились, я влез в свои кожаные штаны и не снимал их до конца турне. Мы с Даффом и Иззи жили по принципу «на чужую одежду плоха надежда» (как вам каламбур?). Все свое барахло мы кидали в бельевой мешок или наволочку: чистое вместе с грязным. В украденной наволочке лежало все, что мне тогда было нужно: носки, новая футболка, мой ежедневник – все, что я мог бы надеть. Похоже, к тому моменту мы достигли достаточного успеха, чтобы кому-нибудь захотелось украсть мой «багаж», как будто это что-то ценное. Думаю, это круто. А тогда это было совсем не круто, потому что у меня не осталось одежды и я опаздывал на интервью на радио. Интервью мне нужно было давать лично в студии, в прямом эфире, и пришлось заявиться туда завернутым в полотенце из отеля. Я попросил Ронни отнести мой «багаж» в автобус, пока приму душ, одеться планировал уже в дороге. На радио мне подарили футболку.

Mötley были единственной группой из Лос-Анджелеса, с которой мы работали вместе на профессиональном уровне. И это вполне логично, ведь они единственная группа, которую мы уважали и с которой хотели стать товарищами. Я по-прежнему был убежден, что никто не знает, кто мы такие, но, очевидно, кто-то все же нас знал, потому что зрителям нравились наши выступления, и проходили они потрясающе. Вместе мы стали настоящим составом «плохих парней» и вели себя соответственно.

Как-то раз вечером мы с Никки Сиксом соревновались, кто больше выпьет. В зависимости от того, кого из нас спросить, затеял это дело либо я, утверждая, что перепью Томми и Никки вместе взятых, либо сам Никки. Как бы там ни было, мы с ним оказались в баре отеля в каком-то городе и по очереди опрокидывали шоты. У Никки была своя система. Он заказывал четыре шота, и я сразу же выпивал два своих, а он выпивал только один, а второй оставлял на столе, и в итоге выпивал его я, потому что мы сидели и разговаривали и пить в процессе казалось совершенно естественным. Я понимал, что он делает, но все равно спешно все выпивал и то ли из-за разговора, то ли еще из-за чего стал терять счет. Очень скоро получилось так, что чем больше шотов приносят, тем больше я выпиваю. Увлекшись моментом, я опрокидывал свои, а он свои выпивать не спешил, да еще и постоянно один оставлял мне, так что все покатилось по наклонной. Я никогда столько не пил в одиночку, и не то чтобы меня кто-то надул. Я полностью отдавал себе отчет в том, что делает Никки… до какого-то момента.

Теоретически вначале мы шли в ногу, а после того, как я стал выпивать половину рюмок Никки, то к концу, похоже, выпил двадцать, а он десять. Я так напился, что, по рассказам, меня вырвало прямо на пол в баре, а я попытался сделать вид, что ничего не произошло. Я этого совсем не помню, зато помню, как занимался тем, что мне всегда нравится делать по пьяни, – боролся с парнем намного больше меня. В данном случае это оказался Никки, которого я схватил прямо за баром, без предупреждения. Никки довольно высокий, а тогда он еще был и очень тяжелым, так что он меня поборол: уложил на лопатки и уселся сверху. Как только я успокоился, меня дотащили наверх и уложили в постель Спайди, техника Томми по ударным. Наутро я проснулся не в состоянии повернуть голову. Тогда я испытал самую ужасную в жизни боль. Мне удалось доковылять до своего номера, позвонить Дугу, нашему гастрольному менеджеру, и попросить его срочно вызвать врача. Выяснилось, что я вывихнул четыре шейных позвонка.

У меня едва получалось играть, потому что вешать гитарный ремень на плечо оказалось невыносимо. В следующие несколько недель я бездвижно стоял на сцене на одном месте, надвинув цилиндр до самого носа. Поврежденные позвонки оказались слишком высоко и слишком близко к основанию черепа, так что их не смог вправить мануальный терапевт. Тогда я познакомился с иглоукалыванием, которое оказалось очень эффективным. Я проходил процедуру перед каждым концертом, а потом еще несколько месяцев по несколько раз в неделю. Пока не спала опухоль, я двигался как ржавый Железный дровосек.

И это еще не единственная боль, которую я испытал после того вечера в баре. Очевидно, когда я вырубился, Томми и Никки устроили мне фотосессию: они сфотографировали яйца Томми прямо у моего лица, а на следующее утро напечатали фотографии, заламинировали и раздали всем участникам турне. Кажется, они даже стали использовать эту фотку для пропусков на площадках со свободным доступом. Мне сунули яйца в лицо на глазах у всего мира.

Ни до, ни после у Guns не было таких отношений с группой, с которой мы вместе гастролировали. И никогда мы так сильно не дебоширили. Mötley стали единственной группой нашего круга с таким же менталитетом саморазрушения, как у нас, в сочетании с яростным чувством конкуренции и единоборства. На протяжении всего турне мы старались превзойти друг друга во всем, в чем только можно, и благодаря этому концерты получались еще лучше. Единственные, кто напомнил мне о тех гастролях, – группа Skid Row, которая выступала на разогреве у Guns N’ Roses через много лет, и, как бы неприятно мне ни было это признавать, думаю, с Себастьяном Бахом мы зашли даже дальше.

У Mötley был для нас в запасе сюрприз: они чтили многолетнюю традицию и разыгрывали группу на разогреве прямо во время выступления на последнем концерте в турне. Команда группы держала это в секрете, и мы понятия не имели, что нас ждет. Когда мы приступили к последней песне, на нас с верхних стропил высыпалось килограммов десять муки, и, насколько бы крутыми мы сами себе ни казались, в какой-то момент мы выглядели очень смешно. У меня еще несколько недель ушло на то, чтобы выковырять это дерьмо из каждого уголка своей гитары.

Все это определенно многому нас научило. Mötley были на вершине своей карьеры и работали как слаженный механизм, но мне никогда не забыть выражения ужаса в глазах их менеджера Дока МакГи каждый раз, когда я с ним сталкивался. Ему пришлось иметь дело с группой, которая была на грани: в том турне Томми каждый вечер был настолько упорот, что казалось, он вот-вот копыта отбросит. Последнее, что я помню из этого турне, – как Дуг катит Томми по аэропорту в тележке для багажа, чтобы усадить его в самолет. Томми был совершенно без сознания; он представлял собой груду долговязых конечностей, свисавших с краев тележки, голова у него наклонилась вперед, а подбородок уперся в грудь.

После окончания гастролей с Mötley выбор у нас был невелик – не так-то много групп нам подходили. Правда, один музыкант соответствовал идеально – и это Элис Купер. Это словно брак, заключенный на небесах. В 1986 году мы уже выступали с Элисом на концерте в Санта-Барбаре, после чего любой другой артист его уровня нас бы сразу дисквалифицировал. Мы должны были ехать туда все вместе (дорога занимала примерно час), но в последний момент Аксель настоял, что приедет на машине со своей девушкой Эрин. Мы все были против, и в том числе Алан, но Аксель убедил его, что беспокоиться не о чем. Мы приехали на концерт. Акселя нигде не было – видимо, он как раз был в дороге. Пришло время выходить на сцену – Акселя все еще не было, – так что мы с Иззи, Даффом и Стивом вышли и начали играть. Иззи и Дафф спели Whole Lot of Rosie AC/DC и еще несколько каверов. Мы выступали на разогреве у Элиса Купера, но больше походили на пьяных музыкантов-любителей, которые отлично смотрелись бы в баре. Только вот дело в том, что играли мы на стадионе. Все стало настолько плохо, что в какой-то момент мы попросили зал исполнить за нас вокальную партию и стали спрашивать, есть ли в зале вокалист. На минуту мы расположили к себе зрителей, но настроение быстро переменилось. Закончилось тем, что мы стали их оскорблять и чем-то кидаться. Это было просто смешно.

Так мы выставляли себя на посмешище все отведенное время, а затем поспешили убежать от этого стыдного недоразумения. Мы убрались оттуда, рванув обратно в Голливуд, и мы так сильно злились, что рассуждали о том, как выгоним Акселя из группы и будем искать нового вокалиста. Мы с Иззи отправились прямо к Уэсту домой, и я был так расстроен, что снова решил принять героина. Когда мы с Иззи ширнулись в ванной, то стали обсуждать просранный концерт и что нам с этим делать. Я бы сказал, что тема увольнения Акселя на полном серьезе поднималась раз шесть за все время существования группы. Мы с Иззи как раз обдумывали, как это сделать, когда появился Аксель. Он вошел в ванную, сел на край ванны и начал говорить.

Самое удивительное в Акселе то, что в подобных ситуациях он не понимал, что сделал что-то не так. Он словно жил в другой системе координат. Насколько я понял, он вошел в ванную, полагая, что у него нет причин извиняться. Тем не менее говорил он долго, и, хотя разговор не касался темы его отсутствия на концерте, он все же произнес что-то вроде весьма неопределенного извинения. И когда он это сделал, он также объяснил, уже с гораздо большей страстью, чем извинялся, почему он сделал то, что сделал. Он был настолько увлечен рассуждениями о своих действиях, что у меня сложилось впечатление, будто он совершенно не осознавал последствий своего поступка и того, что произошло в его отсутствие, – он буквально вообще этого не понимал. Есть определенные протоколы, которые Аксель просто игнорировал; поскольку он не находится в том же пространстве разума, что и другие люди, принятые нормы попросту не приходят ему в голову.

Объясняй ему эти нормы или не объясняй – это не имеет значения. Никогда не знаешь, что у него в голове. Аксель – сверхмозг, но в то же время он живет там, где логика, управляющая другими людьми, неприменима. Он даже не понимает, какими неудобствами может обернуться его выбор для других. Он не желает никому вреда – просто он такой. Очень трудно даже попытаться это объяснить. Он настолько искренен, насколько это вообще возможно, но все сводится к тому, что Аксель, независимо от окружающего мира, настаивает на существовании по правилам, которые справедливы только в той вселенной, что он создал вокруг себя. Концерт Элиса Купера был ярким тому примером: я помню, что в тот вечер сильно злился и Иззи чувствовал то же самое. Но как бы мы ни злились, сидя там, в ванной, и обсуждая, как мы найдем нового вокалиста, – когда Аксель появился, он все равно нас покорил. Медленно, но верно мы нашли в себе силы простить его. Конечно, мы даже злиться не могли, когда закинулись… мы словили такой приход, что через какое-то время вся эта драма уже не имела никакого значения.

Во всяком случае, это было уже в прошлом, теперь все по-другому. По-видимому, Элис получил удовольствие от нашего представления; думаю, он увидел в нас частичку своего молодого «я». Элис выступал в поддержку альбома Raise Your Fist and Yell, и год у него выдался не лучший: он чуть не погиб на сцене, когда его знаменитая гильотина, использовавшаяся в качестве реквизита, вышла из строя и едва не обезглавила его по-настоящему. Элис тогда провел чистку в своей группе, так что, помимо нескольких шумных участников его группы, мы были единственными плохими парнями, подходящими для разогрева. Мы отправились в один из этапов его турне по США с еще одним первоклассным, потрепанным жизнью и незабываемым водителем автобуса. Этот парень был длинноволосым музыкантом, любившим поговорить о музыке, которую он постоянно писал, и, хотя с ним было в какой-то степени весело, он постоянно вытворял что-нибудь, что усложняло нам жизнь. Самая большая проблема заключалась в том, что он всегда хотел пойти с нами, поэтому вместо того, чтобы припарковать автобус в одном месте, а нам позволить найти дорогу туда, куда нам надо, он предлагал отвезти нас прямо до места на автобусе, и мы неизбежно терялись на боковых улицах. Очевидно, долго он не продержался.

Когда мы только встретились с Элисом на гастролях, он отнесся к нам с большой добротой и поддержкой. Он принял нас на борту без всяких правил. Не было никакой иерархии и никакого дерьма. Он искренне любил нашу группу и то, чем мы занимаемся, – а мы глубоко его уважали. Мы с ним много фотографировались, если можно так выразиться. Это был интересный переход: находясь рядом с Mötley, мы видели крупномасштабную продюсерскую работу и предсказуемое представление каждый вечер. С Элисом было так же, но на совершенно новом уровне. Учитывая, что мы многие годы были его поклонниками, заслушивались его музыкой и текстами и по ним учились играть, восхищались его личностью, – все равно в выступлениях с ним находили для себя что-то еще. У него был клавишник, гигантский тяжелоатлет-гитарист, Кип Уингер на басу, еще один гитарист и барабанщик. Еще у него были наемные сессионные музыканты и куча всякого реквизита, и было интересно наблюдать, как он со всем этим взаимодействует. Группа состояла из восьми человек: бэк-вокалисты, актеры, смена костюмов – это было настоящее шоу.

А еще Купер держал настоящую змею, на которую мне очень хотелось посмотреть. Элис не коллекционировал змей, и дома у него их не было, а эта была частью реквизита. За ней присматривал парень, но он явно не много смыслил в уходе за тем бедным удавом, особенно когда мы ездили по холодному Среднему западу, так что я дал ему несколько советов. Как бы то ни было, в этом турне мы просто жгли.

Благодаря организации концертов мы оказывались на краю сцены, смотрели своим зрителям прямо в глаза, и так из искры разгоралось пламя. Концерты были динамичными, освещение и площадки были меньше, чем в турне с Mötley. В общем и целом мы очень быстро двигались вперед оттуда, где только что находились. Именно эта метафора точно характеризует нас в то время: мы постоянно переключали передачи. Какими бы радикальными ни были эти перемены, они помогли нам многому научиться за короткое время. Если бы мы не сумели приспособиться, мы потерпели бы неудачу. Все просто. Группе, которая застряла без движения, было полезно встряхнуться и каждый день попадать в непредвиденные ситуации.

Мы были в Центральном Мичигане, в каком-то захолустном городке; я пил в баре отеля, и тут наш гастрольный менеджер сообщает, что концерт отменяется, потому что у Элиса что-то случилось. Через несколько часов мы узнали, что у Элиса умер отец. Следующие несколько дней мы провели в баре отеля, гадая, продолжится ли наше турне. На вторую ночь такого бдения Стивен Адлер окончательно потерял рассудок. Стивен иногда вдруг становился очень эмоциональным и показывал это с помощью вызывающего поведения. В том маленьком городке были спортивный бар, пара ресторанов, отель и больше никаких развлечений на несколько километров вокруг. Дафф был в тот вечер с ним. Они пили, затем вышли на улицу, и по какой-то причине Стивен так разозлился, что со всей дури треснул кулаком по уличному столбу. Он напрочь сломал себе руку и не мог играть еще около полутора месяцев.

На протяжении многих лет Слэш каждый раз испытывает трепет, выходя на сцену с Элисом Куперомс

Алан организовал нам четыре хедлайнерских концерта в Лос-Анджелесе после гастролей с Купером, и мы поняли, что Стивену к тому времени еще не снимут гипс, поэтому объявили, что нам нужен барабанщик на несколько концертов. Через день мы связались с Фредом Коури, барабанщиком из Cinderella, и он здорово нас выручил. Фред сразу выучил все песни, и мы начали с ним репетировать прямо в вестибюле отеля в Мичигане. Мы с Иззи и Даффом играли на гитарах, а Фред на тренировочных барабанах.

Через несколько дней нам сказали, что Элис отменил дальнейшие концерты, поэтому мы полетели обратно в Лос-Анджелес и стали готовиться к выступлениям в «Перкинс-Палас». Мы все негодовали из-за поступка Стива. И даже не посочувствовали тому, что наутро после случая со столбом он проснулся уже в гипсе, зная, что напился и просто сделал глупость. Он сам облажался, и ему пришлось отвечать за последствия.

По возвращении в Лос-Анджелес мы со Стивеном поселились в апартаментах «Франклин», таких временных меблированных квартирках. Мы жили там несколько дней до концертов в «Перкинс-Палас» в Пасадене и еще немного после. После заселения я на буксире притащил с собой Салли. Она приехала в отель «Друри» в Миссури, который мы называли «Унылым отелем в штате Уныния», по зеленой карте и решила ненадолго остаться со мной. Салли из Шеффилда – настоящая англичанка, так что с нами в турне она сразу же оказалась не в своей стихии, но каким-то образом выжила. Мы с ней поселились в доме по соседству со Стивеном.

До четырех концертов в «Перкинс-Палас» в Пасадене оставалось пару недель, так что, получив несколько дней свободы в Лос-Анджелесе, я с головой окунулся в ночную жизнь. В один из таких вечеров ко мне пришли Ларс Ульрих и Джеймс Хэтфилд из Metallica, и мы устроили дикую вечеринку. Помню, что там были Салли и еще какая-то девушка, которую Джеймс хотел трахнуть, и я разрешил ему отвести ее ко мне в спальню. Прошло какое-то время, как они туда удалились, и мне понадобилось что-то взять, так что я прокрался туда на цыпочках и увидел, как Джеймс трахает ту девчонку в рот. Он стоял на кровати, яростно стукая ее головой о стену, и ревел своим громоподобным голосом: «Вот так хорошо! Вот так хорошо! Да! Вот так хорошо!»

Мы со Стивеном и Салли бухали каждый вечер. Однажды мы отправились в «Кэтхаус», который переехал на Хайленд и Мелроуз, и в ту же ночь столкнулись с печально известным Марком Мэнсфилдом, а также Никки Сиксом. Мы собрались в одну компанию: я в тот момент был в завязке, так что героин меня не интересовал, а у Марка с собой была наркота, и они со Стивом и Никки решили ширнуться. Меня даже не взяли с собой – они отправились к Стивену, чтобы этим заняться.

Мы с Салли пошли домой, еще немного выпили у меня, и я отключился. Салли не уснула. Думаю, она знала о том, что происходит у Стивена. Не знаю всей цепочки событий, потому что меня там не было, но ребята ширялись, и в какой-то момент Никки забрел ко мне домой. Очевидно, он перебрал, потому что у меня в квартире с ним случился передоз.

Салли попыталась меня разбудить, когда увидела, что Никки валяется в углу. Но я был так пьян и устал, что ей пришлось затащить меня в душ, чтобы привести в чувство. Это не слишком помогло: я разозлился, начал дергаться и разбил стеклянную дверь душевой кабинки. Тем временем врачи «скорой» вытаскивали Никки из спальни. Стивен тоже был там, естественно, ужасно обдолбанный. Слава богу, Салли вызвала «скорую». Иначе Никки уже не было бы с нами.

Через несколько часов Кристина, ассистентка Дока МакГи, пришла за вещами Никки. Мы узнали, что он поехал в Сидарс-Синай, его привели в чувство, а через несколько часов он выписался. Точно не знаю, чем он занимался после этого, но по легенде он снова вмазался и увековечил тот вечер в песне Kickstart My Heart. В общем, если бы взглядом можно было убить, то Кристина бы меня уже прикончила. Она общалась со мной так, словно передозировка Никки – моя вина. Словно это я дал ему героин, словно это вообще была моя идея, и как будто бы я заставлял его принимать наркотики. Кристина обычно была добра ко мне, а теперь бросалась в меня необоснованными обвинениями. Больше я с ней никогда не разговаривал.

Несмотря на все это, концерты в «Перкинс-Палас» стали одними из лучших концертов в нашей жизни… а играл на них Фред Коури. Стив чувствовал себя ужасно: стоял там, завернувшись в шаль, как у Клинта Иствуда, и в шляпе-шлеме с прикрепленными к ней пивными банками, из которых торчали длинные соломинки, которые он держал своей гипсовой рукой. Мне даже стало его жаль. Он играл на бубне и сильно злился. Он старался вести себя вежливо с Фредом, но у него плохо получалось. Я мог его понять: ему пришлось сидеть и смотреть, как здорово мы играем – без него – перед аудиторией, которую мы не знали, но которой мы уже заранее нравились.

Я не имел к передозировке Никки никакого отношения, но тот факт, что нашли его в моей квартире, послужил достаточным основанием выслать нас с Салли и Стивеном из Голливуда в «Холидей Инн» в Хермоса-бич. Это был первый из нескольких случаев, когда менеджеры придумывали способ держать меня подальше от города в месте с меньшей активностью, чтобы я не вышел из-под контроля. Намерения у них были благие, а вот исполнение иногда подводило. Хермоса-бич, конечно, очень далеко от Лос-Анджелеса, и одно мне было ясно – я крепко застрял в этой дыре в малюсеньком номере с одной спальней, малюсеньким теликом и двумя стульями, ведь у меня не было машины. Там даже кухни нормальной не было, да и вообще ничего нормального, и находился он слишком далеко от ближайшего города, где можно было бы удовлетворить базовые потребности. Обслуживания в номерах тоже не было.

Стивен жил по соседству со мной и Салли, и я должен сказать, что с того момента Стивен резко покатился вниз по наклонной. В те несколько раз, когда я его видел, у него в номере творилась какая-то херня. Он нюхал тонны кокаина, и с ним все время были разные девушки. Я могу делать такие выводы только сейчас, спустя годы, потому что тогда он казался мне счастливым. Я пил одну бутылку «Джека» за другой, поскольку мои отношения с Салли, какими бы они ни были, достигли своего пика. Как только мы перебрались в Хермоса-бич, мы стали ссориться без остановки. Она становилась все более агрессивной, а я, окончательно потеряв терпение, отправил ее в Лос-Анджелес. В течение следующих нескольких лет я иногда с ней сталкивался, и даже однажды она материализовалась у моей кровати… но обо всем этом чуть позже.

За это время мы записали Lies. Мы доделали всю акустику, а потом я записал свою гитару. Это хоть на какое-то мгновение меня заняло, что очень здорово, потому что каждый день моего пребывания в Хермоса-бич приближал меня к срыву. Гитарные партии в Lies заняли у меня ровно два дня; я был так взволнован возвращением в Лос-Анджелес, что записал их даже слишком быстро – теперь жалею, что не поработал подольше.

Мое изгнание, казалось, продлилось целую вечность. В этом измерении один день словно тянулся годами. К тому же я не пользовался там особой популярностью: я спускался к местным водопоям, но там не было никаких веселых занятий, а атмосфера в компании соседей была не очень-то дружеская. Там был лишь пляж и серфинг, а когда город принимает такую культуру, то в нем не остается ничего интересного – по крайней мере, по моим примитивным вкусам тех времен.

Мы немного потусовались, а потом отправились в Нью-Йорк выступить хедлайнерами на нескольких концертах. На некоторых из них у нас играли Zodiac Mindwarp, а также EZO. Как прошли концерты, я не помню, зато помню, что мы выступали в зале «Лаймлайт». Мы не воспринимали все это всерьез: план состоял в том, что мы просто прилетим, а играть будем на чужом оборудовании. Я принял снотворное перед вылетом в Лос-Анджелес, и, когда мы пропустили свой рейс, потому что Аксель опоздал, я как-то умудрился не заснуть.

Мы всегда путешествовали вместе, и, пока мы ждали Акселя и следующего рейса, я пил «Джека». К тому времени как мы добрались до Нью-Йорка, пришло время ехать прямо на концерт, и тут таблетки подействовали в сочетании с алкоголем. В самолете я проспал около часа, так что теперь ощущал себя ходячим мертвецом. Мы приехали без предупреждения, и, учитывая все обстоятельства, концерт прошел довольно хорошо. Единственной проблемой стал тот ужасный момент, когда мы начали играть Sweet Child o’ Mine. У меня ушло минут десять, чтобы сложить эти восемь нот вступления. Я начинал и переставал, начинал и переставал, а потом у меня наконец получилось. Было одновременно стыдно и смешно. Кажется, именно в тот вечер я прыгнул в зал со сцены, и толпа расступилась передо мной, словно Красное море, а я грохнулся на пол. Там я пролежал какое-то время, прикидывая, не сломал ли я себе что-нибудь. Потом я вернулся на сцену и попытался сделать вид, что все в порядке.

Концерт в «Ритце», который мы дали в Нью-Йорке в ту поездку, оказался очень популярен на MTV. А его уж точно нельзя было назвать одним из наших лучших выступлений: у Акселя были проблемы с голосом, а мы, хоть и играли неплохо, могли бы играть намного лучше и совсем недавно так и делали. В общем, получился какой-то свободный и нестройный панк-рок, и только по этим причинам концерт чего-то да стоит. Эти кадры важны, потому что они отражают суть группы. Зрители были потрясающие, и, как и во многие памятные моменты в моей жизни, все закончилось прежде, чем я успел это понять.

После этого мы дали несколько концертов на Восточном побережье, и вот их можно отнести к поре расцвета Guns N’ Roses. Помню один особенный вечер на площадке «Лямур» в Бруклине – одной из самых классических метал/хард-рок-сцен, где только можно было выступить в Нью-Йорке. Пока мы ждали своего выхода, Иззи набухался пивом. Но он по-своему оставался непоколебим – Иззи всегда был такой смешной. В тот вечер он вел себя так, будто ничего не случилось, и весь концерт просидел на крошечном выступе между верхним и нижним ящиками своей аппаратуры. Смотреть на это было уморительно.

Концерты прошли отлично – все поклонники, побывавшие на них, знают об этом лучше меня. Когда мы выступали хедлайнерами в тот период, то чувствовали в себе нечто величественное. За те несколько месяцев, когда мы из группы на разогреве превратились в хедлайнеров, в нас произошла перемена: к тому времени мы уже знали, как сделать свое 45-минутное выступление беспроигрышным представлением. Мы здорово играли на разогреве, а когда нам предлагали играть больше, мы играли еще лучше. Быть хедлайнерами значит создавать на площадке свою собственную атмосферу: в те вечера, когда мы были хозяевами зала, мы были группой для всех.

Мы приземлились в Лос-Анджелесе и стали снимать клип Sweet Child o’ Mine, что как-то заняло нас на время, пока Алан не организовал новые гастроли. Видео получилось хорошо: еще одна съемка, где нужно было два дня подряд сидеть и ждать команды. Пока в клипе был элемент живого исполнения, мне все нравилось. В этом клипе снялись девушки всех музыкантов группы, с которыми мы встречались в тот момент, что кажется мне довольно забавным.

Алан тогда поручил охраннику Ронни за мной присматривать. Он был яростно предан своему делу, и я превратил эту черту его личности в большое развлечение. У Алана были самые лучшие намерения, но у меня было гораздо больше неприятностей, когда Ронни был со мной, чем без меня, потому что я придумал себе новое развлечение – проверять Ронни на прочность. Ему приходилось запирать меня в комнате, а самому прятаться в коридоре на случай, если я попытаюсь сбежать, – а я, конечно же, пытался. Ронни был великолепен; он подыгрывал мне и никогда по-настоящему не выходил из себя даже в те моменты, когда я направлял всю свою энергию на то, чтобы проскользнуть мимо него. Если подумать, он представлял для нас большую ценность, пока все не пошло наперекосяк. Но об этом чуточку позже.

Следующая работа заставила нас всех насторожиться еще до того, как мы на нее согласились: нужно было играть на разогреве у Iron Maiden в турне в поддержку альбома Seventh Son of a Seventh Son, которое начиналось в Канаде в мае 1988 года. Мы были не в восторге от этого предложения, потому что не считали, что наши группы хорошо сочетаются. Лично я ничего не имел против Iron Maiden. Я узнал их музыку благодаря Рону Шнайдеру, с которым играл в Tidus Sloan и который обожал Maiden, Rush, Armageddon и Sabbath, – так что я даже знал все их песни. Когда я прогуливал уроки, я много раз наблюдал за тем, как Рон играет басовые партии Iron Maiden на своем «Рикенбакере». Больше всего мне нравилась пластинка The Killers. После этого я перестал за ними следить.

Темой Iron Maiden в этом турне и в том концептуальном альбоме был своего рода полярный холокост: декорации представляли собой огромный ледник, из которого появлялся их талисман Эдди, восставший из ледяной могилы или что-то в этом роде. Судя по всему, альбом стал большим хитом в Великобритании и считается одним из лучших. Нам все это казалось смешным: мы на дух не переносили их сценические постановки и с большим трудом выходили играть на фоне декораций с ледником. Когда мы приехали на первый концерт, то не смогли провести саунд-чек, потому что команда еще не установила ледник. Это еще не считая йети.

Нам тогда не оплачивали пребывание в отеле днем, поэтому мы либо тусовались на площадке, либо в автобусе до самого концерта. Выступления были интересные. Мы ощущали себя настолько неуместно, что нам это казалось настоящим вызовом. Мы делали все возможное, чтобы играть как можно лучше, и по большей части нас хорошо принимали. Нас не ненавидели, но и не любили – на каждый концерт, где мы ощущали связь с аудиторией, приходилось несколько выступлений, где такой связи не было.

Мы с Даффом со своей стороны старались установить контакт с парнями из Maiden. Эта группа – настоящее британское учреждение, и мы это понимали. Они уже сто лет на сцене, у них своя команда, и тем, чем они занимаются, они занимаются уже многие годы. А мы были американскими выскочками, потертыми по краям, которые противятся их устоявшейся системе. Мы с Даффом относились к этому с уважением, и как-то вечером мы с ними тусовались, играли в дартс, и вроде бы на мгновение между нами возникло взаимопонимание – это было здорово. Было не так уж и трудно: они потрясающе играли в дартс, а мы нет, и мы абсолютно спокойно им уступали.

На какой-то момент нам показалось, что мы нашли с ними общий язык. Но долго это не продлилось. Через несколько дней Аксель вошел в лавку, где было полно ребят из обеих команд, и сделал заявление. Лавка – священное место для гастролирующих групп: это нейтральная зона, общая территория. Это как очередь у раздаточной в тюрьме или в армии. Это единственное место в турне, где все друг друга терпят. Так вот, прошла уже половина гастролей, а Аксель вошел туда и все просрал: он перевернул стол и убежал. Он казался таким расстроенным, как будто уже был на пределе.

Между Maiden и Guns и так уже возникло какое-то напряжение, а поступок Акселя, очевидно, перевел напряжение на уровень ядерной угрозы. По обеим командам прошел шепоток, и с того момента они вообще друг с другом не общались. Вышло неудобно, но мы были полны решимости продержаться и довести дело до конца.

Турне шло через Канаду на юг, в Сиэтл и Северную Калифорнию. Не уверен, но, кажется, в день концерта в области залива Аксель отказался выступать и вообще выходить из отеля. Если я правильно помню, он остался у себя в номере, когда остальные уже выдвинулись на площадку, а Алан остался с ним. Скоро нам позвонили и сообщили, что Аксель плохо себя чувствует и выступать не может. Maiden ждала довольно большая толпа зрителей, поэтому Алан настоял, чтобы мы с Даффом вышли и сообщили им, что Аксель заболел. Когда мы только вышли на сцену, по залу прокатилась волна восторженных возгласов, а потом они услышали, с чем мы пришли. Это была важная новость – и дерьмовая. Я бы хотел, чтобы этого не случилось. К счастью или к сожалению, когда мы с Даффом сообщили неприятное известие, публика была недовольна – и мы впервые в своей карьере столкнулись с такой реакцией. Зрители оказались расстроены до такой степени, что, очевидно, им было совсем не все равно – а мы ведь даже не были хедлайнерами. От поклонников Maiden мы многого не ожидали. Мы и понятия не имели, что нравимся им. Это был приятный сюрприз.

В Калифорнии у нас оставалось несколько концертов с Maiden до окончания турне, и, хотя никто из нас не хотел выступать, мы отнеслись к делу со всей ответственностью и решили довести его до конца. У нас планировалось два выступления в «Ирвин-Медоуз», но у Акселя заболело горло, и он просто физически не мог петь. Не знаю, как все прошло, но об этом узнали достаточно рано, и Алан успел побороться за контракт. В конце концов, L. A. Guns наняли выступать на разогреве, а мы играли с ними. Мы с Даффом, Иззи и Стивеном вышли неохотно – мягко говоря – и всего на несколько песен. Мы выступили, а после наша команда рассказала, что L. A. Guns пытались саботировать наше выступление: они подкрутили нам усилители, чтобы мы хуже звучали. Наверное, Трейси боялся, что я буду играть лучше его. Что бы там ни было, они пытались как-то нам навредить, но наши люди вовремя это заметили и все исправили. В любом случае этот концерт положил конец «вежливым» отношениям между мной и Трейси Ганзом.

Эти концерты были последними в нашем расписании. Когда мы вернулись в Лос-Анджелес, я стал тусоваться с Уэстом Аркином, и в кругу группы начали ходить слухи и появилось общее беспокойство, что я снова на героине. Правда в том, что я тогда принял всего один раз. Их намерения были благими: они боялись, что я могу покончить с собой, если нам нечего будет делать. И это недалеко от истины. У меня была склонность к непослушанию, и меня никогда не удавалось приструнить. Помня об этом, Алан решил, что Дуг должен отвезти меня на Гавайи, чтобы я немного отдохнул.

Мы с Дугом поехали на Мауи, и, так как он увлекался игрой в гольф, гольф его полностью поглотил. Мы остановились на первоклассном курорте, который он выбрал именно по этой причине. Предполагалось, что я буду нежиться на солнышке и «расслабляться». Но это был кошмар. Местечко было застроено множеством бунгало. Мы арендовали машину на неделю и набили свои маленькие хижины продуктами. Было так же дорого, как в отеле, но на отель совсем не похоже. Мы запланировали двухнедельный отдых, но я хотел уехать уже через пять дней. Я стал доставать Дуга и требовать билеты на самолет в какое-нибудь место поинтереснее.

– Куда угодно, чувак! – орал я. – К черту это место, зачем я здесь?

– Слэш, расслабься, все в порядке, – отвечал Дуг. – Ладно, куда ты хочешь?

– Да куда угодно! Черт. Я еду в гребаный Нью-Йорк!

В конце концов, вместо того чтобы отправить меня куда-нибудь, он согласился привезти ко мне горячую стриптизершу, с которой я познакомился в Торонто. Дуг все устроил, и я был счастлив. Я должен был отдыхать, но все равно всю поездку беспробудно пил. Как-то вечером я напился с той девушкой и по какой-то дурацкой причине решил разбить все стеклянные жалюзи на входной двери нашего бунгало. Честно говоря, я вообще не думал о причинах: мне это казалось тогда совершенно естественным. Вдруг среди ночи, когда мы сидели на диване, раздался стук в дверь, и на пороге оказался какой-то огромный самоанский парень, работавший на курорте охранником, он казался очень недовольным.

– Это ты разбил все стекла? – спросил он.

– Ага, – ответил я. – И что?

– Ты должен все убрать, – сказал он зловеще. – Нужно навести здесь порядок.

Он был прав. С точки зрения морали мне действительно следовало убрать разбитое стекло. Но я платил по тысяче долларов за ночь, а по таким расценкам ничего убирать сам точно не собирался.

– Почему бы тебе самому, черт побери, это не убрать, чувак? – спросил я.

Парень секунду смотрел на меня сверху вниз, а потом схватил за шею и прижал к стене. Я не знал, что он задумал; все, что я знал, это то, что я едва могу дышать и что голой спиной слишком хорошо чувствую бетонную стену.

Девчонка, которая была со мной, сошла с ума и прыгнула парню на спину, подняв страшный шум. Толку от этого не было: он вцепился мне в шею как питбуль. Одной рукой он отмахнулся от девушки, а вторая даже не ослабила хватки у меня на горле. Всей этой сценой мы наделали много шума, и через несколько минут сбежалась толпа зрителей. Пришла пара из соседнего бунгало, и как только самоанец их увидел, они подействовали на него словно криптонит: ни с того ни с сего он выпрямился по струнке и убежал. На следующий день я попытался разыскать его, но безуспешно: он исчез и больше не возвращался; очевидно, он бросил работу, жилье и все остальное.

Вскоре после этого мы отправились в мини-турне, которое Алан устроил для нас, чтобы мы не сбавляли темп. Мы играли в театре в Фениксе с группой TSOL, и я помню, что по приезду туда все в нашей команде были рады меня видеть и испытали облегчение. Я загорел, и Дуг очень мной гордился. Он рассказывал, как свозил меня на Гавайи и привел в порядок. Мне это показалось довольно забавным.

Мы отыграли первый концерт, и все прошло прекрасно, а на следующий вечер Аксель не пришел и даже отказывался выходить из номера. Я не знаю, как сильно Дуг и Алан пытались вытащить его оттуда, но я до сих пор не понимаю, почему он не вышел, это был серьезный удар по моему моральному духу. Мы с ребятами были вне себя. Мы должны были выступать хедлайнерами и не могли просто махнуть на это рукой. Есть не так уж много причин не выйти на сцену – например, если кто-то умер в семье, если умер ты сам, если ты заболел, а точнее, если ты заболел и лежишь при смерти, – тогда это простительно. Если ничего из этого не произошло, то выползай на сцену, как можешь, потому что ты должен. Этот случай вызвал цепную реакцию – с того момента открылись шлюзы дисфункции.

Стивен нашел в Фениксе кого-то с наркотиками, и мы с ним кайфанули. Точно не знаю, что тогда делали Иззи и Дафф, но мы со Стивеном упоролись просто в мясо. Все, что я помню о той ночи, – это что отель казался мне похожим на огромную пещеру, а расстояние от моего номера до номера Стивена словно растянулось километров на десять. Отель был темным и угрюмым: там было много людей, которые сняли номера как раз для того, чтобы потусоваться после концерта, и веселье было в самом разгаре. В этом месте царила зловещая наркотическая атмосфера.

Когда взошло солнце, Дуг и Алан собрали группу за завтраком. Мы с Даффом, Иззи и Стивеном вошли в какой-то ресторан, сели рядом с Аланом, и он стал объяснять нам суть дела. Он сказал, что мы находимся на грани того, чтобы разрушить все, ради чего так упорно трудились. У меня все силы уходили только на то, чтобы держать голову прямо в течение хотя бы двух секунд, когда Алан объяснял, что так дальше продолжаться не может. Мы выразили свое разочарование по поводу пренебрежительного отношения Акселя и того факта, что он даже не пришел на встречу. А еще мы знали, что не можем просто так взять и найти нового вокалиста. Казалось, что Алан на нашей стороне и поговорит с ним. Конечно, это не имело значения.

Мы вернулись в Лос-Анджелес и отменили оставшуюся часть турне. Потом нам предстояло играть на разогреве у Aerosmith. Контролируемая рабочая обстановка выступлений на разогреве, похоже, была для нас тогда полезна. Тим Коллинз, менеджер Aerosmith, возглавил кампанию по приведению группы к трезвому образу жизни, и группа потратила миллионы долларов на избавление от всякого рода зависимостей и возможность существовать в трезвом мире. И они умудрились пригласить на разогрев группу, которая трещит по швам. Могу только воображать, что пришлось выдумывать Алану, чтобы убедить их в нашей крутизне и получить этот контракт.

Тому Зутауту, Алану Нивену и Дугу Голдстейну Тим Коллинз зачитал акт о беспорядках, угрожающих трезвости Aerosmith, и только потом мы с ним встретились. Мы пришли в его гостиничный номер в Лос-Анджелесе, куда заказали выпивки на тысячу долларов, пока он ходил в туалет. Когда персонал отеля вкатил в номер огромную тележку с напитками и едой, Тим ничего не сказал, только ухмыльнулся.

– Извини, приятель, – сказал я. – Мы хотели есть… и пить.

Таким способом мы показали ему, что не готовы отказаться от своего образа жизни, но при этом открыты к соблюдению основных рекомендаций. Все алкогольные напитки нужно было разливать в немаркированные чашки, а все бутылки со спиртным убирать из поля зрения, и, конечно, нельзя было даже упоминать героин или кокаин. Это было нетрудно: нам всегда было несложно притворяться, что у нас нет наркотиков, потому что мы и так не любили ими делиться.

Стивен Тайлер, Слэш и Джо Перри

Турне началось в июле и продолжалось два месяца. Я был на седьмом небе, потому что играл на разогреве у группы, которая для меня так много значила. Новый альбом Aerosmith под названием Permanent Vacation был первым альбомом, песни для которого написали сторонние авторы, также в него вошли хиты, которые многие годы были в арсенале группы. Мне не казалось очень крутым привлечение сторонних авторов, но я был несказанно рад увидеть, как мои кумиры словно восстали из пепла.

Первый концерт в турне с Aerosmith прошел потрясающе: мы играли в Иллинойсе, и, хотя все приехали пораньше и посмотрели саунд-чек Aerosmith, Аксель снова опоздал и явился всего за полчаса до нашего выхода. Помню, ко мне подошел Стивен Тайлер и спросил: «Привет… так это, где ваш вокалист?» Фраза прижилась и стала использоваться постоянно. До сих пор Стивен использует ее вместо приветствия каждый раз, когда меня видит. Аксель появился в самый последний момент, что, очевидно, вызвало всеобщую напряженность, но мы играли достаточно хорошо, чтобы это компенсировать.

В том турне мы играли на стадионе «Джайентс», на одной сцене с Deep Purple. Этот стадион такой огромный и на сцене было так много места, что мы могли по ней бегать; мы всегда были в этом хороши. Мы отыграли 45-минутный сет и дважды исполнили Paradise City, потому что снимали его на видео. Толпа просто взбесилась. Этот стадион вмещает восемьдесят тысяч зрителей, и, хотя он не был полностью заполнен, мы никогда не играли перед такой большой аудиторией. Энергия была невероятная. Это был один из тех моментов, когда я по-настоящему осознал, насколько популярными мы становимся в «реальном» мире. Это был момент ясности.

Помню, как проверял звук в тот день; я вышел на середину арены этого огромного пространства и играл на гитаре, просто чтобы все это осознать. С того первого выступления в Сиэтле мы пережили многое, и между нами по-прежнему сохранялась та же химия и та же энергетика. Во всяком случае, мы с самого начала были достойны стадиона и делали все так, что при переходе на такой огромный масштаб потребовалось внести лишь незначительные изменения.

Когда мы ушли со сцены, я был на седьмом небе от счастья, поэтому, сев в автобус, отпраздновал это событие пятью дорожками кокса и несколькими бокалами «Джека Дэниелса». Буквально через минуту после того, как я закончил пятую дорожку, в автобус ворвался Джин Киркланд, мой знакомый фотограф, и сказал, что собирается снимать Джо Перри на обложку журнала «Рип Мэгэзин», и Джо попросил меня сфотографироваться с ним. Кокс как раз начал действовать, и даже «Джек» не помогал. Я чувствовал себя снеговиком Фрости.

Я сказал Джину, что буду через несколько минут, и влил в себя столько «Джека», сколько вошло, а потом перевернул вверх дном весь салон автобуса в безуспешной попытке найти свои солнечные очки. Я посмотрел на себя в зеркало, сделал несколько глубоких вдохов и направился к выходу, пытаясь выглядеть как можно более непринужденно. Я подошел к Джо, стараясь не дергаться и надеясь, что улыбка кажется расслабленной. Кокаин превращает тебя в параноика, а эта конкретная партия из Нью-Джерси оказалась какой-то особенно ускоряющей, как в «Клане Сопрано», так что действие наркотика оказалось трудно скрыть. Я уже встречался с Джо и раньше, но не хотел показываться ему на глаза обдолбанным. Каждый раз, когда я вижу получившуюся фотографию, мне остается только смеяться, потому что все, кто меня знает, знают и то, что я никогда так не улыбаюсь и не бываю настолько напряженным. Каким-то образом мне удалось сжать челюсть, которой хотелось раскачиваться, как дверь сарая на ветру.

В том турне мы очень старались вести себя хорошо, но Стивен Тайлер был уверен, что мы постоянно под кайфом. Он очень интересовался тем, что с нами и чем мы занимались вчера вечером. Он приходил к нам каждый день и спрашивал в своей быстрой ритмичной манере: «Что вчера делали? Кайфанули? Кого-нибудь трахнули?» Оправдывать его ожидания становилось все труднее.

Единственная ситуация, близкая к катастрофической, которую мы пережили с Aerosmith, произошла где-то на Среднем Западе. От отеля до площадки было долго ехать, Аксель опаздывал, а первая машина уже была заполнена, поэтому я решил его подождать. Остальные добрались нормально, а мы застряли в пробке из машин, направлявшихся к площадке по двухполосному шоссе. Мы оказались в полной заднице, еле ползли, а часики тикали. Аксель был спокоен, а я очень волновался. Нам каким-то образом удалось вызвать полицейский эскорт и добраться туда за пять минут. Помню, как я вошел в гримерку, накинул новую футболку и побежал на сцену. В коридоре стоял Джо Перри, выставив вперед одну ногу, как он обычно стоит, и смотрел на меня с легкой ухмылкой, как бы говоря: «Ха-ха. На этот раз тебе это удалось».

Слэш пытается сделать вид, что не принял только что три грамма кокаина. Джо Перри в курсе, что Слэш только что принял три грамма кокаина. Обратите внимание на стиснутую челюсть и напряженные руки Слэша

Сейчас мне понятно, что тогда, несмотря на великие радио-хиты Aerosmith, главной достопримечательностью концертов стали мы. Это произошло очень быстро благодаря тому, что по MTV бесконечно крутили Sweet Child o’ Mine: за несколько недель после выхода сингла в начале июня он достиг первой строчки рейтинга, и мы стали самой популярной группой в стране. Мы что-то слышали от менеджеров, но до меня это дошло только тогда, когда в турне замаячил журнал «Роллинг Стоун»: они отправили к нам журналиста, чтобы тот написал статью об Aerosmith и сфотографировал их на обложку журнала, но, понаблюдав несколько дней за тем, как на нас реагирует публика и как мы выступаем, журнал решил поместить на обложку нас. К концу турне мы превратились в чертовски популярную группу и вызывали у публики такое возбуждение, что меня едва со сцены не сдувало.

Вот только мы по-прежнему оставались оборванцами без кола и без двора, так что Тим Коллинз, менеджер Aerosmith, подарил нам прощальный подарок, в котором мы отчаянно нуждались, – багаж. Каждому из нас он презентовал алюминиевый чемодан «Халлибертон», и я своим пользуюсь по сей день. Тим понимал, что мы из тех, кто может прожить в дороге еще лет десять без нормального чемодана, – и он не ошибся. Помню, как сильно я был благодарен и как разволновался. Я сразу же побежал в гримерку к Джо и Стивену и поблагодарил их от всего сердца. Они смотрели на меня как на сумасшедшего. Сейчас я понимаю, что они, наверное, и понятия не имели, что их менеджер нам что-то подарил.

Половину третьего клипа мы сняли в турне с Aerosmith. Кадры с живых концертов в Paradise City снимались на двух площадках: стадионе «Джайентс» в Нью-Джерси и на фестивале «Монстры рока» в Касл-Донингтоне в Мидлендс в Англии 20 августа 1988 года. К тому времени, как мы добрались до Донингтона, Sweet Child и Welcome to the Jungle уже облетели весь мир, и наш альбом вошел в десятку лучших. На этом концерте мы получили от зала такую бешеную реакцию, какой никогда раньше не видели. В том году фестиваль побил рекорд посещаемости, превысив стотысячную отметку. Нам было не найти лучшего места для съемки живого концерта… если не считать того, что перед сценой во время нашего выступления насмерть затоптали двоих человек.

Публика была сумасшедшая – целое море людей. Аксель несколько раз останавливал музыку, пытаясь успокоить толпу, но их ничто не могло успокоить. Мы тогда понятия не имели, что кто-то серьезно пострадал, не говоря уже о том, что кто-то погиб. Уже после концерта, когда мы отмечали выступление в ближайшем пабе, к нам пришел Алан – совершенно потрясенный – и сообщил ужасные новости. Это был просто кошмар. Никто из нас не знал, что делать: минуту назад мы праздновали удачное выступление, а теперь оно превратилось в трагедию. Это было первое из многих странных, сюрреалистических и противоречивых событий.

Менее чем через месяц Guns исполнили песню Welcome to the Jungle на церемонии вручения наград MTV за музыкальные клипы и получили награду «Лучший новый исполнитель». Интересно, куда подевалась эта награда. Кажется, я оставил свою в такси, чего, если подумать, она и заслуживает. Затем 24 сентября 1988 года – почти через год и два месяца после выхода – альбом Appetite for Destruction устроил трехнедельную сидячую забастовку на вершине чарта альбомов «Биллборд». Так началась наша эпоха террора. Правда в том, что все, чего нам хотелось, – это обойти дерьмовые метал-группы, которые наслаждались неоправданным успехом за одно лишь свое существование. Нам же – ну, по крайней мере, мне – никогда не хотелось стать как Мадонна. Жизнь настоящей поп-звезды мало была похожа на то, ради чего мы работали, как мне кажется. Но не успел я опомниться, как мы проснулись знаменитыми.

Том Зутаут, который заставил нас записать альбом, а затем целый год ждал, пока пластинка наберет обороты, и не думал сбавлять темп: он убедил нас собрать акустические записи, как в Live! Like a Suicide, и немедленно их выпустить. Мы назвали сборник G N’ R Lies, и вышел он 29 ноября 1988 года. Альбом попал в первую пятерку через неделю после выхода, и внезапно группа, от которой «Геффен» чуть не отказались, побила рекорды. Мы были единственными исполнителями, чьи два альбома одновременно крутились в первой пятерке в течение всех 1980 годов.

Мы уже побили рекорд в Америке и Великобритании, поэтому Алан устроил нам турне по Японии, Австралии и Новой Зеландии, где альбом только начинал набирать обороты. Япония подарила нам настоящий культурный шок. В первое же утро, когда я проснулся там и выглянул в окно, все японские игрушки и фильмы о Годзилле, поклонником которых я уже был, внезапно обрели совершенно новый смысл. Иззи пришлось еще хуже, чем мне: за неделю до отъезда он был очень взвинчен, поэтому, чтобы десятичасовой перелет прошел без сучка без задоринки, он принял кучу валиума, убивающего время, как только мы сели в самолет. Он проспал всю дорогу и был настолько не в себе, что нам пришлось самим пронести его через иммиграционную службу. Мы изо всех сил старались поддерживать его вертикально всю дорогу, но, похоже, он вообще не собирался стоять.

Когда он проснулся в своем гостиничном номере, он понятия не имел, где находится, поэтому позвонил на стойку регистрации, не будучи уверенным, что кто-то из нас находится в том же отеле. Его звонок перевели в номер Стивена.

– Привет, чувак, это Иззи, – сказал он. – Э… где я?

– Привет, чувак! – ответил Стивен. – Ты в Японии!

– Нет.

– Да, дружище! Мы в Японии!

– Да че ты гонишь, – сказал Иззи. – Не может быть.

– Да, чувак, выгляни в гребаное окно!

Как и все хард-рок-группы и хэви-метал-группы, которые выступали в Японии, мы тусовались в Роппонги, а жили прямо в отеле «Роппонги Принс». Перебиваясь разбавленными напитками и отстойным кокаином, я там сразу же обгорел, потому что даже не знал, куда еще пойти. Оставшуюся часть турне я проторчал у себя в номере, размер которого был примерно три на три, но в нем все было так продуманно. Конечно, был еще языковой барьер, а помимо этого я не могу не отметить битломанию в среде японских фанатов. Они встретили нас в аэропорту, ехали за нами до отеля, а потом все время ждали в вестибюле или коридоре отеля на случай, если кто-то из нас подумает выйти. Я был польщен, но мне это показалось довольно странным. Несколько раз, когда мне хотелось куда-нибудь пойти, меня провожали в хард-рок-клуб и несколько других клубов, и больше мне туда не хотелось: псевдотанцевальная/рокерская сцена с кучей привезенных американских моделей ничего мне не давала. К счастью, я встретился там со знакомой девушкой из Лос-Анджелеса, и все стало намного сноснее. В остальном мои воспоминания об этом турне сводятся к трем вещам: липкий рис, саке и «Джек Дэниелс».

Всего у нас было пять концертов, и на концерты за пределами Токио мы ездили на скоростном поезде. Нашим промоутером в Японии стал господин Удо, который был знаменит тем, что организовывал тогда все крупные хард-рок-концерты. Благодаря ему самые шумные группы от Van Halen до Mötley безопасно путешествовали по его стране без потерь. По традиции господин Удо устроил для нас ужин, на котором присутствовали руководители нашего японского лейбла звукозаписи и важные промоутеры, и, как нам сказали, они были членами якудзы, японской мафии. Нам было приказано не показывать в тот вечер свои татуировки, потому что господа из якудзы могли оскорбиться: в Японии татуировки имеют гораздо большее значение, чем где бы то ни было, и татуировка является неотъемлемой частью культуры якудзы. Конечно, мы не послушались: Аксель пришел в одежде с короткими рукавами, а я снял куртку и закатал рукава футболки, даже не подумав об этом. Ужин закончился очень приятно, и в конце господин Удо подарил каждому из нас фотоаппарат в качестве прощального подарка. Это был приятный жест, который в итоге вылился в проблему: никто не сообразил задекларировать фотоаппараты в качестве подарков, когда мы проходили таможенный досмотр, поэтому японские власти нас задержали. По крайней мере, некоторых: я-то свой успел потерять к тому времени, как добрался до аэропорта, и, кажется, Стивен тоже. Дафф каким-то образом проскочил, а остальные еще долго сидели и отвечали на вопросы. После часа непрерывного допроса Иззи решил проблему с фотоаппаратом, просто разбив его об пол прямо перед таможенниками. Аксель же так не сделал, и его обыскивали крайне тщательно – думаю, даже раздевали и все такое. В общем, пока мы его ждали, мы опоздали на свой рейс.

Наша следующая остановка была в Австралии. Мы совершили короткое турне по Сиднею и Мельбурну, и так как наша пластинка только-только проникала в сознание австралийской публики, мы сыграли несколько каверов, таких как Marseilles группы Angels и Nice Boys Don’t Play Rock ’n’ Roll одной из величайших австралийских рок-групп Rose Tattoo. Мы решили связаться с ребятами из группы и договориться о встрече, и должен сказать, что лидер их группы, Энгри Андерсон, оказался именно таким, каким я его себе представлял. У Энгри было больше татуировок, чем у кого-либо из всех, кого я когда-либо видел, и он был таким же настоящим и честным, как я надеялся.

К этому времени у нас уже начала накапливаться усталость от физических нагрузок, связанных с затяжными гастролями. Работа брала свое. Еще мы оказались избалованы чистым энтузиазмом аудитории в Америке, поэтому Австралия принесла нам, скорее, разочарование, когда мы, наоборот, нуждались в подъеме. Девушки вели себя сдержанно и независимо. Они не складывались перед нами штабелями, как во всех остальных местах, где мы выступали. В этот момент героин снова начал поднимать свою уродливую голову: мы с Иззи наткнулись на кого-то, у кого он был, и немного закинулись. Вскоре мы обнаружили, что в Австралии существует давняя героиновая культура. Но мы держались стойко и просто немножко попробовали там и сям, так что это не превратилось в очередную постоянную привычку.

Нам удалось извлечь из этой поездки максимальную пользу, и мы неплохо писали музыку, пока там находились. Инструментальную Civil War я сочинил как раз перед вылетом в Японию. Аксель начал писать к ней текст, а в настоящую песню она превратилась на саундчеке в Мельбурне – сначала мы сочинили вступление, а затем последовала тяжелая часть. Песня сложилась очень быстро.

После пяти концертов в Австралии мы отправились в Новую Зеландию, и в этот момент я понял, что полностью выгорел. Мы провели в дороге два долгих года. В то же время мне не хотелось возвращаться, потому что идти было некуда.

Вернувшись в Лос-Анджелес, я позволил себе редкое удовольствие: купил гитару. Каким-то образом коллекционер сам связался с нашим руководством, потому что хотел продать мне Les Paul Джо Перри 1959 года – красавицу с лучом цвета табака, с которой Джо фотографировался бесчисленное количество раз. Бывшая жена Джо продала гитару, когда он еще сидел на наркотиках и для них настали тяжелые времена. Вот и все – у парня были фотографии гитары и вся документация. Я хорошо знал эту гитару – Джо держал ее на плакате, висевшем у меня на стене, когда я был маленький. На гитаре имелась характерная зазубрина. Она была настоящая.

Парень запросил за нее восемь тысяч, и, хотя я никогда в жизни ни на что не тратил восемь тысяч, она была мне непременно нужна. Настал довольно удивительный момент, когда я наконец-то взял эту гитару в руки. Этот инструмент сыграл важную роль в выборе жизненного пути, а теперь он мой (и я собирался играть на нем в клипе November Rain). Я тогда прямо почувствовал, что нахожусь на своем месте.

Если мне не изменяет память, именно в это время я наконец-то убрал на хранение гитару, на которой играл в Appetite, свою копию Les Paul (а также запасную копию, которую купил для нее). Играя вживую, я выбиваю из гитары все дерьмо, поэтому к тому моменту инструмент был уже довольно побитый. Однако ему удалось сыграть эпизодическую роль камео в клипе Sweet Child O’ Mine, а также в Paradise City. Вообще, в большинстве наших клипов появляется как раз эта гитара, за редким исключением, одним из которых стал клип November Rain, где я играю на оранжевом Les Paul Джо Перри 1959 года.

В общем, мне нужны были новые гитары для гастролей, поэтому я заказал у «Гибсона» два стандартных Les Paul. Они оценили мою лояльность, но, так как в тот момент я не был знаменит, гитары мне не давали бесплатно – просто продавали по оптовой цене. И это было прекрасно: я получил два красно-оранжевых «Санберста» и сразу же их перекрасил, чтобы они выглядели менее новенькими и яркими. Мне хотелось их видеть немного более тусклыми и потертыми. На основной из них я играл оставшуюся часть наших гастролей в поддержку Appetite, во время всего турне Use Your Illusion и в обоих турне Snakepit. Другая была запасным вариантом.

Они повидали гастрольной жизни, мягко говоря. Когда Velvet Revolver только начинали, эти гитары были уже так раздолбаны, что я решил их не выбрасывать, а использовать по минимуму на сцене – я возвращаюсь к ним всякий раз, когда мы играем Fall to Pieces. Чтобы заполнить пустоту, я попросил у «Гибсона» еще пару, и на этот раз, очевидно, я был уже намного более знаменит, поэтому мне подарили их без вопросов. На самом деле они пошли еще дальше: сделали модель «Слэш Les Paul», точную копию стандартных моделей 1988 года, которые я когда-то у них купил. Теперь я играю на них на сцене, и они настолько точно повторяют те гитары, что, впервые открыв чехол и взглянув на самый первый прототип, мне показалось, что мне вернули мой же старый инструмент. Копия повторяет все до единой щербинки и царапины и даже ожог от сигареты. Еще у нее есть трещина на грифе с тех времен, когда она сломалась у меня в руках, а потом ее починили, но к этой истории мы вернемся чуть позже. В общем, называется она именной моделью Слэша, и каждый ее дюйм в точности повторяет мою гитару. Я польщен тем, что они сделали для меня, особенно если учесть, что то же самое они сделали для Джимми Пейджа: скопировали гитару, на которой он играл в альбоме The Song Remains the Same и всех величайших альбомах Led Zeppelin.

Как только завершилось турне с альбомом Appetite, я вернулся в Лос-Анджелес и ощущал себя довольно лениво и неуютно. Впервые за два года у меня не было расписания, согласно которому я должен находиться в определенном месте и выполнять определенную работу. Меня так долго не было, что теперь ничто не приносило мне удовлетворения, а повседневные дела казались чуждыми. Я не понимал, как мне идти в магазин за продуктами, если неделю назад я играл на стадионах в Японии. Я так долго гастролировал, что забыл, что когда-то сам покупал себе выпивку и сигареты, и от чего я по-настоящему не мог избавиться – так это от ожидания очередного выброса адреналина от игры на сцене. Мне хотелось, чтобы каждый день по-прежнему приносил мне головокружительные ощущения. Пришлось искать, чем заполнить эту пустоту.

Пока у группы был перерыв, я отправился в сольный тур, не выходивший за пределы Лос-Анджелеса. Настроение было еще более упадочное, чем когда-либо. Когда все замедляется и я не знаю, куда себя деть, у меня появляется непреодолимая тяга к саморазрушению.

Не думаю, что я сам в этом виноват. Скорее, это естественный побочный эффект. После двух лет гастролей любому человеку нужно много времени на то, чтобы успокоиться и заземлиться. Где бы я ни жил, я жил с головокружительной скоростью и понятия не имел, что со мной происходит. Для своего заземления я не сделал ничего, так что уж точно не мог оставаться на одном месте. Наша карьера подразумевает, что нужно работать постоянно только для того, чтобы взлететь. А дальше все идет ровно. Прошло пять лет, восемь лет… Мне было восемнадцать, а теперь мне было двадцать три. У меня получилось, у нас получилось. Я наконец-то оказался дома и с разбега влетел в стену.

В какой-то момент своей жизни я был настолько одержим героином, опиумом и всем, что производили из маков, что каждый день ходил в библиотеку изучать культурную и научную подоплеку этих наркотиков. Я прочитал все, что нашел: от учебников, объясняющих химический состав наркотиков, до исторических книг, описывающих эволюцию триад и других китайских банд, управлявших торговлей и контрабандой наркотиков. Еще я читал обо всех своих героях-рок-звездах… все оказались наркоманами. Если подумать, мне удалось стать частью наркокультуры без образа в голове, которому я пытался подражать. Простое противоречие имело для меня смысл: все в городе употребляли героин, и потому он меня совсем не интересовал. Но как только я попробовал, то очень сильно увлекся… Я просто не чувствовал необходимости афишировать свой интерес.

Первые и последние книги о рок-н-ролле, которые я когда-либо читал, были сплошь о героине и других наркотиках и наделали слишком много шума. Я читал «Молот богов» о Led Zeppelin и «Никому не выбраться живым» – история группы Doors. Там почти весь текст о наркотиках, и я тогда настолько подсел, что только ради наркотиков их и читал. Остальное меня не интересовало. Мне кажется, эти книги написаны в основном для собственного развлечения авторов; они казались неточными и полными всякого дерьма. И после этого я больше не читал ни одной рок-н-ролльной биографии.

Получается, я не сделал домашку и так и не изучил жизнь других наркоманов в рок-н-ролле. Но в то же время мне это было и не нужно: позднее я и так познакомился с Китом Ричардсом, Эриком Клэптоном и Рэем Чарльзом. Думаю, что у любого настоящего наркомана изначально есть что-то общее с другими наркоманами. Почему-то я знал, что у нас общие интересы, словно зависимость нам их подсказывала. Сам того не подозревая, начинаешь испытывать к таким людям симпатию.

Героин тогда был для меня в новинку, это было приключение, это было личное убежище в собственном теле и разуме. После того как я несколько раз прошел ломку и процесс очищения, неизбежный дискомфорт перестал меня обескураживать. Возможно, я понимал, насколько пагубна зависимость, когда очищался, но после некоторого воздержания я снова вспоминал о том, как сильно люблю получать кайф.

В тот период я как раз долго не употреблял и скоро снова открою для себя это занятие. Это было в 1989 году: мы уже объездили почти всю Америку, Канаду, Европу, Японию и Австралию. Мы наблюдали за тем, как с нашим альбомом ничего не происходило целый год, а потом он вошел в десятку лучших, да еще и с синглом, занявшим первое место. Мы сняли три клипа, надолго задержавшиеся на MTV – канале, который нам очень помог, но на который нам было плевать. Мы выступали на Американской церемонии вручения наград и исполнили Patience с Доном Хенли за ударными. Мы гастролировали с нашими друзьями и героями. Наконец-то мы стали той группой, которой всегда и были в своем представлении… только лучше.

Когда мы приземлились в Лос-Анджелесе в конце турне Appetite, каждый из нас, один за другим, отправился заново открывать то, что мы оставили дома: Дафф вернулся домой к своей девушке Мэнди (на которой женился в 1988 году), Стивен – к своей девчонке (не помню, с кем он тогда встречался), Дуг уехал в Сан-Диего, Алан вернулся в Редондо-бич, Аксель отправился к Эрин, и вскоре мы с Иззи остались в Лос-Анджелесе одни, с нашим новеньким багажом «Халлибертон» и без постоянного места жительства. В этот момент каждый из нас стал жить своей отдельной жизнью. Мы получили достаточно денег за гастроли, а теперь еще стали поступать деньги от продаж альбома Appetite, так что необходимость выживать нас больше не мотивировала. Думаю, все тогда притормозили и пытались насладиться достигнутым результатом. Только вряд ли кто-то из нас знал, как это делается.

Иззи позвонил, и мы отправились к другу Сеймура Касселя, которого назовем здесь Биллом. В Австралии мы снова распробовали кокаин, так что к времени возвращения домой у нас уже проснулась к нему жажда. Кроме того, после двух лет гастролей мы подсознательно чувствовали, что заслужили отдых. Как бы то ни было, у Билла был хороший вкус в наркотиках и у него всегда их было много.

Когда становишься хоть немного знаменитым, происходит несколько обычных вещей: в Голливуде, если приходишь в бар, все хотят купить тебе выпить, ты можешь попасть в любой клуб. Нравится тебе это или нет, ты становишься одним из ярких представителей ночной жизни. Когда это стало происходить и с нами, мне показалось это самым неинтересным способом проводить время. Голливудская сцена по-прежнему была отстойной, и чем больше меня узнавали, тем меньше она мне нравилась. Количество «приятелей», желающих со мной «потусоваться», выросло вчетверо, и мне пришлось совсем изолироваться. Даже в тех редких случаях, когда мне хотелось куда-нибудь пойти, я обнаруживал, что голливудская сцена, какой мы ее знали, умерла: «Кэтхаус» закрылся, а больше в Лос-Анджелесе не было ничего интересного. Всем в группе нужно было время, чтобы расслабиться. Сейчас я понимаю, что сам позволил себе погрузиться в эту соблазнительную героиновую зону комфорта. Это был единственный аспект успеха и славы, который не казался мне скучным. На самом деле никакой альтернативы и не было. Мне не хотелось шляться по стрип-клубам, искать горячих девчонок или как-то еще пользоваться своим недавно обретенным успехом. Все, чего мне хотелось, – это тусоваться у Билла и принимать наркотики.

Это было единственное, что не оставляло меня равнодушным и стабильно дарило радость еще до того, как у нас начались постоянные гастроли. Мне было двадцать три, и с тринадцати лет у меня не было ни стабильной жизни, ни своего дома. Домом я считал квартиры своих подруг и гастрольный автобус. Я жил ради игры на гитаре и путешествий с группой – все просто и ясно.

Как я уже говорил, Билл не был настоящим дилером, ему просто нравилось время от времени ловить кайф. Он всегда курил героин и во всем, что он делал, всегда себя полностью контролировал. Я был полной противоположностью: меня преследовало жестокое навязчивое желание, и мне всегда хотелось оказаться поближе к героину и получить как можно больше. В тот первый вечер у Билла у меня не было с собой шприца и прочих инструментов, чтобы пускать по вене, поэтому мы вместе курили. Но я не мог дождаться момента, когда мне удастся взять немного наркотика с собой, чтобы на следующий день все-таки уколоться. Это оказалось началом долгой и кошмарной одержимости героином, которая длилась с 1989 по 1991 год.

Дом Билла находился на пересечении улиц Франклина и Вестерна в Восточном Голливуде, в глуши. Сам Билл, его жена и их друзья были по-настоящему классными. Мы с Иззи околачивались там каждый день и прекрасно вписывались в компанию. Билл не разрешал колоться у него дома, поэтому я покуривал у него, брал с собой немного на потом и на досуге ширялся, когда уходил по делам или на встречи.

Одним из таких дел была фотосессия с Иззи для «Гитар Ворлд» с Гленом ла Ферманом. Мы оба были под кайфом. Мы не меньше недели до этого тусовались у Билла. Помню, как пришли с гитарами и вырубились прямо на полу… больше ничего не помню. Это случилось не нарочно. Я даже не уверен, что мы вообще поняли тогда, что взяли и отключились. Помню только, что потом мы опять пошли к Биллу.

Для протокола, на этой съемке была сделана знаменитая фотография в «Рейнбоу», где я лежу на полу со своей шляпой и бутылкой «Столичной», а гитара и все остальное лежит рядом. Если у вас хорошее зрение и вы приглядитесь к нам с Иззи на этих снимках, то легко увидите, насколько я там не в себе. Успешные гастроли подарили нам невероятный кайф, и теперь мы оба искали подобного кайфа, а его не найти, если просто гулять по Голливуду и изображать из себя рок-звезду. Я искал чего-то темного.

В конце концов Билла арестовали и приговорили к тюремному заключению сроком от тридцати лет до пожизненного, когда поймали в третий раз за незаконное хранение наркотиков в достаточно большом количестве, которое расценили как «намерение распространения». В итоге Билл отсидел одиннадцать лет и вышел на свободу. В какой-то момент перед арестом он находился под наблюдением, за его домом следили, а телефоны прослушивали. Каждое его движение отслеживалось. Чаще всего у него в гостях появлялись, конечно же, мы с Иззи, и позднее Билл рассказал мне, что копы особенно нами интересовались. Похоже, они были готовы заключить с Биллом сделку, если он на нас настучит, потому что в тот момент мы уже были достаточно знамениты. Но Билл отказался. Да благословит его Господь.

В конце концов я решил, что в свете успеха Группы мне следует снять собственное жилье. Первую в жизни квартиру на свое имя я арендовал на Ларраби и невероятно этим гордился. Там была всего одна комната-студия, полностью обставленная и идеальная, она напоминала гостиничный номер – как раз это мне в ней и понравилось. К сожалению, как и из всех остальных квартир, где я жил до этого, меня довольно быстро оттуда выселили.

Ну, какое-то время я еще держался. На самом деле мне в этом помогал Ронни Сталнакер – одной из его обязанностей было держать меня подальше от наркотиков и неприятностей, а их подальше от меня. Он регулярно приходил ко мне и наводил порядок, вероятно, чтобы посмотреть, как я себя веду. Я никогда не вел себя хорошо. Было невероятно весело придумывать, как тайком протащить в квартиру своих друзей-наркоманов так, чтобы Ронни об этом не узнал. Это всегда был настоящий подвиг, потому что Ронни жил рядом.

С Ронни не забалуешь – он стал немного одержим своей работой и немного сталкером, – но в тот момент он оказался лишь очень преданным телохранителем, несмотря на все мои попытки его провести. Например, однажды вечером, когда мы были на гастролях, я решил закончить свой день, бросив бутылку «Джека» в телевизор в своем гостиничном номере, прежде чем отключиться. Телик, конечно, взорвался, и в комнату вошел Ронни. Мы жили на каком-то высоком этаже, но Ронни решил, что мы не будем платить за этот телик. Он вылез из окна моего номера, перебрался по карнизу в соседний номер, там украл телевизор и поставил на место того, который я сломал. Вот что такое преданность.

В другой раз, в Далласе, у нас с Даффом были смежные номера, соединенные дверью, и мы пригласили кучу друзей с горой кокаина. Вечеринка продолжалась всю ночь и почти весь следующий день. Все, конечно же, вышло из-под контроля, мы разбили большой стеклянный кофейный столик, и я ходил по осколкам босиком, пачкая пол кровью. В какой-то момент кто-то снял с петель дверь, разделяющую номера, опрокинул кровати и разбил все светильники. Нас было слишком много, и мы все ужасно себя вели, так что Ронни придумал план, как вытащить нас из отеля так, чтобы руководство не заметило. Каким-то образом он загнал нас в служебный лифт, потом вывел через помещение для грузового транспорта и посадил в автобус. В отеле слышали шум и знали о том, что у нас вечеринка, но Ронни как-то удавалось не пускать туда охрану больше часа. Мы решили, что нам удалось сбежать, пока копы не остановили нас в нескольких километрах от отеля у круглосуточного магазина, где, если мне не изменяет память, я тогда только что украл кучу конфет.

Нас выстроили в ряд у борта автобуса и взяли под арест за разгром гостиничных номеров. Это обошлось нам недешево, и я могу сказать со всей честностью, что тогда я в последний раз по-настоящему разгромил гостиничный номер. Конечно, я сломал пару телевизоров и сделал еще несколько глупостей с тех пор, но тогда я участвовал в тотальном разрушении в последний раз, потому счет за убытки я получил на свое имя.

Ронни явно был предан своему делу, но, несмотря на это, мне было нелегко поддерживать в приличном состоянии свою первую квартиру. Первый удар был ей нанесен, когда мой младший брат Альбион, или Эш, жил там, пока я был на гастролях. Эш потрясающе рисует граффити. Когда я вернулся, то обнаружил, что все стены квартиры покрыты прекрасными рисунками, которых у себя дома я видеть не хотел. Я ужасно разозлился, но ему сказал только, что он совершил «необдуманный поступок». В конце концов, ему ведь было всего шестнадцать. С тех пор Эш создал «Конарт», одну из крутейших компаний по изготовлению футболок. Рисунки на футболках основаны на творчестве Эша.

Ронни закрасил настенные рисунки, прибрался и все наладил, чтобы нас не выселили. Жилье было довольно простое: микроволновка, холодильник, полный обычных холостяцких продуктов и приправ. Вещей было не так уж много, но даже это очень быстро раздолбалось. Ко мне постоянно приходил Уэст Аркин, и мы вдвоем курили много крэка. Мы курили, слушали музыку и потихоньку лезли на стену. В те дни, упарываясь с Уэстом, я понял, какой он классный парень и в каком гребаном беспорядке его жизнь. Помимо Уэста, я общался еще с одним другом-музыкантом Джеем и часто ходил к нему в гости ширяться. Если вдуматься, то постепенно, несмотря на финансовый достаток, мои условия жизни стали настолько же трудными, как и когда я жил в складском помещении.

В тот период у меня была интересная череда подружек. Их было несколько, и они приходили по очереди. В какой-то момент в течение этих месяцев у моего менеджера появилась блестящая идея: я должен вручить кому-нибудь награду на церемонии MTV. Даже не помню, кому мы ее вручали, зато помню свою партнершу – порнозвезду Трейси Лордс. Алан решил, что будет забавно, если я выйду на сцену с ней. Очевидно, он увидел преимущество в сенсации, что в целом очень неплохая идея.

Так вот, мы с Трейси познакомились за кулисами, разговорились и сразу же начали встречаться. Она была и правда хороша собой, и в ней была некоторая двойственность, о которой мне только предстоит узнать.

Я оказался в странном положении: я был то ли немного знаменит, то ли печально знаменит, но напрочь застрял в той жизни оборванца, которую вел еще до гастрольной жизни. Если бы тогда в банке лежало пятнадцать миллионов долларов, я бы и то не изменил образа жизни. Я не покупал машины, был счастлив в своей однокомнатной квартире, похожей на обычный гостиничный номер, и мне больше ничего и не нужно было – вот как я тогда мыслил. В то же время я знал, как быть джентльменом, а именно этого Трейси Лордс и ожидала от своего ухажера. Так что мы как-то поладили.

Трейси не хотела, чтобы ее видели со мной на людях. Если мы выбирались куда-нибудь вместе, где кто-то бы мог обратить на меня внимание, она заставляла проходить странный ритуал: заходить в помещение после нее и делать вид, что мы встретились случайно. Узнавали меня, конечно, часто, так что она каждый раз настаивала, чтобы мы пробирались через какой-нибудь боковой выход. Лично мне не кажется, что кому-то из тех, кто нас видел, не было наплевать на то, что мы вместе. Зато такое ее отношение превращало каждый выход в свет в огромную головную боль. Назовите меня наивным, но я этого не понимаю. Я понятия не имел, от кого она скрывалась. Я понял только то, что она хочет держаться в тени, чтобы ее не считали фанаткой-шлюхой или очередной девушкой из порноиндустрии, с которыми встречались парни вроде меня. Я никогда не был одним из тех, кто осуждает подобные вещи, и никогда таких не понимал. Единственная картина, по которой я ее знал, – это та, где она наклоняется и держится за лодыжки и выглядит просто потрясающе. Я ценил ее работу и думал, что все остальные точно так же ее ценят. Я вообще не понимал ее шарад.

На тот момент Трейси уже покончила с порно и занималась карьерой певицы, а еще пыталась перейти в обычную киноиндустрию. Вот почему она не хотела, чтобы на нее смотрели как на порноактрису, которая трахается с рок-звездой, – она хотела все изменить. Трейси уговорила меня сыграть на гитаре в одной из своих песен и приехать в студию где-то в Ванкувере, где она записывала альбом. Могу сказать лишь, что она связалась с самыми бесталанными и самыми мутными «музыкальными продюсерами», которых я только видел, и сообщил ей об этом. Несмотря на это, я помог ей записать несколько треков, но ничто не могло спасти этот альбом от полного провала.

Все, чем мы вместе занимались, было каким-то чересчур формальным и правильным. Мне всегда казалось, что она играет роль самой себя в идеальном варианте, от которого в реальной жизни была очень далеко. Честно говоря, все, чего мне хотелось, это залезть к ней под юбку.

Конечно, как только я начал с ней встречаться, Уэст принес мне фильм «Шлюхи новой волны», и мы его посмотрели. Это было очень забавно и немного меня поддразнивало, потому что мы встречались уже месяц, но близости еще не было. Наши «отношения» стали доставлять больше хлопот, чем заслуживали.

Как-то Трейси позвонила мне в начале недели, чтобы обсудить планы, и в тот же день пришел Уэст с огромной кучей крэка. Следующие два дня мы не ложились спать, и к тому времени, когда Трейси за мной зашла, мы с Уэстом ползали по ковру и искали крошки наркоты. Я знал, что она придет, но ничего не мог с собой поделать: мы были обдолбаны, и единственным человеком, кто смог бы нас тогда понять, – это шлюха-наркоманка. Мой дом превратился в гребаный свинарник, а то, что там торчал Уэст, делу не помогало: он был ростом примерно метр шестьдесят два, а его жесткие светлые волосы стали сальными от того, что он уже два дня курил крэк. На лице Уэста всегда играла эта постоянная усмешка, которая становилась все шире по мере того, как он упарывался. В тот день он был обдолбан настолько, что в открытую лыбился Трейси. Он был настолько под кайфом, что не нашел ничего лучше, чем подойти к моей книжной полке, взять «Шлюх новой волны» и, тыча в обложку, сказать: «Это же ты, да? Ты Трейси Лордс!» – и снова широко ухмыльнуться.

Трейси была одной из тех девушек, которым нужен мужчина, обеспечивающий их всем необходимым: красивой одеждой, красивыми машинами и красивой жизнью. И хотя у меня и была такая возможность, я был недостаточно взрослым для того, чтобы понять, что именно это и нужно большинству девушек – особенно таким, как она. Тогда я вообще этого не осознавал, потому что сам жил так, что едва обращал внимание на вещи получше. Так вот, она пришла ко мне в квартиру средь бела дня, а там было абсолютно темно и пахло палеными шинами после нашей двухдневной крэковой вечеринки. А еще там был Уэст, невысокий, блестящий и пускающий слюни. И я тоже был там.

Трейси медленно огляделась по сторонам.

– Сейчас вернусь, – сказала она с надутыми губками. – Я кое-что забыла в машине.

– Ага, круто, – ответил я. – А потом поедем.

Я был под кайфом и не особенно осознавал ход времени, но вскоре понял, что она ушла уже очень давно и больше не вернется.

Потом я поселился вместе с Иззи в съемном доме на Голливудских Холмах. Жили мы там около месяца. Дом был частично обставлен всем необходимым – кровати, микроволновка и все такое. Нам там было весело, и мне даже удалось сочинить много музыки. Там я написал Coma, а вместе мы сочинили Locomotive. В общем, атмосфера была довольно творческая.

Еще с нами жил Адам Дэй. Это техник по гитаре, который работает со мной уже девятнадцать лет. Адам тогда переехал к нам, и, несмотря на то что наши профессиональные отношения с тех пор только крепли, это был последний раз, когда Адам жил в непосредственной близости от меня.

Примерно тогда же мы снимали клипы для альбома Lies, возглавлявшего чарты, и для альбома Appetite. Клип на песню Patience мы снимали в двух местах. Сначала в студии «Рекорд Плант», где мы записывали эти песни. Там мы отсняли кадры с живой музыкой. Остальное – где разные сцены с каждым участником группы – мы снимали в отеле «Амбассадор», где стреляли в Бобби Кеннеди. «Амбассадор» тогда не работал как отель, зато там можно было снимать клипы и фильмы.

У меня было две подаренных змеи, когда я еще жил в квартире на Ларраби: двухметровый краснохвостый удав по имени Пандора – подарок Лизи Флинт, дочери Ларри; и трехметровая самка бирманского питона по имени Адриана. Обе жили в шкафу у меня в спальне, и обе снялись в том клипе. Я тогда только перевез их в новый дом и помню, как в день съемок отправил за ними Адама, а он вернулся совершенно перепуганный – и без змей.

– Э… ну, в общем, я пытался их взять, – сказал он, явно нервничая. – Но они не в клетке, они ползают по твоей кровати.

Так что мне пришлось вернуться домой, чтобы забрать их самому, потому что больше никто бы туда не пошел.

Я очень хорошо помню тот день; я только начинал превращаться в одного из тех наркоманов-музыкантов, которые считают, что то, что они делают, настолько банально и общепринято, что им можно заниматься этим в открытую. Я появился на площадке, которую весь день готовила для нас целая толпа операторов и осветителей, и заперся в туалете. Теперь я был гитаристом, чья репутация идет впереди него, и я ее оправдывал. Я провел там восемь минут, вышел обдолбанный и улегся на кровать, обернувшись удавом. Я почти ничего не делал, а команда просто снимала то, что нужно. По-моему, я никому даже слова не сказал за весь день. Должно быть, выглядело это сюрреалистично. На дворе уже были восьмидесятые, а не конец шестидесятых. В шестидесятых музыканты путешествовали со своей свитой и занимались подобным дерьмом. Я был одиноким гитаристом с домашней змеей, я делал свое дело, играл свою роль.

Поснимав какое-то время жилье, я сделал то, что нужно сделать любому, у кого появились деньги: купил дом, как велел мне мой менеджер. Я по-прежнему не имел ни малейшего представления о своем будущем или о том, как обращаться с деньгами; у меня вообще не было никаких материальных устремлений. В тот момент я почти ни на что не тратился; деньги все еще оставались для меня абстрактным понятием. Вещи никогда не имели для меня значения, хотя внезапно все вокруг стали очень ими интересоваться.

Я нашел дом недалеко от Лорел-Каньона, района Лос-Анджелеса, который меня успокаивал: он напоминал мне о лучших временах моей юности. Я купил свой первый дом на Уолнат-драйв, недалеко от Кирквуда, сразу за Лорел-Каньоном, который был известен как Уолнат-хаус. Кстати, Уолнат-драйв находился недалеко от той улицы, где Стивен трахнул тридцатилетнюю девушку на вечеринке у Алексиса много лет назад.

Уолнат-хаус представлял собой небольшую уютную жилплощадь с двумя спальнями, нуждающуюся в дизайне интерьера, поэтому мне показалось естественным нанять команду, которая оформляла декорации к клипу Patience, чтобы они превратили мой новый дом в подобную цыганскую лачугу. Всю мебель они покупали в комиссионных магазинах и антикварных мебельных лавках, и, пока они все это собирали, я переехал к нашей международной журналистке Арлетт. Ее наняли еще тогда, когда мы играли первые три английских концерта в клубе «Марки». Она отнеслась ко мне по-матерински, вероятно, потому что в то время я был как бездомный щенок. Она разрешила мне взять с собой змею Клайда, который некоторое время жил у Дела Джеймса, а еще Пандору и Адриану. Туда же, в гостиную ее двухкомнатной квартиры рядом с Синтией и Сан-Винсенте в Западном Голливуде, где Арлетт по-прежнему живет, я взял кучу других змей. Она невероятно великодушно разрешила мне перевезти к ней всех моих домашних животных. К сожалению, ей пришлось иметь дело и с моей безудержной героиновой зависимостью: каждый вечер не один, так другой сомнительный тип стучал ко мне в окно… технически к ней в окно. Я знал, что Арлетт не большая поклонница моих рептилий, но еще меньше ей нравилось то, что я не спал ночами, ширялся героином и что в предрассветные часы к нам заходили какие-то нежданные гости.

Со змеями произошла забавная история. Поначалу Арлетт их боялась, но потом, без всякой поддержки с моей стороны, превратилась в настоящую фанатку. В конце концов, я подарил ей детеныша бирманского питона, который вырос до четырех с половиной метров в длину. Они стали большими друзьями. Она брала его с собой купаться, принимала с ним ванну и разговаривала, как с собакой. Арлетт была убеждена, что змея как человек и понимает все, что она говорит, и, должен сказать, питон вел себя соответственно.

Арлетт очень беспокоило мое благополучие, и она указала мне на очевидный факт: из жизнерадостного алкоголика я превратился в злого монстра-наркомана, не имеющего ничего общего с тем Слэшем, которого она знала. Я знал, что Арлетт права. Я знал, что не выгляжу здоровым и не чувствую себя здоровым. Я прожил с ней три или четыре месяца, но мало что изменил в жизни.

Зато я занялся перестройкой своего дома. Дом превратился в цыганский опиумный притон, как я и хотел: рабочие заново отделали всю лепнину и дерево и покрасили все комнаты в темные цвета. Кухня была темно-зеленой, как лес, а моя любимая ванная комната для наркотиков – полностью черной. Другую комнату выкрасили в темно-синий, а гостиную – в темно-фиолетовый. А в одной комнате чувствовалась сепия, как в старом вестерне. Еще я купил себе свою первую машину в комплект к дому – это была «Хонда Си-Ар-Икс», и, как и все мои прежние машины, она была черной внутри и снаружи.

В то время я был совершенно неуправляем. Помню, как пришел на встречу с подрядчиком, чтобы поговорить о ремонте ванной комнаты, и подумал, что если мы снюхаем несколько дорожек, это растопит лед в отношениях.

Мы стояли в ванной, и он рассказывал мне о том, что нужно сделать.

– Да, да, круто, чувак, – сказал я. Я закрыл крышку унитаза и разложил четыре толстые дорожки. – Хочешь одну?

Он казался довольно встревоженным.

– Нет, нет, спасибо. Я на работе, – ответил он.

– Ладно, круто, – сказал я. – Тогда я и твою снюхаю.

– Дело не только в этом. Сейчас восемь утра, – добавил он, виновато извиняясь.

В тот момент я представлял собой какое-то кошмарное клише из всего, что этот парень когда-либо слышал о рок-звездах, причем в одном лице. И более того, его наняли для того, чтобы превратить мою дополнительную ванную комнату и ее огромное угловое джакузи в гигантский змеиный террариум, занимающий четверть комнаты. Он решил построить стеклянные стены от пола до окна в крыше над ванной, которую нужно было приподнять, а еще добавить несколько лестниц из органического стекла, чтобы на животных можно было смотреть из любой точки. Мне не терпелось заполнить этот террариум деревьями и всяким барахлом, которое любят змеи. В Уолнат-хаусе у меня было около девяноста змей и разных рептилий: ящериц, кайманов и прочих.

Когда все было готово и я наконец въехал в Уолнат-хаус, то решил это отметить, по-настоящему обдолбавшись. В моем кабинете стоял большой круглый восточный деревянный стол с замысловатой резьбой и стеклянной столешницей. Стол этот превратится в центральный элемент всех вечеринок с наркотиками на следующие несколько лет. В первый вечер мы с Иззи уселись там на темно-красном бархатном диване с одной включенной лампочкой. Стоит ли говорить, что я еще не скоро перестану принимать.

Вскоре после переезда в дом я снова увиделся со своей бывшей подружкой Салли. Кровать у меня стояла на втором ярусе второго этажа в довольно темной комнате, если не считать света от лампочки у изголовья. У края кровати располагались коробки с журналами, а внутри у них находилось дистанционное управление телевизором, который выезжал из шкафа у изножья. Прикроватная лампа была антикварная, с абажуром из стекла лососевого цвета, и давала мягкий свет. Мне она очень нравилась. В общем, я очень хорошо помню ту ночь. Я лег спать пораньше и внезапно проснулся от странного предчувствия. Я включил лампу, чтобы сориентироваться, и увидел ее. Салли стояла у края кровати – виден был только силуэт на потолке и на стене, и сначала я не понял, кто это. Было очень стремно. В тот период жизни у меня было оружие, но его тогда под рукой не оказалось, чему я несказанно рад. Будь оно рядом, я точно бы выстрелил, потому что Салли меня ужасно напугала.

Попасть внутрь было нелегко: ей пришлось перепрыгнуть через забор, спуститься по крутой лестнице, и ей посчастливилось найти мой запасной ключ под ковриком у двери – который я, разумеется, потом навсегда оттуда убрал. Салли была не в лучшем настроении, поэтому я позволил ей переночевать у меня, а утром отвез ее в Лорел-Каньон и высадил на углу Сансета. Это был не последний раз, когда я ее видел, зато последний раз, когда она вот так вошла ко мне в дом. Из того, что я слышал, она околачивалась в Лос-Анджелесе и нарвалась на неприятности. В последний раз я видел ее в Нью-Йорке, где она тусовалась с Майклом Алигом и печально известной публикой клуба «Лаймлайт». После я слышал, что она вернулась в Англию и стала гораздо счастливее.

Непросто жить на грани, если ты не музыкант и у тебя нет цели там находиться. Большинству людей с таким не справиться, и они становятся эпизодическими персонажами на пустой сцене. Большинство девушек, которые встречались с нами тогда, были невинными созданиями, чья жизнь навсегда изменилась после того, как один из нас в ней появился, как бы долго это ни продолжалось. Мы тогда были как вакуум, который засасывает людей, а потом их выплевывает. Таким образом многие люди оказались на обочине жизни. Кто-то из них умер, но не из-за нас, а из-за волнового эффекта – они подлетели слишком близко к пламени. Людей влекла наша дурацкая странная жизнь, о которой у них было неверное представление, и их накрывала смертельная волна.

Стивен и Дафф купили себе дома рядом с моим новым домом, сразу за Малхолланд-Драйв, в Лорел-Каньоне со стороны долины. Они жили на противоположных концах одной улицы. Как я уже упоминал, Стивен по-своему строил семейную жизнь с какой-то девушкой, а Дафф и его будущая жена Мэнди вместе устраивались в новом доме. Дафф всегда замечательно вел домашнее хозяйство. Он никогда не впадал в крайности, как я. Я жил меньше чем в трех километрах от ребят, но виделись мы редко. Если бы они продавали наркотики, то я заходил бы к ним почаще.

Я понял, что мне нужно взять себя в руки, чтобы снова начать репетировать. Дафф не хотел писать со мной музыку, когда я был под кайфом, и мне не в чем его винить. Когда в Лос-Анджелесе наступила небольшая наркотическая засуха и это превратилось в проблему, моя подсознательная потребность играть вытеснила тягу к наркотикам. Я заперся у себя дома и с помощью доктора «Столичной» и ее помощников боролся с ломкой.

Как только я вышел из игры, мы с Даффом снова подружились и запланировали репетиции. В тот момент мы играли без какого-либо подтверждения от Акселя. Единственные сообщения, которые я от него получал, приходили официально через менеджеров и Дуга Голдстейна, регулярно общавшегося с Акселем.

Не имело значения, что мы собираемся не в полном составе. Мы со Стивеном и Даффом стали играть в «Мейтс», куда часто ходили. Иззи был не готов к нам присоединиться: он слишком много времени проводил у Билла и шел по пути столь же темному, как мой. Он часто приходил на репетиции, но в основном мы на него не рассчитывали. По крайней мере, мы пытались быть продуктивными. Понятия не имею, чем в это время занимался Аксель, потому что мы тогда не общались – вероятно, по той причине, что некоторые из нас оказались химически неконтролируемы.

Чрезмерное употребление алкоголя снова стало для меня привычным делом. Я ехал домой с репетиции совершенно бухой и объезжал людей не с той стороны, поднимаясь по Лорел-Каньону. Я выжимал на своей маленькой «Хонде» под сто пятьдесят. Если бы я врезался во что-нибудь, то сразу бы погиб. Я благодарен судьбе, что не причинил никому вреда, что меня не арестовали и я все еще жив, – за мной явно кто-то присматривает, судя по тому, как часто я оказывался на волоске от смерти и как-то выкручивался.

Особенный случай произошел однажды вечером. Я свернул с Лорел-Каньона на Кирквуд, улицу, ведущую к моему дому на Уолнат-драйв. На углу Уолнат остановился парень, который собирался повернуть налево, на Кирквуд. Он просто стоял на дороге, ведущей к моему дому, а в моем представлении он стоял у меня на пути. Вместо того чтобы остановиться или притормозить, я просто въехал в его машину – специально.

Я попытался сдать назад и свалить, но машины сцепились. Я въехал в него колесом со стороны водителя, и передняя часть моей машины застряла в его машине. В тот момент до меня дошло, что, вероятно, так делать не стоило.

Я изо всех сил пытался сдать назад, чтобы выехать, и окончательно разнес свой бампер, потому что он хорошенько застрял. Пока я этим занимался, парень вышел из машины и подошел ко мне.

– Ну и? – спросил я и с минуту смотрел на него, прищурившись.

От парня разило спиртным. Он был в стельку пьян, а теперь совсем сбит с толку случившимся.

– Да ты в жопу пьяный, – заявил он с заплетающимся языком.

– Не, неправда, – ответил я. – Ты в жопу пьяный.

Я закурил, и постепенно мы с ним пришли к осознанию того, что мы оба настолько в говно, что вмешивать в это дело полицию – плохая идея.

– У тебя есть страховка? – спросил он. – У меня вот нет.

– Слушай… я не могу себе позволить неприятности с законом, – сказал я.

– Давай сделаем вид, что ничего не произошло, – ответил он.

– Меня это устроит.

Нам удалось расцепить машины. Парень смылся, а я поспешил заехать на холм к себе домой. Поставил машину в гараж и немного там посидел. Сердце заколотилось, когда я осознал реальность того, что могло случиться. Настал момент ясности: последствия этого несчастного случая могли лишить меня всего, что есть.

Не нужно было быть ясновидящим, чтобы понять простую вещь: если мы захотим снова собраться все вместе, нам с Иззи, Даффом и Стивеном необходимо написать музыку и заинтересовать ей Акселя. Мы сочинили несколько песен, и теперь важно не сбавлять темп и сосредоточиться. У нас почти получилось: нам снова становилось интересно. Тот голод, который был с нами с самого начала, возвращался, и огонь по-прежнему горел. Мы хотели сделать музыку Guns своим главным приоритетом.

Мы продолжали репетировать и, как только собрали вместе несколько песен, поехали к Иззи на Вэлли-Виста и Сепульведа в долине, чтобы кое-что записать и проверить, как у парня дела. Проверил я это быстро: зашел в ванную отлить и заметил пятисантиметровый слой пыли на душевой кабине и ванне. Этими штуками никто не пользовался несколько недель – настолько плохо были дела у Иззи. Даже Аксель в тот день пришел, и мы начали работать над песней, которая потом станет Pretty Tied Up. Помню, что Иззи взял тарелку, метлу и несколько струн и сделал из них ситар. Что уж говорить, он был чертовски обдолбан.

Нам даже воспитательных бесед проводить с ним не пришлось: как-то ночью он так испугался, что сам решил притормозить. Что бы то ни было, Иззи оказался настолько потрясен, что даже не мог говорить об этом. Он позвонил своему отцу, тот приехал из Индианы, забрал его домой, и прямо там и тогда Иззи завязал. И с тех пор не употребляет.

Мы продолжили работу без него, и как только материал собрался и мы снова начали общаться с Акселем, он сообщил нам, что они с Иззи хотят писать новый альбом в Индиане. Я даже представить себе не мог, с чего бы это – они же оба свалили из Индианы, как только им представилась такая возможность, переехали в Лос-Анджелес и думать не думали о возвращении. В общем, ситуация наша была настолько непредсказуема, что я не хотел отправляться в пшеничные поля без гарантии, что мы хоть что-нибудь там напишем. Мотив у ребят состоял в том, чтобы исключить отвлекающие факторы Лос-Анджелеса, и это я уважал. Аксель хотел, чтобы мы поехали в какое-нибудь место, где нас никто не побеспокоит и мы сможем сосредоточиться на музыке. Мне хотелось того же, только чтобы это был хотя бы город, так что в итоге мы сошлись на Чикаго. Он достаточно близко к Индиане, и Иззи мог присоединиться к нам, как только будет готов, или сразу вернуться туда, если почувствует угрозу своей вновь обретенной трезвости.

Мы с Дугом Голдстейном отправились в Чикаго посмотреть, где нам предстоит жить и репетировать. Выбрали мы «Кабаре Метро», знаменитый рок-клуб в северной части города: концертное пространство, где в подвале располагается отдельный клуб под названием «Смарт Бар», а наверху есть театр. Это было прекрасное место. Мы заняли театр, а когда заканчивали работу вечером, внизу нас ждал лучший бар города. Мы сняли домик из коричневого кирпича в нескольких километрах оттуда на Кларк-стрит, прямо у остановки надземного поезда.

Мы приехали туда вместе с техниками Адамом Дэем и Томом Мэйхью, менеджером по производству и новым охранником Эрлом. Дафф, Стивен и ребята из команды поселились внизу, а Аксель, Иззи, Эрл и я – наверху. Меня это вполне устраивало, потому что по большей части я был там один – Аксель приехал к нам только через месяц, а Иззи провел там меньше часа. На принятие решения о том, что ему делать с момента зарождения идеи до момента ее осуществления, Акселю требуется неопределенное количество времени, и от этого всегда только интереснее. В общем, то, чем мы занимались, было нам непривычно, но с чего-то ведь нужно начинать.

Какое-то время меня не волновало, что мы все переехали в другой город ради двоих ребят, которые вообще там не появлялись, потому что к тому времени мы с Даффом с таким энтузиазмом взялись за алкоголь, что километры баров на Норт-Кларк-стрит стали для нас очередной игровой площадкой – и все в шаговой доступности. Мой личный объем потребления на тот момент составлял двухлитровую бутылку «Столичной» в день, плюс к этому все, что мы выпивали в барах по вечерам. Я просыпался утром и наливал себе полный стакан водки со льдом и клюквенным соком. Я называл это завтраком чемпионов. Дафф был со мной заодно, а еще он, кажется, наливал себе что-нибудь крепкое со льдом на ночь и ставил у кровати. Таким образом лед поддерживал низкую температуру, и когда он просыпался с утра, у него был готов прекрасный холодный напиток.

Каждый день с утра я сидел на полу, потягивая свой чемпионский завтрак и глядя в телевизор, пока остальные ребята собирались на репетицию. Большую часть дня мы играли в «Метро», иногда до самого вечера, а потом проводили вечера в барах и за их пределами. Где-то мы писали риффы, а где-то и отрывки песен. За работой мы были сосредоточенны, но ни одну из идей не удавалось довести до конца из-за того, что собрались не все.

Я понял, как важно, чтобы все постоянно работали вместе – наш продюсер Брендан О’Брайан настаивал на этом, когда мы писали последний альбом Velvet Revolver под названием Libertad. В тот момент все участники Guns были сосредоточенны – даже Эксл, – но мы не имели навыков работы в группе и представлений о том, как руководить процессом. Желание играть было, но не хватало какой-то системы правил. Если один из нас не приходил, то мы все равно играли, но при этом никак не могли собрать материал воедино из-за множества факторов. Во-первых, мы с Даффом постоянно пили и считали это нормальным, поскольку алкоголь не мешал работе, но мы настолько теряли контроль в употреблении вне репетиций, что это отталкивало Иззи. Он и тогда на дух не переносил подобного поведения, и сейчас не переносит. Мы этого не понимали, а если бы и понимали, может, нам было бы все равно – все, что мы видели, это то, что он не появляется на работе, а этого мы принять не могли. Уверен, у Акселя тоже были свои причины поступать по-своему. Но ни по одному из этих вопросов у нас не был налажен диалог, что в итоге вылилось в сплошные разногласия. Поскольку эти важные моменты просто никогда не обсуждались, поскольку мы никогда не говорили о том, как скорректировать рабочий график, чтобы учесть потребности каждого, мы продолжали делать все так же, как раньше, но, учитывая изменения, произошедшие в каждом из нас, это только усилило серьезное напряжение.

Вместо того чтобы придумать новый метод решения проблем, мы просто копили их, и они нарастали как снежный ком. Хороший менеджер мог бы изменить ситуацию еще в тот период, но у нас его не было. Во всем этом процессе Дуг и наше руководство оказались бесполезны. Казалось, они не хотят тратить время на то, чтобы договариваться. Алан по-прежнему был главным, а Дуг проводил с нами каждый день, но ничего не делал, кроме того, чтобы все нам позволять. По их представлениям мы сами должны были знать, как разобраться с этим дерьмом. И мы старались. В творчестве мы оказались предоставлены самим себе… но получалось у нас это только тогда, когда мы были единым целым и проживали пять одинаковых жизней. Теперь, когда мы стали группой, которой нужно сделать себе имя в музыкальном бизнесе, мы стали смотреть на это с разных точек зрения, и общая динамика исчезла. Думаю, никто в этом не виноват. Мы ведь делали все, что могли.

Нам пришлось поехать туда без Акселя, и мы сочли его отсутствие за неуважительное поведение, и это неуважение вылилось в такую сильную враждебность, что, когда он наконец появился, все были очень недовольны. Мы были неконтролируемой группой с некоторым подобием целостности, потерявшей способность правильно направлять свою творческую энергию. Любые старания не могли прийти к взаимопониманию. Мы даже не пытались решать проблемы по-взрослому. Сейчас я бы не назвал это невинностью или наивностью – мы все подливали масла в огонь. Никто не взглянул на ситуацию отстраненно и не догадался задать вопрос: «Как нам это сделать? Как всем собраться, чтобы все работали и были довольны?» Нам нужно было мыслить трезво. Если бы одно решение не сработало, нужно было продолжить попытки. Но мы этого не сделали. Помимо того, что менеджеры не хотели брать на себя инициативу, самым большим катализатором распада группы было отсутствие общения между ее участниками.

Признаться, я вел себя упрямо. Мне не хотелось постоянно ощущать, что я прогибаюсь. Я воспринимал нас как равных и старался добросовестно работать, но мне не удавалось понять, чего ждет Аксель, а еще не хватало терпения, чтобы сесть и все с ним обговорить. Как и в любых отношениях, когда кто-то тебя задевает, быть чутким становится трудно. Я к тому времени уже перестал на что-либо реагировать. Учитывая всю эту кучу проблем, гораздо легче было наслаждаться летними деньками в Чикаго, потому что бары там так и манили.

Свободного времени было полно, и мы с Даффом изо всех сил старались держать себя в форме. Я взял туда с собой один из своих великов BMX и катался на нем от нашего дома до репетиционной базы, перепрыгивал через все, что попадалось на глаза, и заезжал на бордюры. Это была хорошая тренировка. Иногда мы с Даффом даже ходили в спортзал, обычно сразу после утренней водки. Мы с нашим охранником Эрлом спускались в один из больших общественных залов «ИМКА» и тягали железо. Занимались в джинсах, а подходы делали между перекурами – ощущения очень бодрящие. Потом мы обычно брали по коктейлю и прохлаждались в спортивном баре. Не имело значения, насколько известны мы были дома, или сколько пластинок мы продали, или сколько концертов мы отыграли; в Чикаго мы были никем. Для владельцев баров мы выглядели лишь парочкой завсегдатаев, и нет лучшего убежища для таких пьяниц в Америке, чем спортивные бары на Норт-Кларк-стрит.

Каждый вечер мы тусовались в «Смарт-баре», очень крутом, но сильно отличавшемся от Лос-Анджелеса 1990 года. Это место было полностью посвящено техно- и индустриальной музыке вроде Ministry и Nine Inch Nails. Мы не очень-то ладили с другими посетителями, потому что были явно другого сорта, но все равно завели свой круг друзей. Там обитали десятки девушек. Это напоминало тир, но в конце концов я остановился на одной. Ее звали Меган, ей было девятнадцать. Меган жила с мамой и младшим братом в пригороде и выглядела очень экзотично – пышногрудая, жизнерадостная, милая девушка.

У нас с ней начались уютные отношения, и я уже стал привыкать к ежедневному графику долгих репетиций, после которых все время тусовался с Меган. И как раз тогда появился Аксель, что сразу же изменило динамику. Несмотря на возмущение, мы были так рады его видеть, что никто не хотел усугублять ситуацию, обвиняя его в опоздании. Мы работали с ним в те дни, когда он приходил на репетиции, но мы никогда не были уверены, придет он сегодня или нет. Если мы договаривались начать играть в четыре или шесть часов вечера, он мог заявиться в восемь или девять или вообще не прийти. Когда он все-таки приходил, то обычно бренчал на пианино или сидел и слушал наши идеи. Если подумать, нам удалось написать несколько хороших мелодий: Estranged, Bad Apples и Garden of Eden.

В конце концов я понял, что наша поездка в Чикаго лишь огромная потеря времени, о чем мы с Акселем постоянно спорили. Похоже, он думал, что мы и правда создаем там что-то хорошее, а я разрушил его иллюзию. Может, у меня и было бы другое отношение, если бы он был с нами все время, но за пару месяцев работы, из которых полтора прошли без него, я не насчитал достойного этого срока количества песен. Я был разочарован и устал ждать, когда у нас что-то начнет получаться. Атмосфера между нами стала слишком мрачной и не располагала к настоящему творчеству. Кроме того, мы так легкомысленно относились к своим деньгам, что я не мог не обратить на это внимания: мы перевезли всю команду на Средний Запад и не придумали ничего, кроме нескольких законченных песен и нескольких рудиментарных идей, многие из которых привезли туда с собой.

С приездом Акселя я постарался держаться прежнего курса, но два случая положили конец моему пребыванию в городе ветров. Первый произошел вечером, когда мы вернулись домой из бара и обнаружили целый пир из итальянской кухни на тротуаре перед домом. Я видел все это с высоты птичьего полета, потому что, насколько помню, весь вечер катался из одного бара в другой на крыше машины. Наше любимое итальянское заведение находилось прямо на углу, и, по-видимому, Аксель выбросил весь наш заказанный ужин на ребят, которые узнали, что мы там живем, и стали кричать ему с улицы. (Кстати, это не тот случай, в честь которого был назван альбом The Spaghetti Incident. Название взято из одной из жалоб на нас, которые Стивен перечислил в своем иске – к нему мы еще вернемся – после того, как его выгнали из группы. Я даже не помню, о чем он там заявил… наверное, о том, что Аксель кидался в него спагетти. Кажется, в те годы в этом не было ничего необычного.)

В общем, после того как Аксель закидал хулиганов едой, он разгромил всю кухню и разбил все, что было в доме стеклянного. И как мы узнали несколько дней спустя, во время его истерики прямиком из Индианы приехал Иззи. Он лишь взглянул на то, что там происходит, развернулся и уехал обратно, даже не войдя в дом.

Полагаю, остальные тоже заметили, что Аксель расстроен еще после первого случая, но к тому времени мы уже дошли до того, чтобы просто оставить его в покое. Кто знает, может быть, если бы мы прислушались к тому, чего он хочет, и чуть больше уступали, он бы так сильно не психанул. И все же кто мог понять, чем он был недоволен? Он пришел с таким горьким выражением лица, как будто вернулся из какого-нибудь очень удручающего места. Но, честно говоря, в тот момент я больше беспокоился о Стивене, чем об Акселе: у него были большие проблемы. Он нюхал тонны кокаина, а его игра оставляла желать лучшего. Сначала я ничего не понимал. Он прятал кокс в холодильнике в квартире внизу.

Мы тусовались и немножко нюхали вместе, но я не мог понять, почему Стив всегда гораздо обдолбаннее меня. Он только подмигивал и говорил: «Эй, чувак… масленка», – и указывал на холодильник.

«Ага, ладно, Стив. Конечно», – отвечал я. Я шел к холодильнику, наливал себе выпить и ничего примечательного там не видел. Не думаю, что он и правда хотел, чтобы я заглядывал в масленку. Он был настолько под кайфом, что я даже всерьез это не воспринимал.

– Видел? – спрашивал он, радостно ухмыляясь. Он по-прежнему показывал на холодильник и повторял: – Масленка.

– Ага, чувак, я видел, – отвечал я. – Отличный у тебя тут холодильник. И масленка красивая.

– Масленка.

– Ну, Стивен… что ты пытаешься этим сказать?

В конце концов в этом разобрался Том Мэйхью: у Стивена в масленке был огромный запас кокаина.

В тот момент мне ничего не оставалось, кроме как наблюдать за развалом группы. Насколько бы старательно я и, как мне казалось, остальные себя ни контролировали, я понимал, что Стивен катится на дно. После отъезда из Чикаго, мы со Стивеном общались все меньше и меньше. Он совершенно отдалился от нас, когда мы вернулись в Лос-Анджелес. Как группа мы по-прежнему были связаны, но между мной и Стивом за два года гастролей разверзлась пропасть, и все становилось только хуже.

Одной из немногих вещей, нас объединявших тогда в Чикаго, был интерес к альбому The Real Thing группы Faith No More. Он стал саундтреком всей поездки, постоянно играя на разных проигрывателях в наших квартирах.

Вот и вся предыстория. В конце концов, по этим причинам я и ушел. В событии, ставшем последней каплей, оказались замешаны девчонки, которых мы привели к себе. Моя подруга Меган ушла, а я лежал дома в постели. Поздно ночью я услышал какой-то шум: несколько человек вошли в квартиру и направились мимо моей спальни в комнату Акселя. До сих пор Аксель проводил большую часть времени в одиночестве, постоянно разговаривая по телефону. Так что этот вечер стал исключением.

Моя комната находилась в передней части квартиры, и ее отделяли от комнаты Акселя наша гостиная и длинный коридор в стиле железной дороги. Я пошел туда посмотреть, что происходит. Там были наш охранник Эрл, Том Мэйхью, Стив и Аксель, и они болтали с двумя легкомысленными девушками со Среднего Запада, которых привели с собой.

Мы тусовались, а потом девушкам предложили заняться сексом со всеми нами. Они оказались готовы сделать всем минет, что казалось мне разумным, но не хотели с нами трахаться. По какой-то причине Эксла это сильно разозлило. Девушки разумно обосновали свою точку зрения, но Эксл настаивал. Эти уговоры продолжались некоторое время, и сначала довольно спокойно, а потом Эксл внезапно взорвался. Он вышвырнул девочек за дверь с такой яростью, что все рты пооткрывали. Это было совершенно лишнее. Засада заключалась в том, что отец одной из девчонок оказался важным офицером чикагской полиции. По крайней мере, мне так сказали. На следующее утро я собрал вещи и полетел обратно в Лос-Анджелес, а через несколько дней ко мне приехала Меган.

Guns были группой, которая может развалиться в любой момент, и в этом заключалась половина ее очарования. Когда у нас была общая цель, вероятность разбежаться существовала меньше. Чем больше времени мы проводили врозь, чем более отдаленным воспоминанием становилась наша общая творческая энергетика, чем меньше мы понимали, что на самом деле с нами происходит, – тем меньше у нас было шансов пережить перемены.

На творческом уровне наши отношения резко изменились. До альбома Use Your Illusions I и II Guns писали песни одним способом: начиналось с идеи любого из нас, а затем мы подхватывали ее и вместе над ней работали. Аксель настолько легко и метко писал стихи, он так тонко чувствовал мелодию, что в сочетании со способностью Иззи к сочинению песен и нашей с Даффом музыкой создавать отличные гитарные партии было несложно, и прекрасные песни получались быстро. У Иззи и Акселя была такая сильная химия, потому что Аксель знал, как превратить простую структуру, предложенную Иззи, в идеальную, гармоничную, мелодически и лирически насыщенную песню. Отличный тому пример – композиция Patience. Это песня Иззи, а Аксель превратил ее в нечто совершенно иное. У меня такое сильное чувство мелодии и риффов, что я все связал воедино. Довольно часто я начинал писать основную мелодию с гитарного хука, который Дафф расширял с помощью великолепной басовой линии, или я придумывал бридж и мелодию припева, вдохновлявшие Акселя на невероятные стихи.

У нас с Иззи уже было несколько слов, если мы приносили на репетицию какую-нибудь песню, но когда их начинал пропевать Аксель… тогда песня по-настоящему складывалась. Сначала это было легко, но к 1990 году мы потеряли это общее вдохновение. Желание собираться вместе и писать песни – это то же самое, что ходить на работу. Совсем другое дело – получать вдохновение от взаимного сотрудничества. Это была суровая реальность, с которой нам приходилось мириться. Впервые нам пришлось над этим потрудиться. Когда мы все-таки собрались и поймали нужную волну, все стало получаться быстро и классно, но в остальное время работа напоминала долбаную обязаловку.

Вернувшись из Чикаго в Лос-Анджелес, я сильно разочаровался в группе. Мы стали жить в Уолнат-хаусе с Меган. Я точно не помню, о чем я тогда думал, потому что мы были не так давно знакомы, но она приехала. Остальные ребята из группы, за исключением Иззи, еще были в Чикаго, и через день или около того они поняли, что я уехал. Они стали возвращаться, а Аксель в итоге остался там еще на две недели после моего отъезда. Так как он злился на меня за то, что своим отъездом я положил конец нашим «творческим каникулам», он решил не тратить это время на запись песен на репетиционной базе, которую мы заранее оплатили. Насколько я понимаю, он все это время спал и закатывал очередные истерики с разрушением квартиры, а еще отправлял мне гневные сообщения через менеджмент группы – обычно через Дуга, причем почти регулярно. Дуг звонил мне, как будто он у Акселя мальчик на побегушках, и даже не могу сказать, что я сразу верил всему, что он говорит, но отвечать старался как можно более честно и открыто и надеялся, что он донесет до Акселя правду о том, почему я уехал. Как бы то ни было, Аксель просто остался там и некоторое время посылал всем нам сообщения.

Слэш закидывается на балконе Жабьим ядом

Guns были группой, которая может развалиться в любой момент, и в этом заключалась половина ее очарования.

У нас с Акселем были очень интересные отношения, полные любви и ненависти. Большую часть времени мы с ним напоминали приятелей-рыбаков, которым не о чем говорить, когда они не на рыбалке. Потом наступили времена отличного взаимопонимания, и он приходил ко мне поговорить, если ему хотелось. Иногда были периоды, когда между нами словно возникал невидимый барьер, и мы вообще не общались. За несколько месяцев до того, как мы снова начали писать, у Акселя и Эрин возникли серьезные проблемы в отношениях, и у нас с ним состоялось много глубоких разговоров на эту тему. То, что они пережили, было очень серьезно: как-то раз после поездки в Чикаго мне пришлось пойти к Эрин домой, чтобы помочь им помириться. В каждой паре есть свои внутренние механизмы, и чего я никогда не взялся бы утверждать, так это того, что я понимал внутренние механизмы их отношений. Тем не менее я дружил с ними обоими, поэтому мог выступить в качестве посредника. Несмотря на все дерьмо, происходящее с Guns, мы по-прежнему оставались друзьями. Когда я был нужен Акселю, я был рядом.

Саморазрушение с помощью наркотиков – это мое возмездие, когда я разочаровываюсь в творчестве. Именно под таким предлогом я иду по неверному пути. Для наркоманов это обычное явление. И вскоре после возвращения в Лос-Анджелес, учитывая положение дел с группой, я сразу же воспользовался такой возможностью, как только она представилась.

Мы с Меган уже устроились и были счастливы в нашем новом доме. Она оказалась настоящей хозяйкой и стала содержать дом в порядке, готовить еду и вести домашний быт очень естественно. Она рано ложилась спать, утром вставала и шла в спортзал, а потом убиралась и готовила ужин. Через несколько недель из Чикаго приехала ее подруга Карен, и они целую неделю ходили по магазинам. Это был первый день, когда я остался один и случайно встретился с подругой, с которой не виделся много лет, – девчонкой из эпохи «Эль Компадре». Это потрясающий мексиканский ресторан на углу Сансет и Гарднер, и, когда Guns еще только шли на вершину, мы с Даффом постоянно зависали там с целой свитой, как будто это наше место: приводили туда девчонок, и они отсасывали нам или трахали нас прямо под столом, чего мы только не вытворяли.

Эта старая подруга, с которой я столкнулся, раньше делала стрижки, в том числе и мне, и она упомянула, что приторговывает героином, – а большего мне было и не надо. Потом она пришла с целым пакетом чистых шприцов, и не успел я ничего осознать, не успел Аксель вернуться в Лос-Анджелес, не успели Меган и Карен вернуться с шопинга в Мелроуз и Беверли-Хиллз, – как я снова подсел на героин.

Меган была одной из тех девчонок, которые выбирают не того, а потом проходят с ним огонь и воду. Она оказалась довольно невинна; возможно, думала, что влюбилась, но не думаю, что она имела хоть какое-то представление о том, во что ввязалась или что со мной происходит, когда мы вернулись в Лос-Анджелес. Мы познакомились, когда я был в стельку пьян. И, как я уже упоминал, невооруженным глазом видно, что героиновый наркоман ведет себя точно так же, не считая того, что употребляет вместо алкоголя героин. Меган была настолько наивна, что не обратила внимания на то, что я внезапно перестал выпивать два литра водки в день, хотя, если уж на то пошло, теперь я был еще более не в себе – если не сказать хуже.

У нас сложились очень милые и очень странные отношения в стиле пятидесятых. Меган ухаживала за домом, а потом ложилась спать в десять или одиннадцать вечера, а я не спал всю ночь, сидел внизу в гостиной и каждые несколько часов кололся в ванной с черными стенами. Иногда я писал песни на диване, иногда просто смотрел на змей. Прежде чем я успевал заметить, уже наступало утро, Меган просыпалась, и мы здорово проводили время вместе, пока я не устану. Она никогда не задавала вопросов, и какое-то время мы были очень счастливы. У нас для всего были свои милые прозвища. Она все называла «милым» и «славным», а я был у нее «милашом». Если подумать, Меган говорила совсем как Дженнифер Тилли.

Меган была, как я уже упоминал, очень домашней. Она привела дом в порядок, особенно кухню, и сделала его вполне пригодным для жизни. Ей нравилось приглашать гостей на ужин, если представится такая возможность. Помню, как-то раз ко мне зашел Марк Мэнсфилд, скорее, для того, чтобы накуриться и наверстать упущенное, чем для того чтобы поесть, но Меган устроила нам настоящий пир: подала разных цыплят с несколькими гарнирами, чесночный хлеб и хороший салат, и все с настоящей сервировкой. Она была очень довольна и, казалось, совсем не замечала, в каком мрачном состоянии находились мы с Марком. Мы были так накурены, что просто игрались с едой. Это и не важно. В конце вечера Меган сказала мне, что Марк – очаровашка. Меган была интересна и в других отношениях: чаще всего, вместо того чтобы трахаться, она любила просто дрочить мне и смотреть… Думаю, у нас и правда были довольно странные отношения.

Меня всегда заводил сам укол.

Склонность Акселя к общению через менеджеров продолжалась и после его возвращения из Чикаго вплоть до моих последних дней в группе. Зато начало этого общения, возможно, хоть как-то открыло глаза Алану и Дугу, потому что они вдруг стали отчаянно пытаться снова загнать нас всех в одну комнату. Успех G N’ R Lies создал огромный спрос, а мы с тех пор ничего не выпустили. Мы могли бы устроить аншлаг в мировом турне на основе дебютной пластинки трехлетней давности и EP с четырьмя новыми песнями. Полагаю, что большинство других групп не пользуются таким спросом, но мы не собирались торопиться со следующим альбомом, вероятно, потому что мы никак не могли за него сесть.

Лично я стал мрачнее, чем когда-либо; плотно подсел на спидбол, и мне очень нравился побочный эффект особенной галлюцинаторной паранойи. Никто не учил меня его принимать. Я просто решил, что это самый лучший наркотик в мире. Кокаин и героин были хороши и по отдельности, так что я был уверен, что они подружатся.

Какое-то время у меня ушло на то, чтобы понять, в какой пропорции они приводят к желаемому эффекту, а экспериментировать было бесконечно весело. У меня было несколько разных техник, но обычно я сначала вкалывал кокаин, а затем героин. Смешивать их тоже было весело, но я часто вводил их по отдельности, потому что мне нравился ритуал со шприцом. Меня всегда заводил сам укол.

Спидбол – лучшие американские горки, на которых я когда-либо катался. Волна кокаина поднимала меня вверх, а затем в игру вступал героин, и поездка принимала неожиданный поворот. Теперь эти двое переплетались и по очереди сменяли друг друга. Заканчивалось всегда тем, что героин у меня исчерпывался быстрее кокаина, поэтому я вечно балансировал на грани надвигающегося сердечного приступа. В конце такого вечера у меня оставалось ясное ощущение того, что за мной наблюдают, поэтому я решил, что бродить по дому вооруженным до зубов – хорошая мысль.

Я накупил оружия: дробовик, (патроны 38 калибра и 44-й «Магнум») тридцать восьмой «Смит и Вессон», сорок четвертый «Магнум» и еще несколько револьверов. Тридцать восьмой я обычно держал в заднем кармане, и, когда Меган засыпала, а я принимал достаточно кокса с героином, бродил по дому и думал о всяком, наблюдая за тем, как в уголках обзора у меня возникают разные галлюцинации. Боковым зрением я видел, как они бегают по карнизам и вдоль плинтусов, но каждый раз, когда я смотрел на них прямо, они исчезали. Примерно тогда я перестал разговаривать со всеми, кого знал, и начал много рисовать. На протяжении всей моей жизни рисунки всегда отражали то, чем я занимаюсь. В этот период я рисовал только динозавров, какую-то графику и логотипы.

По идее, я должен был рисовать маленьких демонов, которых так толком и не видел и ни разу не запечатлел на пленку, – а я пытался, уж поверьте. Как только я начал регулярно принимать спидбол, эти чертята бегали повсюду. Они были маленькими, жилистыми, полупрозрачными существами, которых я сначала видел издалека, а в конце концов они заползали мне на куртку, когда я был под кайфом. Мне хотелось узнать их поближе; лежа на полу и ожидая, когда успокоится пульс, я смотрел маленькое шоу Цирка дю солей, которое эти парни устраивали по всей комнате. Я часто подумывал разбудить Меган, чтобы она могла на это посмотреть. Я даже фотографировался в зеркале, когда замечал их у себя на плече или в волосах. Я начал говорить о них и видеть их так ясно, что даже напугал своего наркодилера. В тех редких случаях, когда я выходил из дома за наркотиками, я обычно сразу же ширялся прямо там, а затем наблюдал, как эти маленькие ребята ползают у меня по руке.

– Эй, ты это видишь? – спрашивал я, протягивая руку. – Видишь этого маленького парня, да? Вот же он.

Дилер просто смотрел на меня без всякого выражения. Этот парень был наркоторговцем, который привык к странному поведению наркоманов.

– Лучше тебе уйти, парень, – говорил он. – Ты слишком не в себе. Иди-ка ты домой.

Очевидно, я портил ему бизнес.

Как-то ночью я патрулировал дом с дробовиком и спустился по лестнице из спальни в гостиную. Затем поднялся обратно в спальню и залез на второй ярус, где спала Меган. Когда я поднялся наверх, дробовик случайно выстрелил и пробил потолок. Меган даже не проснулась, что просто удивительно.

Я еще не спал, и тут подъехали пожарные машины. Я лежал будучи и так уже изрядно напуганным, а потом услышал вой сирен. Я замер и подумал: «О боже».

Мой дом был врезан в крутой холм, так что маленькое квадратное окно спальни на втором этаже находилось чуть выше уровня улицы. Услышав шум, я решил, что кто-то идет за мной, поэтому положил сорок пятый в карман штанов и побежал наверх к окну, отодвинул занавеску и уставился на пожарных, готовящихся выломать дверь. Я спросил у них, в чем дело, а мне ответили, что в доме уже полчаса звонит пожарная сигнализация.

Я заверил их, что никакого пожара нет, и Меган так ничего и не узнала. Был еще один раз, когда она могла бы засечь меня за ночными развлечениями, но не засекла: утром она разбудила меня на диване в гостиной. Судя по всему, я задремал, лежа прямо рядом со шприцем.

– Милаш, – сказала она. – С чем это там кошка играет?

Я посмотрел вниз и увидел, как кошка возится со шприцем, как будто это мышь.

Вскоре после этого ко мне стал заглядывать Дафф, потому что забеспокоился. Даже не знаю, с чего бы это, – все разговоры, которые мы с ним вели, когда я высовывался из окна спальни, а он стоял на улице, были довольно приятными. У меня за поясом был пистолет, и я, конечно, ни разу не приглашал Даффа в дом, но это нормально, потому что он тоже, кажется, не хотел заходить.

– Привет, парень, как ты? – спрашивал я.

– Норм, – отвечал он. – Как оно?

– Ну так.

– Ну ясно, – отвечал Дафф как бы оценивающе. – Ну, увидимся.

– Не хочешь зайти?

– Не-а.

– Ну ладно. Пока.

Всю мою жизнь у бабушки было больное сердце, а потом она умерла. Когда ее не стало, я оказался совершенно потерян. Никогда не думал, что она умрет такой молодой – ей было немного за шестьдесят. Я был у нее в больнице в последние минуты ее жизни. Это был единственный раз на моей памяти, когда я по-настоящему расклеился.

Вечером того дня, когда я стал свидетелем ее смерти в больничной палате, я отправился в «Рейнбоу» и одолжил пару сотен долларов у Марио, хозяина заведения. Несмотря на то что деньги у меня были, я никогда не носил наличных. Мой менеджер отказывался мне их выдавать по очевидным причинам. Марио понятия не имел, зачем мне деньги, и я тогда впервые их попросил. Я поехал в Восточный Лос-Анджелес, купил немного героина, затем вернулся в Голливуд и устроился на переднем сиденье своей машины на боковой улице. По какой-то причине я позвонил Иззи. Он недавно снял квартиру в Санта-Монике, и я спросил, могу ли переночевать у него. Он сказал, что это было бы круто, так что я поехал к нему на своей маленькой «Хонде» по тихоокеанскому побережью, витая где-то в своих мыслях. Прежде чем отправиться к Иззи, я несколько часов носился по переулкам Санта-Моники, как маньяк. Помню, как спрыгивал на своей машине с земляных насыпей на строительной площадке. Не знаю, как машине вообще удалось уцелеть. Я буквально сошел с ума… Не понимаю, как меня не арестовали. Когда я наконец доехал до Иззи, он уложил меня спать на диван. Помню, пока он спал, я смотрел фильм «Представление», который он взял напрокат… Потом я отключился.

В 1990 году Иззи получил испытательный срок за препирательство со стюардессой на коммерческом рейсе, что является федеральным преступлением. Так что он держал свое рыльце чистым, образно выражаясь. На следующее утро у него была назначена встреча с надзирателем, поэтому он оставил меня одного в квартире. Я встал с дивана и, предоставленный сам себе, побрел в ванную принять душ, в это утро нужно было ехать на бабушкины похороны.

После душа я попытался принять дозу, при этом до сих пор находясь под кайфом от прошлой, – мне это казалось совершенно необходимым. У меня никак не получалось попасть иглой в вену. Я запачкал кровью всю ванную: полотенца, стены, раковину и так далее. Я не сдавался, пока наконец не попал в артерию. Следы преступления я спрятал в шкафу гостиной и отправился на похороны, оставив квартиру Иззи в кровавом беспорядке.

Когда я приехал, то был совершенно не в себе. Я поздоровался с мамой и братом, но по какой-то причине оказался не готов увидеться с другими членами семьи по маминой линии и дал им об этом знать. Я простился с бабушкой и пошел в ванную ширнуться – мне было очень тяжело. Вот таким я был уродом. Когда я вышел, мама поняла, что публичного выступления я не осилю, и предложила мне поехать домой. Я поехал домой к своей бывшей подружке Ивонне, которая пришла на похороны. Большую часть дня я проторчал у Ивонны, но в конце концов она не выдержала моего отсутствующего сознания. Я поехал домой на такси, а на автоответчике меня ждало сообщение от крайне разозленного Иззи Стрэдлина. Иззи нашел все шприцы и ложку, которые я спрятал у него в шкафу, и оказался не слишком доволен. Учитывая, что он проходил испытательный срок и надзиратель мог обыскать его в любой момент без предупреждения, он имел все основания злиться.

Сейчас я понимаю, насколько безумно себя вел и как сильно себя разрушал, но тогда этого не осознавал. Сейчас это повергает в шок, а тогда подобное поведение не имело для меня большого значения.

Моя бабушка была самым бескорыстным и щедрым человеком, которого я когда-либо знал. Она могла отдать человеку все до копейки, даже если бы он сопротивлялся. Она всецело поддерживала меня во всем, что я делал, а особенно в музыке. В молодости она получила классическое музыкальное образование по классу фортепиано, и у нее была склонность к музыке. У меня было такое чувство, что она вздохнула с облегчением, когда я взял в руки гитару, ведь это бабушка покупала мне первые инструменты. Вероятно, она считала, что музыка безопаснее и гораздо утонченнее, чем безумные гонки сквозь толпу пешеходов на BMX. Она и не подозревала, как сильно ошибалась. Ее сын, мой дядя Жак, жил с ней и был примерно на двенадцать лет старше меня. У него был синдром Дауна. Еще он был большим любителем музыки и вкус имел довольно эклектичный, потому что сам напоминал ребенка. Он слушал Village People, ABBA, Partridge Family, но при этом подсадил меня на Джеймса Брауна и Runaways – поди разберись.

Моя бабушка умерла от осложнений болезни сердца в 1990 году, и о Жаке стала заботиться моя мама, но перед тем, как Ола-старшая оставила нас, она выразила большую гордость тем, что я сделал карьеру в музыке. Дядя Жак скончался в 2004 году.

Вполне возможно, что инерция убила бы Guns еще до того, как мы начали куда-то двигаться, если бы не The Rolling Stones. В этот период я увлекался спидболом, точно Джон Белуши. Нам тогда очень нужен был повод сплотиться – еще больше, чем в период, когда у нас не было ничего, кроме решимости, и некуда было идти. Я помню тот день, когда мне позвонили.

– Привет, Слэшер, нам позвонили Stones, и они хотят, чтобы вы играли у них на разогреве. – Это был Алан. – Будет четыре концерта в лос-анджелесском Колизее.

– Правда? – удивился я. – Похоже, это хорошая идея.

– У них скоро гастроли, и они репетируют в Питтсбурге.

– Ну что ж, поедем туда, – сказал я.

Нам заказали билеты на самолет, и мы с Аланом и Дугом отправились на репетицию к Stones. Я взял несколько шприцов и достаточное количество героина на несколько дней – вот и весь мой багаж. Об одном я не подумал, а ведь это было для нас проблемой с самого начала: по пути в Питтсбург Алан планировал заехать в Огайо и проверить, как дела у Great White. Great White… помимо группы Poison не было никого, кто бы воплощал все, что мы ненавидим, точнее, чем Great White, а ведь у нас с ними был один менеджер – Алан Нивен. Это раздражало Акселя каждый день его жизни, особенно после того, как Алан заставил нас выступить вместо них в «Ритце» в Нью-Йорке на концерте MTV в 1988 году. Почему-то они не смогли тогда приехать. Как только мы взлетели и Алан начал пользоваться нашей популярностью для продвижения их карьеры, нам стало совсем неприятно. Так что идея посмотреть концерт Great White по пути на репетицию к Stones показалась абсолютно глупой.

Мне было неинтересно смотреть их концерт, поэтому я остался в номере и ширялся до самого утреннего рейса. К тому времени я уже неплохо научился прятать шприцы и наркотики: все нужное всегда легко помещалось за подкладкой куртки, а внутрь обычной ручки можно было положить героиновые шарики. Были и другие методы, но пусть они так и останутся тайной. В этот раз я перевозил свое добро как-то неаккуратно и сломал шприц.

Оказалось, это не проблема – я просто позвонил на стойку регистрации.

– Э, привет, это регистрация?

– Да, сэр, чем мы можем вам помочь?

– У меня тут небольшое ЧП. Я гитарист группы Great White, и я диабетик, а у меня украли сумку, где лежали шприцы с инсулином. Мне через час выходить на сцену, а лекарство нужно принять заранее. Есть ли поблизости аптека, куда можно кого-нибудь отправить?

– Да, сэр, сочувствую вашей ситуации, я, безусловно, справлюсь с этим поручением.

– Спасибо большое. Ценю вашу помощь.

Когда мне доставили шприцы прямо до двери, я был просто поражен. Наркоман может говорить очень убедительно и легко манипулировать людьми, если дело касается героина. В общем, я очень быстро вернулся в форму, уколовшись в одиночестве прямо в гостиничном номере. За вечер я то ли потерял, то ли все же не потерял один из шариков с героином, но номер отеля я перевернул вверх дном так, как будто точно его потерял. Я перевернул каждый предмет, заглянул под каждую поверхность. Смотрелось так, словно какой-нибудь ребенок решил построить большую крепость из всей мебели.

Вечером я устроил такую вечеринку и такой беспорядок, что в Питтсбург мы опоздали. Большую часть своей наркоты я уже употребил, но, когда мы приехали, мне так нужна была доза, что я уговорил Алана дать мне вздремнуть перед концертом. Я закинулся, отрубился и проспал весь концерт Stones. Алан и Дуг звонили мне много раз, но я даже не услышал телефон. Они вдвоем посмотрели концерт и на следующее утро рассказывали мне, как там было здорово.

Алан посмотрел мне прямо в глаза.

– Слэшер, я собираюсь отказаться, – сказал он. – Вы не можете играть на разогреве у этих парней. Вы вообще не в форме.

– Мы справимся, обещаю! – возмутился я. – Записывай нас.

Несмотря на все свои сомнения, он так и поступил. Я был героиновым маньяком, и окружающих это беспокоило, пожалуй, больше меня. Даже дилеры стали меня избегать. Те немногие, что соглашались мне продавать, не обращали внимания на мое поведение, но все равно не хотели находиться рядом со мной. Они оставляли товар у задней двери Уолнат-хауса и никогда не заходили.

Примерно в это время я увиделся с мамой, и даже уже она забеспокоилась. Она предложила мне поговорить по телефону с Дэвидом Боуи, потому что считала, что его совет поможет мне больше, чем принудительная реабилитация.

Дэвид очень интересно и мудро высказывался на тему злоупотребления химией. Он спросил меня о том, какие у меня отношения с наркотиками и что я сейчас переживаю эмоционально, физически и в отношениях с группой. Я начал что-то рассказывать, а как только дошел до своих маленьких воображаемых друзей, Дэвид меня перебил. Весь этот разговор был довольно откровенным, учитывая то, что Дэвида я не видел с восьми лет, но он и так услышал достаточно.

– Послушай меня, – сказал он. – Ты встал не на тот путь. Если ты каждый день что-то видишь, значит, то, что ты с собой делаешь, не есть хорошо. Когда такое начинает происходить, это означает, что духовная жизнь находится почти на нуле. – Он помолчал немного. – Ты открываешь темные сферы подсознания. И делаешь себя уязвимым для разной отрицательной энергии.

Я уже настолько далеко зашел, что был с ним не согласен: я-то расценивал свои галлюцинации как веселое развлечение.

– Ладно, ясно, – ответил я. – Да, я согласен, что это плохо… Приму к сведению.

Как только мы договорились о концерте со Stones, все стали ответственнее и старались приходить на репетиции вовремя. Казалось, у нас снова появился стимул работать. В то время Дафф был у нас самым ответственным: он каждый день забирал Стивена, дождавшись, пока тот снюхает столько дорожек, сколько нужно, чтобы снова прийти в себя. Затем он заезжал за мной. Им обоим приходилось ждать снаружи, пока я сделаю себе особый предрепетиционный укол.

За день до первого концерта со Stones мы устроили разминочное выступление в «Кэтхаусе», и оно было просто убойное. Мы тогда выступали впервые за длительное время, и энергия так и шпарила. Мы звучали отлично, и получился классический концерт Guns. Впрочем, не обошлось и без неприятностей, потому что Аксель так оскорбил Дэвида Боуи со сцены, что Боуи ушел в середине концерта.

Дэвид пришел с моей мамой и сидел за столиком у сцены. Оказалось, Аксель решил, что за кулисами перед концертом Боуи подкатывал к Эрин Эверли. Это была настолько нелепая мысль, что потом мама спросила меня, какого черта с Акселем не так. Ситуация получилась неприятная, но я постарался не думать об этом и сосредоточиться на положительных моментах. Этот вечер запечатлели для потомков в клипе на песню It’s So Easy, который так и не приняли на MTV и не показывали в Штатах, потому что мы отказались убрать из песни ненормативную лексику.

Для выступлений со Stones нам забронировали номера в отеле «Бонавентур», и именно там я был утром перед первым концертом, когда мне позвонили и сказали, что Аксель не будет выступать. Его доводы сводились к тому, что мы со Стивеном сидим на героине. Это правда… но при чем тут это? Мы ведь играем на разогреве у Stones. Каким-то образом мы все-таки уговорили его прийти на первый концерт, и это была настоящая катастрофа.

– Наслаждайтесь концертом, – сказал Аксель, когда мы вышли на сцену, – потому что он последний. Слишком многие из нас танцуют с мистером Браунстоуном.

Я так разозлился на него за это, а он так злился на меня за то, что я наркоман, что добрую половину концерта я стоял и пялился на свои усилители. Все шло наперекосяк, звучали мы ужасно. В своих мыслях я уже давно ушел со сцены, сел в лимузин и поехал ширяться к себе в номер.

На следующий день Дуг сказал мне, что Аксель согласится выступить на оставшихся концертах, если я прямо на сцене извинюсь перед всем залом за то, что я наркоман. Это было не так-то просто проглотить. Сейчас я понимаю, почему Аксель выбрал меня, а не Стивена. Из нас двоих я сильнее, и Аксель больше на меня полагался. Мое присутствие было важно для него. Он чувствовал, что я то связующее звено группы, которое потерять нельзя. Но все же я не думаю, что публичные извинения были необходимы. Человек под кайфом становится высокомерен, и тогда я бы ни за что не взял вину на себя, а тем более таким способом. Я не считал, что причина проблем нашей группы – в героине, а даже если и так, то сейчас такие заявления были совершенно не ко времени.

Но мне нужно было что-то предпринять. Поэтому, когда настало время моего выхода, вместо извинений я пошутил о героине, о том, что он делает с людьми, о том, как мы были на районе и как я проводил время с этим соблазнительным зверем. Это было хотя бы забавно, потому что расстраивать публику и портить людям настроение мне совсем не хотелось. В любом случае, когда я говорю, я бормочу, так что, думаю, слова «реальность наркотиков» и остальное сошло за извинение. Пока я говорил, мы играли длинное вступление к песне Mr. Brownstone, так что с точки зрения аудитории это выглядело как импровизированное предисловие к песне.

Как бы то ни было, как только Дуг сказал Акселю, что я произнес извинение (потому что он отказывался выходить из гримерной, пока я этого не сделаю), он стал доволен, атмосфера в группе развернулась на 180 градусов, он вышел на сцену, и мы начали играть Mr. Brownstone. Внезапно к нам вернулось ощущение братства. Как только мы разрешили межличностные проблемы, то смогли сосредоточиться на музыке.

Этот второй концерт прошел отлично, а третий еще лучше – к тому времени мы уже вовсю разыгрались. Четвертый концерт получился чертовски потрясающим – мы были на высоте. Эти выступления навсегда останутся у нас в памяти. О них до сих пор говорят в бутлегерской среде, и все, кто там был, очень хорошо их помнят: даже в те вечера, когда мы ссорились, все равно было весело.

Мне сказали, что сами Stones смотрели все четыре наших выступления, потому что мы напоминали им их самих в былые годы. Не то чтобы я проводил с ними много времени. Я был слишком обдолбан. Несмотря на все, что я сказал там на сцене, единственное, что меня тогда заботило, – это как скорее получить дозу, как только смолкнет последний аккорд. Обычно я делал это прямо на парковке – мне даже не хватало терпения доехать до отеля. Несмотря на полученное вдохновение от этих выступлений, я стал воспринимать нашу группу и новый альбом как что-то, до чего у меня дойдут руки, «как только я завяжу». Это известная мантра наркоманов.

Чтобы получить нужные наркотики во время этих выступлений, мне даже пришлось один раз уехать из отеля в Голливуд за героином, а затем вернуться обратно к концерту. Можно дойти до высокого уровня – например, выступать в Колизее, – но если ты наркоман, то помимо этого у тебя есть и другая реальность: доставать наркоту на улице, на самом дне общества. Ты это делаешь, а затем снова возвращаешься в другую свою реальность.

Мне не хотелось тащиться туда по новой, так что я выдал дилеру, которого назовем здесь Бобби, пропуск за кулисы, чтобы он мог сам приехать и принести мне наркоту… и заодно посмотреть концерт. Я сидел за кулисами и ждал, когда он появится, и чем ближе к началу концерта, тем хуже мне становилось. Часы тикали, и я уже достиг состояния, в котором невозможно играть. Я испытывал сильную тревогу, потому что, если бы он не пришел вовремя, я бы не смог выйти на сцену. Я ждал, звонил ему и пытался делать вид, что у меня все нормально. Я звонил. Он не отвечал. Буквально за десять минут до нашего выхода Бобби пришел. Я заперся в ванной в трейлере, который служил нам гримерной, ширнулся и выдохнул с облегчением. Это было совсем не прикольно. У Акселя были все основания сделать то, что он сделал, – так просто нельзя жить на том уровне, до которого мы дошли. Когда ты настолько сильно подсаживаешься на героин, это уже совсем не про музыку. Я совсем об этом забыл. Стивен был в таком же скверном состоянии, и, пока я сам снова не завязал, я и понятия не имел о том, что с ним происходит.

Наркотики стояли у нас на пути между точкой А, в которой мы находились, и точкой Б, куда нам нужно было попасть. Так как выступления на разогреве у Stones помогли нам вернуть прежнюю сплоченность, мы решали эту проблему по своему разумению. Дуг предложил мягкое вмешательство в зависимость Стивена. Он решил взять его с собой на каникулы на эксклюзивный гольф-курорт в Аризоне. Стивен тоже испытал подъем от наших выступлений, так что, по крайней мере теоретически, он хотел привести себя в порядок. Он согласился, что неделя вдали от Лос-Анджелеса, отдых у бассейна посреди пустыни – это все, что нужно.

Я был более сложным животным: предложить мне реабилитацию было себе дороже, а еще я терпеть не мог, когда за мной присматривают. На самом деле мне вообще тогда никто не мог запудрить мозги. И пришлось поверить, что я завяжу самостоятельно. Я твердо намеревался это сделать; я думал об этом много ночей подряд, когда лежал под кайфом у себя в Уолнат-хаусе. Я попросил врача прописать мне бупренорфин, блокатор опиатов. Он давал мне бутылочки и шприцы. Это было очень дорогое лечение, но парень тот был своего рода доктором Филгудом, не говоря уже о том, что у него не было реальной законной практики.

Я притащил все это с собой в тот вечер, когда спонтанно решил поехать вместе с Дугом и Стивеном в Аризону. Тогда это имело для меня смысл: курорт под аризонским солнцем – отличное место для начала борьбы с зависимостью. Я сказал Меган, что у меня поездка по делам группы и что вернусь через четыре дня. Я купил билет на самолет, заказал лимузин и позвонил дилеру, который находился как раз недалеко от аэропорта. Я все продумал: накупил кокаина и героина и взял с собой весь бупренорфин, чтобы приятно провести долгие выходные на гольф-курорте.

Я не позвонил ни Дугу, ни Стивену, чтобы сообщить им о своем приезде, так что, когда я приземлился, меня никто не встречал. В городе почти ничего не происходило, но мне было все равно.

– А это место далеко? – спросил я водителя лимузина.

– Около сорока пяти минут, сэр, – ответил он.

– Хорошо. Слушай, ты не мог бы где-нибудь остановиться и купить мне столовые приборы? – спросил я. – У меня тут есть с собой еда, которую я очень хочу съесть.

Водитель ехал минут двадцать и остановился у закусочной «Деннис». Он зашел туда, вернулся и протянул мне нож и вилку, завернутые в салфетку. «Здорово», –  подумал я.

– Эй, – говорю. – Слушай, мы можем остановиться где-нибудь еще? Мне нужен полный набор приборов.

Еще через пятнадцать минут мы снова остановились, и на этот раз я добыл ложку. Я быстро поднял перегородку между водителем и мной, достал наркоту и приготовил ужин.

Пока мы ехали в отель, я закинулся и расслабился. Клочковатый подлесок аризонского пейзажа вдруг показался мне более привлекательным, чем до этого, а тонированное стекло делало его еще более пышным.

Когда мы добрались до отеля «Венециан», моя тусовка на одного переместилась в номер. Это было не то место, к каким я привык, потому что оно не походило на отель: там стояло несколько бунгало вдоль красивого ухоженного поля для гольфа… если присмотреться, очень похоже на то место на Гавайях, куда меня возил Дуг. Мой номер был великолепен: прозрачные белые занавески вокруг кровати, небольшой камин в стиле самана и ванная комната со стеклянной душевой кабиной – как в хорошо оборудованном спа. Там была настолько расслабляющая атмосфера, что я и придумать не мог лучшей терапии, чем ширяться коксом и героином всю ночь для успокоения души.

Скоро я и забыл, что все дерьмо, которое привез с собой, было рассчитано на четыре дня, и вел себя так, будто что-то праздную. Через несколько часов у меня кончился героин. У наркоманов это обычная проблема: когда ты под кайфом, ты находишься в приятном удовлетворении, все вокруг тебя теплое и мягкое, ты начинаешь что-то планировать и понимаешь, сколько еще наркоты тебе нужно. Потом ты ширяешься, и все вокруг меняется. Ты меняешь свои планы и находишь причины, по которым тебе необходимо еще раз закинуться прямо сейчас. И как только закинешься, ты находишь причину, почему тебе нужно прикончить весь свой запас, потому что – эй! – он ведь тебе потом не понадобится.

И ты совершаешь эти долбанутые поступки один за другим, потому что надеешься получить те же ощущения, как в первый раз, когда ты попробовал героин и он тебе безумно понравился, потому что организм у тебя тогда был девственно чист, – но дело в том, что этот же раз был и последним. Остаток своей наркоманской жизни ты проведешь в погоне за тем недостижимым максимальным кайфом, которого больше не достичь, но ты убеждаешь себя, что у тебя получится, если не сдаваться. Ты пробуешь все новые и новые способы достичь этого состояния, но это погоня за призраком. В конечном итоге тебе приходится ширяться уже не ради кайфа, а чтобы не чувствовать себя плохо, лишь бы не было так мучительно больно. Когда у тебя большой запас, ты все же пытаешься поймать тот самый первый кайф – и, не успев ничего осознать, как ты уже прикончил четырехдневный рацион за один вечер. Тщательное планирование пошло прахом.

И даже это не стало достаточной причиной для окончания вечеринки, потому что у меня еще оставалось полно кокса. Независимо от того, насколько досконально планируешь расписание приема доз, героин всегда кончается раньше, чем кокаин. А когда начинаешь вкалывать один кокаин, то ловишь настолько реальные галлюцинации, что вскоре уже не можешь уверенно сказать себе, что это из-за наркотиков твой мозг играет с тобой злые шутки. Похоже на ощущения под кислотой, только мысли при этом совершенно другие. Это по-настоящему страшно и реалистично, а не психоделично. В моем случае было дико и страшно. Раньше мне нравился этот побочный эффект, но в какой-то момент я перешел черту.

В тот вечер я кололся кокаином уже только ради того, чтобы колоться. Я уже упоминал, как мне нравилось втыкать иглу под кожу, попадать в вену и ощущать, как наркотик завладевает моим телом. Мне нравился и сам ритуал – приготовление жидкости, перетягивание руки и снятие жгута – почти так же сильно, как сам кайф. Мне было весело несколько часов подряд последовательно совершать все эти действия.

А потом все стало очень странно. Я стал бороться с монстрами-тенями, которых видел по другую сторону занавесок, обрамляющих мою королевскую кровать. Я подпрыгивал и раскачивался, как будто решил потренироваться на ночь глядя. Этот бой с тенями продолжался всю ночь до утра, пока не взошло солнце и не рассеяло тени по комнате, прекратив мою агонию. Как только я вышел из транса, я решил, что мне, вероятно, следует отправиться на поиски Стивена и Дуга.

Сначала я решил принять душ, чтобы немного привести себя в порядок. Но перед этим я сделал последний укол кокса. Когда я встал под роскошный душ-водопад, я почувствовал себя просто прекрасно. И пока я стоял под приятной теплой водой, кокаиновые галлюцинации накрыли меня сильнее, чем в ту ночь или когда-либо прежде: через стеклянную крышу в душе проникал дневной свет, но я видел, как из углов появлялись длинные тени. Они ползли ко мне по полу, по стеклянной стенке душа и принимали форму монстров-теней, с которыми я боролся ночью. Они были прямо передо мной, заползали на стеклянную дверь, и я не собирался позволить им добраться до меня, поэтому я ударил их со всей силы, разбив всю стеклянную стену, которая осколками рассыпалась по полу. И вот я стою с окровавленной рукой, под водой, парализованный, в параноидальном состоянии, и ищу в ванной других врагов. Тут появляются мои маленькие приятели.

Они всегда казались мне похожими на зверя из «Хищника», но немного больше и прозрачнее, сине-серые, жилистые и мускулистые, с такими же заостренными головами и резиновыми дредами. Они всегда были желанным, беззаботным развлечением, но эта галлюцинация оказалась зловещей. Я видел, как они собираются в дверях целой армией, держа в руках крошечные пулеметы и оружие, похожее на гарпуны.

Я испугался, пробежал по разбитому стеклу и захлопнул раздвижную стеклянную дверь в ванную. Кровь начала собираться подо мной в лужу. Она шла у меня из ступней, но я ничего не чувствовал; я с ужасом наблюдал, как хищники протискивают свои конечности между дверью и дверным косяком и начинают ее открывать. Я навалился на нее всем своим весом, пытаясь не дать им ее открыть, но это было бесполезно: они побеждали, а я терял равновесие на разбитом стекле.

Я решил бежать: проломил раздвижную стеклянную дверь, порезался еще сильнее и разбросал осколки по всему номеру. Когда я выбежал из бунгало, яркий солнечный свет, зелень травы и синева неба меня просто потрясли – все выглядело слишком резким и ярким. Все, что происходило в номере, казалось мне настолько реальным, что я был совершенно не готов к тому, чтобы из комнаты с задернутыми шторами выскочить на яркий дневной свет.

Я просто побежал… голый и окровавленный, я бежал по дорожке прочь от армии хищников, которых видел каждый раз, оглядываясь через плечо. Мне нужна была передышка от резкого дневного света, поэтому я нырнул в открытую дверь другого бунгало. Я спрятался за дверью, а потом за стулом, когда хищники начали заполнять комнату. Там была горничная, заправлявшая постель, и она начала кричать, когда меня увидела. Она закричала еще громче, когда я попытался отгородиться ей как живым щитом от армии маленьких хищников, бегущих за мной по пятам.

Я снова побежал, несясь на предельной скорости через весь курорт от армии полупрозрачных злодеев, а цвета и пейзаж только усиливали мое безумие. Я добрался до главного здания и прошел через заднюю дверь на кухню; от работы поваров и их суеты у меня закружилась голова, так что я выбежал оттуда прямо в вестибюль. Повсюду были гости и персонал, и я помню, как схватил хорошо одетого бизнесмена, стоявшего там со своим багажом, и его тоже использовал в качестве живого щита. Он казался таким собранным, что я верил, что он сможет сдержать хищников, но я ошибся. В этот момент они до меня добрались и начали карабкаться по ногам, заряжая свои маленькие ружья. Бизнесмен не хотел иметь со мной ничего общего; он стряхнул меня с плеч, а я попятился в подсобку где-то рядом с кухней. Когда вокруг собралась толпа, я снова выбежал на улицу, в конце концов нашел темное место и укрытие в сарае на дорожке, где спрятался за газонокосилкой, пока, наконец, галлюцинации не начали слабеть.

К тому времени я уже успел вызвать неслабый переполох: приехали полицейские и вместе с толпой зевак устроили мне очную ставку в моем укрытии. Хищников я в тот момент уже не видел, но когда я давал копам показания, то включил в них детальное описание того, как они преследовали меня по всему курорту, пытаясь убить. Я по-прежнему был под кайфом, так что рассказывал эту историю без тени смущения. Все вокруг меня по-прежнему выглядело довольно странно, даже когда Стивен прорвался сквозь толпу и дал мне треники. Полицейские отвели меня в мой номер и нашли там сумку, полную шприцов, но без наркотиков; а поскольку у меня был рецепт на бупренорфин (от которого не бывает приходов), то все сошлось и мне разрешили оставить шприцы.

Тем не менее полиция Аризоны на это не купилась: в какой-то момент они оставили меня в номере, чтобы обсудить между собой, что со мной делать. Я по-прежнему был убежден, что все рассказанное произошло на самом деле, но это никак не помогало мне оправдаться. Они продолжали пялиться на меня, думая: «Ну ладно, ладно». В конце концов меня скрутили, как только обнаружили остатки кокса в ложке на полу. Тут вмешался Дуг; он позвонил Дэнни Зелиско, влиятельному промоутеру из Финикса, который сумел спасти меня от тюрьмы. Дуг и Дэнни вытащили меня оттуда без одного ботинка, потому что нога оказалась слишком изрезана, и я не смог надеть его поверх повязки. Они посадили меня на частный самолет и увезли оттуда к чертям. Без помощи Дэнни мне грозило серьезное тюремное заключение. Спасибо вам еще раз.

Когда я приземлился в Лос-Анджелесе, меня подобрали и засунули в номер отеля «Сансет Маркиз». Соревнования по спидболу на поле для гольфа выбили меня из сил, поэтому я тут же заснул.

Я проснулся и увидел, что надо мной стоит Дафф.

– Эй, парень… не спишь?

– Ага, – пробормотал я, пытаясь понять, где я нахожусь.

– Одевайся, я подожду тебя в другом номере, – сказал он. – Мне нужно с тобой кое о чем поговорить.

– Ладно, ясно.

Я вошел в гостиную, а там были заняты все места: там были мои менеджеры, мама, ребята из группы (кроме Иззи и Акселя), – в общем, кроме дилера, присутствовали все мои знакомые. Это было официальное вмешательство. Я все еще пытался сориентироваться, но тут же подумал, как забавно, что Стивен тоже пришел, ведь он нуждался в реабилитации не меньше меня. Я уставился на него, про себя думая: вот лицемер. Присутствие всех остальных что-то для меня значило. Не знаю точно, что именно, но это было важно. Почти всем присутствующим было что сказать.

Мой охранник Эрл сказал:

– Слэш, в Чикаго ты был живым и энергичным. Ты был таким сильным. Я не могу видеть тебя таким слабым, как сейчас.

Моя мама была ошеломлена. Большую часть времени она просидела молча.

Алан Нивен вел себя напыщенно, как и всегда.

– Слэш, тебе необходимо пройти курс реабилитации, – сказал он. – Мы уже все устроили.

Все говорили, что любят меня, и, да благословит господь их добрые сердца, я уверен, что они говорили это искренне, но когда в твою жизнь вмешиваются таким образом, что-то явно теряется при переводе. Я ощущал себя загнанным в угол, так что моя обычная болтовня о том, что я в порядке, мне не помогала. У меня не было никакой защиты, меня признали виновным без суда и следствия, и я ничего не мог с этим сделать. Как и у любого человека, оказавшегося в подобной ситуации, мое вранье оказалось в резком фокусе.

Я никогда не винил маму и ни секунды не думал, что эта встреча была ее идеей. Она выглядела в тот день такой же растерянной, как и я. Остальные, насколько я мог тогда судить, – просто хитрые ублюдки. Как бы то ни было, если я хотел наладить отношения с группой, мне нужно было поехать в какую-то клинику в Тусоне под названием «Сьерра-Тусон», и так я впервые попал в реабилитационный центр.

Суть реабилитации в том, что нужно хотеть ее пройти. Когда ты готов, она творит чудеса, а когда нет – может, организм у тебя и очистится, а вот сознание вряд ли. Так со мной и случилось: я прошел детоксикацию в очень безопасной, стерильной среде, но не было ни малейшего чертова шанса, что я буду принимать участие в жизни сообщества трезвенников, которая является второй фазой реабилитации.

Еще до приезда туда я сделал то же, что делает каждый настоящий наркоман: сказал на встрече всем присутствующим, что я с ними согласен, что последую составленному плану в отношении меня, если мне позволят провести последнюю ночь перед реабилитацией у себя дома в постели, а утром поехать очищаться. Они согласились, потому что моя болтовня показалась им убедительной.

Я вернулся к себе домой, открыл тайник, закинулся и тусовался с Меган, которая была вообще не в курсе всех событий. Я сказал ей, что уеду на некоторое время по делам группы, а утром рано встал, снова закинулся и сел в лимузин с Дугом, который повез меня в Тусон. Это место по всем показателям находилось прямо посреди пустыни: там не было ни рынков, ни жилых комплексов, ни торговых рядов… ничего напоминающего о цивилизации на многие километры вокруг. Это был маленький оазис трезвости.

Меня поселили в двухместной палате, но на протяжении всей реабилитации так никого и не подселили, что было просто прекрасно. Первые три или четыре дня ломки были, как всегда, ужасны, хотя с помощью лекарств врачам удалось немного смягчить эффект. Я еще не пробовал завязывать таким способом, так что это дало некоторое облегчение, но мне все равно не было достаточно комфортно, чтобы хоть что-нибудь поесть или проспать больше часа-двух за раз.

Через несколько дней, когда пот, тревога и неизбежный дискомфорт отступили, я почувствовал себя достаточно уютно в своей собственной шкуре, чтобы встать с кровати и немного пройтись. Это все, на что меня тогда хватило. К взаимодействию с людьми я был вообще не готов. Когда я вышел из своей палаты, вокруг меня столпился весь персонал, чтобы отвести на групповую терапию. Об этом не могло быть и речи – то, что я смог ходить, еще не означало, что я хотел разговаривать. Мне так сильно хотелось избегать других людей, что я терпел голод до полного истощения и только тогда отправлялся на поиски еды, потому что для этого нужно было встретиться с людьми в столовой.

Позже я узнал, что, если бы приехал на неделю раньше, я бы встретил там кое-кого – Стива Кларка, первого гитариста группы Def Leppard. Стив приехал туда из-за проблемы с наркотиками, но, как обычно и бывает в подобных заведениях, как только начинаешь подчиняться их методам, они находят у тебя кучу других «недугов». В таком состоянии сознания, если посмотреть под определенным углом, что угодно можно рассматривать как зависимость, которая завладела твоей жизнью: и секс, и все остальное. Я слышал, что Стива на такой программе назвали сексоголиком и заставили носить повязку «Никаких контактов с женщинами!», когда он нарушил правило и поговорил с одной девушкой пару раз наедине. Ему это не слишком понравилось, и он быстро оттуда выписался. Стив умер от передозировки наркотиков два года спустя.

В «Сьерра-Тусоне», когда я не сидел у себя в палате, большую часть времени я сидел за массивным столом с гигантской пепельницей в центре. Я изо всех сил старался избегать разговоров с другими пациентами. Когда избежать их не удавалось, разговор шел примерно так.

Какой-нибудь незнакомец садился рядом и закуривал.

– Привет, за что ты здесь? – спрашивал он.

– Героин.

Обычно при упоминании этого слова по крайней мере один или несколько других пациентов, присутствующих в помещении и находящихся в пределах слышимости, начинали заметно дергаться и почесываться.

– М-м, круто. Это еще ничего. Давай я расскажу тебе свою историю…

У большинства людей, с которыми я там встречался, были многочисленные пристрастия и настолько сложные личности, что они бросали вызов всем моим предрассудкам. Там было странное сборище особей из всех слоев общества. Похоже на фильм «Пролетая над гнездом кукушки», и, как и персонаж Джека Николсона, я был убежден, что по сравнению с остальными я еще ничего. У меня было впечатление, что я-то осознавал, что делаю, когда это делал, что бы это ни было, а эти люди как будто не понимали, что делают всю свою жизнь, и понятия не имели, почему оказались в клинике.

Еще через три-четыре дня меня все достало, и я подумал: к черту. Меня тошнило от реабилитации на всех уровнях, от персонала, поощряющего меня к групповой работе и тому, что может из этого выйти, от друзей на пять минут, которых я выслушивал в комнате для курения и которые хотели встретиться со мной потом, когда мы окажемся на свободе, чтобы вместе закинуться наркотой.

Когда до этого дошло, я оказался совершенно не готов сдаваться ни при каких условиях. Я находился посреди пустыни, было чертовски жарко, и я не видел никакого продуктивного способа провести там следующие двадцать два дня. Я сказал старшей медсестре, что мне нужно немедленно выписаться, и она сделала все возможное, чтобы мне помешать. Ко мне даже спустился основатель клиники, чтобы уговорить меня остаться.

Он был таким ковбоем нового времени, которые могут существовать только на американском юго-западе. Он носил широкополую шляпу, множество бирюзовых украшений и ковбойские сапоги и долго рассказывал о своем собственном пути к трезвости. Он утверждал и настаивал, что я еще не приступил к настоящей работе. Он был прав, но мне было на это наплевать, как и на его историю очищения.

– Слушай, – сказал я ему, разозлившись. – Ты не можешь держать меня здесь, парень. Не можешь. Так что давай мне телефон и неси мои вещи, потому что я ухожу. Прямо сейчас.

– Ты совершаешь большую ошибку, – сказал он. – Ты сдаешься. Ты слаб, и тебе нужно обдумать это решение. Просто приходи на встречу со мной.

– Я никуда с тобой не пойду, – ответил я. – Этому не бывать. Большое спасибо за вашу помощь. Но к черту все, я ухожу.

Я заказал себе длинный лимузин до аэропорта, а владелец заведения все уговаривал меня остаться до того самого момента, как я сел в машину. Я опустил стекло и посмотрел ему в глаза.

– Я не могу тебя остановить, но ты совершаешь большую ошибку, – сказал он. – Пока!

Когда мы проехали несколько километров, я увидел у дороги винный магазин.

– Остановись, – сказал я водителю.

Купил литр водки, открыл бутылку и выбросил крышку в окно. Моя злость на то, что я только что пережил, росла по мере того, как бутылка иссякала по пути в аэропорт. Мне была оскорбительна мысль о том, что мои близкие решили, что тот цирк, в который они меня отправили, научит меня контролировать себя лучше, чем я умею сам. Это было грубо с их стороны. Не могу себе представить, о чем думал в тот день водитель моего лимузина: он забрал меня из реабилитационного центра и наблюдал, как я в одиночку выпиваю пол-литра водки меньше чем за час.

В аэропорту в ожидании своего самолета я позвонил крупному торговцу героином, который был другом Марка Мэнсфилда и Мэтта Кассела из средней школы. Я договорился встретиться с ним сразу же, как только приземлюсь. Я знал, что первая доза героина после детоксикации будет самой лучшей, поэтому рассчитывал, что она будет самого лучшего качества. После того как я все достал, я отправился домой, закинулся, а потом позвонил Дугу Голдстейну, нашему менеджеру.

– Алло?

– Привет, Дуг, это Слэш, – сказал я. – Я верну-у-у-у-у-улся! – и повесил трубку.

Мне всегда было необходимо все делать по-своему.

Я снова уютно устроился с Меган, и все было хорошо. Когда она ложилась спать, я возвращался к сольным вечеринкам. Она понятия не имела, что я только что закинулся и успел побывать в реабилитационном центре. Дело в том, что из-за того, что детоксикация была вынужденной, я отказывался завязывать… хоть и знал, что это нужно сделать. Я не то чтобы хотел возвращаться к героину, просто не собирался завязывать с ним на чужих условиях.

Я спланировал поездку с Меган на Гавайи и достал достаточно наркотиков, чтобы растянуть их до определенного момента, после чего бы завязал уже на своих условиях. Мы с ней поселились на вилле на острове Кауаи, и, как только мы туда приехали, я начал процесс детоксикации. Меня лихорадило, я потел, нервничал и чувствовал себя совершенно несчастным. Я сказал Меган, что у меня грипп, и она мне поверила; она была рада и самостоятельно ходить по магазинам, и осматривать достопримечательности.

Я не ожидал, что завязка пройдет так тяжело, потому что считал, что худший период уже остался в Тусоне. Что ж… Оказалось, это не так, и мне было очень непросто. Я надеялся, что смогу залить свои мучения алкоголем, но не смог: мне не нравился ни его вкус, ни воздействие. Симптомы были гораздо сильнее, чем обычно: сухие вздутия, спазмы в желудке, обильное потоотделение, беспокойство и ощущение, что по тебе все время что-то ползает, – в общем, не самый приятный отдых. Я не мог смотреть телевизор, не мог расслабиться, не мог есть, не мог спать. Уверен, что Меган специально держалась от меня подальше большую часть времени.

В общем, я был несчастен. В таком состоянии прошло около недели нашего с Меган отпуска на Кауаи. Дело в том, что, когда я завязывал, я не прилагал и толики тех усилий, что уходили на добычу дозы всеми средствами, к тому, чтобы получить настоящее лекарство, необходимое для смягчения процесса детоксикации. Получение охапки рецептов от врача всегда казалось мне лишней головной болью. Мне ужасно не нравилось слишком много планировать перед тем, как решиться завязать. Кроме того, мне всегда хочется идти трудным путем, так что я каждый раз завязывал по-жесткому.

Через неделю я наконец пришел в состояние, в котором мог двигаться, и почувствовал себя лучше. Я понял, что почти прошел процесс до конца, и стал строить планы с Меган, как это обычно делают туристы на Гавайях. В то же время мне пришла в голову мудрая мысль позвонить своему дилеру и попросить его прислать мне немного героина «Федэксом».

В целом план был довольно глупый, потому что в тот момент я уже наполовину прошел процесс детоксикации. У меня бы получилось завершить его, продержись я еще несколько дней. Но я просто-напросто отказался держаться. В любом случае мой дилер мог отправить мне лишь небольшое количество, так что это все равно было краткосрочным решением. Оглядываясь назад, я должен сказать, что это решение было особенно глупым.

Дилер, о котором здесь идет речь, был самым крутым из тех, кто продавал мне героин. Он убедил меня, что мое желание можно удовлетворить безопасно, если отправить наркотики почтой первого класса с наименьшим риском попасться.

Я согласился, а через секунду кое-что вспомнил: Марка, парня из Faster Pussycat, которого мы заклеили скотчем и отправили в вестибюль на лифте, недавно арестовали за то, что кто-то отправил ему наркотики по почте. О чем, черт возьми, я только думал?

На следующее утро я был весь взвинчен, как и положено наркоманам, ожидающим прибытия дозы. Я все еще боялся, что меня поймают, когда я буду ее забирать. Все утро я взвешивал «за» и «против», пока наконец не зазвонил телефон.

– Здравствуйте, сэр, это администрация, для вас тут посылка.

– А? – удивился я. – Посылка? Я не жду никакой посылки.

– Все верно, сэр, для вас посылка с материка. Кажется, ее прислали из Лос-Анджелеса, из штата Калифорнии.

Я решил принять дополнительные меры предосторожности и спустился на первый этаж на служебном лифте. Так я смог скрыться в укромном уголке, откуда проник в вестибюль, сохраняя при этом снайперский обзор. Никто не показался мне подозрительным, но я был не уверен, не окажется ли кто-нибудь из тех, кто там болтался, полицейскими под прикрытием.

Однако я был убежден, что то, во что я одет, совершенно непрезентабельно. Я прокрался в вестибюль из прохода у служебного лифта и как ни в чем не бывало подошел к стойке, при этом, так сказать, держа ухо востро.

– Знаете, мне позвонили и сказали, что мне посылку прислали, – сказал я девушке за стойкой, которая выглядела вполне невинно, но мало ли – вдруг она что-то знала. – И это забавно, потому что я вообще не жду никакой посылки. – Я улыбнулся… ну, или мне так показалось.

Она принесла посылку, которая оказалась набита компакт-дисками с героином. Когда она положила ее на стойку передо мной, я застыл; я смотрел на нее, не прикасаясь.

– Вот ваша посылка, сэр.

– Да, это она? – спросил я. – Такое безумие, я же вообще ничего не ждал. – Я оглядел вестибюль, рыская взглядом по углам, где могли затаиться копы или федералы по мою душу. – Так странно, я очень удивлен. Я вообще не ожидал, что мне сюда пришлют посылку.

– Этот пакет пришел на ваше имя сегодня утром, сэр. – Она странно посмотрела на меня и протянула ручку. – Подпишите здесь, пожалуйста.

Я уставился на листок бумаги, лежащий на столе между нами. Я понимал, что если меня подставили, если за этой сделкой следят правоохранительные органы, то мне конец, и как только я подпишу эту бумагу, у них будет все, что нужно. Я посмотрел на девушку, потом снова на бумагу. Я снова огляделся, уже слишком явно. Я не сделал ничего, что могло бы быть чревато последствиями. Потом я подумал: «К черту», – расписался в получении, поблагодарил девушку, нырнул в служебный лифт и поспешил к себе в номер.

Меган куда-то ушла тогда, а когда вернулась, я уже был под кайфом и счастлив, и остаток отпуска мы провели просто чудесно. Называйте меня как хотите, но этот отпуск обернулся на сто восемьдесят градусов к лучшему, как только я получил свое лекарство. Мы с Меган стали вместе ходить за покупками, я взял напрокат джип, и мы осмотрели несколько достопримечательностей.

С Гавайев мы с Меган вылетели в Чикаго, чтобы провести День благодарения с ее матерью, с которой я только собирался познакомиться. Последнюю оставшуюся дозу я принял в отеле на Гавайях, и к тому времени, когда мы добрались до Чикаго, начал испытывать типичный наркотический зуд и нервную ломку. В Чикаго у меня было всего несколько знакомых, и я столкнулся с одним из них в «Смарт Баре» в первый же вечер. Этот парень был одним из инженеров, которые оборудовали нашу репетиционную площадку, и, хотя выходов на героин у него не было, у него всегда были тонны кокаина, так что он мне отсыпал. Когда я вернулся домой к матери Меган, я сразу начал принимать в попытке почувствовать себя лучше.

Меган понятия ни о чем не имела, а ее мама точно видела, что со мной что-то не так. Вот уж не знаю, поняла ли она, что именно. В тот курортный сезон мне было трудно скрывать свои занятия, потому что у мамы Меган мы жили довольно тесно. Спальни разделяла общая гардеробная, так что, если открыть раздвижные двери с обеих сторон, можно было пройти напрямик из одной комнаты в другую. Ночью я смотрел телевизор и принимал кокаин, дождавшись, когда заснет Меган. И в этот момент я начинал галлюцинировать, я был уверен, что мама Меган следит за мной из-за этой странной перегородки. Так продолжалось несколько ночей подряд. Не знаю, о чем я только думал. Я кололся кокаином прямо в постели, между спящей Меган и стеной. Это было просто смешно.

Когда наступил День благодарения, я принял душ и приготовился встретиться с семьей и друзьями; спускаясь по лестнице, я понял, что героин каким-то образом ушел из моего организма, – это противоречит логике, но мое единственное объяснение заключается в том, что кокаин странным образом смягчил отказ от героина. Несмотря на это, все время, пока я там находился, я был не в своем уме, и ужин в тот День благодарения стал самым неудобным в моей жизни, хотя и в нем были приятные моменты. Там было много выпивки, и мы хорошо провели время, а потом мы с Меган полетели обратно в Лос-Анджелес, и в тот момент я был почти трезв или около того: во мне не было наркотиков, было лишь немного спиртного. Хотя бы какое-то время.

Не успел я оглянуться, а тут уже и Рождество не за горами, и Меган начала планировать пышную вечеринку: она всерьез занялась украшениями, купила фондюшницу и пригласила всех наших друзей в свою зимнюю страну чудес. Это было самое странное занятие, в котором я участвовал за долгие годы, и тот факт, что я тогда не употреблял, очень мешал мне воспринимать все легко и весело. За день до вечеринки она вернулась домой с бесполезным мусором на сумму около 400 долларов, который купила на рынке для украшения дома. Наступил переломный момент.

Я смотрел, как она украшает наш дом, и все время думал: «Я даже не знаю, кто ты такая, черт возьми». Мы устроили вечеринку, пригласили друзей, и, как только они ушли, я стал объяснять Меган, что ей тоже лучше уйти. Это было не круто, и это явно был конец. Я придирался к тому, что она ходила на рынок, но дело было не в этом: я устал от нее и решил покончить с этим раз и навсегда, и мне нужно было, чтобы она как можно скорее съехала. Для меня не имело значения, как она сюда попала, это просто должно было прекратиться. Причем немедленно. Все прошло ужасно. Я посмотрел ей в глаза и сказал: «Уходи». И она ушла… ее подруга Карен, которая и так меня ненавидела, пришла за ее вещами.

Когда я стал вести трезвый образ жизни и вспоминал об этом, я понял, что уже не смотрел на Меган так же, как раньше. Она была милой и хорошей… но она просто была там, и все. Внезапно она стала напоминать мне предмет мебели, о котором не помнишь, как его купил. Я стал каждый божий день задаваться вопросом: что у нас общего? Когда уже ничто не затуманивало мне взгляд, я понял, что смотрю на незнакомку. Кроме того, у меня не было времени на обременительные обязанности и отвлекающие моменты в отношениях, так что дело было не столько в ней, сколько во мне. Я возвращался к своему прежнему «я», входил в рабочий режим. Когда я смотрел на нее, я только и думал: «Что ты вообще здесь делаешь? Ты должна уйти. У меня куча дел. Нам нужно записать гребаный альбом». Кажется, это все, что я ей сказал. Даже для меня это было грубо, потому что обычно я так себя не веду. Но я правда не мог больше этого выносить. С тех пор Меган я больше не видел. Мне всегда было необходимо все делать по-своему. Я по-своему ловил кайф, по-своему завязывал, по-своему вступал в отношения и из них выходил. Я всегда по-своему оказывался на грани. И я все еще здесь. Заслуживаю я жизни или нет – это уже другая история.

Когда мы основали эту группу, наше будущее зависело от нашего бескомпромиссного единства; наше отношение к музыке воспитывало в нас чувство верности группе, подобное которому встречается очень редко. Успех разрушил эту связь, дав нам все, чего мы хотели, а еще многое из того, что нам было вообще не нужно, – причем все сразу. Мы добились успеха в общепринятом смысле, а это значит, что у нас теперь были деньги, которые дают свободу. Мы могли свободно разъехаться по своим делам. Мы зашли так далеко, что почти забыли, каково это – снова находиться в одной комнате; мы почти забыли, как вообще заслужили эту свободу.

В конце концов мы обрели ее снова, и как раз вовремя… но не обошлось без потерь и болезненного роста, которых было не избежать. Чтобы вернуться к тому, с чего мы начали, необходимо было заново познакомиться, отбросить все лишнее. Нам пришлось заново открывать для себя Guns N’ Roses. Прошло всего несколько лет, но мне казалось, что мы уже забыли, как нам раньше было весело вместе. Удивительно, как быстро забываешь, что для тебя важно, когда внезапно получаешь все, о чем даже не мечтал.

Как только я снова завязал с героином, как только Меган ушла, а я начал больше тусоваться с Даффом, слушать музыку, пить и только изредка снюхивать дорожку, все встало на свои места. Было это не так уж и сложно. Я перешел от героина к алкоголю, как уже делал до этого, и готов был работать. Было здорово.

Иззи тогда еще не вернулся из Индианы – он не был готов к искушениям Лос-Анджелеса, – так что мы с Даффом вдвоем вернулись в «Мейтс» писать музыку. Мы надеялись, что наш пример поможет сдвинуться с мертвой точки, и придерживались регулярного графика работы над новой музыкой. Мы нащупали основу нескольких новых песен и доработали некоторые из существующих. Как и в Чикаго, наша цель состояла в том, чтобы Иззи и Эксл снова стали работать с нами в одном помещении, но для этого нужно было сначала разобраться со Стивеном. У нашего Стива развилась довольно скверная наркотическая зависимость, которую он полностью отрицал. Стив так и не вырос из рок-н-ролльных фантазий младших классов, даже когда столкнулся с угрозой их потерять, так что мы сами взялись за дело. Мы с Даффом то играли в «Мейтс», то присматривали за Стивеном, который жил с Даффом на одной улице, он изо всех сил старался скрывать количество наркотиков, которые употребляет. Когда мы были в Чикаго, все начали замечать признаки того, что он становится невротичным и вялым, но тогда, в Лос-Анджелесе, в своем собственном тумане напряжения, я не замечал, насколько он плох.

Теперь же увидел, что его умственное и физическое здоровье стало вызывать сомнения. При сложившихся обстоятельствах это было простительно, но я думаю, что где-то по ходу мы забыли, что Стивен был из тех, кому постоянно нужна забота. Он напоминал любопытного ребенка, которого нельзя оставлять дома одного; остальные ребята были более-менее устойчивыми и самостоятельными. Можно делать с собой все, что угодно, но нужно при этом за собой следить. Можно совершать свои собственные ошибки, но нужно быть готовым отвечать за последствия. Именно так у нас и получалось.

В течение нескольких лет, до возвращения с гастролей в поддержку альбома Appetite, мы употребляли наркотики нерегулярно и скорее ради развлечения. Как нам казалось, они не влекли за собой таких уж серьезных последствий, но на этот раз они взяли свое. Как только я по-настоящему увидел, как меня засасывает в темноту, я себя вытащил. Стиву не хватало чего-то, чтобы увидеть это так же ясно и предпринять какие-то действия, чтобы это изменить. Он застрял в фазе яростного отрицания, и нам было тяжело до него достучаться – даже Даффу, который по-прежнему принимал кокаин. У Стивена не получалось контролировать себя настолько, чтобы провести грань между продуктивной работой и чрезмерным употреблением.

Мы сделали то, что должны были, чтобы вернуть его в форму, но никакие слова не действовали. Он начинал спорить, а потом обвинял нас в ответ. (Кстати, он по сей день спорит с нами о том, почему его тогда выгнали из группы.) Иногда мне казалось, что я его убедил и он меня понял… а потом он выкидывал какой-нибудь фокус: например, не приходил на репетицию. Его невозможно было урезонить – как и кого бы то ни было в таком состоянии. И если серьезно, в эмоциональном плане Стивен был ненамного старше третьеклассника, в лучшем случае шестиклассника.

Когда мы пытались справиться со злоупотреблением Стива, возникла, мягко говоря, нелепая ситуация: вот я говорю ему, что он наркоман, хотя я сам не лучше, ведь я только недавно завязал и по-прежнему бухаю, и при этом пытаюсь навязать ему какие-то правила. По сути, я как будто критиковал свое собственное отражение в зеркале. Я понимал, что тут кроется какое-то лицемерие, но мне было все равно – разница между Стивом и мной, независимо от того, из чего состояла наша химическая диета, заключалась в том, что я осознавал свои пределы. К сожалению, он уже давно их не видел, а Guns N’ Roses нужно было двигаться вперед любой ценой.

Как и мы с Иззи, Стивен поскользнулся и потерял равновесие на горе кокаина и героина, но, в отличие от нас, не смог восстановить баланс. Мы приходили к нему днем и пытались уговорить прийти на репетицию, а его глаза говорили нам все, что нам нужно знать: зрачки превратились в крошечные черные точки, которые легко разглядеть на фоне его голубых глаз. Он сидел перед нами и настаивал, что он не под кайфом, что он просто пил и принял немного кокаина, но мы знали, что это не так. Ему не помогало и то, что мы с Даффом всегда находили его заначку. Обычно он прятал ее либо за унитазом, либо за кроватью. Кроме нас, за ним больше некому было присмотреть. У него была подружка, но они расстались, так что он жил совсем один и потихоньку сходил с ума. Мы предприняли несколько попыток отправить его на реабилитацию и даже не один раз отвозили в клинику «Эксодус». Но каждый раз, когда он там оказывался, нам звонили и говорили, что он перелез через стену или сбежал через какую-нибудь заднюю дверь. Конечно, когда он так делал, в течение следующих нескольких дней он оказывался предсказуемо неуправляем. Должно быть, это своего рода рекорд: всего за этот период Стивен двадцать два раза сбегал из реабилитационного центра. Мы с Даффом не отставали от него, но понимали, что это лишь вопрос времени – так он утратит доверие всей остальной группы.

Между тем каким-то образом мы с Акселем снова стали общаться и оба были рады приступить к работе над новым альбомом – думаю, у нас настал новый плодотворный сезон. Аксель знал, что я завязал с героином и твердо решил держаться от всего этого подальше. После стольких неудачных стартов мы с Акселем и Даффом стали восстанавливать наше чувство единства, и Иззи не отставал. Мы все были рады его видеть, когда он появился в «Мейтс». Он приходил не каждый день, а, например, пару дней подряд работал, а на третий брал выходной, но нам удавалось вместе чего-то добиться. С Иззи очень легко поладить.

Он сыграл с Даффом, Стивеном и мной в нескольких новых песнях, и в эти мгновения былая энергетика вернулась, и атмосфера стала искристой и электрической.

Мы собрались у меня дома и написали больше половины альбомов Illusions в акустической версии буквально за два вечера. Мы начали с того, что перебрали все задумки, оставшиеся с прежних времен и не доработанные. Мы снова поработали над Back Off Bitch и Don’t Cry; у нас появилась песня The Garden, которую Аксель и Иззи написали с Уэстом Аркином. Над песней Estranged Аксель уже давно работал на пианино – он играл одни и те же партии снова и снова в Чикаго и после него. Было ясно, что она постепенно складывается у него в голове. Я начал писать гитарные партии для нее еще в Чикаго, так что теперь, когда мы на ней сосредоточились, она сложилась моментально.

Композиция November Rain была готова еще к выходу альбома Appetite for Destruction, но, так как у нас уже была Sweet Child o’ Mine, мы согласились, что еще одна баллада в альбоме не нужна. Кроме того, оригинальное демо этой песни длилось примерно восемнадцать минут, и никому из нас не хотелось тогда возиться с ней в студии. Это песня, с которой Аксель мучился годами, всякий раз, когда ему попадалось под руку пианино. Она и так звучала на репетициях постоянно, а теперь наконец взяла свое. Акселю было досадно, когда Том Зутаут предложил отложить ее до следующего альбома, потому что для него эта песня много значила. Он согласился, но возмущался потом еще много лет.

У нас были грубые наброски для Civil War, которую мы бренчали еще с первого турне по Австралии; я написал инструментальные партии, а Аксель написал и несколько раз переписал тексты. Теперь же, когда мы снова за нее взялись, все сложилось. You Could Be Mine – еще один не новый трек: мы написали его во время работы над Appetite, и мне всегда казалось, что лучше бы она вошла в тот первый альбом, потому что гораздо больше напоминает о тех временах, чем остальные песни в альбомах Use Your Illusion.

Мы долго крутили шестеренки, но за ту пару вечеров в Уолнат-хаусе к нам вернулось творчество, составляющее химию нашей группы: у нас с Иззи было несколько сырых идей, и не успели мы ничего осознать, как все вместе развили их в законченные песни. У меня был трек под названием Bad Apples прямиком из Чикаго, а еще Get in The Ring, для которого Дафф написал музыку. Все сразу же за них взялись, а также за длинную тяжелую риффовую мантру, которую я написал, когда жил с Иззи, и из нее получилась песня Coma. Песня длилась восемь минут; там был такой повторяющийся гитарный узор, который становился все более математическим и точным по мере развития. Акселю она очень понравилась, но поначалу это была единственная песня, для которой он не мог подобрать слова. Он очень гордился своим даром к стихосложению, поэтому его это сильно расстраивало… пока однажды вечером, много месяцев спустя, слова вдруг не пришли ему в голову. Мы закончили еще один эпический номер, который я задумал с Иззи, под названием Locomotive. А еще у нас была мелодия Dead Horse, к которой Аксель написал стихи и гитарную партию еще до того, как мы познакомились. Дафф принес So Fine – и музыку, и текст. Вскоре мы поняли, что песен для альбома у нас более чем достаточно. За несколько сессий нам удалось собрать весь этот материал быстро и относительно безболезненно.

Я все еще не понимал, почему это заняло у нас так много времени, но было ясно, что, как только мы нашли время, отбросили в сторону всякий бред и собрались вместе без ощущения враждебности, мы естественным образом вернулись в прежнюю атмосферу группы.

Самое смешное в записях Illusion то, что, кроме пары песен, на них вообще нет по-настоящему драматических аранжировок, потому что мы собирали их вместе очень быстро. Те, что я принес, вроде Locomotive и Coma, получились с самого начала, когда Аксель написал к ним тексты. За исключением фортепианного эпоса Акселя, остальные песни были очень простыми и не требовали большой проработки. Мы не спорили целыми днями о том, сколько бриджей должно быть в песне, и не выдумывали хитрых аккордов для резкого перехода из одной части в другую. Как только мы снова собрались вместе, у нас появился замечательный настрой, и мы здорово проводили время вместе впервые за долгое время. Мы очень хорошо поладили, так что нам снова было весело.

Конечно, нет ничего идеального. Самое смешное, что, когда все шло хорошо, Аксель всегда привносил что-нибудь интересное. Одним из камней преткновения стала идея Акселя добавить в музыку клавишные, когда мы собрались и снова стали играть во всю силу. Он хотел нанять Диззи Рида, клавишника из Wild, типичной лос-анджелесской группы, которая репетировала по соседству с нами в нашем грязном гараже на углу Сансета и Гарднера. Диззи был славным парнем, просто я не видел причин, по которым нам в Guns нужен клавишник. Я был категорически против этого и чувствовал, что это разбавит звук и так уже отличной рок-н-ролльной группы. Пианино или электропианино – это круто, но я скорее олдскульный музыкант, поэтому мне никогда не нравились фальшивые звуки синтезатора.

Аксель, напротив, был одержим идеей художественной эволюции, которую группа должна пройти. Мы не слишком горячо об этом спорили, потому что делали над собой усилие… так что мы только иногда откалывали шутки на эту тему, и Аксель понимал, что остальные тоже не хотят таких нововведений. И все же, насколько бы против ни был я, он все равно этого хотел.

Так что ради сохранения всеобщего счастья я, наконец, неохотно сдался, и другие ребята тоже. Это не стоило того, чтобы терять все, чего мы таким трудом добились. Диззи стал как бы приглашенной звездой, и мы безжалостно над ним издевались. Он как Ронни Вуд, только в Guns N’ Roses.

Это был единственный сбой в нашем творчестве. Сочинение песен для альбомов Illusion напоминало мне первые сессии Stones, как я себе их представлял. Мы тоже тусовались в доме на Голливудских Холмах и вместе работали над своими идеями. Хорошо, что мы с Иззи, Акселем и Даффом снова оказались в одной комнате. И более-менее трезвые. Ну я-то, конечно, попивал свой коктейль, но уже не выпивал по бутылке залпом, как раньше. Правда, грустно, что с нами не было Стивена.

Как я и опасался, он оказался слабым звеном. На репетициях нам с Даффом выпала нудная обязанность общения с ним. Хотя Аксель тоже был в курсе ситуации, у него не было обязанности следить за Стивеном 24/7, как у нас. А что касается Иззи, то он вообще не мог с этим связываться. Стивен с каждым днем становился все большей обузой.

Когда мы начали репетировать материал, карточный домик Стивена стал рушиться. Он оказался совершенно бесполезен, когда ему, наоборот, нужно было сосредоточиться. Стивен постоянно отклонялся от временной сигнатуры где-то в середине песни или просто забывал, где находится. У него больше не получалось засесть в комнате со мной или Даффом и писать музыку, как раньше. Это было довольно неприятно, и с этим нужно было что-то делать. Мы наконец-то снова поймали волну, написали новый материал, и осталось лишь начать записываться, а не ждать очередного застоя. Мы не могли себе позволить на каждую песню на репетиции тратить много сил, как на какой-нибудь подвиг.

Это не значит, что мы не относились при этом к Стивену по-настоящему терпеливо. Мы перепробовали все, что только пришло нам в голову, хотя, конечно, можно было предпринять что-то еще… но я не знаю, что бы это могло быть. Мы дошли до того, что привлекли сторонних людей, например, Боба Тиммонса, специалиста по реабилитации, который помогал Mötley Crüe обрести трезвость, и других, у кого был опыт работы с экстремальными случаями. Их усилия тоже были тщетны.

Мы получили предложение сыграть на фестивале «Фарм Эйд» в Индиане 7 апреля 1990 года. Этот концерт приводил нас в возбуждение точно так же, как недавние концерты со Stones, которые нас заново сплотили. Такие запуски с толкача приводили группу в движение, и мы ловили новую волну – когда мы усердно работали, то отжигали по всем фронтам.

Мы собрали несколько песен специально для концерта: придумали кавер-версию классической песни U. K. Subs под названием Down on The Farm и усовершенствовали свою Civil War. Я был очень взволнован перспективой снова выйти на сцену и вместе играть, но все пошло наперекосяк. Как только мы вышли на сцену, Стивен побежал к барабанной установке, находившейся на возвышении, в которое трудно не попасть, и прыгнул. Наверное, он планировал приземлиться прямо рядом со своими ударными, но его восприятие пространства и рефлексы были явно нарушены, поэтому он приземлился на метр раньше. Я наблюдал за этим словно в замедленной съемке. Получилось более чем неловко. Стивен еле-еле играл, и наш успех на сцене можно назвать в лучшем случае сомнительным, хотя зрители приняли нас хорошо. Мы прекрасно знали, почему недовольны: с ритмом постоянно что-то было не так. У Guns со Стивеном был определенный ритм и грув, и когда он терялся, остальные играли неуверенно, потому что приходилось играть в угадайку. Это не то, что нам было нужно, – ведь вся наша суть в дикой самоуверенности.

Стивену даже не обязательно было исповедоваться нам о количестве наркотиков, которые он принимает, – его выступление на том концерте говорило само за себя. Было очевидно, что у нас серьезные проблемы. Он точно употреблял, и, вероятно, употреблял до того самого момента, как мы выехали на площадку. После этого Стивен по-прежнему все отрицал и был таким же открытым и общительным, как и всегда. Очень неловко и неудобно говорить с парнем, который у себя в голове думает совершенно противоположное тому, что говорит. От каждого его довода враньем несло за версту.

Дело в том, что если бы он тогда играл хорошо, вряд ли кого-то заботило бы, что он с собой делает, – ну ладно, меня, по крайней мере, это не волновало. Если тебе удается совмещать наркотики с качественной музыкой – молодец. На самом деле мы не столько беспокоились о здоровье Стивена, сколько злились на то, что его зависимость мешает работе, а следовательно, и всем остальным. Поскольку бас и барабаны составляют основу звучания любой рок-группы, ситуация очень всех смущала.

Тот фестиваль «Фарм Эйд» стал нашим последним выступлением со Стивеном. Когда мы вернулись в Лос-Анджелес, Стивену стало еще хуже – не знаю, возможно, потому, что он чувствовал близкий конец, а может, потому, что героин – хитрый дьявол.

Было еще несколько реабилитационных курсов, но они длились недолго – примерно от двадцати четырех до сорока восьми часов. Последней каплей стало предложение пожертвовать трек для благотворительного альбома Nobody’s Child, сборы от которого направляли в поддержку румынским детям, осиротевшим во время революции 1989 года. Мы решили, что будет здорово пожертвовать Civil War. К тому времени мы уже полностью отдалились от Стивена. На той сессии были мы и был он, как бы не с нами. Когда мы ее записали и Майк Клинк сел собирать песню воедино, оказалось, что всю ударную партию нужно вырезать и переделывать. Тогда цифровой записи еще не было, так что Майк работал с пленкой, и он часами напролет занимался монтажом, чтобы восстановить сбитый ритм.

Ситуация вышла красноречивая, и скоро настал конец. Терпение Акселя по отношению к Стиву давно иссякло, так что нам предстояло собраться вместе, чтобы обсудить сложившуюся обстановку; при поддержке Алана Аксель настоял, чтобы мы предъявили Стивену письменный ультиматум. Это был контракт, который Стиву придется подписать, так что в лучшем случае мы надеялись напугать его и заставить завязать, а в худшем – законно выгнать из группы. В документе все было четко прописано: если Стивен явится на репетицию под кайфом, на него наложат штраф. Если это повторится три раза, его выгонят, – ну, или примерно так. Стивен подписал бумагу, согласился на все условия, и, как и любой, кто застрял в тисках героина, проигнорировал все данные обещания и продолжил вести себя в том же духе. Он сделал одно усилие – попробовал принимать бупренорфин, но силы его действия не хватило, чтобы избавить Стива от зависимости.

Мне казалось, что Аксель и так не любит Стивена, который безудержно увлекался барабанами, рок-н-роллом и жизнью вообще, был очень энергичным и веселым. А кроме того, честным и всегда откровенно высказывавшим свое мнение и Акселю, и всем остальным. Часто его мнение противоречило мнению Акселя, а Аксель так не мог. Стивен без всяких фильтров говорил все, что чувствует, и ни перед кем не заискивал. Мы с Даффом к этому привыкли и воспринимали замечания Стивена с долей скептицизма, чтобы не обращать на него внимания. Аксель же был более чувствителен, мы это с Даффом тоже понимали. С Акселем мне не хотелось тормозить репетицию или запись в студии, пререкаясь по поводу его опоздания и чего бы то ни было. А Стивен мог об этом высказаться или предъявить претензию, и из этого никогда не выходило ничего хорошего. На Стивена в тактичности рассчитывать было нельзя: что бы он ни ляпнул, это всегда оказывалось чистой правдой – просто невинное свойство его личности. К сожалению, на фоне гиперэмоционального уровня чувствительности Акселя Стивен чаще всего оскорблял Акселя, даже не подозревая об этом. Теперь я вижу, как Стивен непреднамеренно все больше давил на Акселя. Думаю, Аксель не признавал и музыкального вклада Стивена в творчество Guns, а это уже, наверное, обижало Стивена. Но что я могу об этом знать? Вероятно, здесь кроется нечто большее, о чем я даже не подозреваю.

Аксель ясно выразил свои чувства к Стивену еще во время записи Appetite. Когда мы почти закончили работу над альбомом, настало время указывать авторов в издании. Мы обсуждали это на сцене в студии «Бербанк», и кто-то предложил поделить авторский гонорар поровну на пятерых: по 20 процентов каждому.

Аксель нахмурился: «Стивен ни за что не получит двадцать процентов, как я. Не-а, – сказал он. – Я хочу двадцать пять процентов, а Стивен получит пятнадцать. Он барабанщик. Он меньше участвует в написании музыки, чем остальные». Это был компромисс, на который мы согласились: Аксель получил 25 процентов, я, Иззи и Дафф – по 20 процентов, а Стивен – 15 процентов. Думаю, Стивен так этого и не простил.

Точно не помню, какие там были временные рамки, но Стивен очень быстро нарушил условия контракта, который мы с ним подписали, и на этом все. Мне было нелегко, потому что, как я уже сказал, простая истина в том, что Стивену не хватало личной силы, чтобы взять и завязать, – если он вообще когда-нибудь завяжет. В тот момент все пытались помочь ему – подружки, друзья, наемные специалисты, – и ни один из методов не тронул его настолько, чтобы он начал решать эту проблему. Стивен превратился в «уловку-22», потому что сколько бы я с ним ни возился, пытаясь привести его в чувство, понимал одно, если группа потеряет импульс, то нам, скорее всего, конец. В уравнении было слишком много переменных, а у нас еще и сложные характеры. Теперь, когда мы снова наладили рабочий процесс, перед группой распахнулось окно возможностей. Я не мог отрицать тот факт, что выгонять Стивена из Guns N’ Roses за злоупотребление наркотиками довольно нелепо и чересчур жестко. А еще лицемерно. Если подумать, то это похоже на шутку: «Его выгнали из Guns N’ Roses за наркотики? Серьезно? Это как так?»

Помню только, что в следующий раз я увиделся со Стивеном уже в суде, потому что он подал на нас иск, что казалось довольно глупым поступком. Он был настолько плох, что я даже знаю, чем он занимался в туалете, куда вышел посреди судебного процесса. Он предъявил нам иск на пару миллионов долларов из-за оплошности при заключении контракта. Когда Стивен подписывал контракт, нужно было, чтобы при этом присутствовал его адвокат, а его там не было. Мы, конечно, этого не знали, за что еще раз спасибо нашим адвокатам. Я был потрясен, когда узнал, что Стивен выиграл иск и нам пришлось заплатить ему два миллиона долларов.

Как бы трудно это ни было, по крайней мере, все закончилось. Пришло время найти нового барабанщика.

Эта трудная задача легла на плечи Иззи, Даффа и мои. Мы устроились рядом с офисом Алана Нивена в Редондо-Бич, в маленькой репетиционной студии, где после первого же дня прослушиваний я понял, что будет чертовски тяжело. В глубине души я был уверен: да любой может играть на барабанах. Ага, конечно… мы все думали, что найти замену будет легко, учитывая, что все наши песни довольно простые – там обычный рок-н-ролльный квадрат с небольшими изменениями то там, то сям – что в этом вообще сложного? В конце концов, раз мы сыгрались с Фредом Коури, когда Иззи получил травму, значит, справимся и с этим. Правда, через несколько ужасно утомительных дней, в попытках играть с совершенно безнадежными кандидатами, мы осознали всю глубину своей наивности. Стиль игры барабанщика, в том числе его индивидуальное чувство ритма и интонации в ударной партии, влияет и на звучание песни, и на работу всей группы, которая ориентируется на ритм.

Мы уехали с Редондо-Бич и вернулись в «Мейтс», чтобы начать более тщательные поиски. Мы прослушивали Мартина Чемберса из Pretenders – он отличный барабанщик и отличный парень, но нам пришлось признать, что у нас с ним ничего не получится, в тот момент, когда он вошел в студию с огромной барабанной установкой типа «Октопус», на которой играл в Pretenders. Она выглядела гораздо более, скажем так, фантастической, чем обычная ударная установка. Эта штуковина имела круглые подставки, которые возвышались над ней, а на них висели тарелки – это было просто смешно. Пока он все это устанавливал, Дафф настраивался и готовился с ним поиграть. Дафф оказался на передовой. Прежде всего именно им двоим нужно было поймать одну волну – если этого не произойдет, то нам с Иззи даже не обязательно брать в руки гитары.

Когда Мартин и Дафф начали играть, я сидел в туалете и читал журнал и, прислушиваясь через дверь, подумал: «О боже». То, что у них получилось, было даже хуже того, что получилось у меня в туалете, и это наглядно демонстрирует, что если собрать в одной комнате отличных музыкантов, еще не факт, что выйдет хороший звук. Создание крутой музыки намного сложнее; это химия и смешение стилей всех музыкантов. Все гораздо сложнее простой суммы слагаемых. Скорее это напоминает создание монстра Франкенштейна, для чего нужна изобретательность и электрический разряд.

Когда я вышел из туалета, Дафф еще играл, но он посмотрел на меня взглядом, по которому все было понятно без слов: Мартин нам не подошел. Мы оказались в полной заднице, потому что тогда Мартин был лучшим из всего нашего короткого списка претендентов, который уже подошел к концу. К чести Стивена, атмосфера и энергетика всего альбома Appetite – в основном его заслуга, чего большинство людей даже не понимают. У него был неподражаемый стиль игры на ударных, который невозможно заменить, почти юношеское легкомыслие, придававшее группе искру.

Внезапно импульс, который мы создали за последние несколько месяцев, замедлился, и хотя я этого не показывал, но был в панике. Я подумал: «Вот и все, нам конец». Я был уверен, что Guns N’ Roses распадутся, потому что не смогут найти барабанщика. И я беспокоился о том, что с собой сделаю, если это произойдет.

Все это время мы с Даффом были неразлучны. Он расстался с Мэнди, так что в свободное от работы время мы с ним куда-нибудь ходили – чаще всего в «Борделлос», клуб основателя «Кэтхауса» Рики Рахтмана. Это было отличное место. В конце зала располагалась небольшая комнатка для музыкантов, и там играла блюзовая группа, а я иногда играл с ними. Там было так весело – мы приходили, пили и играли. Правда в том, что даже если ты знаменит, тебя все любят и все такое, через какое-то время такие выступления, да и вообще любые, становятся какими-то скучными и однообразными. По крайней мере, так было у меня.

Когда сыграешь два раза, ну, может, три, уже становится невыносимо скучно. По сей день голливудская сцена ничего мне не дает: там ничего не меняется по сути, пусть даже меняются стили и времена. Если ты только что отыграл концерт и тебе нужно выпустить пар, то это здорово, а если ты просто слоняешься по городу, то это какое-то надуманное клише: как и куча девушек, это всего лишь мечта подростков, которые представляют, как будут рок-звездами. Это не тот мираж, частью которого мне хочется быть.

Я хочу сказать, что в основном предпочитал сидеть дома, весь день пить, слушать музыку, играть на гитаре и сочинять. Я уже не был тем затворником, в какого превратился на героине. Думаю, я включился в рабочий режим, так что развлечения и социальная жизнь стали последним, о чем я думал. Я посвятил себя продуктивной работе и продвижению группы на следующий уровень. Как-то вечером Дафф уговорил меня пойти в заведение под названием «Пинатс» поиграть с маленькой замечательной блюзовой группой, и закончилось тем, что мы зависли с девушкой по имени Пилар, которую он подцепил. Пилар оказалась сексапильной девчонкой с Ближнего Востока или из Латинской Америки – точно не знаю. С ней была подруга, с которой я почти не разговаривал, и звали ее Рене. Рене вела себя довольно отстраненно: она задирала нос, как бы демонстрируя, что выше всего этого и нас в том числе. Она была очень хороша собой и знала это, и такая самооценка притягивала меня, как свет влечет мотылька, потому что меня интересовали девушки, которых трудно заполучить, и те, кто вот-вот превратит мою жизнь в гребаную полосу препятствий. Мне вспоминаются печально известные слова Лемми Килмистера: «Погоня прекраснее добычи». Рене не интересовало ни то, чем я занимаюсь, ни та дурная слава, которая приходит вдогонку к этому занятию. Она была полной противоположностью девушкам, крутившимся в рок-тусовке.

Она была моделью, начинающей актрисой и очень независимой девушкой. Не прошло и двух недель, как я бросил Уолнат-хаус и переехал к ней. У нее было отличное жилье в Вэлли-Виста, которое купил ей отец перед смертью, – кажется, из мебели там стояли только обеденный гарнитур, кровать и диван. Вот как мы проводили время: я просыпался утром, лежал, черт побери, на полу, пил водку и курил, пока она не проснется. Потом Рене вставала и занималась своими делами, а я своими – так мы и жили. Я посмотрел множество кулинарных шоу: «Гонку гурмана», «Великих поваров Востока и Запада» и «Сообщество кулинаров».

Так началась моя пожизненная одержимость кулинарными шоу, хотя я до сих пор вообще не готовлю. По вечерам мы заказывали еду.

Таков был мой быт. А тем временем мы по-прежнему искали барабанщика.

Мы уже исчерпали все возможные варианты, но я не собирался прекращать охоту. Мы с Даффом и Иззи ломали себе голову над этой задачей. Мы обсуждали лучших барабанщиков, которых видели в последнее время, но никто из них не казался нам подходящим… и тут однажды вечером на меня снизошло озарение. Я вспомнил, что несколько месяцев назад был на концерте группы Cult в амфитеатре «Юниверсал», и их барабанщик меня поразил. Он играл чертовски хорошо. Я стоял у сцены и слушал его как зачарованный. За весь концерт я даже не обратил внимания на остальных музыкантов группы. Игра его была чрезвычайно напряженной, а звук так и захватывал тебя целиком: он был такой объемный, эпичный, властный. В тот момент, когда я вспомнил о нем, я не мог поверить, что высидел столько дерьмовых прослушиваний, когда уже знал нужного человека.

Майк Клинк, наш продюсер, уже работал с Мэттом Сорумом – барабанщиком, о котором я говорю, – поэтому я тут же позвонил ему и оставил сообщение. Потом я напился, лег на спину, свесил голову с кровати и смотрел на телефон в ожидании, когда же он зазвонит. Наконец, он зазвонил. Я тут же взял трубку.

– Алло? – сказал Майк тихим голосом, как обычно.

– Привет, это Слэш, – сказал я. – Слушай, ты же знаешь барабанщика из группы Cult? Нам нужен барабанщик, а я видел, как он играет, и я хочу узнать, сможет ли он с нами поработать.

– Ну, не знаю, – ответил Майк. – Мне нужно позвонить.

– Ага, ладно.

В начале вечера телефон зазвонил снова.

– Слэш, – говорит Майк. – Вот что я узнал. Возможно, он согласится. У тебя есть ручка? Я дам тебе его номер.

В тот день я почти не двигался – я ждал этого звонка и думал только о нем, потому что знал, что это правильное решение. Я записал номер на листочке, или на стене, или у себя на руке – точно не помню.

Я набрал номер. Мэтт взял трубку.

– Алло.

– Привет, Мэтт, это ты? Это Слэш, – сказал я. – Я из Guns N’ Roses, нам нужен барабанщик. Тебе это интересно?

Через два дня Мэтт пришел на репетицию, и за две-три песни мы с Даффом и Иззи поняли, что нашли нужного человека. Теперь у нас был музыкант со своим собственным чувством музыки и индивидуальным стилем, который при этом был с нами на одной волне. Его сила, мощные удары и настрой заполняли все пространство – отныне звучание нашей группы будет таким.

Кажется, мы с Даффом позвали Мэтта выпить и спросить, хочет ли он играть в нашей группе, – не помню, куда мы пошли, может, в «Рейнбоу». Мы сели, выпили, снюхали кокса и все такое. Он отлично вписывался. Мэтт волновался – о таком предложении мечтает каждый гастролирующий музыкант. Для настоящего рок-н-ролльщика нет более легкого карьерного пути. После того как мы повеселились все вместе, нам стало ясно, что Мэтт считает Guns лучшей группой на планете, а кроме того, группой неутомимых тусовщиков. Платили хорошо, и не было никаких правил, кроме одного: все, что нужно делать, – хорошо играть.

Правда, Мэтту предстояло очень быстро научиться многим вещам. У нас были демо-версии тридцати шести песен, которые мы планировали записывать для альбомов. Поскольку этих записей было недостаточно для начала, перед нами с Иззи и Даффом стояла задача научить его всему за относительно короткое время, и из-за этого нам пришлось по-быстрому стать профессионалами. Мы испытывали сильные угрызения совести – по крайней мере, я – за то, что отпустили Стивена. Зато, когда Мэтт втянулся, он подарил нашим репетициям второе дыхание. Мы наконец увидели свет в конце туннеля, хотя уже готовы были навсегда распрощаться с надеждой.

В этот период произошло еще несколько событий, когда Guns заявили о своем возрождении, – мы дали несколько концертов, заслуживающих внимания. Один из них прошел в тот вечер, когда мы с Даффом от лица группы получали американскую музыкальную премию за лучший рок-альбом. Я никогда не обращал внимания на премии «Грэмми», АМА и подобные. Я никогда не смотрел эти передачи по телевизору и не проявлял к ним активного интереса. Несмотря на это, мы с Даффом все равно пошли – в основном ради выпивки, – но не сообразили, что номинация на премию означает реальный шанс ее получить, а если получишь, то придется выйти на сцену и толкнуть какую-то речь присутствующим в зале и телезрителям.

Я тогда встречался с Рене, Дафф – с Пилар, а на церемонию вручения премии АМА как раз можно было привести девушек. Там подавали только вино, и мы выпили по меньшей мере по восемь больших бокалов. Сама церемония оказалась довольно скучной и напряженной. Мы сидели и разговаривали, а Guns N’ Roses вдруг назвали победителем в номинации на лучший рок-альбом за Appetite. Мы были ошеломлены. Нас осветили прожектором, и мы, шатаясь, поднялись на сцену. Как только я осознал, что мы победили, мне захотелось поблагодарить кучу разных людей, поэтому я благодарил Зутаута, Нивена, всех работников компании «Геффен», постоянно чертыхаясь из-за того, что накидался вином и по-прежнему нервничал. Я понятия не имел, как нужно себя вести на подобных церемониях. В общем, мне оставалось всего несколько имен, и тут мне выключили микрофон. Я еще что-то говорил, а потом только понял, что звука нет. Нас проводили со сцены сфотографироваться и провести пресс-конференцию. Я находился в приятном возбуждении, мне было весело, и я всем показывал средний палец.

На следующий день я только и слышал об этой церемонии. Меня просто потрясла полемика вокруг этого события, потому что сам-то я до сих пор не придаю ей большого значения. Однако я оказался ответственен за семисекундную задержку, которую пришлось включить в протокол всех следующих церемоний, а Дик Кларк не разговаривал со мной еще восемь лет. Меня не пускали на церемонию АМА до недавнего времени, пока не попросили вручить награду.

Я не репетировал свои выходки, зато они показывали четко и ясно: Guns живы и здоровы.

В студии у нас было тридцать шесть песен, которых с лихвой хватило бы на двойной альбом. Мне хотелось выбрать двенадцать лучших из тридцати шести и довести их до совершенства, но я не стал этого делать, потому что был счастлив уже оттого, что мы вообще работаем. Аксель хотел записать все тридцать шесть и сделать двойной альбом. Он не хотел сидеть на этих мелодиях как на сундуке с приданым. Я его понимаю: многие из песен и так были старыми – мы не включили их в прошлый альбом, – а другие и того старше. Кроме того, мы написали кучу новых песен, которые отражали наше текущее состояние. Может, это слишком ретроспективный разговор, но общее настроение было такое, словно нам хочется поскорее рассчитаться со своим прошлым и высказать все, что накопилось. Все вместе эти песни представляли некую важную концепцию прошлого и настоящего нашей группы. Мы вместе прошли невероятный путь, и единственный способ описать его – этот материал.

Мэтт был великолепен и отлично общался со мной и Даффом. Иззи тоже был в теме, но не настолько, как раньше. Мало того, что он вообще ничего не принимал сам, в тот момент он еще и рьяно выступал против алкоголя и наркотиков. Когда Иззи познакомился с Мэттом, они прекрасно поладили, но это при том, что решение уже было принято: вроде все было хорошо, но, думаю, Иззи ощущал некоторое давление, и ему это ужасно не нравилось. Состояние Иззи было довольно хрупким с того момента, как он вернулся в группу, и до того дня, когда он ушел, и сейчас я понимаю, что все перемены, произошедшие с нами, были ему не по душе. Мы репетировали, собирались всей группой, и все шло хорошо, но что-то все равно складывалось не так. Иззи был недоволен… но при этом ничего не говорил, а Аксель вообще отстранился от взаимодействия с остальными настолько, что мы сами искали барабанщика, а как только стали вместе играть, он решил, что все отлично и можно двигаться дальше.

Первым делом мы с Мэттом записали Knocking on Heaven’s Door для саундтрека к фильму «Дни грома» (который также вошел в альбомы Illusions). Помню, что играл там соло прямо на ходу и у меня был «Гибсон Эксплорер» 1958 года. Это был потрясающий дубль: я вбегаю со своей девушкой и несколькими друзьями на буксире, беру гитару, и соло по-настоящему поет: я убавил звук на басовом звукоснимателе, заблокировал тюнер, и гитара просто завизжала. Мне очень нравится, как получилось – эмоционально и как бы небрежно.

Knocking on Heaven’s Door стала первой песней, благодаря которой мы получили представление о том, как группа звучит с новым барабанщиком. Выходило здорово, а новые Guns определенно отличались от старых. Мы потеряли немного спонтанности, хаотичности и панка.

Теперь мы стали звучать более эпично, плотно и объемно. Может, это хорошо, а может, и плохо – смотря кого спросить. Что касается меня, то я был счастлив уже оттого, что мы куда-то двигаемся.

Мы пришли репетировать, и Мэтт выучил все тридцать шесть песен с головокружительной скоростью, в основном играя их с нами вживую, потому что записанного материала не было. Потом мы забронировали студию A&M в Голливуде и записали тридцать шесть песен за тридцать шесть дней. Между дублями мы ходили в стриптиз-бар «Крейзи Герлз» через дорогу, которого, к сожалению, там больше нет. Вечером мы шли развлекаться, а на следующий день приходили в студию и записывали еще одну песню. Это были замечательные тридцать шесть дней, и за них мы с Даффом поняли, что Мэтт не только потрясающий барабанщик, но еще и наш новый приятель по тусовкам. До того, как наркотики вышли из-под контроля, и до инцидента со Стивеном у нас было несколько темных периодов, но теперь все казалось в прошлом: мы были алкоголиками и время от времени употребляли кокаин, но при этом наша работа не страдала. Правда, сомневаюсь, что здесь уместно сказать «время от времени», потому что Мэтт и Дафф нюхали довольно много. Я употреблял меньше, но это не имело значения, потому что, как и у ребят, у меня развился иммунитет ко всем веществам до такой степени, что мы оставались продуктивной и очень профессиональной группой, ловя при этом кайф.

К этому моменту я уже выходил в свет и гораздо больше общался. Как-то мы с Даффом куда-то ходили и столкнулись с Игги Попом, который попросил нас записать с ним его альбом Brick by Brick. Мы поехали на встречу в «Рейнбоу», сели к нему в машину и послушали демо-записи. Было очень круто. Игги – кумир Даффа, а также здесь есть некоторая предыстория с моей стороны: моя мама ездила с Боуи к Игги в психиатрическую клинику «Сидарс». Мы приехали в Голливуд и записали с ним несколько треков: Home Boy, Pussy Power и песню, которую сочинили вместе с Игги, – My Baby Wants to Rock ‘n’ Roll. Это была одна из самых веселых студийных сессий, в которых я участвовал. Вскоре после этого мы еще снялись с ним в клипе на песню Home Boy.

Для нас это была большая честь и очередное подтверждение того, что Guns возвращаются на сцену и нас воспринимают как серьезных музыкантов. Проще говоря, нас хотят видеть. В тот момент, в 1990 году, Appetite и Lies пользовались огромным коммерческим успехом. Это новообретенное внимание к группе помогло и моей карьере гитариста и вылилось в несколько звонков нашим менеджерам. Мне было лестно узнать, что другие музыканты считают меня хорошим гитаристом.

Еще я тогда сотрудничал с Ленни Кравицем. Мы уже были знакомы: учились с ним в старшей школе Беверли-Хиллз, и, несмотря на то что я ходил на допы, а он на обычные занятия, мы с ним были единственными наполовину белыми и наполовину чернокожими музыкантами в школе и знали об этом. Мы с Даффом были его фанатами, и нашим любимым альбомом тогда считали дебютную пластинку Ленни Let Love Rule. Когда нас представили друг другу на какой-то церемонии вручения наград, он предложил мне поработать над его новым альбомом Mama Said, от чего я пришел в полный восторг. Вскоре после этого мы собрались в маленькой студии на Робертсоне в Лос-Анджелесе, и я записал соло для песни Fields of Joy. В тот день я как раз разминался в вестибюле и начал играть недавно придуманный фанковый гитарный рифф, которому так и не нашел применения ни в одной из песен Guns N’ Roses, над которыми мы тогда работали. Тогда я относился к нему как к очередному разминочному упражнению.

Старшая школа Беверли-Хиллз может гордиться своими выпускниками: Слэш на сцене с Ленни Кравицем

– Эй, а что это? – спросил Ленни.

– Даже не знаю… Так, просто, – ответил я. – Для Guns мелодия слишком фанковая, но мне нравится. Крутая.

– Да, чувак. Не забудь ее. Принеси ее в репетиционный зал, – сказал он. – Давай над ней поработаем. Я бы хотел написать к ней стихи.

Когда пришло время писать и записывать песню, Ленни отвез меня в Нью-Йорк. Он жил на Манхэттене, а устроился в студии на другом берегу реки в Хобокене в Нью-Джерси. Именно там он записал свой дебютный альбом, и именно там он создавал основные треки для своего следующего альбома. От его квартиры мы доехали туда на поезде. Он играл на барабанах, а я отложил гитару, пока Ленни сочинял песню, которая впоследствии станет Always on the Run. Она была очень подвижная, еще сырая и словно раздетая – но так песни и создаются. В этом треке не происходит ничего особенного, а звучит он и правда круто. Потом Ленни записал басовую и вокальную партии. Студия напоминала его собственный замок: каждый инструмент лежал на своем месте и всегда был под рукой. Он мог сыграть на гитаре, потом на басу, а потом на ударных, и все делал по воле вдохновения.

В эту поездку я взял с собой Рене. Мы поселились в отеле в центре недалеко от квартиры Ленни и заночевали там перед работой в студии, а в субботу много гуляли. Было лето, стояла адская жара, и, как только я добрался до дома Ленни в то воскресное утро, я обнаружил, что из-за какого-то устаревшего правила, называемого в Нью-Йорке «синим законом», бары и винные магазины в этот день закрыты.

Я не совсем так представлял себе совместную работу с Ленни, и это чуть не превратилось в проблему. Помню, как слонялся по его квартире, пока он собирался. Помещение выглядело так, как будто самый большой в мире шкаф с винтажной одеждой заблевал всю комнату: одежда лежала повсюду и толстым слоем покрывала все доступные поверхности. Было десять часов утра, я наблюдал всю эту сцену, и мне очень хотелось выпить.

– Слушай, у тебя есть что-нибудь выпить? – спросил я.

– Нет, приятель, не думаю, – ответил Ленни. – Хочешь выкурить косячок?

– Да, круто. Хотя мне бы не помешало выпить, – сказал я. – Мы можем по дороге заглянуть в бар или винный магазин?

– Не знаю, старик, – ответил он. – Вряд ли. Они все закрыты по воскресеньям.

– Правда? – удивился я, уже слегка нервничая. – А у твоих соседей есть выпивка? Мне нужно выпить, чувак.

Ленни сделал все, что мог: он добыл примерно наперсток водки у соседа. Я его, конечно, выпил, но толку было как мертвому припарки. Когда мы запрыгнули на поезд до Хобокена, куда ехать около двадцати минут, я начал испытывать алкогольную детоксикацию: у меня дрожали руки, я стал рассеянным, раздражительным и тревожным. Это не было какой-то тайной – мне просто чертовски нужно было выпить, и лучше прямо сейчас. Мой запас вежливости тоже иссякал.

– Эй, Ленни, чувак, нам надо срочно найти водку, – сказал я. – Я не могу играть, пока не получу чертову выпивку.

Полагаю, Ленни в какой-то степени меня понимал: он курил траву, когда сочинял музыку, – единственная разница в том, что организм у него прекрасно работал и без нее. Все бары по пути выглядели так, словно их не открывали с 1955 года. Когда мы добрались до студии, Ленни отправил своих людей на поиски выпивки. Не знаю, как им это удалось, но около двенадцати они вернулись с водкой, и мы сразу начали играть. Мы записали Always on The Run меньше чем за час, и в финальной версии песни чувствуется энергетика той сырой спонтанной задумки.

Собственно, запись гитар и вокала в альбомах Illusion проходила на студии «Рекорд Плант» в Лос-Анджелесе. Для меня как гитариста это стало прекрасным временем – у нас было так много песен и так много возможностей для создания новых звуков и техник на новом материале. Думаю, я тогда находился на пике своих музыкальных способностей, легко извлекал тот звук, который хотел, и все это так естественно пришло ко мне во время тех сессий. У меня было несколько классных гитар, которые можно было менять, потому что впервые в жизни у меня хватало средств на то, чтобы приобрести целый арсенал инструментов.

У меня тогда был «Гибсон Флаинг V» 1958 года, «Гибсон Эксплорер» 1958 года, несколько «Трэвис Бинов» и несколько отборных акустических гитар – «Мартин», «Гибсон», «Тейлор» и т. д. У меня была отличная акустическая гитара в стиле испанского фламенко, пара гитар «Добро» и несколько винтажных Les Paul, плюс моя основная копия Les Paul со звукоснимателями «Сеймур Данкан». Я брал напрокат кучу гитар, но для записи большинства треков использовал Les Paul. В какие-то моменты мне требовался «Трэвис Бин», обычно для больших слайдов (The Garden), или «Добро» (You Ain’t the First), например, для тремоло (You Could Be Mine). Я пожирал гитары одну за другой (я даже с собой на гастроли взял двадцать штук). Мне хотелось поиграть на каждой из них в новом альбоме, тем или иным способом используя разные приемы. Мне предстояло сыграть тридцать шесть песен – то есть две недели подряд записывать гитарные партии. Я был на седьмом небе, целиком погрузился в свои инструменты и чувствовал себя в своей стихии. Все проходило великолепно, звук в студии был классный, а еще мне понравились работники «Рекорд Плант».

Во время записи альбомов Illusion I и II произошло событие, которое вызвало на улице переполох. Копы нашли в мусорном контейнере прямо за студией чью-то отрезанную руку и голову. Я знаю только то, что это были не мы, а Иззи написал стихи об этом событии, которые вошли в песню Double Talking Jive. А мне захотелось сыграть в этом треке что-нибудь в стиле фламенко, что оказалось очень кстати. В этой песне есть классное электрическое соло, которое переходит в акустический грув фламенко.

В этих альбомах есть несколько композиций, в которых моим гитарам было где развернуться. Estranged – такая большая, длинная песня. В ней я играю на гитаре Les Paul Gold Top. Все мелодии записаны на ритмическом звукоснимателе с полностью пониженным тоном. November Rain тоже довольно плотная, как и еще одна песня Акселя под названием Breakdown. Все они были фортепианными и нуждались в аккомпанементе; партии гитары и баса нужно было продумать и исполнить очень точно. Должен сказать, что все эти песни чертовски классные, но над ними пришлось попотеть.

November Rain записали за один день, а потом еще много часов занимались аранжировкой, чтобы она получилась идеально. Самое смешное, что гитарное соло, которое попало в альбом, такое же, как и то, что я сыграл, когда впервые услышал эту песню много лет назад. Так происходило на протяжении всей истории Guns N’ Roses: почти каждое соло в альбоме – то же самое, что я сочинил, когда только начал работать над песней. У меня это получалось интуитивно, и в каждом соло выражаются мои ощущения от песни, когда она подходит к этому моменту. Таким образом, на протяжении всей истории группы, когда мы играли песни вживую или на записи, если не считать нескольких нот там и сям, мои соло всегда больше самостоятельные мелодии, чем плоские переборы, всегда выстроены на тех же нотах, что я услышал в музыке с самого начала. В конечном итоге мне удавалось передать то чувство общности группы, которым я наслаждался каждый раз, когда мы играли эти песни и доходили до гитарного соло.

Как бы то ни было, песня Breakdown оказалась очень сложной, поскольку все ударные и гитарные партии нужно было свести воедино, не говоря уже о непростых гитарных фрагментах. Это сложная песня, и хотя звучит она так, словно мы только и делали, что развлекались в студии, на самом деле нам приходилось как следует сосредотачиваться на работе. Особенно трудно ее играть было Мэтту – он несколько раз сбивался, пытаясь довести ударную партию до совершенства. Как я уже говорил, мы записывали по одной песне в день, – правда, иные дни были длиннее других.

Мы писали сложные замысловатые песни, и, думаю, разве что группы вроде Metallica создавали нечто подобное. Они серьезно сосредоточились на изменениях ритма в альбоме The Black Album, и не знаю, как весь процесс проходил у них, но мы сначала собирали по частям структуру песни, а потом просто играли ее вместе. Если мы совершали ошибку или вообще запарывали часть песни, мы начинали сначала, и довольно быстро она получалась хорошо. В тот момент у нас было не так много времени на то, чтобы уделить внимание каждому участнику группы, и никому не хотелось подолгу зацикливаться на каждой мелочи. Мы потратили несколько дней на подготовку, но, когда дело дошло до записи, мы сделали один прогон, а потом загорелся красный свет. Было очевидно, что некоторые гитарные наложения и вокал можно записать и позже, но в том, что касается ритм-гитары, баса и ударных, все нужно было делать вживую от начала до конца. Никто не хотел ставить себя в неловкое положение, заставляя нас снова и снова все переделывать и ждать, пока у него наконец не получится идеально. Тогда получается, когда у тебя хорошие музыканты, хорошая химия… правильные люди в хорошей, черт побери, группе.

Guns оккупировали всю студию «Рекорд Плант». Им определенно пришлось пойти нам навстречу, у нас было полно работы, и мы чувствовали себя по-настоящему счастливыми оттого, что мы снова Guns N’ Roses. Я играл на своих гитарах в одной студии, а Аксель в какой-то степени превратил еще одну студию в свою квартиру, потому что решил, что сделает больше, если там поселится. Он притащил туда тренажеры, кровать и диваны и превратил это место в роскошную гостиную, где могла комфортно расположиться вся его свита. Через «Рекорд Плант» тогда проходило очень много людей.

На мой взгляд, все это не способствовало ускорению нашей работы. Тем не менее во время записи альбомов Illusion у нас в студии была такая богемная атмосфера 1960-х годов. Большая компания из наших друзей-музыкантов и других знакомых ребят создавала очень интересный фон. Вечером я, например, записывал гитары в одной студии, Аксель записывал вокал в другой, а вокруг нас болтались разные интересные персонажи, так или иначе участвующие в процессе. К нам часто приходил Шеннон Хун из Blind Melon – он был старым другом Акселя из Индианы; он записывал бэк-вокал в композиции Don’t Cry, что делало ее еще более душевной.

Самым большим изменением в группе, помимо Мэтта, заменившего Стивена, стало использование клавишных инструментов и синтезаторов. Аксель ввел кричащую синтезаторную линию в Paradise City еще во время записи альбома Appetite. Наверное, с этого все и началось, и мне уже тогда это не нравилось. Как я уже говорил, Аксель настаивал на том, чтобы в музыке альбомов Illusion было много клавишных и синтезатора. Когда мы записали основные треки, а я гитары, Акселю пришло время записывать вокал, и он еще долго вписывал в песни партии синтезатора. Он напоминал ребенка в магазине сладостей, когда засел в студии в окружении кучи клавишных инструментов. Он сидел там часами до тех пор, пока не добивался идеального звучания каждой части песни. Напоминаю, он не сидел на наркотиках и не напивался, правда, немного упарывался травой – отчего, вероятно, еще более увлеченно занимался своей музыкой. Аксель сильно увлекся созданием величественной музыки, что, с одной стороны, не очень хорошо, а с другой – у него было такое потрясающее чувство целостности, что он мог заниматься этим столько, сколько потребуется, пока звуковая драма не станет идеальной. И то, что у него получалось в конце дня, было, черт побери, блестяще. Не знаю, совпадала ли эта музыка с моим собственным представлением о Guns, но звучала она потрясающе. Когда мы работали над Live and Let Die, то практически все играли на синтезаторах – духовые в этой композиции на самом деле не духовые. То, что делал Аксель, было по-настоящему сложно. Он часами играл все это, выводя каждый нюанс, и нужно отдать ему должное. Так же скрупулезно он работал над песней November Rain, где куча аранжировок со смычковыми инструментами – и все они выполнены на синтезаторе. Я слышал песни с настоящими оркестрами, которые звучат и то менее аутентично. Сторонних музыкантов мы приглашали всего на две композиции – вокалистов в жанре госпела для Knockin’ on Heaven’s Door и гармонику для Bad Obsession. Единственным несинтезированным элементом стал звук дефибриллятора в начале песни Coma. Это был настоящий дефибриллятор.

Когда я закончил записывать гитарные партии, я освободил «Студию Б», и в ней поселился Эксл, превратив весь «Рекорд Плант» в комплекс для тусовок своих друзей, где он еще несколько недель работал над вокалом и синтезаторами. Остальные были этим не слишком довольны, потому что каждый день работы в студии выходил нам в копеечку. Было бы прекрасно, если бы в течение всего дня там шла какая-то активная работа, но никто из нас не видел, чтобы там постоянно что-то делалось. В конце концов Аксель закончил свою работу, но, черт возьми, эти два альбома обошлись нам в целое состояние – и я говорю только об аренде студии, не считая всего остального.

Эксл тогда стал одержим каждой мелочью, связанной с Guns N’ Roses, начиная с того, сколько процентов авторских прав принадлежит каждому музыканту в каждой песне альбомов Illusion I и II. Времена, когда каждый получал ровно по 20 процентов, давно прошли, потому что теперь у нас была куча сторонних авторов, особенно у старых песен, которые были написаны еще до создания группы, и их права приходилось учитывать, как, например, в песне Back Off Bitch. Еще нужно было как-то учитывать работу Мэтта, потому что он не был полноправным участником: он не писал с нами эти песни, хотя ударную партию во всех них записывал он. В конце концов, из-за таких авторов, как Пол Хьюдж, Уэст Аркин и Дел Джеймс, Эксл настоял на том, чтобы мы как основатели группы получили какую-то замысловатую долю вроде 22,75 % или 32,2 %. Это число было математически рассчитано в соответствии с тем, кто что написал, и благодаря ему нам не из-за чего было спорить, зато оно очень усложнило корпоративную работу нашему лейблу.

Песни, над которыми велась работа в Чикаго, также представляли собой проблему, потому что в те месяцы мы работали разрозненно и по большей части без Акселя, так что доли, которые он рассчитал для песен вроде Garden of Eden, Don’t Damn Me и Get in The Ring, были совершенно произвольными; мы с Даффом писали инструментальные версии этих песен, когда Аксель даже не появлялся в студии. Были фортепианные песни со сложными гитарными партиями, которые я писал и аранжировал, но при этом не указан в числе авторов. Если точнее, это песни November Rain и Estranged. Меня это, мягко говоря, беспокоило, но я предпочел не обращать внимания.

Когда дело дошло до сведения альбома, нам нужно было принять важное решение. Томпсон и Барбьеро, которые работали над нашим альбомом Appetite, уже не хотели с нами сотрудничать. То ли их не устраивал темперамент той группы, какой мы стали, то ли нас не устраивал их темперамент – я точно не помню. Мы решили нанять Боба Клирмаунтина, чье портфолио говорило само за себя: он работал со всеми, начиная от Kinks и заканчивая Боуи, Спрингстином и Stones. У нас было много материала, к которому он уже мог приступить, а Аксель пока продолжал работать над тем, что еще не было закончено. Клирмаунтин пришел и долго рассказывал о технологии «Кью-Саунд 5.1», которая тогда еще находилась в стадии становления. Он был ей по-настоящему увлечен, и Аксель тоже пришел от нее в восторг. Все это было здорово, а мне совсем не нравилось. На мой взгляд, работа по этой технологии напоминала переливание из пустого в порожнее. Меня не волновали утверждения Боба о том, что это будущее музыки. Чтобы по-настоящему оценить такие записи, нужно пять динамиков, а тогда, в начале девяностых, у большинства людей было всего две колонки. А если слушать музыку, обработанную по технологии «Кью-Саунд», всего на двух колонках, она превращается в неразборчивую кашу. Это была одна из переоцененных технологий, которая оказалась очень недолговечной, такой переходной фазой: как и мини-диски, и лазерные диски, она представляла собой лишь слабый промежуточный вариант перед тем, что еще изобретут.

Тем не менее вместо того чтобы закатить скандал и развязать в группе войну, в результате чего мы бы до посинения спорили с Акселем о плюсах и минусах технологии «Кью-Саунд», я прикусил язык и стал молча надеяться, что все получится. Так и вышло. Клирмаунтин почти сразу самоустранился: как-то раз мы нашли его блокнот, где он записал барабанные сэмплы, которые планировал записать поверх ударной партии Мэтта. Я не барабанщик, поэтому не могу объяснить технических тонкостей, но он собирался кардинально изменить звучание партии Мэтта. Мы показали блокнот Мэтту, который понятия не имел о том, что происходит, и тот не обрадовался – зато это стало отличным поводом уволить Клирмаунтина.

В итоге мы наняли для сведения альбома Билла Прайса. Резюме Билла вызывало одно уважение: он сводил первый альбом Pretenders, Never Mind the Bollocks группы Sex Pistols, и этого, на мой взгляд, было уже достаточно для того, чтобы предложить ему сотрудничество. Билл работал в студии в Ларчмонте в Калифорнии, и я считал своей личной миссией присутствовать там каждый день, наблюдать за его работой, помогать ему, где только можно, и следить за тем, чтобы готовые сведенные записи каждый день сразу же отправлялись домой к Акселю в Малибу.

Это был долгий утомительный процесс: я приходил в начале дня и слушал, что получилось у Билла. Как только я был доволен записью, мы переписывали ее на пленку и отправляли Акселю. Пока курьер доставлял запись Акселю, мы слонялись по студии или начинали работать над следующей песней. Как только Аксель получал запись, он сразу же ее слушал, звонил нам и давал комментарии, которые обычно оказывались очень полезны. Затем мы вносили все необходимые коррективы, снова сводили песню и снова отправляли ее Акселю. И так по кругу, песню за песней. У нас целая вечность ушла на то, чтобы сделать все как следует, но оно того стоило.

Во время этого процесса вражда между нашим менеджером Аланом Нивеном и Акселем достигла апогея. Остальные какое-то время пытались все замять, но недопонимание между Акселем и Аланом только усиливалось с годами – с того самого момента, как мы узнали, что Алан – менеджер, продюсер и соавтор песен группы Great White. Еще стоит учитывать, что у Алана было свое собственное мнение по многим вопросам, а Аксель с ним не всегда соглашался. Поэтому временами Акселю казалось, что его заставляют делать то, чего он делать не хочет. Аксель считал, что у Алана чересчур огромное эго и что он из Малкольма Макларена превратился в Питера Гранта. И действительно, эго у Алана было настолько же раздутым, как у нас.

Однако я защищал Алана, пока один случай не настроил и меня против него. Однажды вечером, когда мы с Рене были у него дома с ним и его женой Камиллой, Алан сказал Рене что-то очень неуместное. Точно не помню, что именно, но это было настолько ужасно, что мы тут же ушли. Я этого не забыл, но повторять здесь не буду. Как бы сильно я ни любил Алана за то, что он для нас сделал, как нам помог, – меня не слишком возмущало намерение Акселя его уволить. Я знал, что это произойдет, но не думал, что это будет переломный момент. Сейчас я понимаю, что эти события стали поворотной точкой для группы, когда мы были на вершине успеха… и начали с нее падать.

Еще я увидел, как за дело берется Дуг. Он занимал важное место в жизни Акселя, и, как только Аксель высказал ему свои чувства к Алану, Дуг взял бразды правления, и не думаю, что это простое совпадение. Он с самого начала стратегически продвигался по карьерной лестнице, словно хищник, который готовится выйти из засады. Хотя в конце концов никто не несет большей ответственности за гибель Guns N’ Roses, чем сами Guns N’ Roses, Дуг Голдстейн послужил ее катализатором. Его метод «разделяй и властвуй» сыграл важную роль в нашем крахе.

Если пробежаться по истории гибели великих рок-групп, то можно обнаружить, что многие из них бросили своего первого менеджера в погоне за каким-то призрачным шансом, и, как только они так поступили, все пошло прахом. Меня немного бесит, что мы тоже последовали этой традиции.

Несмотря на нашу склонность к саморазрушению и барьеры в общении между участниками, у нас было желание играть и идти вперед любой ценой. И очень жаль, что группу смогли разрушить до основания какие-то внешние факторы.

Это была мечта, ставшая явью… но, когда мы готовились к своему монструозному турне, последним, о чем мы думали, была осторожность в желаниях.

Думаю, уже через пару дней Дуг Голдстейн официально стал новым менеджером Guns N’ Roses. Мы еще не закончили сведение пластинки, но Дуг с самого начала хотел сделать себе имя в индустрии и зарабатывать деньги, а мы были для этого идеальным средством. Нам сразу же организовали серию концертов, а в выходные мы отправлялись в студию работать над альбомами. На какое-то время наш плотный гастрольный график задержал выход альбомов на неопределенный срок.

Правда, мы, конечно же, повеселились. Дуг вытащил нас из студии, и мы отправились в Бразилию на фестиваль «Рок-ин-Рио» 1991 года – это было первое выступление Мэтта и Диззи в составе Guns. Было просто невероятно: мы играли два вечера подряд на стадионе «Маракана» перед 180 тысячами зрителей. Фестиваль уже длился несколько недель, и там играли все, от Megadeath до Faith No More, INXS, Run-D.M.C. и Принса. Это было нечто совершенно новое. Не думаю, что еще когда-либо в жизни видел более безумную толпу фанатов Guns N’ Roses, и это о чем-то говорит. Когда мы вступили с бриджем Paradise City, люди буквально стали нырять вниз с верхнего яруса стадиона – выглядело это смертельно опасно. Нет слов, чтобы передать силу их одержимости: у нашего отеля так плотно толпились люди, что мы не могли оттуда выйти. Мы даже не могли спуститься к бассейну, потому что, когда мы так делали, люди каким-то образом перепрыгивали через пятиметровую стену, подбегали и нападали на нас. Они вроде не хотели сделать нам больно, но явно хотели оттяпать кусочек себе на память. Это было так странно. Мы не могли даже выйти из номеров, а наши жены, девушки и любые женщины, замеченные в нашем окружении, подвергались насмешкам, и в основном поклонницы желали им смерти.

Мы отыграли еще несколько концертов. У нас состоялось три концерта в Лос-Анджелесе, Сан-Франциско и Нью-Йорке, и на разогреве играли разные группы вроде Blind Melon, Faith No More и Raging Slab. На нью-йоркском концерте мы отсняли кадры, которые лягут в основу клипа к саундтреку «Терминатора 2». В этом видео еще есть кадры с Арнольдом Шварценеггером, самим Терминатором, в клубе «Рейнбоу». Затем мы отправились в турне со Skid Row по США и два вечера выступали на форуме «Инглвуд» в Лос-Анджелесе, и я говорю вам, что быть настолько популярной группой чертовски убийственно. Турне со Skid Row было что надо: полный беспредел.

Задолго до того, как мы закончили сведение и мастеринг альбомов, Аксель решил найти лучшую иллюстрацию для обложки. Так как именно он принес замечательную картину Роберта Уильямса для альбома Appetite, мы доверили ему найти иллюстрацию и для этих двух альбомов. И у него снова получилось блестяще: для непонятной мешанины из разных песен, которая у нас получилась, он подобрал картину Марка Костаби. На ней фигура какого-то голландца в позе мыслителя, а вдохновением послужила картина эпохи Возрождения. Аксель очень хотел, чтобы это изображение стало обложкой обоих альбомов. В конце концов мы сделали одну красной, а вторую синей, и остальные сказали что-то вроде: «Да, норм». Выбранная обложка сделала концепцию двух альбомов более приемлемой.

Это было одно из тех «важных» решений, которые мы как группа слишком быстро сваливали на вокалиста. Но я нисколько не жалею об этом: если именно там Аксель собирался бросить перчатку, то все нормально. Меня гораздо больше беспокоило, что альбомы Illusion будут выпускать отдельно, чтобы нашим поклонникам не пришлось тратить тридцать или сорок долларов на новую музыку: они могли выбрать первый или второй альбом. А мы, конечно, надеялись, что они захотят купить оба. В конце концов, продажи первой части Use Your Illusion превысили продажи второй.

Когда альбомы поступили в продажу, фанаты выстроились в очередь у музыкальных магазинов по всей стране. Я могу поручиться за тот факт, что в тот вечер на Сансете у «Тауэр Рекордс» была очередь, потому что я проезжал мимо него по дороге в аэропорт с Рене. Я велел водителю лимузина подъехать к магазину, мы проскользнули через заднюю дверь и оказались в том же маленьком офисе над торговым залом, где меня задержали за кражу в магазине, когда я учился в средней школе. Я смотрел на ребят в очереди за пластинками через то же самое одностороннее стекло, через которое какой-то менеджер наблюдал за мной в тот день, когда меня поймали на краже. Это было просто нереально.

Пластинки заняли первое и второе места в ту же неделю, когда вышли, и это стало рекордом. А потом остались там надолго. Повсюду звучали фанфары, и нам нужно было подготовиться к турне. Ему предстояло стать масштабнее, чем все, что мы делали до этого.

Новая музыка была намного сложнее, так что ее представление на сцене требовало дополнительных музыкантов. Меня избрали неофициальным музыкальным директором, отвечающим за поиск бэк-вокалистов и духовых инструментов. Мне было трудно смириться с мыслью о том, что с нами будут стоять трое парней, дующих в трубы, поэтому вместо них я нанял горячих девушек. Конечно, нам нужны были и красивые бэк-вокалистки. Всем этим я занимался как бы в шутку. Еще мы пригласили Тедди Зигзага, крутого блюзового музыканта, с которым я играл бесконечное количество раз, чтобы он исполнил дополнительную фортепианную партию и сыграл на гармонике. На самом деле я полагался на Теда в выборе девушек на роль сессионных музыкантов, и он блестяще справился.

Когда мы готовились к отъезду, я еще занялся дизайном сцены. Я помогал специалистам создавать удобную и красивую сцену, на которой нам предстояло играть в ближайшие два с половиной года. Там были пандусы, маленькие постаменты над усилителями для девочек, зона для клавишных и рояля, который выезжал из-под пола и за который садился Аксель. Еще у нас была классная решетка на полу, благодаря которой свет падал на нас еще и снизу.

Мы все приложили руку к созданию этой чертовски огромной сцены, которая у нас в итоге получилась. На полу расположился большой логотип Guns N’ Roses, что тоже было круто. Нам казалось чертовски невероятным, что у нас есть деньги и огромный общественный спрос и мы можем соорудить собственные декорации для выступлений. Это была мечта, ставшая явью… но когда мы готовились к своему монструозному турне, последним, о чем мы думали, была осторожность в желаниях.

Слэш вспоминает трюки на BMX и демонстрирует их на гастролях в поддержку альбомов Illusion

Я пережил много экстремальных взлетов и падений, и я прошел их все до конца. Но когда они так быстро сменяют друг друга, что практически переплетаются, это охлаждает пыл. Это нечто совершенно иное; внезапно когда-то знакомое кажется странным, и ничто уже не выглядит постоянным. В детстве я с недоверием смотрел на многие сцены, которые казались мне больше, чем сама жизнь. Теперь я сам играл на сцене еще большего размера, а на полу у меня под ногами красовался громадный логотип моей группы. По всему миру мы выступали на огромных стадионах, полных фанатов, которые нас ждали. В один и тот же день мы выпустили два альбома под номерами один и два. Лучше и быть не могло. А за кулисами, вдали от всего этого, мы распадались на части, как атом в атомной бомбе.

Сейчас, оглядываясь назад, я вижу начало всего этого, но в то время мне не удавалось взглянуть на ситуацию со стороны. Так всегда и было, а за время, которое прошло после выхода альбома Appetite, состояние группы лишь обнажилось в полную силу: Аксель превратился в Доктора Джекила и Мистера Хайда. Одно дело, когда во время записи альбомов Illusion он заперся в студии и вел себя чрезмерно избалованно, – никому из нас это не нравилось, но мы были готовы потерпеть. И, конечно, мы не думали, что станет только хуже. Как раз во время записи этих альбомов мы начали слишком многое ему позволять вопреки здравому смыслу. Это было утомительно, но все равно весело, и мы обманывали себя надеждой, что все снова будет хорошо, как только выйдет двойной альбом. Мне было по-настоящему тяжело, потому что в периоды, когда мы все работали ради общей цели, мне казалось, что мы с Акселем достаточно близки, а потом мы как-то быстро оказались по разные стороны баррикад. Так между нами начались странные отношения, полные любви и ненависти.

У нас и с самого начала отношения складывались довольно непросто, и это продолжалось до тех пор, пока мы не перестали разговаривать. Причиной тому оказалось то, что у нас очень, очень разные взгляды на вещи и на то, как поступать в жизни. Я не держу на него зла; я знаю, что его версия событий так же правдива, как и моя… просто она другая. У меня ушло много времени на то, чтобы понять Акселя – если мне это вообще удалось, – не говоря уже о том, чтобы предсказывать его реакции. Мне хотелось знать, отчего он счастлив, а что его бесит, что дарит ему вдохновение. Все это знать необходимо, когда работаешь в непосредственной близости с человеком настолько творческим.

В начале нашего знакомства его поведение иногда заставало меня врасплох. Мы были связаны друг с другом, потому что оба были бунтарями и анархистами, но я никогда не мог понять, почему он принимает идею бунтарства настолько близко к сердцу, что это делает его жизнь трудной без всякой реальной причины. Я еще могу понять, когда человек защищает идею, в которую верит, и это часто порождает конфликт. Но Аксель воспринимал это как самосаботаж, чего я понять уже не мог. Я много времени потратил на то, чтобы попытаться в этом разобраться хоть насколько-нибудь рационально, пока не осознал, что в этом поведении нет ни рифм, ни логических причин.

Меня тянуло к Акселю, как и всех остальных, потому что он потрясающий вокалист и артист и у него очень мощная харизма. Еще я восхищался тем, что у него всегда была точка зрения, которую он сильно прочувствовал и которую всегда выражал очень искренне. Он блестящий поэт и такой по-настоящему страдающий художник, и этим он меня покорил, потому что по своему складу характера я всегда на стороне изгоев, – а это важная составляющая его гениальности.

Я научился принимать в нем и плохое, и хорошее в том, что касается нашей дружбы, потому что жизнь Акселя всегда была полна эмоциональных событий. У нас бывали очень глубокие, личные беседы, особенно в тот период, когда группа только начинала свою деятельность и мы жили под одной крышей. Были моменты, когда он мне ужасно нравился, был спокоен и мы с ним вели задушевные разговоры. Было здорово познакомиться с кем-то вроде него, потому что я могу годами ничего не говорить о своих чувствах, а Аксель совсем не такой; ему всегда нужно было с кем-то ими делиться. Мы могли спокойно поговорить один на один о том, что его беспокоит и что у него на уме, когда статика между нами успокаивалась. Мы говорили о личных вещах из его прошлого, обо всем, что с ним связано, что его интересует, о его личных целях и целях для группы, о том, как он хочет распорядиться своей жизнью. Я заглянул в душу человеку, которым уже восхищался, и в те времена он мне очень нравился, потому что он был человечным и уязвимым, и я чувствовал, что мы связаны.

Обратная сторона Акселя, Мистер Хайд его Доктора Джекила, заключалась в том, что как только ты чувствовал с ним сильную связь, он вытворял что-то, что переворачивало все твое представление о нем. Одной из самых замечательных вещей в нашей группе было то, что мы всегда прикрывали друг друга, независимо от ситуации, но в конечном счете нам стало трудно поступать так с Акселем. Он никогда ничего не делал лично мне, зато вытворял что-нибудь, что ставило под угрозу всю группу и ее положение в среде наших коллег и наших поклонников. Этого я никогда не мог понять. Но это никогда и не имело большого значения, потому что Аксель всегда был рядом и мог объяснить каждый свой поступок, и ему всегда было что сказать о том, почему он сделал то, что сделал.

Однако чем дольше продолжалось подобное поведение, тем большее недоверие я к нему питал, потому что тот парень, с которым я вел душевные разговоры, оказывался не тем, кто принимал всякие необдуманные решения. С этим противоречием мне стало все труднее мириться.

В некоторых случаях реакции Акселя на определенные вещи наносили вред только группе – сначала они не были такими уж важными; обычно они стоили того, чтобы пойти на компромисс для нашего дальнейшего коллективного развития. Иззи всегда очень спокойно относился к Акселю, а я тогда часто зависал с Иззи. У Даффа тоже был к нему свой, довольно мягкий, подход.

Стивен, наоборот, имел обыкновение сердиться, потому что считал, что поведение Акселя лишено всякого гребаного смысла. Как я уже говорил, Стивен не понимал его и не мог понять, поэтому реагировал непосредственно на Акселя. А я со своей стороны потратил много часов на то, чтобы понять Акселя и то, откуда в нем что берется, потому что ради успеха группы нам нужно было объединиться против всего мира. Нам нужно было стойко держать оборону. Всякий раз, когда Аксель делал что-то, что унижало остальных, это увеличивало дистанцию между нами там, где ее вообще не должно было быть. На мой взгляд, это ослабило наш фундамент.

Это противостояние длилось вечно, и мы колебались между единством и компромиссом. Во время создания первого альбома инциденты с Акселем были не так уж масштабны. Но чем популярнее становилась группа, тем больше росли его запросы. И со временем у нас выработалась привычка ублажать его. Если в краткосрочной перспективе это было что-то не очень важное, мы давали ему все, чего он хочет, мы говорили ему то, что он хотел слышать. Но так мы развили у него привычку получать все, чего он хотел.

Одной из самых сложных его черт было то, что когда все вокруг были с ним не согласны, его возмездие оказывалось непредсказуемым: он мог что-нибудь швырнуть, что-нибудь сломать, выйти и не вернуться или решить, что он навсегда уходит из группы. В пылу таких конфликтов Акселя нельзя было переубедить. Он вел себя как ребенок в истерике. Это заставило меня задуматься о динамике его воспитания. Я не собираюсь вдаваться в подробности, но из того, что Аксель сам рассказал мне об этом, я понял, что детство у него было очень тяжелым.

Когда мы только начинали, его поведение было терпимым, потому что мы все двигались в одном направлении и могли оправдать компромиссы, на которые нам приходилось идти. Когда два года спустя мы вернулись с заключительного этапа гастролей с альбомом Appetite, потом долго пытались собраться и в конечном итоге снова стали вместе работать в Чикаго, я стал замечать, что менее разумная сторона его личности проявляется все ярче и ярче – вот почему я тогда уехал домой. Аксель так и не смог понять моего поступка, потому что ему казалось, что мы продуктивно работаем, а правда в том, что его негативная энергия делала работу невыносимой. Я знаю, что я не единственный, кто так думает; почти каждый, кто когда-либо сотрудничал с нами, сказал бы нечто подобное. Причина, по которой люди, работавшие с нами, оставались, проста: у нас были прекрасные, бесконечно удивительные моменты, которые перевешивали по значимости все темные и трудные ситуации. Аксель временами был настолько эгоцентричен, что это действовало на всех. Я могу только предполагать, что мы все его хоть как-то уравновешивали. Но что я могу об этом знать? Ну, одно я знаю точно: у Акселя определенно есть своя версия событий, которая так же верна, как и моя.

Когда группа собралась в студии записывать альбомы Illusion, все, что происходило за кулисами, стало ухудшаться очень быстро: у нас было много ненужных трат, и никто не готов был решать эту проблему, потому что никто не хотел туда идти, – настолько шатким был мир. Правда в том, что никто из группы даже не окончил среднюю школу, не говоря уже о том, чтобы получить образование по психологии; никто из нас не знал, как достучаться до Акселя. Иногда это было легко, если просто спокойно тусоваться с ним на его территории, у него под присмотром. В таких идеальных условиях даже можно было решить с ним какие-то вопросы. На самом деле это был даже единственный способ что-то с ним обсудить. Любой другой подход оказывался неконструктивным; обычно из-за этого ущерб только удваивался, а сам он становился еще мрачнее, чем раньше.

Мне было невыносимо горько от того, что мне вообще приходится иметь дело с такой ситуацией. У меня пропало всякое желание даже пытаться урезонить Акселя. Я понял, что слишком много трачу сил, чтобы решить какую-то простую проблему: мне приходилось подолгу разговаривать с ним о том, о чем я говорить не хотел, только чтобы потом решить с ним какой-нибудь небольшой вопрос, касающийся группы. На мои плечи легла ответственность за повседневные решения, которые требовали участия Акселя, и через некоторое время мне осточертело этим заниматься – мне хотелось переложить эту ответственность на кого-нибудь другого. Я лишь хотел заниматься музыкой.

Эту роль взял на себя Дуг Голдстейн, когда провел с нами достаточно времени в дороге. Он внимательно наблюдал за тем, как мы все взаимодействуем, и играл роль парня, который «решит все с Акселем». Дуг играл во множество игр, чтобы добиться своего: он вел с Акселем необходимые беседы… но не так, как бы это сделал любой из нас. Насколько я понимаю, Дуг был настроен на продуктивную работу вовсе не ради нас. В первую очередь он хотел заработать денег и подняться по карьерной лестнице в музыкальной индустрии за счет репутации менеджера Guns N’ Roses. Он говорил Акселю все, что нужно, и делал все возможное для того, чтобы Guns продолжали работать вместе не потому, что мы его как-то волновали, а потому, что клиент вроде нас был необходим ему в резюме, – но, конечно же, это всего лишь мое мнение.

Должен сказать, я довольно быстро понял истинные мотивы Дуга. Когда он заменил Алана Нивена в мае 1991 года, как раз тогда мы снова начали гастролировать, я уже знал, что он помогает нам разруливать всякие ситуации не в интересах группы. Тем не менее я полагался на него в вопросе взаимодействия с Акселем. Он, может, и помогал нам преодолевать все препятствия на нашем пути в том, что касалось запросов Акселя, но ситуация была проигрышная для всех, потому что Дуг, очевидно, говорил Акселю то, что тот хотел услышать, не ради нашего блага. Акселя нужно было уговаривать, если уж на то пошло, а не успокаивать. Потому что это продолжалось слишком долго. Однако Дуг вообще не собирался этого делать. Он говорил ему то, что помогало лишь в краткосрочной перспективе. По крайней мере, так думал я.

За два года Guns превратились в клубок из недомолвок и недопонимания, и деньги стали утекать как вода. А Дуг каждый день убаюкивал нас сказками о том, что он это прекратит, но ничего не менялось. Нам хотелось лишь постоянно двигаться вперед всем вместе, хорошо проводить время и ударно работать. Я никогда не понимал, что в этом вообще сложного.

Серьезный сдвиг в настроении группы произошел при первом упоминании о контрактах и авторском праве на название группы, а было это как раз тогда, когда выгнали Стивена. Аксель настаивал на том, что нам необходимо узаконить права на название группы, а подобное отношение к нам как к товару, а не к личностям, казалось нам навязанным и стало порождать постоянные конфликты. Это юридическое соглашение повредило нашему чувству взаимного уважения, потому что мы все, кроме Акселя, почувствовали, что нас принимают как должное. Мы многое готовы были терпеть, потому что были неконфликтными людьми, но невысказанное напряжение росло, а этот контракт довел его до предела. Даже тогда мы это не обсуждали, потому что привыкли все заминать, но я знаю, что Иззи было неприятно. Я знаю, что было неприятно и Даффу, и мне – мы постоянно бросали взгляды друг на друга, когда всплывал этот вопрос.

Разрыв между Акселем и мной, а также между Акселем и остальными еще больше увеличился во время сведения альбомов Illusion. Как я уже говорил, Аксель сидел дома, а я в студии, и запись каждой готовой песни мы отправляли ему на оценку, а потом ждали обратной связи. Если подумать, мы были коллективом на пике своего творчества, а в этом процессе не ощущалось ни малейшей общности – это были односторонние отношения, и все же для меня вполне терпимо. Думаю, подсознательно я стал видеть в группе такую картину: один парень высоко восседает на троне, а остальные топчутся где-то внизу и не могут даже к нему приблизиться.

Первая щекотливая ситуация возникла между нами с Акселем после того, как я попал на обложку «Роллинг Стоун», когда вышли альбомы Illusion. В интервью со мной у автора статьи сложилось впечатление, что наша группа оказалась на вершине так быстро, что мы даже спустя много лет по-прежнему пытались догнать тот образ, который сами создали.

Аксель прочитал это интервью и, насколько я понял, отнесся к нему спокойно или, по крайней мере, поначалу не увидел в нем ничего плохого. Но, видимо, при дальнейшем рассмотрении он счел мои слова оскорбительными. По крайней мере, мне так кажется… уж не знаю, что произошло на самом деле.

В следующий раз я увиделся с Акселем на арене Лонг-Бич, где целиком собрали нашу большую сцену для турне с альбомом Illusion, и он вообще со мной не разговаривал. Сочтя, что я могу принять его поведение за игру воображения, он специально позаботился о том, чтобы я узнал, как он злится. Незадолго до этого я подарил ему на день рождения классную смирительную рубашку, а в тот день он принес ее с собой лишь затем, чтобы оставить ее на моем усилителе и демонстративно уйти.

Мы вообще не разговаривали друг с другом еще несколько дней, пока репетировали. Работа в Guns N’ Roses превратилась в хождение по горящим углям. Атмосфера была ужасная. Я лишь старался хорошо делать свое дело изо дня в день. Правда, если подумать, я очень нервничал, потому что я гораздо чувствительнее, чем кажусь. Меня сильно волновало, что же такого я сделал, чтобы так разозлить Акселя, потому что я и понятия об этом не имел. Он ничего не говорил, и остальные тоже были не в курсе. В конце концов, ситуация прояснилась, насколько это вообще возможно. И для ее решения потребовался очередной долгий разговор.

В таком состоянии и находилась наша группа, когда мы отправились в самое длинное турне со своим сильнейшим альбомом на текущий момент.

Гастроли были чертовски захватывающие – и только они помогали нам держаться вместе и преодолевать препятствия, которых становилось все больше. После того как мы собрали воедино все свое сценическое шоу, бэк-вокал, духовые и прочее и целую неделю все это репетировали, не меняя ни одного элемента, мы вдруг оказались в Южной Америке перед стадионом на 180 тысяч зрителей на фестивале «Рок-ин-Рио» 20 января 1991 года. У нас тогда еще даже не вышел новый альбом, и популярность нам создавали исключительно Appetite и Lies, с выхода которых уже прошло четыре и два года соответственно.

Прилетели мы туда на частном «Боинге 727», который арендовали у отеля «Эм-Джи-Эм Гранд» в Вегасе, – теперь нам предстояло летать на нем все турне. Он был довольно хорошо оборудован: там были такие маленькие отдельные гостиные и спальни, и спать в них было здорово. Частный самолет – лучший способ перемещаться из одной страны в другую, потому что можно взлетать и приземляться по своему собственному расписанию и не проходить стандартные таможенные процедуры. Всю бумажную работу выполняли прямо в самолете, и я не припомню, чтобы таможенники хоть раз поднимались к нам на борт и обыскивали нас за все два года аренды самолета. Как бы я ни радовался такой роскоши, как и остальные ребята в группе, но не думаю, что мы были достаточно надежны, чтобы обеспечить гарантию этой штуки, – уверен, Аксель убедил Дуга в необходимости такого самолета любой ценой, и только поэтому сделка состоялась.

Дафф и Слэш наслаждаются полетом на самолете «Эм-Джи-Эм Гранд»

Это было прекрасное время: у нас с Даффом теперь был новый друг-тусовщик Мэтт, и не важно, сколько ночей мы не спали, главное, что мы всегда исправно выступали. Мы ощущали себя королями мира, отлично проводили время и хорошо делали свое дело. Иззи, к сожалению, от нас отстранился. Он изо всех сил старался держаться подальше от тусовки, так что эти гастроли с самого начала не приносили ему много веселья. А Аксель… ну, даже не знаю, о чем он там думал. Не буду делать вид, что понимаю, что было у него на уме тогда и вообще когда бы то ни было. Знаю только, что мы собирались вместе и наслаждались тем, чего бы у нас не было друг без друга: взаимным кайфом от выступлений на сцене каждый вечер.

Тем не менее мы стали выходить на сцену все позже и позже. Это было очень в духе Акселя, и так было не один или два раза, а каждый вечер. На личностном уровне меня это задевало больше всего, как его самое серьезное предательство. Я не хочу сказать, что группа должна лебезить перед зрителями или оказываться в их власти. Я считаю, что играть для людей, которые купили билеты, чтобы на нас посмотреть, – наша работа, вот и все. Для меня это стало главной проблемой. Когда меня спрашивают, почему я ушел из Guns N’ Roses, я могу назвать три причины: во-первых, из-за того, что в этом турне мы почти никогда не выходили на сцену вовремя; во-вторых, из-за отмены концертов без уважительной причины; и в-третьих, из-за несчастного контракта, по которому Аксель получал права на название группы, если она распадется. Этот контракт был как пощечина нам всем. Скоро мы доберемся и до этой темы, а тогда я думал: «Забери сраное название и засунь его себе в задницу».

Все эти обстоятельства указывали на то, что группа и все с ней связанное находились под полным контролем Акселя. Началось с прав на название, а продолжилось тем, что он решил составить контракт с каждым участником группы, который можно было расторгнуть за «плохое поведение», – и это уже совсем нездорово. Настолько же нездоровым было безобразное отношение к тысячам людей, которые приходили на наши концерты, а также к нашей команде, которой приходилось работать сверхурочно каждый чертов вечер, потому что мы выходили на сцену все позже и позже. Мне казалось унизительным работать в таких условиях, потому что, какой бы скандальной рок-группой нас ни считали, мы славились и тем, что выкладываемся на все сто. Сложилась ужасная ситуация и для группы, и для команды: мы уже не могли работать в полную силу, потому что нас постоянно ограничивали условия, созданные не нами.

Вероятно, нет лучшего способа вызвать негодование или ненависть к гастролирующей группе или любому другому коллективу, чем поощрять неуважение. Я не из тех, кого легко разозлить – меня нужно по-настоящему достать, – так что в том турне я сохранял гибкость сколько мог, но даже меня это начало утомлять. У нашей группы было столько замечательных возможностей, которыми Аксель разбрасывался направо и налево, отказываясь ими пользоваться, – обычно такие решения принимались им и Дугом, а нам вообще сообщали об этом постфактум. В то же время группа была потрясающая, и любой, кто приходил на один из волшебных концертов Guns в те два с половиной года, пока мы гастролировали, оставался поражен до глубины души. Мы были нереальной группой с нереальным вокалистом – Аксель потрясающий. Несмотря на напряжение, повисшее за кулисами, на сцене между нами по-прежнему была химия, причем просто огненная: каждый вечер мы вытворяли что-то невероятное. Бывали концерты, когда в какие-то моменты у меня мурашки бегали по коже.

В целом мы прошли очень тяжелый путь наверх и не менее тяжелый – вниз. Это лишь моя часть истории; есть, конечно, и версия Эксла. Уверен, он сказал бы, что мы слишком много пили и злоупотребляли наркотиками. Конечно, это правда. Когда я говорю, что это так, я говорю только за себя, но, если подумать, ни единого раза за всю историю у нас не отменялся и не задерживался концерт из-за кого-либо из группы, кроме Акселя. Независимо от привычек мы – музыканты, всегда готовые работать. Было несколько раз, когда мы едва не опоздали на сцену, но все же не опоздали, а еще было несколько концертов, когда мы играли довольно небрежно, но мы ведь рок-группа, в конце концов. На протяжении всего турне из лагеря Акселя звучали жалобы на тему того, как мы себя ведем («мы» – это Дафф, Мэтт и я), а еще на нас жаловался Иззи. Пусть говорят что угодно о том, как мы жили, – наши привычки никак не мешали работе слаженной машины, когда дело касалось музыки. Конечно, это моя точка зрения; я совершенно уверен, что у Акселя и остальных парней свое мнение, которое может разительно отличаться от моего.

Я даже притворяться не буду, что помню каждый момент из всех двух с половиной лет гастролей в поддержку альбомов Use Your Illusion I и II. Даже если бы я постарался, не думаю, что описание всех концертов, событий, воспоминаний, всех важных вех на нашем пути хоть как-то приблизило бы нас к справедливому мнению о ситуации, а перечисление всего этого превратило бы книгу в скучнейшую в мире. Я хочу сделать акцент на наших выступлениях, курьезных случаях, конфликтах и высочайших вершинах, куда нам удалось подняться за пробег длиной в два с половиной года, в котором было столько волнения и столько хорошего и плохого, что меня пугает одна мысль о том, чтобы рассказывать обо всем подряд.

Начало турне было напряженным и захватывающим; мы попали в центр внимания, и тысячи людей приходили на нас посмотреть. Я никогда не испытывал этого чувства так явно. На фестивалях мы и раньше выступали перед огромной толпой, и это не то. Обычно мы были второй или третьей группой перед хедлайнером, так что энергия тогда была высока, совсем другое – выйти и играть от часа сорока пяти минут до трех часов для восьмидесяти тысяч человек, которые пришли именно ради тебя.

Обычно после концертов я прогуливался по площадке, чтобы прочувствовать размер пустого стадиона и масштабы нашей сцены и шоу, и я никогда не переставал удивляться. У меня было полно времени, чтобы заниматься этим каждый вечер, потому что собирались домой мы так же долго, как выходили на сцену, – но это уже другая история. Скажем так, мы не могли просто взять и уехать, пока не придет «подходящее время».

В любом случае с детства я насмотрелся на грандиозные концерты, которые редко производили на меня впечатление, а от нашей сцены у меня искрило в глазах: быть частью такой реальности – это мечта, ставшая явью. Мы в долгу перед нашей классной командой и всеми замечательными ребятами, которые каждый божий день собирали и разбирали эту штуку. Я сидел и смотрел, как они разбирают сцену: ребята из профсоюза загружали все эти огромные детали в целую флотилию маленьких грузовых машин – выглядело просто потрясно. В тот момент мы настолько разогнались и взлетели так высоко, что весь негатив компенсировался тем, как мы кайфуем изо дня в день. К сожалению, постоянный сильный кайф только закрепил шаблон: раз качели между бешенством и блаженством, на которых мы так долго раскачиваемся, в итоге привели нас туда, где мы сейчас… то зачем что-то менять? Если подумать, мы держались довольно стойко. Правда, в конце концов неизбежно взорвались.

После выступлений в Рио мы начали с трех разминочных клубных концертов – с Blind Melon в Лос-Анджелесе, Faith No More в Сан-Франциско и Raging Slab в Нью-Йорке. Raging Slab были просто удивительные: они приехали на автобусе «Фольксваген», который пригнали откуда-то с севера со всем своим оборудованием, а мы катались на лимузинах. Думаю, здорово, что с нами играли такие группы: одним из плюсов такого уровня является то, что можно на самом деле делать все, что только захочется, черт побери.

Оттуда мы отправились на главные мероприятия – гастрольные стадионы, где устраивали шоу на большой сцене. Все турне проходило на стадионах. У нас были Диззи Рид, Тедди Зигзаг, духовая секция и бэк-вокалистки. Набор песен был сумасшедший по сравнению с тем, к чему мы привыкли. Во-первых, у нас вообще не было фиксированного списка, и мы ни разу не повторялись. У нас была обязательная программа, вроде November Rain, You Could Be Mine, Paradise City и Welcome to the Jungle, а остальное мы каждый раз собирали заново.

Бэк-вокалисткам и духовой секции приходилось постоянно находиться на сцене, и это создавало проблемы, о которых мы не подумали, – а если им захочется пописать, например? Я сделал Тедди Зигзага бригадиром этой маленькой команды – ведь это он их нанимал, – и было забавно наблюдать, как он ими руководит. Девушки спорили о своих костюмах, обсуждали, кто что наденет. У нас еще никогда не царило такое безумие на гастролях. Когда у девочек начинались месячные, которые каким-то образом синхронизировались, я понял, что лучше вообще не попадаться им на глаза.

Аксель всю дорогу держался сам по себе. Спустя какое-то время мы стали видеться с ним только на сцене и в самолете. Иззи вел себя примерно так же. Между концертами мы с Даффом и Мэттом тусовались с девчонками: Лизой Максвелл, главной в ансамбле духовых, которая играла на тенор-саксофоне; Энн, которая играла на трубе; и бисексуальной девушкой из Нью-Йорка, чьего имени я не помню, но она играла на баритон-саксе. А еще были две бэк-вокалистки, такие милые пикантные девчонки, которых часто можно было застать за спором о париках. Одна из них – Роберта, очень красивая худая чернокожая девушка, а вторая – Трейси, миленькая миниатюрная мулатка, и обе они были классные.

Концерт, задавший темп новой линии, которая впоследствии разрушит все турне, проходил в Юниондейле в штате Нью-Йорке на площадке колизея «Нассау», где мы вышли на сцену с опозданием. Правда, в тот вечер Аксель извинился перед поклонниками за опоздание, чего больше ни разу не удосуживался делать, хотя опоздания вошли у нас в привычку.

Первая серьезная ситуация произошла, конечно, в Сент-Луисе, и она хорошо задокументирована в прессе. Аксель был недоволен, что у парня в первых рядах видеокамера. Он сказал об этом охранникам стадиона, а они ничего не предприняли. Их безразличие и откровенное пренебрежение самого парня с камерой вывели Акселя из себя, поэтому он спрыгнул со сцены, чтобы забрать камеру самостоятельно. Когда он спрыгнул вниз, было здорово, мы играли такой напряженный рифф, с которого начинается Rocket Queen, и, на мой взгляд, момент был просто потрясающий. Когда Аксель вернулся на сцену, ситуация, казалось, разрешилась… а потом он схватил микрофон, сказал что-то в духе: «Из-за дерьмовых охранников мы уходим», – бросил микрофон на пол и ушел со сцены.

Мы продолжили играть. Мы успели научиться прекрасно импровизировать благодаря выходкам Акселя, во время которых приходилось заполнять пустоту музыкой: исполняли соло на ударных, гитарные соло, просто что-то наигрывали – у нас было полно сюрпризов в запасе. Мы продолжали играть, а я отошел к краю сцены.

– Где он? – спросил я Дуга.

Он посмотрел на меня с болью в глазах.

– Он не вернется.

– Что значит, он не вернется? – крикнул я, не прекращая играть рифф.

– Он ни за что не вернется, – сказал Дуг. – Я ничего не могу сделать.

Мы уже отыграли примерно полтора часа, что составляло минимум, положенный по контракту, а планировали играть два часа, и зрители едва ли остались довольны. Они знали, что у нас еще много песен. В тот момент я бы сделал все, что угодно, чтобы вернуть Акселя на сцену.

– Спроси его еще раз! – крикнул я. – Узнай, правда ли он не придет.

По выражению лица Дуга можно было догадаться, что это бесполезно.

Как только мы поняли, что решение окончательно, у нас не осталось выбора: мы сложили инструменты, и прозвучало это так, словно кто-то вытащил разъем из стереосистемы – песня закончилась посередине. Весь стадион ждал, что что-то произойдет, а мы просто взяли и ушли, не сказав ни слова. И это очень разозлило зрителей. Мы и понятия не имели, насколько сильно они взбесились.

Мы собрались в гримерной, где Акселя не было, и настроение у нас было, мягко говоря, мрачное. И тогда мы услышали шум. Это был страшный грохот: даже через дверь было слышно, что зрители рушат стадион. Аксель вдруг вошел в гримерную и сказал:

– Идем обратно на сцену.

Мы пошли по коридору к сцене, и это напоминало клип The Beatles Yellow Submarine, где они идут по коридору, и все нормально, но каждый раз, когда они открывают какую-нибудь дверь, на них то летит поезд, то визжит кошка. Мы открывали одну дверь, и там громко кричали люди, открывали другую и видели людей на носилках, полицейских в крови, каталки и жуткое столпотворение. Мы тогда как раз снимали документальный фильм, так что многое запечатлено на пленку.

Жители Сент-Луиса не готовы были просто проглотить наш уход со сцены: они разнесли все здание, они творили такое, чего я даже не мог себе представить. Это было по-настоящему страшно, если что, – так мы научились не злить зрителей до такой степени. Акселю стоило бы, по крайней мере, с этого момента больше никогда не доводить публику до такого уровня возбуждения.

Мы оказались в ловушке за кулисами и не знали, что делать. Вдруг появился Дуг и сказал, что ему нужно немедленно нас увезти и что на погрузочной площадке нас ждет полицейский эскорт. Мы нырнули в заднюю часть салона двух фургонов, чтобы нас никто не увидел, и поехали прямиком в Чикаго. Мы бы никак не смогли выступать там, потому что в Сент-Луисе все наше оборудование разорвали в щепки. Этот инцидент обошелся нам очень дорого, мягко говоря, – одному только стадиону нанесли ущерб в 200 тысяч долларов.

На какое-то время мы остались в Чикаго, потому что последствия инцидента в Сент-Луисе еще не закончились. Он стал огромной катастрофой для людей и всего города, а Guns N’ Roses навсегда запретили там играть.

Когда в 1995 году я вернулся в Сент-Луис с группой Snakepit, то вечером перед концертом прогулялся от отеля вдоль ряда баров неподалеку. Я не собирался уходить далеко и не взял с собой охрану, потому что знал, что встречусь там с нашей командой, но когда я шел по главной улице, то увидел перед собой пятерых байкеров и никого вокруг, и на мгновение я забеспокоился. Была темная ночь, я шел по довольно темной улице, где высокие уличные фонари освещали участки земли через каждые несколько метров. Я подошел к ним поближе, они посмотрели на меня, а я посмотрел на них. Один из них слез с мотоцикла, подошел ко мне вплотную, и я мог только гадать, чем это закончится.

– Привет, мужик, – сказал он, широко улыбаясь. – Я тот парень, которому вломил Аксель.

Как будто я должен был за это похлопать его по плечу. Он думал примерно так: «Эй, мы ведь оба против Акселя, да?» Похоже, он решил, что у нас есть что-то общее, но со мной так не получится. Если кто-то будет говорить про Акселя всякое дерьмо, я набью ему морду. Только я могу так делать, потому что имею на это право, а не какой-нибудь выскочка с улицы, который его даже не знает. В тот момент я ощутил сильное напряжение, но парень начал свой рассказ почти извиняющимся тоном.

Он тогда как раз только получил через суд компенсацию за ущерб. Кажется, ему ее выплатили за пару дней до нашей встречи. Ситуация была напряженная: было очевидно, что парню снесло крышу от таких денег, которые внезапно на него свалились, и он не собирался распоряжаться ими мудро. Его дружки, похоже, тратили состояние вместе с ним, потому что они явно вышли вечером на улицу пьянствовать и творить беспредел. Парень был самым низкорослым из всей компании и, как и все ребята небольшого роста, старался произвести впечатление на всех, кто попадался ему на глаза. Он только что заработал повод похвастаться – и приличную сумму из наших денег, – но, как он рассказал мне за те несколько минут, пока я с ним стоял, какое-то время после того случая он даже не мог выходить из дома. Ему угрожали убийством по телефону, по почте и все такое. Только после того, как город выиграл судебный процесс – после чего он тоже выиграл, – ситуация изменилась в его пользу.

Меня этот парень совершенно не впечатлил. Я так ему и сказал, а еще – что мне пора, и на этом все. Так на чем я остановился?

После того случая в Сент-Луисе мы сделали перерыв на несколько недель и внесли последние штрихи в альбомы Illusion. Мы отпраздновали это несколькими концертами на лос-анджелесском Форуме, которые стали кульминацией карьеры нашей группы. Когда я думал о Форуме, я представлял Боуи, Zeppelin, Aerosmith и AC/DC; это знаковое место. С точки зрения местного хвастовства, это было почти то же, что играть на стадионе «Лонг-Бич», только лучше. Не знаю, что чувствовали остальные, но, когда лимузин подъехал к подъезду, я мог думать только о том, как смотрел там с мамой концерт Рода Стюарта. У меня в воображении проносились все подобные картинки, связанные с этим местом. На всех наших концертах был аншлаг, и прошли они просто потрясающе. В последний день мы играли там три с половиной часа – за всю историю группы это был самый длинный концерт. Это шоу состоялось 29 июля 1991 года, в тот самый день, когда закончили сводить наши альбомы. Как сказал Аксель со сцены: «С этим ублюдком покончено!»

Пока альбомы оформляли к релизу, мы продолжили играть со Skid Row на разогреве – можете представить себе уровень беспредела, который творили мы с Мэттом, Даффом и Себастьяном Бахом. Себастьян был полон энтузиазма и ужасно молод и зелен: чего мы только в жизни ни делали, а с ним начали все по новой. Эта часть турне по Штатам и Европе стала самой дебоширской и вывела гедонизм на новый уровень. Было даже чересчур весело, потому что Skid Row только взлетали и были такими же молодыми и голодными, как мы в те времена, когда играли с Mötley.

Очень жаль, что Себастьян больше не любит Даффа, Мэтта и меня: мы прослушивали его, когда искали вокалиста в группу, которая в итоге станет Velvet Revolver, но ничего не вышло. Получившееся тогда сочетание я бы назвал Skid Roses. Должен сказать, я удивился, узнав, что в последнее время Себастьян о нас плохо отзывается.

В общем, когда мы отправились в Европу со Skid Row, все шло очень хорошо, как обычно, пока мы не добрались до Мангейма в Германии 21 августа 1991 года. В этот день с нами еще играли Nine Inch Nails, и мы вышли с опозданием – даже для нас чересчур поздно, – а потом, почти в начале нашего выступления, что-то произошло, и Аксель ушел со сцены – понятия не имею по какой причине. Насколько я понимаю, на него никто не кричал из зала, никто не швырял в него бутылок, но чего-то он не стерпел. Сцена на той площадке находилась примерно в полутора километрах от производственного офиса и гримерной, поэтому между сценой и гримерной курсировал фургон. Когда Аксель ушел со сцены, он сел в фургон и поехал в гримерную.

Мы тоже спустились со сцены и так и стояли там в ожидании новостей: вернется ли Аксель или фургон уже увез его в отель. Если подумать о том, как Мэтт Сорум реагировал на Акселя и что чувствовал по отношению к нему, то он очень напоминал Стивена, – он никак не мог взять в толк, почему Аксель не может просто взять и спеть.

Помню, как стоял там с Даффом, а Мэтт кипел от злости. Он играл с нами достаточно и уже утратил звание новичка.

– К черту его, – сказал он. – Пойду приведу его в чувство.

Мэтт чувствовал, что Дафф, Иззи и я слишком долго осторожничали с Акселем. Как и Стив, он просто хотел врезать ему по лицу и связать, но это, вероятно, сработало бы с большинством других людей. Я оценил его порыв, но он казался неправильной реакцией на ситуацию. Все, чего мне хотелось, – это доиграть концерт.

К этому моменту мы обнаружили, что фургон Акселя не уехал в гримерную; он сидел в нем, но отказывался выйти и вернуться на сцену. Мы с Даффом сходили туда и попытались его уговорить, но безрезультатно. Потом Мэтт отправился его урезонивать, но, как только подошел к фургону, столкнулся с Акселем, который уже выходил и собирался вернуться на сцену. Вот только Мэтт уже так завелся, что все равно на него наехал и чуть не ударил.

– Какого хрена ты делаешь? – орал Мэтт. – Вернись на сцену!

Я подбежал и влез между ними, потому что нужно было что-то предпринять. Аксель может слететь с катушек, если решит драться, а Мэтт весит вдвое больше меня – к тому же он барабанщик, – так что место я выбрал не самое удачное. Аксель вернулся в фургон и, похоже, опять не собирался выходить. Часы тикали.

Организаторы увидели, что у нас разыгрывается драма, и закрыли ворота вокруг площадки, чтобы мы не смогли удрать. Они слышали о том, что произошло в Сент-Луисе, и это хорошо; если бы они этого не сделали, я уверен, что тридцать восемь тысяч поклонников подняли бы бунт, нас бы привлекли к ответственности и арестовали, и там могли погибнуть люди. Местная полиция уже собралась в полном боевом снаряжении и готовилась разбираться с полномасштабным протестом. Это была страшная, напряженная сцена, очень близкая к печальному завершению.

Мы вернули Акселя на сцену, как только он понял, что у него нет выбора, и оставшаяся часть концерта прошла по плану. Все, о чем я мог думать после того, как мы сыграли на бис и ушли за кулисы: «Черт, еле пронесло». Ну, пронесло, да не совсем: на следующее утро Иззи передал нам через Алана, что уходит из группы. Он согласился отыграть несколько концертов в текущей части турне, а после этого решил покончить с этим.

Видя, что потенциальные катастрофы слишком нервируют Иззи, мы, по-хорошему, могли бы последовать его примеру. У нас было так много поклонников, которые жаждали увидеть наше выступление, и я не видел причин, по которым мы должны позволить подобному дерьму пустить все под откос, не говоря уже о том, чтобы подвергать людей опасности. Я предан своему делу и одержим им, так что меня это тоже не устраивало.

Иззи отыграл концерты, и я несколько раз пытался уговорить его не уходить, но в то же время мне не в чем было его винить.

– Ну, парень, я знаю, что бывало непросто, но я думаю, что мы сможем это изменить, – помню, сказал я ему. – Концерты по-настоящему крутые, чувак. Зрители замечательные, мы собираем стадионы…

– Я все это знаю, – ответил он. – Но, старик, я так не могу… Я так больше не могу.

Его взгляд в этот момент говорил все.

Иззи разослал всем заявление, и на следующий день Алан вылетел на встречу с ним. Он встал на сторону Иззи, вернулся к нам и сказал, что Иззи не собирается пересматривать свое решение. Не думаю, что Иззи вообще обсуждал свой уход с Акселем.

Как только дело было решено, как только стало ясно, что второй из пяти основателей Guns N’ Roses ушел из группы, мы закончили турне по Европе. Последнее выступление Иззи состоялось перед 72 тысячами зрителей на стадионе «Уэмбли» в Лондоне, и билеты на этот концерт раскупили быстрее, чем на выступление любого другого артиста за всю историю площадки. Правда, стоит отметить, что, насколько я помню, после заявления Иззи об уходе ни один из оставшихся концертов в Европе не начался с опозданием.

После «Уэмбли» мы вернулись в Лос-Анджелес и сняли клип на песню Don’t Cry, в котором на Диззи Риде футболка с надписью: «Где Иззи?». Затем мы сделали перерыв, хотя я в перерыве был занят поисками нового гитариста, чтобы мы могли вернуться на дорогу. Это было настоящим испытанием, как и поиск нового барабанщика. Аксель был убежден, что мы должны нанять Дэйва Наварро, что я вообще не считал хорошей идеей. Думаю, это был вопрос стиля: тот, кто собирался занять место Иззи, должен играть как Иззи, быть опытным ритм-гитаристом, придавая музыке уникальную тонкую текстуру. Дэйв Наварро – потрясающий гитарист, но он бы лучше подошел на мое место, чем на место Иззи. В любом случае не думаю, что Дэйв хотел брать на себя такие обязательства. Кроме того, в то время у него были проблемы с героином, и, очевидно, это было важнее музыки.

У Акселя состоялось несколько долгих разговоров с Дэйвом о возможности его работы в группе, и он не хотел разочаровываться, так что, в конце концов, я сдался и устроил Дэйву прослушивание. Мы с ним договорились встретиться в студии «Мейтс», а он не пришел. И это повторялось трижды.

Я позвонил Акселю после того, как зря прождал его в третий раз.

– Чувак, у этого Дэйва какие-то проблемы, – сказал я. – И я не хочу в это лезть.

– Ладно, ладно, – ответил он. – Я с ним поговорю.

Аксель убедил меня, что Дэйв действительно готов играть и что он придет в следующий раз, когда я с ним договорюсь. Я позвонил ему снова и снова договорился о встрече, а он снова не пришел. Этим все кончилось, и я был в бешенстве. Дэйв Наварро был последним, о ком я хотел тогда думать.

Я вспомнил одного гитариста, которого видел на сцене и который напоминал мне Иззи: он играл в группе под названием Candy на разогреве у Hollywood Rose в клубе «Мадам Вонг Запад», когда я еще даже не играл в одной группе с Акселем. Его звали Гилби Кларк, и, насколько я помнил, он был единственным парнем, своей игрой напоминающим Иззи, из всех, кого я знал, а это очень редкая находка.

Я связался с Гилби и узнал, что он хочет получить эту работу больше всего на свете. Он выучил шестьдесят песен за две недели; он пришел на прослушивание и просто отжигал. Через пару недель мы уже репетировали с ним в полном составе, собирали декорации и все такое, и вот мы уже снова вернулись в боевую форму.

Наступил очень странный момент. Иззи ушел так тихо, без грома фанфар и огласки в прессе. Для группы перемена была разительна, а внешний мир даже не считал это событием. Возможно, потому что его затмил выход наших альбомов как раз перед тем, как мы продолжили турне.

17 сентября 1991 года Use Your Illusion II дебютировал под номером один, а Use Your Illusion I – под номером два. Мы побили рекорд: ни один другой исполнитель не делал подобного со времен The Beatles. Мы получали одну важную позитивную новость за другой, а внутри группы разгоралась драма. К тому времени я уже настолько привык к тому, что жизнь у нас не сахар, что даже представить себе не мог, как может быть по-другому.

Как только Гилби влился в работу, а мы вернулись на дорогу, в следующую часть турне, которая началась в декабре 1991 года в Вустере в Массачусетсе, мы взяли на разогрев группу Soundgarden. Они были одной из наших любимых групп, и было здорово с ними играть, но наши отношения не складывались. На самом деле у нас не было общего настроя ни с одной из гранжевых групп, потому что у нас было слишком громкое имя. Мы были как Led Zeppelin своего времени, поэтому с точки зрения андеграунда и инди, мы были «толстыми, ленивыми и напыщенными». Мы взяли их в турне, а они с нами даже не разговаривали. Это было лицемерно, потому что на самом деле им не хотелось там находиться, но, если я не ошибаюсь, от концертов они не отказывались. Если подумать, мы с Даффом неплохо ладили с Крисом Корнеллом и Кимом Тайилом, и я понимал их желание держаться подальше от окружающего их цирка.

Еще более напряженной была ситуация с другой нашей группой на разогреве, Faith No More, когда их фронтмен Майк Паттон стал говорить про нас на сцене всякое дерьмо. Мы замяли это раз, другой, а потом решили разобраться. Нам пришлось с ним поговорить. Аксель пошел со мной, как и их гитарист Джим Мартин, потому что Джима Майк достал не меньше нашего.

– Послушай, приятель, – сказал я. – Если тебе здесь не нравится, просто уходи, мать твою. Так продолжаться не может. Или давай работать, и работать круто, или забудем об этом и вы поедете домой.

В итоге они отыграли все концерты, а Майк больше никогда ни о чем не высказывался на сцене.

Мы отыграли три вечера в «Мэдисон-сквер-гардене» (9, 10 и 13 декабря 1991 года), на той же площадке, где Led Zeppelin играют в клипе The Song Remains the Same. В один из тех вечеров мы познакомились с одним из героев Акселя, Билли Джоэлом. Это не очевидно, пока об этом не задумаешься, но Аксель обожает всех великих авторов песен: Eagles, Элтона Джона, Билли Джоэла – он знает свое дело. Я ничего не знал о Билли Джоэле, кроме того факта, что мама моего лучшего друга слушала его альбом The Stranger на повторе в 1978 году. Было здорово встретиться с Билли в тот вечер, потому что он настоящая икона музыки, а еще потому, что он был очень, очень пьян, – я понятия не имел, что Билли так надирается, и мне это ужасно понравилось. Мы с Даффом, конечно, смогли с ним пообщаться, а Аксель вообще оказался на седьмом небе от счастья. Билли отвели в гримерную, где у нас была вся выпивка, и он принялся шарить по бару и шуметь.

– Где «Джонни Уокер Блэк Лейбл»? – произнес он вслух, обращаясь скорее к себе, чем к нам. – Здесь нет «Джонни Уокера Блэк Лейбл».

Стоит ли говорить, что мы тут же отправили за ним кого-то, и Билли в мгновение ока принесли заветную бутылку.

1 февраля 1992 года состоялся наш последний концерт с Soundgarden в Комптон-террас в Аризоне, и мы решили отметить его небольшим розыгрышем. Мы с Мэттом и Даффом купили себе надувных кукол, разделись, прикрылись куклами и вышли на сцену. Похоже, я один был совершенно голый. В общем, Soundgarden выступали в поддержку альбома Badmotorfinger и были родом из места, где рок-музыка была никак не связана с весельем, так что они испытали унижение. Они оглянулись и увидели, что мы ходим у них за спиной и трахаем надувных кукол. Я тогда еще напился и упал. Кукла отлетела от меня, и я оказался совершенно голым – тот еще кадр.

Мы сыграли три концерта в «Токио Доум» в Японии (19, 20 и 22 февраля 1992 года), что было очень серьезно. На самом деле я даже отыграл там пять концертов подряд – два с Майклом Джексоном и три с Guns N’ Roses. Наши зрители настолько контрастировали между собой, насколько это вообще возможно. Даже придумать не могу более сюрреалистичного приключения, чем игра на сцене с Майклом Джексоном, к которому за кулисы приходили дети и дарили ему игрушки, в один вечер, а на следующий день – переключение на выступление с Guns и все, чем был интересен наш мир, – и все это в стенах одного здания. В довершение всего я провел выходной день между двумя концертами в токийском Диснейленде.

Я прилетел пораньше, чтобы поиграть с Майклом; я записывался с ним еще в Лос-Анджелесе в перерыве между работой над альбомами Illusion и их выпуском. У нас тогда как раз была короткая передышка дома между разными частями турне. Я поселился в отеле «Хаятт» на Сансете, и мне позвонили из нашего офиса.

Голый шутник Слэш обнимает надувную куклу на выступлении Soundgarden

– Привет, Слэшер, Майкл Джексон хочет с тобой связаться, – сообщил Алан. – Он хочет, чтобы ты записывал с ним альбом.

– Ого, круто, – ответил я. – Хорошо.

Следующий звонок был уже от Майкла.

– Алло? – сказал я.

– Алло? Это Слэш? – спросил он своим обычным нервным, робким голосом.

Так все и началось. Я был польщен и немного напуган, но все прошло замечательно. Мы записали две песни: первая, более крутая, называлась Give in to Me и напоминала свежий взгляд на его песню Dirty Diana. Когда я пришел записывать ее в студию «Рекорд Плант», Майкл был там с Брук Шилдс, с которой тогда встречался. Мне стало не по себе: в студии было такое же тусклое освещение, какое мы любили включать, когда записывались с Guns.

– Привет, – сказал Майкл. – Это Брук.

– Привет, приятно познакомиться, – ответил я. Кажется, я протянул руку для рукопожатия.

– Я хочу от души поблагодарить тебя, что ты согласился записать со мной альбом, – сказал Майкл. – Жду не дождусь, когда услышу, что получится.

А потом они ушли – ужинать или еще куда-то. Я записал свое соло, и все. Через несколько дней я пришел еще раз и записал вступление к песне Black and White. Они хотели что-то вставить в начале, и в итоге вступление даже не вошло в альбомную версию песни. Мою партию можно услышать в клипе: ее как будто играет на гитаре Маколей Калкин перед тем, как начинается сама песня. Это было странно; мягко говоря, это было не совсем то, что я представлял, когда играл это соло.

Думаю, я понравился Майклу потому, что он считал меня мультяшкой. Наверное, он видел во мне какую-то карикатуру. Но это всего лишь я. Я до сих пор не знаю, понял ли он это.

Поскольку наши альбомы продолжали попадать в мировые чарты, в апреле мы совершили турне по Мексике, и, как и наши южноамериканские поклонники, мексиканские зрители оказались очень преданными. Затем мы играли трибьют Фредди Меркьюри в Лондоне, что было удивительно, – это еще один герой Акселя, поэтому, несмотря на то что наше выступление было коротким, мы отдали всех себя – сыграли еще Paradise City и Knockin’ on Heaven’s Door. Потом я вышел на сцену еще раз и сыграл песню Tie Your Mother Down с Брайаном Мэем и Роджером Тейлором из Queen, а Аксель исполнил вокальную партию. В конце концерта мы все вместе исполняли We Are the Champions. Это был грандиозный концерт, но самой запоминающейся частью вечера был тот момент, когда я оказался без штанов перед Лиз Тейлор. Я зашел в туалет за кулисами переодеться, а она открыла дверь в сопровождении своей свиты и застукала меня в футболке без штанов вообще. На ее лице не было ни малейшего смущения; она выглядела дьявольски спокойной – и я пятой точкой чувствовал, как она на меня смотрит.

Я пятой точкой чувствовал, как она на меня смотрит.

В мае 1992 года мы объявили, что станем вторыми хедлайнерами в турне с Metallica с 7 июля – более масштабного рок-концерта было и представить себе нельзя. Это было адски круто: они тогда только выпустили The Black Album, а мы купались в лучах славы после выхода Use Your Illusion I и II. А в мае 1992 года мы отправились в свое турне по стадионам Европы, которое начиналось в Дублине.

Что касается моей личной жизни, то я расстался со своей девушкой Рене во время гастролей по Америке, потому что кто-то в нашем окружении рассказал ей, сколько я ей изменял на гастролях. Измена – это единственное, чего я обещал никогда не совершать. Это была слабость с моей стороны, которая проистекала из потребности проводить время между выступлениями как можно лучше и наряду с выпивкой в больших количествах была моим способом самолечения, помогающего переживать психоэмоциональные взлеты и падения. Выпивка и девчонки – вот как я лечился. По большей части в нашей профессиональной карьере я не воспользовался в полной мере тем огромным количеством женщин, которое было мне доступно, поэтому теперь, когда мне было плохо оттого, что происходит в группе, я стал наверстывать упущенное.

К сожалению, как это обычно бывает, тайное стало явным. Мы находились в Чикаго, и я получил сообщение на автоответчик от сводного брата Рене, которого считал своим хорошим другом. Я тогда как раз был с одной девушкой, настоящей актрисой – я видел ее в кино. Все происходило у меня в номере, когда я ему перезвонил.

– Привет, приятель, это Слэш, – сказал я. – Что такое?

– Чувак, – сказал он ужасно серьезно. – Не знаю, чем ты там занимаешься на гастролях, и это твое дело. Но, мне кажется, тебе стоило бы позвонить Рене, потому что она чем-то сильно расстроена. Она не хочет говорить мне, что случилось, но похоже, по-настоящему злится.

Я позвонил Рене, и она очень красноречиво меня отчитала. Затем она недвусмысленно пригрозила мне, сообщив, что у нее есть дядя в Чикаго – не зная, что я на самом деле в Чикаго, – который с радостью «позаботится обо мне», если она его об этом попросит.

Бам! – она бросила трубку.

Я тоже положил трубку. На секунду я задержал на ней взгляд. Потом повернулся к девушке, лежащей в моей постели.

– Эй, – говорю я. – Лучше тебе уйти.

– Ну ладно, – сказала она раздраженно. Она села в постели и начала искать свою одежду.

Потом я на минуту задумался.

– Ну… не обязательно прямо сейчас, – сказал я и вернулся в постель. Стоит ли говорить, что какое-то время после этого мы с Рене не виделись.

Европейское турне прошло потрясающе, и в нем было много незабываемых моментов. В один из вечеров мы играли в Париже, и Акселю пришла в голову идея, что нам нужно пригласить других артистов сыграть с нами и записать это на видео для платного телешоу какой-то большой телекомпании. Аксель пригласил Aerosmith, Ленни Кравица, Джеффа Бека и провернул это так, что мне это мероприятие показалось почти подарком, потому что они и так были моими любимыми артистами – как вы уже знаете, Aerosmith моя любимая группа, а с Ленни я даже записывался.

Я чувствовал, что Аксель делает со своей стороны усилие, чтобы я остался доволен, потому что очень редко делал вот такие щедрые жесты ради меня, – нужно было быть слепым, чтобы не понимать, насколько меня все бесит в этом турне. Он свалил всю ответственность за группу лично на меня, от поиска Мэтта и Гилби до найма музыкантов и бэк-вокалисток. Думаю, в его понимании этот платный видеоконцерт был словно косточка, которую он мне швырнул, потому что в тех редких случаях, когда Аксель предлагал заключить перемирие, он никогда не говорил этого словами.

А я бы хотел, чтобы он об этом говорил, нам этот концерт обошелся очень дорого, и хотя его посмотрели миллионы зрителей, он не был нам необходим. Но я снова согласился. По правде говоря, я так радовался и волновался перед этим концертом, что неважно, насколько он был излишним.

Когда я выхожу на сцену с Aerosmith, обычно это происходит только потому, что я случайно оказываюсь с ними в одном городе в одно и то же время, – они меня приглашают, и здорово, если еще и присылают за мной машину. Каждому исполнителю мы обеспечили комфорт первого класса: перелеты, проживание в Париже и все такое. Все собрались за день до начала, и мы начали репетировать песни Always on the Run с Ленни, Train Kept Rolling с Aerosmith, а Джефф Бек сыграл с нами Locomotive.

На саунд-чек вышли все… кроме Акселя. Помню, ко мне подошел Стивен Тайлер и спросил: «Привет… так это, где ваш вокалист?» Как я уже говорил, именно так он здоровался со мной каждый раз с тех пор. Но в тот раз в шутке было слишком много правды, и я не смеялся. Стивен был не единственным, кто спрашивал об Акселе в тот день, – фактически этот вопрос был на уме у каждого. Было непросто находиться там и не краснеть. Мне никогда не хотелось говорить об Акселе плохо, но очень сложно сохранять видимое спокойствие, когда перед тобой стоит Стивен Тайлер и говорит правду прямо в лицо.

Помню, как делал саунд-чек в день концерта и проходил Locomotive с Джо Перри и Джеффом Беком, и мы обсуждали гитарные партии. Джефф играл и разговаривал с нами, и это было так круто: он так непринужденно придумывал всякие интересные элементы.

– Так ты репетировал? – спросил у него Джо Перри. Мне показался странным этот вопрос. Это же Джефф Бек, мать его!

Правда, Джефф оглох во время саунд-чека… и вообще-то в этом виноват Мэтт. Джефф стоял возле барабанной установки и спокойно играл, а Мэтт ударил по тарелке и звуком чуть не снес ему голову. До концерта был всего день, а Джефф не мог играть. Он ничего не слышал и поэтому отправился домой. Это было совсем не круто – он на самом деле повредил слух. Много лет спустя Мэтт рассказал мне, что видел интервью Джеффа по этому поводу, и тот подвел итог так: «Он ударил по тарелке, она загремела, и на этом все. Больше ничего».

Нам его очень не хватало, но концерт получился отличным: Ленни вышел и потрясно выступил, как и Джо, и Стив. К сожалению, их выход был запланирован в финале двухчасового концерта, который мы начали с опозданием на час, так что им пришлось прождать за кулисами целую вечность. До сих пор не могу поверить, что Аксель не пришел тогда на саунд-чек, не говоря уже о том, чтобы задержать сам концерт на целый час. Можно сосчитать по пальцам одной руки, сколько раз Аксель приходил на саунд-чек за все турне. Он бережно относился к своему голосу, и это нормально. Но не думаю, что он не приходил на саунд-чек по этой причине. Хотя, если подумать, я понятия не имею, почему Аксель не явился на саунд-чек перед тем концертом… как и перед остальными концертами в том турне.

К тому времени как мы приехали в Англию на несколько выступлений, мне стало одиноко, я позвонил Рене и купил ей билет. Я принял это решение в один из тех вечеров, когда все грязные, безумные и развратные поступки, которые я совершал, настигли меня и обернулись опустошенностью и невыносимым одиночеством. Этим постоянно занимаются музыканты, когда слишком много времени проводят в дороге: в моменты слабости, вопреки здравому смыслу, они поддаются дурным наклонностям, причем обычно привлекая к этому не того человека.

Как бы то ни было, примерно через день Рене приехала. Я ждал ее в баре отеля, и, когда она появилась, я отвлекся на кое-что потрясающее: там был Джонатан Уинтерс – один из моих комедийных кумиров, – в итоге мы стали пить с ним и его женой, и было здорово.

Мы с Рене проводили время очень культурно. Она путешествовала со мной по Англии, и мы обсуждали возможность снова сойтись. Приехала она туда в том же расположении, как и когда мы только познакомились, – она не собиралась давать мне никаких поблажек. И не готова была долго со мной колесить.

После этого мы отправились обратно в материковую Европу, а когда добрались до Германии, снялись с Майклом Джексоном в клипе на песню Give in to Me, которую я с ним записывал для альбома Dangerous. В Европе в отличие от Штатов ее выпустили отдельным синглом. Мы с Гилби и Тедом Адриатусом (он же Тедди Зигзаг) снялись в клипе с Майклом: это был живой концерт в клубе в Мюнхене, куда пришло много поклонников. На басу стоял парень из Living Colour по имени Мазз Скиллингс, а концепцией клипа стало «противостояние Майкла хэви-метал-группе». К сожалению, клип показывали только на MTV Europe.

В этом турне мы так и сорили деньгами, что было для нас в новинку. Если получались выходные, мы брали напрокат яхты. В Англии нам организовали пятичасовое ралли на картодроме в Западном Лондоне. В Австралии мы катались на пароходе к Большому барьерному рифу, и нам уже казалось, что только так и можно отдыхать. Все это были бессмысленные траты. Дуг одобрял одну безумную идею за другой, заполняя наше свободное время за наш же счет. Всем, за исключением Акселя, было бы все равно, если бы мы вообще ничего такого не делали. Мы умели и сами себя развлекать в любом месте и при ограниченном бюджете.

Наша ошибка заключалась в том, что мы никогда не задумывались о расходах, которые поощрял Дуг. В глубине души я понимал, что арендовать яхту или целый ресторан – не бесплатно, но в то же время я ничего по этому поводу не говорил, потому что подобные траты, казалось, поддерживали наш статус-кво. Знаю, что таковы были мотивы Дуга: он делал все, что только мог придумать, чтобы все были счастливы, но в то же время каждый подобный широкий жест с его стороны говорил не в его пользу. Меня возмущало пагубное влияние Дуга, но я не мог сильно на него разозлиться. Дуг был тогда настолько близок с Акселем, что словно смотрел на мир его глазами, причем видел все то же самое кристально ясно.

Мне всегда казалось подозрительным, что Дуг – наш менеджер и при этом постоянно где-то в разъездах. Он находил миллион оправданий, не считая нескольких приемлемых, почему ему нужно было находиться где-то там, а не с нами, он был там для того, чтобы держать Акселя на коротком поводке и не потерять работу. Сблизившись с Акселем, Дуг обеспечил себе место нашего постоянного менеджера взамен гастрольного. По крайней мере, мне так казалось. Я был настолько рад тому, что мы продолжаем движение, что наши непомерные расходы меня мало волновали. Зато мне казалось нелепым нанимать для ведения нашей карьеры человека, который был не просто достаточно самонадеян для того, чтобы позволять нам такую расточительность, но и чересчур самонадеян для того, чтобы сорить нашими деньгами самому и каждый день гастролей развлекаться, – как будто это он отрабатывал свое жалованье на сцене каждый вечер.

В конце европейского турне мы вернулись в Штаты, и Акселя арестовали, как только мы приземлились в аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке 12 июля 1992 года. Власти сочли, что он скрывался от правосудия, поскольку власти Сент-Луиса выдали ордер на его арест в связи с беспорядками в 1991 году. Два дня спустя, в суде в Сент-Луисе, он признал себя невиновным по четырем пунктам обвинения в нападении и нанесении имущественного ущерба, и повторное слушание назначили на октябрь. Нам разрешили отправиться в турне с Metallica через три дня, как мы и планировали.

Пока Аксель занимался своими делами, у меня было пять дней отпуска в Лос-Анджелесе, и в первый же вечер я пошел ужинать с Рене. За ужином мы исчерпали весь запас светской болтовни, и разговор перешел на тему регулярных свиданий.

– Нет, – ответила она. – Я не собираюсь этого повторять.

– Как нет? – спросил я, теперь уже полностью заинтригованный. – Почему нет?

– Я вернусь к тебе, только если мы поженимся.

– Правда? – спросил я. – Серьезно?

Она предъявила мне жесткий ультиматум, потому что брак был последним, о чем я тогда думал. Я нуждался в эмоциональной связи и не знаю, почувствовала она это или нет, но под дулом пистолета я сдался. Я ответил, что мне нужно подумать, а потом снова пришел к ней уже с кольцом, и мы назначили дату свадьбы.

Турне с Metallica началось в Вашингтоне в округе Колумбии в июле 1992 года. Перед началом турне у нас состоялась встреча, потому что команда группы Metallica была обеспокоена: они знали о наших проблемах с своевременным выходом на сцену, и мы постоянно жили на каких-то американских горках. Metallica были не из тех, кто спускает подобное дерьмо на тормозах, поэтому они приняли мудрое решение играть первыми, чтобы избежать провала из-за нашего безобразия.

Я очень уважаю Джеймса – думаю, он один из самых продуктивных вокалистов, авторов песен и гитаристов всех времен. Для меня эта группа была образцом для подражания еще с выхода Master of Puppets как раз перед релизом альбома Appetite. Когда мы отправились в это турне, часть меня была по-детски взволнована встречей с кумирами, а другая часть обеспокоена тем, как у нас все получится и сможет ли Аксель идти на компромиссы. Metallica не терпели излишеств, они усердно работали и много колесили по миру – и никогда не опаздывали к своему выходу, потому что не терпели никакого дерьма. Они были мачо в отношении своей трудовой этики и преданы своим поклонникам, что я тоже считал похвальным. Они олицетворяли все то, что мне было важно в профессиональном плане, и я очень не хотел, чтобы все пошло наперекосяк.

С самого начала тура Аксель стремился произвести впечатление на Metallica и всех остальных – и делал это по-своему. Он предложил устраивать каждый день после выступления вечеринки за кулисами – причем тематические вечеринки, где наши друзья смогут отдохнуть, как это делали Stones в своих турне. Аксель нанял своего сводного брата Стюарта и его сестру Эми, чтобы те все организовывали. Они отвечали за проведение вечеринки по замыслам Акселя. Конечно, у них в этом не было никакого опыта. Я видел, как они работают, и это не только было не круто, но и стало очередной ненужной статьей расходов. Я ни разу не побывал на такой вечеринке за все турне. Сама идея казалась мне слишком эгоистичной, эгоцентричной и показушной, так что я даже не думал участвовать в этом по доброй воле.

На самом деле я там все-таки побывал – один раз зашел кого-то найти. Насколько я помню, там была вечеринка в стиле римских терм, и посреди комнаты стояло здоровое джакузи. Еще, я знаю, они устраивали вечер казино, мексиканскую фиесту и кучу других праздников. Ради каждой такой вечеринки брат и сестра Акселя ежедневно трудились, чтобы все это организовать. Парни из Metallica как ни в чем не бывало совершенно отстранились от этого цирка. Как будто никто не хотел даже говорить об этом. Тематика этих вечеринок и поведение Акселя напоминали мне первую часть фильма «Калейдоскоп ужасов», где в ящике под лестницей жила какая-то штука, которая жрала людей и о которой все боялись говорить.

И это хотя бы было весело, а вот неспособность Акселя выйти вовремя на сцену была как бельмо на глазу. Эту тему тоже никто не поднимал, но было очевидно, что все об этом думают. Ларс Ульрих никогда ничего не говорил лично мне, зато говорил Мэтту, и было унизительно неловко оттого, насколько отстойными получались эти вечеринки и как разочарованы ребята из Metallica тем, что мы не можем просто взять и вовремя выйти играть. Думаю, причиной, по которой Аксель так сильно опаздывал и даже не понимал, насколько это эгоистично, оскорбительно и невнимательно по отношению ко всем присутствующим – начиная с поклонников и заканчивая нами самими, – было то, что он видел все совершенно в ином свете. Вот почему ему казалось, что люди просто не понимают того, что он делает. Возможно, где-то в подсознании у него было убеждение, что заставлять людей ждать – круто, что это создает предвкушение, а не разочарование. Думаю, это была одна из частей пазла с изображением Guns у него в голове. И, учитывая это, у него не получалось понять, как то, что он делает, может быть непонятно ни нам, ни всем остальным людям на свете. И я ни черта не мог с этим поделать.

Metallica зарабатывали столько же денег за концертный вечер, сколько и мы, только они оставляли все эти деньги себе, а мы процентов 80 тратили на профсоюзные взносы за переработки, которыми с лихвой обеспечивали всю команду из-за своих опозданий, а еще на эти дурацкие тематические вечеринки. Это обидно.

Химия на сцене между нами по-прежнему была прекрасна, несмотря на драму внутри группы.

Это ужасно, но наши американские горки достигли своего пика в том турне с Metallica. Когда все проходило без сучка без задоринки, наши двойные концерты превращались в величайшее событие рок-сцены. А когда что-то шло не так, они становились кошмаром. Что касается нас самих, то химия на сцене между нами по-прежнему была прекрасна, несмотря на драму внутри группы, но временами терпение кончалось. Когда все сидят и часами ждут своего выхода – музыка сильно страдает. Как будто легкоатлет размялся, разогрелся, а потом, когда забег начался, он уже успел остыть, а бежать все равно надо, и чтобы найти свой темп, теперь уйдет куча времени, – но мы все равно его находили.

За кулисами, конечно, химия была отвратительная, и становилось все труднее не обращать на это внимания. Напряжение настолько становилось ощутимым, что мы с Даффом достигли колоссального уровня потребления алкоголя, и это только ради того, чтобы пережить день. Для нас не было ничего особенного в том, чтобы выпить пару литров водки, сидя два часа за кулисами в ожидании выхода. Неуважение и недоверие, вызванные поведением Акселя, разъедали саму основу группы. Он вел себя как защитник, который отказывался передавать мяч другим игрокам, несмотря на то что мы стали проигрывать каждый мяч.

На стадионе «Джайентс» в конце июля Аксель с трудом продержался весь концерт из-за состояния своего голоса. Врач посоветовал ему отдохнуть неделю, и мы отменили три следующих концерта. Турне возобновилось в Канаде, и это стало смертельным ударом по нашей группе в дополнение ко всему, что мы и так уже переживали.

Все произошло в Монреале 8 августа 1992 года. На сцене играли Metallica, и в середине их выступления Джеймс Хэтфилд загорелся из-за поломки в пиротехнике. Он получил серьезные травмы руки и плеча, и группа была вынуждена немедленно прекратить выступление. Когда это случилось, мы еще были в отеле, и нас попросили выйти на сцену пораньше, что не было проблемой, – конечно, мы согласились. Мы тут же выехали на площадку и договорились с организаторами, что заполним оставшееся время, а потом отыграем весь свой концерт. У нас было достаточно времени, чтобы обсудить все варианты, но ни один из них не сработал, потому что Аксель не пришел.

Мы не просто не вышли заполнить пустоту, образовавшуюся из-за несчастного случая с Metallica, но и к своему собственному выходу опоздали на три часа. В итоге между тем моментом, когда Metallica были вынуждены прервать концерт, и моментом, когда мы вышли на сцену, прошло около четырех часов. А после этого Аксель остановил концерт раньше положенного – мы отыграли полтора часа из двух. Уверен, у него были на то свои причины, но ни я, ни зрители, насколько я понимаю, о них знать не знали.

Не могу сказать, что я был удивлен, когда зрители устроили погром. Так как у нас уже был подобный опыт, мы засели у себя в гримерной, которая находилась в спортивных раздевалках под хоккейным катком. Мы слышали топот наверху и знали, что возвращаться на сцену уже бесполезно. Толпа разнесла стадион и все вокруг, от верхних лож до торговых палаток. В какой-то момент мы поднялись на лифте наверх, выглянули в коридор и увидели, как ребята разбивают стекла витрин камнями, а потом бросаются на товары.

Когда мы спасались бегством, мы наблюдали, как народ переворачивает машины на парковке, сваливает огромные фонарные столбы, разжигает костры и ломает все в пределах видимости, – полный треш. Это была настоящая катастрофа.

У Акселя и вправду была причина закончить концерт раньше времени, и он даже выступил с официальным заявлением. Он отменил наш концерт в Бостоне и еще два выступления из-за того, что повредил голосовые связки. По этой причине он вообще не мог выступать. Нам он казался тем пастушком, который уже десять раз кричал, что пришел волк, – он еще в Монреале говорил, что у него болит горло, вечером перед концертом. Период оказался очень напряженный, а этот срыв стал последней каплей, переполнившей чашу терпения и у меня, и у всей нашей команды. Для меня это представляло огромную проблему, потому что я больше не мог смотреть в глаза ребятам из Metallica. Мы не сдержали обещания устроить лучшее в мире шоу, что бы ни случилось, – ни перед ними, ни перед поклонниками, ни перед самими собой. Когда это имело наибольшее значение, казалось, что мы стараемся еще меньше. Я чувствовал себя полным идиотом. До конца турне я так и не смог смотреть в глаза Джеймсу, Ларсу и всем остальным.

Оставшиеся концерты пришлось отложить почти на месяц, пока не поправится Джеймс. Очевидно, этого времени было достаточно и Акселю на восстановление голосовых связок. Когда 25 августа мы снова отправились в Финикс, Джеймс попросил одного из своих техников сыграть ему на гитаре, а сам стоял у микрофона и пел. Он стоял на краю сцены с огромным гипсом на руке. Вот какие они крутые. Меня это расстраивало, потому что мы гордились тем, что мы крутая рок-н-ролльная группа, но при этом у нас было слабое место, которое делало нас уязвимыми. Мы стали больше, чем жизнь, мы стали настоящей легендой, так что подобные дерьмовые мелочи очень утомляли.

Я злился на себя за то, что умер.

Мы возобновили гастроли с Metallica и назначили даты концертов взамен отмененных. В сентябре у нас произошел инцидент с группой Faith No More, которая играла на разогреве, и они решили закончить турне раньше договоренного. Вскоре после этого группа распалась. На их место мы взяли группу Body Count Айса-Ти, у которой была настолько дурная слава, насколько можно вообразить, после выхода сингла Cop Killer. Еще с нами были наши добрые друзья Motörhead. Я играл с ними Back in My Car на стадионе Роуз-Боул.

Когда 24 сентября 1992 года мы приехали в область залива выступать на оклендском стадионе, у меня случилась неприятность. Мы поселились в отеле в Сан-Франциско, и перед тем, как отправиться на саунд-чек, я серьезно поссорился с Рене по поводу нашего брачного контракта. Это перешло в крики и ругань настолько яростную, что я просто взбесился. Я пришел на концерт с таким гневным настроем, что решил сделать то, что мне всегда хочется сделать, когда я зол, – вмазаться героином. Я уже давно ничего не употреблял, потому что, как бы я ни был несчастен в группе, я твердо решил работать как профессионал. Но теперь у меня было оправдание, как мне тогда казалось.

Я пришел на концерт и случайно встретился со старой подругой, порнозвездой, которую давно знал, назовем ее здесь Лаки. Она была подругой моей бывшей девушки, порнозвезды Саванны, с которой я встречался несколько месяцев, когда отдыхал в перерыве в Лос-Анджелесе и расстался с Рене. Саванна была просто потрясающая. Я и понятия не имел, что она наркоманка. Намек, который я должен был уловить, заключался в том, что ей нравилось трахаться только под кайфом. Тогда я этого не знал. Однажды вечером мы сильно поссорились, когда она спонтанно решила сделать мне минет в каком-то баре в Нью-Йорке.

Мы с Лаки познакомились, когда она приехала потусоваться с нами в «Мондриане». Они с Саванной разделись, мы заказали шампанского в номер, и портье, который его принес, они предложили на них посмотреть. Вскоре единственным, что еще удерживало глаза этого парня в глазницах, было несколько крошечных сосудов.

В общем, я столкнулся с Лаки на концерте, и мы разговорились. Я сделал ей проходку и дал около семисот долларов наличными, чтобы она достала мне столько героина, сколько сможет найти. Мы отыграли концерт – он прошел круто, – а потом я вернулся к себе в номер отеля и стал ждать. Все это время я пил, может, еще кокаина снюхал, а в пять часов утра, когда она пришла, я был уже готов отрубиться.

Лаки завалилась ко мне в номер со своим парнем с кучей крэка и героина, а я сидел на полу и наблюдал, как они раскладывают наркоту на кофейном столике. У них были с собой шприцы, иглы и все необходимое и новенькое. Мы втроем начинаем ширяться, и при этом неслабо. Предполагалось, что это будет забавное развлечение – сиюминутное нарушение рациона, – но оно вышло за рамки. Мы все делаем по уколу, но наркота слабая, поэтому я делаю еще несколько. По кругу идет трубка с крэком.

Летят часы, и мы тоже улетаем. Утром мне звонит Мэтт и зовет к себе в номер снюхать кокаина.

– Ага… да… Сейчас приду.

Я встаю, пошатываясь от последней дозы крэка, смотрю на Лаки и ее парня: они на седьмом небе – они еще никогда в жизни не принимали столько наркотиков за раз, причем бесплатно. Я плетусь по ковру к двери, еле волоча ноги, и понимаю, что у меня кружится голова и я даже говорить не в состоянии. Я открываю дверь, мозги у меня вообще не на месте. Я вижу в коридоре горничную с тележкой и спрашиваю, с какой стороны лифт. По крайней мере, я пытаюсь это спросить. Помню, что все происходило словно в замедленной съемке и что голос мой звучал где-то очень далеко.

Я рухнул мешком на пол прямо посреди коридора. Я потерял сознание, и примерно на восемь минут у меня остановилось сердце – по крайней мере, мне так сказали. Не знаю, кто вызвал «Скорую». Там был мой охранник Ронни, а еще Эрл, телохранитель Акселя, – они меня нашли и привели врачей. Я проснулся, когда меня в грудь ударило током от дефибриллятора и сердце снова забилось. Это было похоже на удар по лицу, достаточно сильный, чтобы проснуться от глубокого сна. Помню, я увидел яркий свет и людей, стоящих вокруг меня: Ронни, Эрла и врачей. Я понятия не имел, что происходит; это не было похоже на обычный будильник.

Меня посадили в машину «Скорой помощи» и отвезли в больницу, где осмотрели. Мне велели остаться на ночь для наблюдения, но я этого не сделал. Через пару часов я выписался и вернулся в отель с Ронни. Я нисколько не раскаивался в передозировке, зато злился на себя за то, что умер. Экскурсия в больницу съела весь мой выходной. Я надеялся, что все обойдется, и ругал себя за то, что не смог держать себя в руках и не заснуть, как планировал.

В отеле атмосфера была довольно мрачной. Очевидно, мой обморок выглядел очень серьезно. Все решили, что я уже не жилец, и вели себя очень напряженно, чего я понять не мог. Я относился к этому так: «Привет, ребята, я не умер! Погнали!» Когда я вернулся, первым делом хотел было найти Лаки с ее парнем. Судя по тому, что мне рассказали, их спугнул Эрл. И их можно было понять, потому что Эрл был очень внушительным парнем: крупный, чернокожий, выше ста восьмидесяти, с телосложением регбиста и странно милым лицом. Эта его особенность устрашала еще больше, потому что когда он по-настоящему злился, по нему это было хорошо видно.

Уверен, упоминания о тюрьме и моей смерти хватило для того, чтобы Лаки и ее дружок быстренько смылись. Не их вина, что я не смог держать себя в руках. Не уверен, но, похоже, Эрл избавился от наркотиков, пока их выгонял. По крайней мере, так я себя успокаивал, потому что они мне ничего не оставили… и это расстроило меня сильнее всего.

Несколько часов я отходил у себя в номере, а оба охранника дежурили в коридоре у двери, чтобы я точно никуда не ушел. Потом пришел Дуг Голдстейн и разразился одним из самых никчемных проявлений беспокойства за всю историю человечества. Он произнес длинную речь на повышенных тонах о том, что я натворил, о том, как меня любят, и так далее, и тому подобное. Это было очень агрессивно, очень драматично и очень фальшиво. Чтобы проиллюстрировать свою «серьезность», он швырнул в телевизор бутылку «Джека Дэниелса». Когда он ушел, я взял эту бутылку, которая, к счастью, не разбилась, и налил себе «Джека», чтобы оправиться от этой тирады.

Вскоре после этого Дуг собрал группу в номере Акселя. Я по-прежнему клевал носом. Все выразили свою озабоченность моим состоянием, но замечание Акселя особенно выделялось на общем фоне. Оно сразу вытащило меня из тумана дремоты.

– Ты нас напугал, – сказал он медленно, глядя прямо на меня. – Мы решили, что ты умер… Я уж подумал, что мне придется искать нового гитариста.

На следующее утро мы сели на вертолеты и полетели в Окленд на концерт, и все это время Ронни и Эрл следили за мной, как два ястреба за мышью. Оттуда мы отправились в лос-анджелесский Колизей, затем в Сан-Диего, где концерт получился просто убийственный: на афише были Motörhead, Body Count, Metallica и мы. Потом мы играли на огромном стадионе Роуз-Боул в Пасадене, а закончили гастроли в Сиэтле. И через несколько дней все поняли, что моя акция с наркотиками и клинической смертью была разовой.

Каким бы замечательным ни было это турне, я испытал облегчение, когда оно закончилось. Я был благодарен за то, что мне больше не нужно краснеть перед парнями из Metallica, наблюдая за тем, что выкидывает Аксель изо дня в день. В последний день турне я чувствовал себя так же, как и все гастроли: был в восторге от того, чего мы достигли, и в то же время огорчен тем, что все прошло не настолько грандиозно, как могло бы.

После года гастролей прояснилась наша величайшая ошибка: мы почти не заработали денег. То, что могло бы стать нашим гонораром, поделили между собой профсоюзные выплаты команде за переработки из-за ежедневных опозданий Акселя и тематические вечеринки, выкачивающие из нас все соки, так что в итоге после года усердного труда мы почти ничего не получили. Дуг наконец провел с Акселем серьезную беседу о расходах группы в турне с Metallica и о том, что всю прибыль съели наши непомерные траты. Думаю, у Акселя было несколько предложений по сокращению расходов, которые бы особо ничего не изменили, но Дуг наконец достучался до него: он сказал Акселю, что если тот хочет сохранить свой прекрасный новый особняк в Малибу за несколько миллионов долларов, ему нужно больше зарабатывать.

Поэтому Дуг организовал нам концерты еще на год вперед. Мы начали с Южной Америки в октябре 1992 года, а потом ездили по Европе, Японии и Австралии до января 1993 года. Как бы нам ни было тяжело, Дуг не получил от нас ни одного возражения – мы все хотели играть и дальше. Ну а чем бы я еще занимался? В то же время я постоянно надеялся на перемены. А еще постоянно задавался вопросом, поехали мы на гастроли для того, чтобы поправить финансовое состояние группы, или для того, чтобы Дуг получил солидные комиссионные.

Прежде чем мы снова отправились в путь, я женился на Рене в октябре 1992 года. Мы определенно не мелочились – свадьба была масштабная, и я почти не имел к ней отношения. Единственное, что я помню, – это как Рене показывала мне бесконечное количество каталогов с подарками, которые нужно было выбирать. Я ничего в этом не понимал, и отсутствие у меня интереса ее очень расстраивало. Свадьба состоялась в отеле «Фор Сизонс» в Марина-Дель-Рей, Дафф был моим шафером, а гостей собралось сотни две, включая ребят из нашей группы и команды, а еще там были музыканты. После свадьбы мы с Рене отправились в Танзанию в Африке и ездили на сафари все две недели медового месяца. Для такого фанатика дикой природы, как я, Африка всегда была на вершине списка мест для отпуска: там я мог увидеть то, о чем читал в книгах и что с детства смотрел по телевизору. Я был одержим леопардами; я вставал в пять утра, чтобы отправиться на сафари, и возвращался к шести вечера. Это было лучшее место в мире, чтобы забыть обо всем, что тогда меня беспокоило. Трудно представить, что любая проблема имеет значение, когда стоишь посреди кратера Нгоронгоро вдали от любых следов цивилизации.

Перед свадьбой мы с Рене устроили сразу мальчишник и девичник в «Трубадуре», потому что Рене не хотела, чтобы мы с ребятами собирались без присмотра. И на той небольшой вечеринке я столкнулся со старой знакомой по имени Перла.

С Перлой мы познакомились в Лас-Вегасе, когда выступали хедлайнерами в «Центре Томаса и Мака» в первой части турне с альбомами Illusion. Я тогда спал с кем попало, а с Рене мы встречались редко. Перла ни черта не знала о Guns N’ Roses, да и не хотела знать – она приехала из Лос-Анджелеса, потому что увидела мою фотографию и захотела со мной встретиться. Рон Джереми познакомил нас перед концертом, а потом мы встретились у меня в отеле и тусовались всю ночь. Скажем так, она произвела на меня сильное впечатление, которое переросло в серьезное увлечение.

Мы обменялись номерами телефонов и поддерживали связь, когда я после этого отправился в турне. В итоге она сняла у меня Уолнат-хаус на год и была лучшей квартиранткой в моей жизни. О силе характера Перлы говорит то, что она жила там, не теряя рассудка, потому что это место оказывало пагубное влияние на всех остальных жильцов, включая меня.

Моими первыми жильцами были две бисексуалки, с которыми я познакомился во время одного из наших четырех концертов на лос-анджелесском Форуме. Они были в первом ряду и вели себя довольно вызывающе на протяжении всего концерта. Потом я попросил привести их ко мне в гримерную, чтобы продолжить веселье, и мы тоже обменялись контактами. Я звонил им и приглашал в гости, наблюдал за ними, и мы вместе развлекались. Я сдал им дом, когда уезжал в турне, что казалось хорошей идеей, а они там устроили черт знает что: накачались метамфетамином, одна из них убила кошку другой, а потом напала на нее саму. «Пострадавшая» съехала, а вторая подселила к себе дилера мета. Мне пришлось поехать туда и разобраться с ситуацией, и когда я снова увиделся с этой девушкой, я ее едва узнал. Вторым моим жильцом был парень по имени Джим, который работал в зоопарке со змеями. Я нанял его присматривать за змеями и в конце концов сдал ему весь дом. По-видимому, он тоже в какой-то момент потерял самообладание, пока там жил, и совершенно расклеился. Перла была единственной, кого это место не смущало, – и единственной, кто вовремя платил за аренду и наслаждался жизнью там.

В общем, как только я вернулся к Рене, обручился с ней и все такое, я изо всех сил старался избегать Перлу, потому что знал, что между нами что-то серьезное, чего я не мог не замечать. Правда, после ссоры с Рене из-за брачного контракта и передозировки в Сан-Франциско мне стало наплевать, и я договорился встретиться с Перлой на нашем концерте в Сан-Диего, всего за два концерта до конца гастролей и за несколько недель до моей свадьбы. Мы провели вместе ночь, а в следующий раз я увиделся с ней уже на мальчишнике, который она испортила. Перла была опасна; между нами существовало такое притяжение, что ни один из нас не мог этого отрицать. В то же время она вела себя слишком амбициозно и энергично, чтобы заводить отношения; ей было семнадцать, а мне двадцать пять; она была слишком сумасшедшей, поэтому я не хотел ради нее отменять свою свадьбу. Но Перла – настоящий фейерверк, и связь между нами была достаточно сильной, чтобы я снова провел с ней ночь. А если точнее, ночь перед своей свадьбой.

В конце ноября мы отправились на гастроли в Южную Америку и оказались в центре неожиданных политических волнений, когда выступали в Каракасе в Венесуэле. Коррумпированные правоохранительные органы, обилие наркотиков и самые преданные в мире поклонники – статус-кво этого континента, так что я даже не могу сказать, что был удивлен. Мы запланировали самый большой концерт в истории страны, и поскольку у них не было достаточно большой площадки, чтобы вместить сорок пять тысяч человек, организатор устроил концерт на огромной парковке. Это было потрясающее шоу, и все шло хорошо… до следующей ночи, когда в стране случился военный переворот прямо перед нашим отъездом в Колумбию. Мы успели оттуда убраться, а несколько членов нашей команды и больше половины нашего оборудования вывезти не удалось – они застряли в аэропорту, где началось столпотворение.

После этого мы должны были дать два концерта в Боготе в Колумбии, но из-за того, что оборудование не доехало, мы не могли этого сделать. Организатор решил соединить два концерта в один, который должен был состояться через день, а у нас выдался выходной в отеле. Отель был огромным, частью какого-то комплекса с большим кинотеатром внизу, и я помню, как поднимался по эскалатору и смотрел, как на горизонте появляется пинбол-автомат в стиле «Парка Юрского периода». Я тогда как раз только что посмотрел этот фильм, и мне пришлось пойти поиграть. Эта машина объединила два моих любимых увлечения: динозавров и пинбол. Добравшись до своего номера, я попросил, чтобы мне доставили этот автомат, и весь день гонял по нему шарик.

Во время нашего пребывания в стране до властей дошли слухи, что у нас есть наркотики, поэтому в еще одной типичной для Южной Америки манере власти получили ордера на обыск наших номеров в надежде найти что-то, за что, полагаю, с нас можно было бы взять на лапу. В день концерта к нам в номера ворвались копы. У меня ничего не было. Они вошли с пушками наготове и увидели, что я только что вышел из душа в полотенце и играю в пинбол.

– О, привет, – сказал я. – Здорово!

Они показали мне ордер и начали обыскивать номер. Меня веселило то, как они копаются в моих вещах.

– Сеньор, ничего, если я пока поиграю? – спросил я.

Концерт в тот вечер – 29 ноября 1992 года – прошел просто волшебно. Это был один из тех моментов, в которые не можешь поверить, несмотря на то что видишь все своими глазами и сам являешься частью этого. Весь день до концерта, пока команда готовила сцену, шел проливной дождь. Под тяжестью воды прогнулась крыша сцены (кстати, не наша, а местная), и обрушилась осветительная установка. К счастью, никто не пострадал. Всю сцену пришлось переделывать. Затем, в день концерта, внезапная гроза повредила часть оборудования. Несмотря на дождь, люди заполнили весь стадион и толпились снаружи, где начались потасовки и сожгли несколько машин, а полиции пришлось использовать слезоточивый газ, чтобы всех успокоить.

Когда мы вышли на сцену где-то около одиннадцати вечера, зрители просто сошли с ума. Мы играли очень хорошо, а дождя не было всю первую часть концерта, которая длилась около часа. А потом мы стали играть November Rain. Как только зазвучали вступительные аккорды, буквально по команде с неба снова обрушился ливень. Это был такой мощный тропический дождь, одной каплей которого можно наполнить кофейную чашку. Он проливался на землю в черном тумане, смешивался с паром, поднимавшимся от разгоряченных зрителей. Я едва мог различить что-то в облаках, собравшихся над площадкой: люди казались сплошным морем неясных очертаний. Это было очень зрелищно и красиво. Казалось, что они слились с нами в единое целое. Публика была так же взволнованна, как и мы, – они увлеклись музыкой, и увлеклись по-настоящему. Дождь лил так сильно, что мы закончили песню, а потом нам пришлось прерваться, пока буря не прошла, и как только она закончилась, мы вернулись и отдали всех себя.

Между нашим выступлением в Венесуэле и концертами в Колумбии нас поджидали все возможные препятствия, и, учитывая состояние группы в недавнем прошлом, можно было ожидать, что под таким давлением мы сломаемся. Но в этом-то и была особенность Guns: мы занимались самоуничтожением, когда все было легко, а когда нам казалось, что весь мир против нас, все, включая Акселя, держались вместе. Иногда, в самые тяжелые моменты, у меня не оставалось надежды, но когда нам удавались такие потрясающие шоу, то мы становились неуязвимы, и любые невзгоды были нам по плечу. Думаю, в такие моменты мы были самой сильной группой в мире. Эти мгновения усиливали нашу веру друг в друга и поднимали боевой дух как ничто другое. Вместо того чтобы расстраиваться из-за событий в Южной Америке, мы дали зрителям возможность поддержать нас своей страстью и помочь нам стать лучше. Мы играли очень живо и находились в таком же напряжении, как и публика, – музыка захватила всех. Мы достигли того состояния, о котором говорят многие музыканты: когда увлекаешься настолько тем, что делаешь, что больше не помнишь, кто ты и что ты, – становишься настолько неотъемлемой частью представления, что уже не можешь ни о чем думать. Такие моменты волшебны, и все турне прошло именно так – каждый его концерт. Это лучший период в истории нашей группы. Любой бы отдал руку на отсечение, лишь бы стать частью всего этого… если бы это можно было предвидеть. Но нам никогда не было просто: когда мы не парили в невесомости над сценой, мы по-прежнему занимались саморазрушением.

В январе 1993 года мы отправились в турне по Японии, Австралии и Новой Зеландии с командой из восьмидесяти человек и сопровождением на буксире. В Японии мы случайно встретились с Ронни Вудом, и это было здорово.

К тому времени мы с ним уже много лет были друзьями, поэтому он вышел с нами на сцену в «Токио Доум» на песню Knockin’ on Heaven’s Door, а после концерта мы с Даффом и Мэттом с ним тусовались. Получился чертовски классный вечер. Остальная часть этого турне прошла так же круто – были отличные концерты, немного драмы – и много картинга, яхтинга и ресторанов. Тематические вечеринки, может, и исключили из статей расходов, а вот расточительство по выходным – нет.

Мы вернулись в Штаты в начале февраля, и у нас был месяц отпуска перед следующим этапом гастролей по Америке, который мы назвали «Кожа да кости». Эта поездка была направлена в основном на зарабатывание денег, поэтому из шоу убрали все лишнее, оставив только необходимое: Диззи Рид остался с нами, а Тедди и духовой ансамбль пришлось оставить дома, как и бэк-вокалисток. В середине концертной программы у нас была акустическая секция, в которой мы играли хиты из Lies и несколько каверов, например, на песню Dead Flowers. О большем я и мечтать не мог: наконец-то мы снова гастролировали как настоящая рок-н-ролльная группа оборванцев.

По моему мнению, эта концертная программа давала нам шанс показать миру песни из альбомов Use Your Illusion в том виде, как их всегда представлял себе я. В тот день, когда я закончил записывать последнюю гитарную партию для этих альбомов, я ушел из студии с записью простой и сырой, еще до наложения синтезаторов, духовых и бэк-вокала. Я не забыл, как круто они звучали – так просто и мощно. Жаль, что у меня уже нет той записи и она не болтается где-нибудь в интернете. Поверьте мне, песни звучали так круто: это были совершенно другие звери, сильно отличающиеся от того, что получилось в альбомах. Я не собираюсь ворошить прошлое и представлять, что было бы, если… но в целом это были бы совершенно разные альбомы. В любом случае у нас появилась возможность представить эти песни в сыром и менее помпезном виде, с группой, уменьшенной до нормального размера… Я был очень этому рад.

Турне началось в Остине в Техасе в конце февраля, и первый концерт прошел хорошо, а потом мы снова влипли в неприятности. За первые несколько недель нам пришлось отменить четыре концерта из-за плохой погоды. В Сакраменто в начале апреля кто-то из зрителей бросил на сцену бутылку «Джека» и попал Даффу в голову, отчего тот потерял сознание. Это было так нелепо, не говоря уже о том, насколько это было опасно. Всякий раз, когда люди бросают на сцену какое-то дерьмо, чтобы получить ответную реакцию – думаю, это происходит потому, что рок-группы невероятно популярны, – происходит какое-то безумие. Никогда не понимал, чего добиваются люди, бросая на сцену предметы, которые могут причинить реальный вред здоровью. На тот момент мы отыграли около полутора часов, но концерт пришлось прекратить, потому что Дафф серьезно пострадал.

Я вызвался объявить зрителям, что они сами в этом виноваты. Когда я вернулся на сцену, меня радостно приветствовали, но, когда я сделал объявление, они не обрадовались.

– Из-за брошенной из зала бутылки Дафф потерял сознание и прямо сейчас едет в больницу, – сказал я. – Мы никак не сможем вернуться на сцену. Концерт окончен. Пожалуйста, уходите мирно и никого не трогайте. И не трогайте здание, черт побери.

Мы отменили шоу в Атланте, чтобы дать Даффу поправиться, а еще потому, что Акселя арестовали там во время гастролей с альбомом Appetite за то, что тот ударил ногой по голове охранника, который, как заявил Аксель, бил кого-то из зрителей. Дуг не поверил ни Акселю, ни охране, и, похоже, он был прав в отношении и тех и других.

Потом, в конце апреля, когда мы вернулись в Лос-Анджелес, Гилби сломал запястье в аварии на мотоцикле. Мы не знали, насколько все плохо, пока он не пришел на собрание группы в солидном гипсе.

– Ух ты, – сказал я. – Выглядит не очень.

– Когда тебе его снимут? – спросил Аксель.

Гилби выглядел очень подавленным.

– Через две-три недели.

– Вот черт!

– Знаю, чувак, – ответил Гилби. – Это полный отстой.

У нас уже были назначены даты концертов в Европе, начиная с двух выступлений в России – первых в нашей жизни, – которые должны были состояться уже через две недели.

– К черту, – сказал Аксель. – Давайте позовем Иззи.

Я был удивлен и счастлив узнать, что Иззи согласился… правда, меня совершенно сбило с толку то, что он отказался с нами репетировать, – хотя у нас и времени на это особо не было. Политическая ситуация в России в мае 1993 года оказалась слишком нестабильной, и концерты в Москве отменили, так что мы полетели в Тель-Авив в Израиле порепетировать с Иззи перед тем, как выступить там на стадионе «Хаяркон-Парк». Мы забронировали репетиционную студию в Тель-Авиве, и это стало целым приключением: там еще была студия звукозаписи, и, похоже, местные инженеры не верили, что это и правда мы, пока мы туда не пришли. Мы собрались в этом дешевом потрепанном местечке с очень домашней атмосферой – только иностранной, – и управляли им пожилые люди, причем очень крутые. Это было обычное репетиционное помещение со средним звукозаписывающим оборудованием, и там явно никогда не было таких артистов, как мы, так что хозяева пришли в полный восторг от нас, и потому это того стоило. Пришел Иззи… с дредами… и не сыграл ни одной песни. Так что мы сделали все, что могли.

Два дня спустя мы впервые выступили в Израиле перед пятьюдесятью тысячами зрителей, и это был самый большой концерт, который когда-либо видела страна. К сожалению, игра была довольно расслабленная, потому что Иззи отставал, не потренировавшись как следует перед выступлением. Мы получили резкую критику от прессы, заявившей, что этот концерт у нас был якобы разминочный, но это неправда. Мы хотели, чтобы он получился круто, но с ритм-гитаристом, не освоившим материал, лучше получиться не могло. Мы отыграли концерт и еще пару дней там тусовались и осматривали достопримечательности.

Мы с Иззи и Даффом побывали в месте, где родился Иисус, а еще ели на площади у Стены Плача. И пока мы сидели в том кафе на улице у зоопарка, я наблюдал, как приехал целый автобус школьников и отправился на экскурсию. В обоих концах автобуса сидели родители, учителя или взрослые надзиратели, вооруженные винтовками. Они выстроили детей в шеренгу для экскурсии по зоопарку, и один вооруженный взрослый шел впереди, другой сзади, а третий в середине, и все с винтовками на поясе. Я никогда в жизни не видел ничего подобного. У меня был друг из Израиля, который вернулся на родину, чтобы пройти обязательную двухлетнюю службу в армии, и тогда я как раз о нем подумал: он ведь стал совершенно другим человеком. Он ушел в армию ботаником, а вернулся ботаником с боевой подготовкой.

Иззи какое-то время провел с нами, и мы вместе выступали в Греции и Турции, где раньше никогда не были. В то время я не придавал этому особого значения, но Иззи делал то, что у него получалось лучше всего: изучал ситуацию, подводил итоги, наблюдал за всем, принимал участие, но ничего не предпринимал. Он хотел увидеть своими глазами, что изменилось, а что нет. Он примечал, сколько мы пьем, что на уме у Акселя. Он примерял на себя обстановку, раздумывая, сможет ли он ее выдержать. Я тогда еще думал, что он решил уйти из группы из-за погрома в Сент-Луисе и ситуации, близкой к погрому, в Германии. Я даже не понимал, что эти инциденты – не самые весомые причины для такого решения.

В течение всего турне с альбомами Illusion, все два с лишним года, с нами было два оператора, которые запечатлели каждый момент. Эти ребята были нашими близкими друзьями, так что мы пустили их в свою жизнь, и они видели все. Они запечатлели ту историю, какую никто, кроме членов группы, никогда бы не узнал. Конечно, они были с нами и в этой части турне, как и Дел Джеймс, который стал де-факто нашим историком, устраивал интервью и рассказывал операторам, что есть что. Как-то вечером Дел с операторами поймали момент, где мы с Иззи играем на акустических гитарах, просто дурачась, пока никого нет. Музыка звучала так естественно, а нам было так комфортно и так здорово, что я бы с удовольствием пересмотрел эту запись. У нас два года отснятого материала, и весь он находится в хранилище, запертом навсегда, если, конечно, мы с Акселем и остальными не забудем о разногласиях. Эти кадры – Святой Грааль Guns N’ Roses: если собрать все лучшие моменты в один фильм на два часа, то можно получить исчерпывающее представление о том, кем мы были и кем стали.

Иззи пробыл с нами до конца мая и закончил двумя концертами на «Нэшнл Боул» в Милтон-Кейнсе в Англии. Потом прилетел Гилби, и мы стали тусоваться вместе, и эти двое отлично поладили. Слава богу, при передаче эстафеты не произошло никакой драмы.

Оттуда мы продолжили путешествие по Северной Европе; свою новую программу мы обкатывали в Норвегии, и то со второй попытки. В первый раз нам пришлось отменить концерт, потому что Акселя задержали в Париже. Концерт в Норвегии был очень важен для Мэтта, потому что его семья родом оттуда. Ему было приятно вернуться к корням.

Особенно памятный вечер был у нас в Кёльне в Германии. Возможно, я всего не помню, зато меня в тот вечер все помнят прекрасно. У нас был выходной, который мы с Гилби провели, осматривая достопримечательности. Потом мы встретились с группой и несколькими друзьями в итальянском ресторане, где заняли огромный стол в углу. У нас была куча еды, вина, и после ужина мы с Гилби решили побаловать себя граппой. Первые несколько шотов пошли хорошо, и все было нормально. Потом мы выпили еще по одной, и что-то пошло не так: я все там заблевал. Из меня словно выходили бесы: я сидел в дальнем углу, так что рвота текла по всему столу и разлеталась на всех, кто сидел со мной рядом. Она растеклась по тарелкам и всему, что было на столе, и стала капать на пол. Даже не знаю, что не так с владельцами этого заведения, но они нашли картину очаровательной. Они были настолько польщены нашим присутствием, что тот факт, что меня вырвало прямо за столом, был для них «о’кей». Я отметил этот вечер, оставив автограф у них в гостевой книге: «Из всех ресторанов этого мира этот определенно один из них!» – строчка, кстати, точно украдена у Майка «Макбоба» Мэйхью.

Мы еще поездили по Европе, а затем вернулись в Южную Америку. Наш последний концерт в Аргентине состоялся 17 июля 1993 года. Насколько я помню, мы играли до двух часов ночи, а затем оккупировали бар отеля до шести утра. Когда мы вернулись в Лос-Анджелес, мы с честью завершили самое длинное турне в истории рок-музыки. За два с половиной года мы отыграли 192 концерта в 27 странах. Более семи миллионов человек посмотрели наши выступления. На самом деле я не слежу за своими достижениями, но если бы я это сделал, то в первую очередь указал бы именно это.

Я вернулся в Лос-Анджелес смертельно уставший и сразу отправился в гости к мачехе Рене на какой-то семейный сбор. Мачеху звали Ди, но все называли ее Ма, потому что это была очень милая старушка лет семидесяти или около того. У нее был уютный дом, и в нем повсюду висели семейные фотографии. Он был милым во всех отношениях. И посреди этого странного маленького сборища у меня из кармана выпал пакетик кокаина.

Перед тем как отправиться на последний круг по Южной Америке, мы с Мэттом и Даффом часто нюхали кокаин, когда были в городе. В один из таких вечеров перед отъездом мы снюхали все, что у нас было, и я помню, как подумал, что мы, кажется, покупали больше. Я положил запасной пакетик к себе в карман куртки и забыл о нем. Потом поздно вечером я пытался его найти и не смог – обшарил всю куртку и джинсы, подумал, что, должно быть, где-то его потерял, и лег спать с Рене.

В тот момент, когда я увидел его на полу, Рене тоже его увидела, и я сразу же поставил туда ногу, пока пакетик не заметила Ма или еще кто. Затем я как бы естественно «проверил» шнурки и поднял пакетик. Вернувшись домой мы начали нюхать, и я понял, что эта штука была со мной в куртке в течение всего южноамериканского турне – я свозил кокаин в Южную Америку и обратно, и это забавно, потому что Южная Америка – последнее место, куда нужно приезжать со своим добром.

Это был уже не первый раз, когда я предотвратил международную катастрофу: в первый раз, когда мы путешествовали по Южной Америке, меня чуть не депортировали обратно в Англию, потому что у меня не было ни американского, ни британского паспорта, а срок действия рабочей визы истек. Вся группа прошла таможню, а меня задержали власти Лос-Анджелеса. Единственным человеком, который остался со мной, был мой охранник Ронни. Казалось, все плохо: я сидел в камере предварительного заключения в шортах, кожаной куртке, футболке и цилиндре в окружении вооруженных охранников. Один таможенник-американец азиатского происхождения на полном серьезе объяснял мне, в чем дело, а его младший помощник знал, кто я такой, и это только усиливало подозрения, которые его босс ко мне испытывал. В итоге нам разрешили заплатить стодолларовый штраф, а у меня не оказалось с собой денег. У Ронни тоже ничего не было, поэтому он пошел попрошайничать в терминал прилета лос-анджелесского аэропорта.

Несмотря на все взлеты и падения, нам удалось устроить несколько потрясающих шоу, которые, когда я их вспоминаю, можно поставить в один ряд с концертами моих кумиров детства. У нас была очень устойчивая химия и неоценимая динамика. Мы вошли в историю, а потом, когда все закончилось, я понял, что абсолютно выгорел, и, как бы трудно мне ни было в этом признаться, впервые в жизни я был рад оказаться дома. Споры и борьба за то, чтобы завершить турне, достали меня больше всего остального: бесконечная эмоциональная карусель и нестабильность ситуации сильно выматывали. Когда я вернулся домой, мне пришлось, мягко говоря, заново адаптироваться к нормальной жизни.

Я продал Уолнат-хаус, и мы с Рене купили домик на Малхолланд-драйв, где я изо всех сил пытался замедлиться, насколько это возможно, и давалось мне это непросто. Я устроил там настоящий зоопарк для рептилий – миллион всяких змей и все такое. Я построил небольшую студию над гаражом, и когда у меня снова появилось назойливое желание работать, я начал заниматься демо для песен, которые написал в дороге.

Я стал тусоваться с Мэттом и записывать демо-версии этого материала просто для удовольствия, а Майк Инез из Alice in Chains и Гилби начали приходить играть с нами. Мы втроем поймали волну и каждый вечер играли и записывались. Мы не знали, что из этого получится. В какой-то момент я сыграл свой материал Акселю, и он не проявил к нему никакого интереса.

Меня это вполне устраивало. Я писал ради того, чтобы писать, сочиняя музыку, которая показывала, где я сейчас нахожусь. Я не преследовал идеи написать альбом для Guns или во что там он мог превратиться в будущем – просто наслаждался музыкой, не испытывая на себе никакого давления.

Мы записали около двенадцати песен. Последнюю из них я свел как раз в ночь землетрясения в Нортридже в 1994 году. Я закончил около четырех утра и спустился в спальню. Рене спала, работал телевизор, я положил в тумбочку демо-записи песен, которые в будущем станут проектом Slash’s Snakepit, и лег спать. Как только я выключил свет, началось землетрясение. В шкафчике, который выезжал из изножья кровати, стоял телевизор. В этот момент он был поднят, а телевизор работал, и, когда он полетел на кровать прямо между мной и Рене, то взорвался, и в доме вырубилось электричество. Следующие пять минут мне казалось, что наш дом трясет Годзилла. Я даже не сразу понял, что происходит.

У нас тогда гостил двоюродный брат Рене. Он впервые оказался в Лос-Анджелесе, в тот день мы с ним обедали на Мелроузе, и он спросил у меня, что такое землетрясение. В смятении я вспомнил о нем. Он спал дальше по коридору, в кабинете рядом с комнатой, полной ядовитых змей. Я вытащил Рене из постели и подвел ее к двери нашей спальни. Она оказалась настолько дезориентирована, что раза три ударилась головой о дверь, прежде чем выйти. Убедившись, что она в порядке, я пошел по коридору и постучал в дверь кабинета. В этой комнате стоял огромный шкаф, и брат Рене спал около него прямо на полу. Я запаниковал и позвал его, но ответа не было. Я решил, что его, наверное, придавило шкафом, а потом он наконец отозвался. Как и его сестра, Грег несколько раз ударился головой о дверь, пытаясь выйти из комнаты.

Дом все еще трясло, а мы втроем уселись у двери в спальню. Рене стояла между нами без рубашки, и она была довольно хорошо сложена. Несмотря на то что происходило вокруг, я все еще находил это довольно забавным. Проходили волна за волной, и каждый раз казалось, что на дом нападает кто-то очень большой. Шум стоял оглушительный: звенели стекла, падала мебель, выли наши восемь кошек, а львенок, которого мы держали в ванной, визжал как сумасшедший.

Мне показалось, что мы просидели так несколько часов, пока не утихли отголоски последней волны. Повреждения были невероятные. Телевизоры оказались воткнуты в автоматы для игры в пинбол, холодильник пролетел через всю кухню, огромные панорамные окна на фасаде дома все побились. Больше всего меня беспокоило то, где сейчас мои три кобры, аризонские ядозубы и другие ядовитые и потенциально опасные рептилии. Я подождал, пока в доме не стало достаточно светло, и только тогда открыл дверь в комнату, где они жили, потому что искать ядовитых змей в темноте – не самая лучшая идея. Каким-то образом ни один из террариумов не сломался, и все змеи сидели там как ни в чем не бывало.

Дом оказался полностью разрушен, и нам было тяжело справиться с завалами самим, так что мы поехали в отель «Фор Сизонс» в Марина-Дель-Рей и планировали полететь с Грегом в Чикаго. С нами был наш горный львенок Кёртис. Мы тайком пронесли его в клетке в отель и заперли в ванной. Как и большинство моих животных, он был сиротой, которого я приютил и воспитывал у себя дома.

Мы немного прибрались и отправились в ресторан. Мы стояли на площадке у лифта, как вдруг увидели Кёртиса, который ухитрился открыть дверь ванной, затем дверь номера и бодро шагал за нами на ужин. Я понял, что с ним срочно нужно что-то делать, поэтому позвонил другу, который занимался животными, и тот забрал его к себе за город, где на специально оборудованной территории держал экзотических животных.

На следующий день мы отправились в Чикаго, где тусовались с дядей Рене по имени Берни, который оказался очень крутым парнем… совсем не похожим на человека, который убил бы меня за измену его племяннице.

Наконец вернувшись в Лос-Анджелес, мы с Рене решили сразу же продать дом. Его пришлось снести и отстроить заново, поэтому мы сняли новый дом, а я тем временем занялся записью музыки. Майк Клинк выступил продюсером, а Мэтт и Майк Инез играли со мной и записали в студии музыку, демо которой у меня уже было готово. Мы нашли себе вокалиста – Эрика Довера из Jellyfish, – который вполне подходил на эту роль. Мы с ним написали тексты всех двенадцати песен, и, думаю, нетрудно сказать, какие из них написал я, а какие он: все мои песни посвящены одному человеку… правда, тогда никто не обратил на это внимания. Благодаря этому альбому я смог выразить кучу всякого дерьма, накопившегося у меня на душе.

Мы с Мэттом немного поссорились, потому что я выбрал Эрика без его явного одобрения. Он очень на это злился, так что какое-то время у нас с ним были проблемы. Так или иначе, Довер закончил запись вокала, я принес пленки в «Геффен», и они за них взялись. Все шло хорошо, и мы уже готовы были отправиться со Snakepit в турне, вот только Мэтт и Майк Инез не смогли поехать.

Я не собирался из-за этого расстраиваться, поэтому взял Брайана Тиши и Джеймса Ломенцо из группы Закка Уайлда и еще пригласил Гилби Кларка. Мы организовали турне по Соединенным Штатам, Европе, Японии и Австралии; сняли два клипа и выпустили сингл Beggars and Hangers On. Нам было очень весело: не было никаких драм, мы организовывали концерт, приезжали на него, выходили на сцену и играли. Мы играли в клубах и театрах, и было здорово. Так я вспомнил, за что люблю свою работу. Этот проект стал самым важным с точки зрения моего поиска себя, потому что я словно успел потерять себя за последние два года. У меня появился стимул заново открыть то, что я и так всегда знал: играть в группе не всегда настолько эмоционально и психологически сложно… можно просто заниматься музыкой.

Пока я записывал демо Snakepit, собирал группу и ездил в турне, во вселенной Guns произошло несколько событий. Мы собрали альбом панк-каверов под названием The Spaghetti Incident и подготовили к релизу. Над многими из этих треков мы работали то там, то сям последние два года. Мы записали Buick McCain, Ain’t It Fun и большинство других песен в студии «Рекорд Плант», а некоторые, вроде Since I Don’t Have You, в выходные дни на гастролях, вероятно, во время турне «Кожа да кости», потому что Диззи в них играет на фортепиано.

Альбом вышел в ноябре 1993 года, а для сингла выбрали Since I Don’t Have You, что вообще было не лучшей идеей, зато эта версия песни действительно крутая. Еще мы сняли на нее клип. Примерно в то же время я много тусовался с Гэри Олдманом и в день съемок позвал его с собой на съемочную площадку. После November Rain и Estranged я был сыт по горло концептуальными клипами группы, а этот обещал стать очередным таким клипом, – все сюжеты придумывал Аксель. Когда мне сказали, что мне нужно будет стоять в воде и позировать, играя при этом на гитаре, около пятнадцати дублей, я чуть не ушел со съемочной площадки. Вмешался как раз Гэри.

– Нет-нет, – сказал он. – Все будет нормально. Погоди.

На какое-то время он исчез в гримерной, а потом вышел в настоящем викторианском костюме и с гримом под маркиза де Сада. У него тоже было несколько идей, и он решил, что будет перевозить меня в лодке через реку Стикс, пока я играю соло под проливным дождем. К тому времени, как дело дошло до съемок, он уже где-то снял свой костюм и превратился в белолицего демона в черных велосипедках… сыграл он отлично. Почти уверен, что в следующий раз после того дня я услышал о Гэри, когда узнал, что он находится в реабилитационном центре.

Мы с Даффом, Акселем, Мэттом и Гилби время от времени собирались вместе и писали новый материал, который нас совершенно не вдохновлял. К тому времени группа поддержки, которая всегда помогала мне общаться с Акселем, исчезла – Иззи был последним, кто мог хоть как-то достучаться до Акселя в плане творчества. У нас с Даффом… не было инструментов для эффективного общения с ним.

Через несколько месяцев, в течение которых каждый занимался своими делами, а вместе мы так ничего и не сделали, Аксель уволил Гилби, никого не спросив. Он объяснил это тем, что Гилби всегда был наемным музыкантом и он не мог с ним писать. Затем Аксель настоял на том, чтобы взять Пола Хьюджа, которого знал еще в Индиане и который, по непонятным причинам, также называет себя Полом Тобиасом. У них была своя история: они вдвоем написали Back Off Bitch и еще несколько песен. Я был готов попробовать… пока Пол не пришел: у него не было индивидуальности, своего стиля игры и звучания, которое можно было бы хоть как-то определить. Он был, без сомнения, самым неинтересным – да вообще никаким – парнем с гитарой в руках, которого я только встречал. Я изо всех сил старался что-то с ним сочинить, но из этого ничего не вышло. Все происходило еще более неловко, чем кажется, потому что наше взаимодействие, которое должно было быть естественным, происходило на репетиции, пока все остальные смотрели на нас.

Я старался, но я не единственный, кто чувствовал, что нам насильно втюхивают какого-то парня без особых талантов, который не заслуживает быть в этой группе и не может работать. Все было безнадежно: Акселя вообще нельзя было переубедить. Я сделал все, что мог: несколько раз играл с Хьюджем вдвоем, чтобы попытаться разглядеть какую-то потаенную искру в его игре, которую разглядел Аксель… Все без толку: этот парень был совершенно бесполезен. Как будто разговариваешь со стеной, да еще и недисциплинированной. Он был ужасно самонадеян на основании того, что он любимчик Акселя, и, раз уж он сюда попал, всем придется с этим смириться. Одним словом, у него словно на лбу было написано: «Я классный, а ты иди на хрен!» А у меня в глазах светился ответ: «Да неужели? Ну ладно!»

Мы с Даффом его ненавидели, Мэтт его ненавидел, а Аксель все пытался найти этому какие-то оправдания. Не знаю почему, но мне захотелось удостовериться, что Аксель в курсе нашего мнения, так что я отвел его в сторонку.

– Аксель, мужик, послушай, – сказал я. – Я пытаюсь работать с Хьюджем и изо всех сил стараюсь увидеть, что он может дать нашей группе, но я этого не вижу. Между нами нет химии, как и между ним и остальными ребятами. Я просто не понимаю, как у нас с ним может что-то получиться… Я даже пива с ним не могу выпить.

Аксель выглядел раздраженным.

– А зачем тебе пить с ним пиво? – спросил он.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Нет, не знаю, – ответил Аксель. – Не знаю.

С ним невозможно было спорить.

Мы репетировали с Хьюджем, и я попытался написать с ним несколько новых песен в своей домашней студии, но все становилось только хуже. Рене терпеть не могла, когда он к нам приходил, потому что негативная энергетика пронизывала весь дом. И это она еще в студию не заходила и ей не приходилось там работать. Нам с Даффом было настолько неловко и неуютно оттого, что мы вообще в это ввязались, – такой обстановки в студии раньше никогда не было. И это стало для меня последней каплей: на следующее утро я попросил Дуга передать всем, что нам нужно новое место для репетиций, потому что собираться у меня дома больше было невозможно.

Эксл был разочарован и немного зол. В следующий раз, когда мы увиделись, он на меня наехал.

– Почему мы не можем писать музыку у тебя? – спросил он. – В чем проблема?

– У меня уже крыша едет, приятель, – ответил я. – Мы создаем слишком негативную атмосферу, а ведь это мой дом. Все, чем мы сейчас занимаемся, порождает лишь негативную энергию.

После этого мы с Акселем долго не разговаривали. Я тогда сосредоточился на проекте Snakepit и даже не удивился, когда отправил Акселю несколько демо, что его вообще не интересует музыка, которую я пишу.

Если вам когда-нибудь было интересно, с каким звуком распадается группа, то послушайте кавер Guns N’ Roses на песню Sympathy for the Devil, который мы записали для саундтрека к фильму «Интервью с вампиром» осенью 1994 года. Если и есть хоть один трек Guns, который я бы предпочел больше никогда не слышать, то это он.

Все устроил Том Зутаут, и задумка была отличная: потрясающая классическая песня, фильму сулил огромный успех, и теоретически это могло бы заставить нас снова собраться и засесть за работу, а поклонникам дать новый продукт, который поможет дождаться выхода следующего альбома. Мы не поехали в турне с альбомом The Spaghetti Incident и не планировали запись следующего альбома, так что Том рассуждал здраво: возможно, это будет наш единственный релиз за долгое время. Я удивлен, что Аксель вообще согласился, потому что к тому времени он вообще перестал разговаривать с Томом Зутаутом. В общем, Аксель устранил и заменил всех, кто помогал группе с самого начала. У него всегда была причина: я поверил ему, когда он сказал, что Том в какой-то момент клеился к Эрин. Но цитировать меня не надо.

В общем, я поддержал идею записать этот кавер, потому что читал книги Энн Райс. Они мне нравились, и потому мне было сложно представить Брэда Питта и Тома Круза в главных ролях. Мы с Акселем смотрели предпоказы фильма не вместе, и мнение у нас сложилось совершенно разное об увиденном. Мне ужасно не понравилось. По-моему, получилось какое-то дерьмо.

Я сразу позвонил Тому.

– Привет, Том, это Слэш, – говорю.

– Ну, что думаешь?

– Полный отстой. Ужасно, – отвечаю я.

– Ого.

– Ага. Все настолько плохо. Скажи продюсерам, чтобы купили права на исполнение Stones, потому что мы не будем это играть.

Акселю же фильм очень понравился. Он счел его восхитительным, и ему не терпелось записывать песню. Я никогда до этого не испытывал одновременно такого разочарования, злости и растерянности. Единственным плюсом, который я видел во всем этом, было то, что благодаря песне мы сделаем то, чего не смогли сделать за прошедшие семь месяцев: соберемся все вместе в студии.

Мы застолбили себе время в «Рамбо» и основные треки записали с Майком Клинком за несколько дней. Мы с Даффом и Мэттом приходили каждый день, по сути занимаясь тем, что из всех нас хотел делать только Аксель, а сам он ни разу не появился в студии. Начиная с основных треков и заканчивая финальными наложениями, мы от него ни разу ничего не слышали. Мы и так записывались против своей воли, так что его пренебрежение нашим временем породило совершенно тусклую инструментальную композицию, лишенную какой бы то ни было души. Стоит ли говорить, что уровень горечи и обиды достиг тогда небывалых высот. К этому добавилась и новая обида: когда мы закончили свою работу над средненькой версией Sympathy for the Devil, он еще неделю собирался в студию, чтобы записать вокал.

Как только Аксель соизволил послушать трек, появилась конструктивная критика. Через километры испорченного телефона, в котором участвовали третьи лица, мне передали, что мне нужно перезаписать гитарное соло, чтобы оно звучало более последовательно, как у Кита Ричардса в оригинальной версии. Теперь я по-настоящему разозлился, потому что мне это передали аж три человека.

Моей первой реакцией, конечно же, было «нет». Я отвечаю за все, что делаю, и вкладываю в это часть себя, так зачем мне подражать Киту, если мы записываем вроде как свою версию песни? Через третьих лиц пришел ответ: «Если не изменишь соло, я не буду петь». Я стерпел – в который раз – и пошел записывать вступление в стиле Кита, а это мне хотелось делать меньше всего на свете: Кит так здорово играет в этой песне, что я сначала даже пытаться не стал повторить, а теперь мне пришлось. И от этого почувствовал еще большее раздражение, чем прежде.

Примерно через неделю после я узнал, что Аксель наконец-то назначил время записи вокала, и пошел поговорить с ним лично. Я прождал три часа. Когда он наконец появился, он уселся в комнате отдыха и разговаривал со мной из-за журнала, не глядя на меня, минут пятнадцать… Больше терпеть я не мог, поэтому встал и ушел.

Когда я получил запись песни с вокалом Акселя, я услышал, что поверх моей гитары наложили другую. Аксель записал Пола Хьюджа. Он скопировал то, что играл я, и записал, и эту дорожку наложили поверх моей. Напоминало очень плохой плагиат.

Это край: записать другого гитариста поверх меня, даже не сказав мне об этом, – настолько серьезное неуважение, что я сдался. Я решил, что умываю руки в этом проекте, умываю руки в проекте Guns на какое-то время, и сосредоточил всю энергию на своих песнях и своем проекте: дебютном альбоме Slash’s Snakepit под названием It’s Five O’Clock Somewhere.

Как только Slash’s Snakepit взлетели, я стал полностью доволен жизнью. Впервые за много лет гастроли проходили легко, с ребятами из группы было весело, не случалось никаких драм, и каждый концерт был про рок-н-ролл, а не про то, чтобы что-то кому-то доказывать и разыгрывать спектакль. Все шло отлично: альбом продавался, мы колесили по концертам, я снова вернулся на дорогу и не мучился зловещим предвидением краха. Мы как раз готовились к очередному этапу турне, как мне позвонили из «Геффен» и сказали, что уже продан миллион экземпляров альбома It’s Five O’Clock Somewhere и он принес прибыль, так что они не видят причин продолжать гастроли. Мне нужно было вернуться в Лос-Анджелес, потому что Аксель был готов начать работать над следующим альбомом Guns N’ Roses. Они все продумали: на случай, если я буду возражать, они дали понять, что финансовую поддержку турне Snakepit они прекратят.

Я вернулся в Лос-Анджелес в страхе перед тем, что мне предстоит, и у меня были на то причины. Меня ждало начало конца – завершение неоконченных неприятных дел. Если подумать, конец уже давно настал, а я просто вернулся домой на похороны. Забавно, когда поклонники спрашивают меня – а они делают это каждый день, – воссоединятся ли когда-нибудь Guns в своем оригинальном составе. Мне трудно воспринимать их всерьез. Этот вопрос кажется мне таким глупым. Если бы они знали всю историю, то ответ им бы уже был ясен. Но я всегда говорю одинаково: «Взгляните, чем сейчас занят каждый бывший участник. Мы с Даффом и Мэттом играем в очень успешной группе. Иззи доволен тем, что занимается своим делом, да и Стивен тоже. А Аксель гастролирует с “новыми Guns”. Никто никому не звонит узнать, когда мы снова соберемся».

Вот и вся подноготная о том, чего от нас ждать. Стоит только об этом задуматься, как ответ на вопрос о воссоединении проясняется сам собой. По крайней мере, мне так кажется. Надеюсь, мы друг друга поняли?

Иногда правда лежит на поверхности и в ней так мало смыла, что ее просто не замечаешь. Словно смотришь на свое отражение в кривом зеркале – трудно поверить, что эта скрюченная рожица и есть ты. Guns превратились в подобное уродливое отражение самих себя. Мы уже так слабо напоминали то, чем были когда-то, что я едва нас узнавал. Но в отличие от дома кривых зеркал оттуда нельзя было просто убежать. Когда я отворачивался от отражения, оно все равно маячило передо мной.

Меня заставили прекратить гастроли. Велели перестать заниматься тем, что нравилось мне во всех отношениях. Я не хотел этого делать. Я хотел, чтобы мое турне шагнуло дальше Японии, хотел выступать в Австралии и закончить то, что запланировал. Это может показаться непоследовательным, потому что Snakepit рассматривался как промежуточный проект и хобби-группа, но у меня на него были большие планы. Когда я ставлю перед собой цель чего-то достичь, я словно надеваю шоры, опускаю голову и мчу вперед, пока не добьюсь своего. А тогда еще цель не была достигнута.

Настолько я был решителен и целеустремлен, когда принес альбом в «Геффен». Я не думал и не понимал, что происходит с лейблом в 1994 году, когда пришел туда на встречу. Вся компания находилась на грани масштабной перестройки: всех руководителей заменят, продадут или распустят в ближайшие несколько лет. Тогда я этого не знал и даже этим не интересовался. Я показал запись Зутауту, он согласился ее продюсировать, и только это мне и было важно. Я не почувствовал смятения, которое испытывали все в компании и во всей индустрии, и не заметил очевидной тревоги по поводу следующего альбома Guns N’ Roses. Я понятия не имел, что Дэвид Геффен собирается продать компанию и что новый альбом Guns может что-то изменить, а даже если бы и понимал, то все равно ничего не мог сделать для того, чтобы альбом вышел вовремя.

Сейчас я понимаю, что в компании решили, что я ставлю под угрозу будущее Guns, занимаясь проектом Snakepit, поэтому предпочли меня побаловать и сделали все возможное, чтобы я успел выпустить пар. Все это время они только и делали, что грызли ногти, но если бы Зутаут или кто-то другой просто высказали свои опасения словами, я бы ответил как есть, что не собирался уходить из Guns N’ Roses. Как бы я ни злился, я был уверен, что вернусь, когда будет нужно, после некоторого перерыва.

Так что компания «Геффен» выпустила альбом It’s Five O’Clock Somewhere и поддерживала его. Они занимались рекламой и оказывали нам финансовую поддержку в турне… а потом перестали. Как я уже упоминал, как только Аксель сообщил лейблу (по крайней мере, мне так сказали), что готов начать писать музыку для следующего альбома Guns, меня дернули за поводок и приказали вернуться домой, потому что, с их точки зрения, я уже продал миллион экземпляров альбома, а они получили прибыль и больше не нуждаются в моих выступлениях. Самое смешное, что даже спустя все эти годы я по-прежнему не рассматривал гастроли как способ продвижения альбома, – я просто хотел играть.

Я приземлился в Лос-Анджелесе и поселился в новом доме, который мы с Рене сняли неподалеку от Сансет-Плаза в Западном Голливуде. Я перевез туда всех змей, и мы прожили там какое-то время, внося помесячную арендную плату. Возможно, я и был женат, но в тот момент у меня не было сознания женатого домовладельца. Я знал, что у меня должен быть собственный дом, но понять этой концепции не мог. Я снял это местечко за приличную цену прямо у бульвара Сансет, и у меня было все, что нужно. На мой вкус, жилище подходило идеально: змеи со мной, Рене со мной, пинбольные автоматы стояли – получилась прекрасная холостяцкая берлога… для нас с женой.

Так вот, я нехотя вернулся в город, готовясь к худшему, потому что в глубине души знал, что меня ждет много неприятного и все будет далеко не просто. Дуг забронировал студию под названием «Комплекс» (complex – сложный. – примеч. пер.), которую мы потом назвали «Сложносочиненной». Я пришел туда, а Аксель уже все приготовил. Там был большой репетиционный зал и безумное количество дополнительного оборудования – буквально все пространство было заставлено синтезаторами, – а еще целый арсенал звукозаписывающих устройств «Про Тулз», которые Аксель взял в аренду. После моего возвращения мы с Акселем не разговаривали ни по телефону, ни лично: я получал рабочие указания от Дуга. Я пришел в назначенное время и встретился со своим техником Адамом Дэем, Макбобом, техником Даффа, самим Даффом, Диззи Ридом, Мэттом и Полом Хьюджем. Акселя нигде не было видно. В первый вечер я пришел около восьми.

Первой моей мыслью от увиденного было то, что все это слишком сильно напоминает запись для альбома Dangerous с Майклом Джексоном. Когда я с ним записывался, меня просто поразило, сколько денег попросту сливается в унитаз: повсюду было расставлено оборудование, взятое в аренду, а еще мне рассказали, что такие студии с арендованным оборудованием у него по всей стране, и аренда платится каждый день, – все это нужно на случай, если вдруг в каком-то городе на него найдет вдохновение и он решит поработать в студии.

Я парень бережливый, так что мне это совсем не нравилось. Мне это показалось пустой тратой времени и денег, да и вся работа Майкла вышла из-под контроля. Когда я пришел в студию, работники оказались такими же приветливыми и роботизированными, как кучка коридорных в пятизвездочном отеле.

– На чем бы вы хотели сыграть? – помню, спросил меня кто-то из этих ребят.

– В смысле?

– У нас здесь большой выбор гитар, – ответил он. – На какой бы вы хотели сыграть?

– Я свою принес, – сказал я. – И хотел бы играть на ней.

Все шло словно по какому-то бессвязному и тупому сценарию из мюзикла. Последнее место, где я бы хотел такое видеть, – студия, в которой мы пишем музыку / репетируем / записываемся с группой. Я могу мириться с миллионом вещей, но чего я не выношу – так это отсутствия целостности. При первом же дуновении дурного запашка я насторожился. И то место, куда я попал, заставило меня занервничать.

Там стояли целые шеренги оборудования и инструментов. И это было явным признаком того, что у нас с Акселем совершенно разные представления о том, какую музыку мы будем писать. Я готов был использовать «Про Тулз» и вообще что угодно новое – вот только для того, чтобы внедрять новые идеи, нужно изначально быть на одной волне. Мы немного поимпровизировали и даже что-то сочинили. Несколько моих идей, очевидно, понравились Акселю, и их записали и сохранили в «Про Тулз», чтобы он потом над ними поработал.

Каждый вечер мы приходили в разное время, но обычно к восьми вечера, все участники группы гораздо позже. Это было нормой; в студии царила мрачная, печальная атмосфера, и мы даже не знали, в каком направлении двигаться. Я недолго походил туда, а через несколько дней предпочел проводить вечера в стрип-баре за углом и распорядился, чтобы инженеры звали меня, если Аксель решит прийти.

Через десять лет после того, как мы собрали группу, все, что я мог бы назвать Guns N’ Roses, какими я их знал, изменилось. Мы потеряли Стивена, мы потеряли Иззи, а за то время, как мы нашли Мэтта, мы еще успели найти и потерять Гилби. Дафф был единственным элементом тыла, который остался прежним; он был моим другом, единственным, на кого я мог рассчитывать. Но сейчас он вел трезвый образ жизни. В мае 1994 года Дафф оказался при смерти, у него чуть не разорвалась поджелудочная железа. Годы пьянства взяли свое, и если бы Дафф не бросил пить, он бы умер. Мы по-прежнему оставались близки, и все было по-старому, за исключением того, что мы больше вместе не пили. Он изо всех сил старался держать всех вместе и помогать Мэтту, потому что Мэтт не знал, как у Guns проходит процесс сочинения и записи песен. Дафф был единственным якорем, мое же терпение уже трещало по швам.

Пьянство по-прежнему казалось мне веселым развлечением, которому можно предаваться каждый день, хотя начал я пить скорее от безысходности, чем для удовольствия. В любом случае за пределами студии Guns уже почти не общались, так что с самого возвращения я оказался сам по себе. Пил я ужасно много, но выглядел по-прежнему как нормальный человек – нормальный человек, у которого в жилах течет алкоголь, едва разбавленный кровью. Я долго и упорно трудился, чтобы привести себя в такую форму. Мне приходилось это делать, потому что выпивка была единственным, что давало мне хоть какое-то удовлетворение, и затуманивала все проблемы, которые иначе, если бы я позволил себе вернуться к нормальной жизни, мне пришлось бы решать как в группе, так и в остальных сферах.

Все внимание было сосредоточено на том, чтобы группа снова заработала. И в наименее творческой атмосфере, которую я только ощущал за всю историю группы, мы каким-то образом наконец взялись за дело. Мои воспоминания об этом довольно туманны, если не сказать чего похуже, потому что я сделал все, чтобы ничего не помнить. Помню, как приходил в студию и репетировал без всякой цели. Во мне было столько злобы, что она мешала творчеству. В один из немногих случаев, когда мы с Акселем разговаривали о том, чем мы занимаемся, стало предельно ясно, что говорим мы о разных вещах. В который раз я пытался донести до него, что работа с Хьюджем ужасна и ведет нас в творческий тупик.

Слэш с Акселем что-то обсуждают за кулисами во время турне Illusion. Обратите внимание на два литра водки в животе у Слэша

– Тебе не обязательно становиться его лучшим другом, чтобы записать вместе альбом, – предположил Аксель.

– Может, и так, но ведь нужно иметь хоть какое-то взаимное уважение, понимаешь?

То же можно было сказать и о нас с Акселем. Негатив оказался настолько всепоглощающим, что я не мог сосредоточиться на музыке. Накопилось так много обид, изводивших меня, что сохранять спокойствие хотя бы на том уровне, чтобы играть с удовольствием, было почти невозможно. Поэтому я только и делал, что напивался, а потом пытался смириться с тем, чем мы там занимаемся.

Аксель пригласил к нам на репетицию с Полом Хьюджем Закка Уайлда. Он, вероятно, думал, что мне понравится эта идея, потому что Закк был моим другом и я уважал его как гитариста, но проблемы это все равно не решало. Я заговорил о возможности вернуть Гилби, и эта идея была категорически отвергнута. Через Дуга Голдстейна туда и обратно передавались бесконечные сообщения о желаниях, потребностях и идеях Акселя относительно того, что нам следует делать. В тот момент я регулярно «общался» с Акселем только через Дуга. Аксель передавал Дугу сообщение, а Дуг сглаживал углы и доносил информацию до меня. Потом я передавал сообщение обратно, Дуг снова сглаживал углы и доносил его до Акселя, и так по кругу. Иногда я звонил Акселю, но в основном он не брал трубку и так мне и не перезванивал. А когда он появлялся на репетиции, то даже не пел. Мои воспоминания о том периоде настолько смазаны, потому что мы почти не играли. Правда, должен сказать, оборудование там было неплохое. Если подумать, те сессии обходились нам слишком дорого, потому что в основном мы просто уныло сидели и ничего не происходило.

Как бы я ни злился на насильственное возвращение меня домой, чтобы теперь я сидел в студии и ничего не делал, но внутренняя ответственность заставила меня выжать из этого бестолкового времени хоть что-то, хотя мне было ужасно неспокойно. Я не знал, чего ожидать от Закка Уайлда, но надеялся на лучшее. Он отличный парень. Помню, как тусовался с ним в отеле «Сансет Маркиз» в тот вечер много лет назад, когда его взяли гитаристом в группу Оззи. Мы зависали у него в номере и праздновали, а потом он отрубился в ванне, и там я его и оставил. Характер у Закка напоминает Стивена Адлера, только его еще нужно умножить на десять: он не стесняется слов и не боится конфликтов. Ни его, ни Акселя больше недели я не выдерживал. Если не считать этого, то играть с ним в студии «Комплекс» казалось мне бессмысленным. Мы уже не были командой из двух гитаристов, на которой и основаны Guns. Мы были двумя отдельными соло-гитаристами, каждый из которых исполняет что-то свое на своем краю сцены, хотя получилось мощно. Я привык работать и играть с более сдержанным ритм-гитаристом. Если бы мы сотрудничали с Закком, то у нас было бы совсем другое звучание… вроде Judas Priest, например. Даже он чувствовал, что концепция неверна.

– Было круто, – сказал я ему, когда мы немного поимпровизировали. – И совсем по-другому.

– Послушай, приятель, – сказал он. – Все хорошо. Мы могли бы играть вместе, черт побери, это же круто. Но вам с Акселем нужно уладить дела в этой гребаной группе, чувак. Возьмите себя в руки и, черт побери, начните все сначала.

Дело в том, что Акселю необходимо было все контролировать до такой степени, что остальные просто задыхались.

К тому времени все решения относительно «группы» принимали только Аксель и Дуг. Нам с Даффом и остальным участникам решения сообщали по телефону и факсу – Guns N’ Roses официально превратились в диктатуру. Реальность происходящего была непреодолима как зыбучие пески. И у меня не осталось ни единой точки опоры, некуда было применить силу рычага, чтобы вытащить себя оттуда. Задачи звучали просто: нужно найти нового гитариста и записать новый альбом. Но весь процесс диктовал Аксель, и, хотя я знал, что ему нужен мой вклад, я задыхался от напряжения и не мог ясно мыслить. Думаю, в конце концов дело свелось к борьбе за власть между ним и мной, в которой он хотел все контролировать, а я хотел, чтобы мы все делали вместе. Когда речь шла о Guns N’ Roses, публика в основном сосредотачивала внимание на Акселе и мне как ядре группы, и, думаю, Аксель не хотел с этим соглашаться. Но успех, которого добились Guns N’ Roses, был результатом коллективного труда пятерых участников группы, где все были одинаково важны, – мне видится это так. Только такая концепция уже ушла в прошлое, и мне казалось, что я ничего не могу с этим поделать.

Несмотря на то что я давно это предвидел – когда на меня со всей мощью обрушилась реальность, – я по-прежнему отказывался в это верить. Одной из причин, по которой мы впятером собрались вместе, было в первую очередь то, что мы терпеть не могли, когда нам указывают. И только на этом основании мы всегда прикрывали друг другу спину. Аксель тоже был частью этой команды – по крайней мере, морально, даже когда его самого там не было. Даже когда он вел себя странно, в глубине души мы знали, что он часть единого целого. А теперь он вдруг перестал ей быть. Как бы мы ни игнорировали его до этого момента, он довольно ясно дал понять, что мы «его» группа и он собирается дергать нас за ниточки и мучить, как ему вздумается, и держать на коротком поводке. Похоже, он верил, что мы только обрадуемся такой возможности.

До поры до времени все болтались без дела, а в свободное время несли всякую чушь. Было очень много негатива. Через какое-то время я едва мог ходить на репетиции, потому что ощущение враждебности стало невыносимым. Каждый вечер мы проводили в студии, кое-как сочиняя и импровизируя… а до этого в основном сидели расстроенные и думали, придет ли сегодня Аксель, – и он приходил, правда, обычно уже после того, как большинство ребят уходили спать, – и вот так мы имитировали работу над следующим альбомом Guns. Вдобавок ко всему новый контракт еще больше пошатнул и без того нестабильную ситуацию.

На этот раз изменения коснулись меня и Даффа – единственных оставшихся основателей группы. И все было стратегически продумано: в контракте говорилось, что Акселю принадлежат права на название группы, а значит, он может собрать новую группу и назвать ее Guns N’ Roses. Конечно, мы с Даффом могли остаться в группе… но только на его условиях, отчего мы официально становились наемными музыкантами. Аксель нанял адвоката, чтобы провернуть это дело, и мы с Даффом поступили так же, так что они втроем стали торговаться, устраивая свои адвокатские посиделки, на которых ничего не делается, зато с клиентов берутся немалые деньги. Дуг Голдстейн тоже присутствовал, чтобы якобы смягчить ситуацию.

Все происходящее раскололо даже такой твердый кремень, как я. Мое терпение, преданность, решимость – все наконец исчерпалось. Всем оставалось только теряться в догадках. А что на самом деле прикончило Guns N’ Roses? Творческие разногласия? Эго Слэша? А может, поведение Акселя? Дело в том, что Акселю необходимо было все контролировать до такой степени, что остальные просто задыхались.

Я не знал, что делать, когда 31 августа 1995 года Аксель разослал всем письмо, в котором говорилось, что он уходит из группы и по условиям контракта забирает с собой название. Мы попытались вернуть все как было. Он так давил на нас с этим контрактом, что мы с Даффом просто сдались. Мы подписали какой-то документ, который условились отложить на определенное время, чтобы посмотреть, сможем ли мы что-то решить. Но если до определенного срока нам не удастся выполнить эти условия, контракт будет признан недействительным, поэтому я подписал его и забыл. Я хотел лишь двигаться вперед, если нам вообще удастся идти одной дорогой.

Доверять Акселю я, разумеется, перестал. Вся эта ситуация с контрактом полностью противоречила сути Guns N’ Roses. Я был вынужден играть второстепенную роль, в то время как Аксель теперь официально стоял у руля, стоило мне только позволить какой-то бумажке вступить в силу. Как-то раз он пригласил меня на личную встречу в свой любимый итальянский ресторан в Брентвуде. Когда я пришел, его еще не было, так что я сел подождать его в баре. Он приехал, и мы перебрались за столик в конце зала, в такую темную кабинку, как в «Мафии». Насколько я помню, встреча была направлена на то, чтобы убедить меня подписать соглашение, на котором настаивал он и его адвокаты, только в гораздо более мягкой форме. Аксель преподнес ситуацию так, как будто мы с ним – два важнейших фактора во всем этом. Он пытался убедить меня, что это хорошо и мы с ним действуем как партнеры.

Он по-своему старался погрузить меня в свой мир, показать свое видение ситуации, но я не поддался. Я сидел и слушал, особо не давая обратной связи. Было слишком много напряженности и слишком много нерешенных вопросов. Мне становилось все более очевидно, что я не собираюсь говорить ничего такого, что могло бы изменить его мнение. И он уже знал, что я чувствую. Мы с ним продолжали общение в том же духе, пока чаша терпения снова не переполнилась.

Стало уже совсем не смешно. Обстановка начала страшно угнетать. Я был почти удивлен тем, как изменилась группа. Мы, остальные участники, за эти годы позволили Акселю превратить все, что у нас было, в какую-то жалкую реальность, существующую только у него в голове.

Прошло еще пару встреч в том же духе в офисе Дуга Голдстейна. Еще, конечно, были эти бесконечные встречи с адвокатами, которые без конца мусолили это дело. Выходило утомительно. Я даже не мог понять, какого хрена там делаю я. Какой бы материал мы ни написали в результате работы в студии, он того не стоил.

В городе тогда были Stones. Они жили в отеле «Сансет Маркиз», а записывались дома у Дона Уаса, пока работали над альбомом Bridges to Babylon. Я приходил к ним на несколько сессий, и когда я смотрел, как они работают, как делают свое дело, чувствовал себя еще хуже оттого, что у меня этого больше нет. У них была сильная химия, в которой участвовали все их сложные и неповторимые характеры, но они никогда не испытывали недостатка уважения. Кит мог взять и безжалостно придраться к Ронни, но Ронни такой милый и приятный парень, что все было в порядке. Должно быть, дело в том, что Кит – довольно злобный нарцисс и ему нужно на ком-то вымещать свое негодование. Он не может выместить его на Мике или Чарли… хоть и пытается. Они настолько устойчивы, что у него просто не получается, поэтому все достается Ронни. Как говорит сам Ронни: «У Кита бывают тиранические замашки». Но как бы жестко ни было, все это находится в рамках взаимного уважения.

Как-то вечером, когда они закончили работать, я пришел потусоваться в номер к Ронни. Он спросил, знаю ли я Кита. Я сказал, что не знаю и никогда не встречался с ним один на один, поэтому он отвел меня к нему в номер, представил нас и оставил там. Было темно, на стереосистеме играл старый блюз. Горела всего одна лампа, и она тускло освещала лицо Кита, сидящего на диване. Я сидел в кресле у кофейного столика, а он мерил меня взглядом. Несколько минут он говорил, а потом вдруг достал нож-бабочку и покрутил им несколько раз, чтобы показать мне, кто здесь главный. Потом швырнул его на столик между нами.

– Эм… Ладно, – промямлил я.

Потом мы пошли ужинать в «Чейсенс». Мы с Китом стояли у бара, болтали о наркотиках и тюрьме, и только в этот момент мне показалось, что он готов меня терпеть. Я весь день репетировал в студии, поэтому, когда разговор зашел о моей группе, я сразу все выложил.

Кит меня выслушал, обдумал сказанное и посмотрел мне прямо в глаза.

– Послушай, – сказал он. – Есть только одна вещь, которой делать нельзя, – нельзя уходить.

Я знал, к чему он клонит. Если не уходить, то, кто бы что ни говорил, ты по крайней мере там был. Если ты всегда приходишь на репетиции и работаешь до конца, даже когда трудно и не все ладят между собой, то единственное, чего тебе никогда не смогут предъявить другие участники группы, – это того, что ты ушел. И это правда: если ты приходишь на репетицию или запись раньше всех, а уходишь последним, то ты – тот парень, против которого не пойдешь. Прекрасный пример – замечательная песня The Rolling Stones под названием Happy из альбома Exile on Main St. По легенде, пока Кит ждал остальных участников группы, он написал всю песню сам. Когда они пришли, он словно бросил ее им в лицо, как бы говоря: «Ну, и чего вы так долго?» Я определенно хотел быть тем парнем, который смог преодолеть все эти препятствия и создать хорошую музыку. Если ты всегда на работе, то все козыри у тебя.

Кит меня подбодрил. Я почувствовал, что хочу вкладываться в свое дело. На следующий день я попытался изменить свой взгляд и пришел в «Комплекс», приготовившись работать, чего бы это ни стоило. И снова получил пощечину: Аксель так и не появился на репетиции, и переговоры адвокатов о наших «трудовых договорах» дошли до оскорблений. Да благословит господь Кита за попытку, но я ничего не мог поделать – мне пришлось отступить.

Наши репетиции всегда проходили очень поздно и еще позже, когда появлялся Аксель. Если он вдруг решал прийти, происходило это в час или в два ночи. Мы играли еще около часа, а потом нам надоедало, и мы шли домой, а он оставался в студии один. За все время, которое мы провели в «Комплексе», я ни разу не слышал, чтобы он пел. Не помню, чтобы слышал его пение хоть раз с последнего концерта в 1993 году, а на дворе уже был 1996-й. Так что я даже не знал, над чем мы работаем. Предполагалось, что мы будем бесконечно импровизировать, пока он не скажет: «Мне нравится это и вот это». Никому не было весело, и ни у кого не было вдохновения. Обычно я возвращался домой около трех часов ночи. И в одну из таких ночей я подумал о том, чтобы свалить оттуда.

Я лег в постель и заснул. Через пару часов, примерно в пять утра, я проснулся в холодном поту и ужасно мрачном настроении. У меня появились суицидальные мысли. Мне хотелось все прекратить. Я был так несчастен, что мечтал, чтобы все это исчезло. Прежде со мной такого не было, мне никогда не хотелось покончить с собой – правда, пару раз я оказывался на волосок от смерти, но не специально. Около получаса я осматривал свою спальню. Я не хотел больше иметь ко всему этому отношения. Я собирался убить себя по-быстрому. Я ни за что не хотел больше туда приходить. Если бы у меня тогда был героин, я бы устроил себе передоз одним уколом, и этим бы все кончилось.

Еще час я смотрел в потолок и вспоминал свою жизнь от начала до конца. Я прикидывал, стоит ли жить дальше, выяснял, как я попал туда, где оказался, и решал, что со всем этим делать. К шести утра я так от этого устал, что снова заснул. Через два часа я проснулся с кристально ясной мыслью: «Хватит». Кроме этого, в голове у меня не было ничего.

До того момента одна часть меня хотела двигаться дальше, а другая не видела никакого выхода. В свете раннего утра я еще раз прошелся по всем аргументам, и каждый из них привел меня к одному и тому же выводу. Группа уже не та, какой была когда-то, и я больше не хочу там находиться. Как только я сказал это себе, мне больше не о чем было думать.

Я встал с кровати, позвонил в наш офис и сообщил Дугу, что больше не приду.

– Все, – сказал я ему. – С меня хватит. Я ухожу.

Прежде чем он успел что-либо ответить, я повесил трубку.

Сейчас я понимаю, что отнесся ко всему этому наивно: я не обеспечил себе юридической защиты, потому что не считал, что это необходимо. «Что дает название без музыкантов?» – так я рассуждал. Я не считал, что отдаю что-либо Акселю, так как не думал, что можно сделать что-то с одним названием, если за ним ничего не стоит.

Я не попросил адвокатов разрулить эту ситуацию так, как следовало бы. Я оказался сыт по горло и так устал, что даже думать об этом не мог. Я не собирался делать пресс-релиз, поднимать шумиху или устраивать скандал. Я хотел спокойно уйти. Меньше всего мне хотелось попасть в один из тех конфликтов, когда два парня препираются друг с другом в прессе. А еще я не видел причин, по которым настолько простое дело должно превращаться в настоящую адвокатскую битву. Я решил забрать свою долю и уйти.

В краткосрочной перспективе никто в корпорации не верил, что я на самом деле ухожу. Аксель связался с самыми близкими мне людьми, сказав им, что я должен передумать. Он позвонил моему отцу, моему охраннику, моей жене Рене и сказал каждому из них, что я совершаю величайшую ошибку в своей жизни. Он сказал, что из-за своего решения я потеряю много денег. Но все это не имело для меня значения. С меня хватило. Лошадь сдохла, и с нее пора было слезть. Пути назад не было.

По правде говоря, никто из лагеря Акселя не верил, что я и правда ушел, еще пару лет. Я был немного ошарашен их глубоким чувством отрицания: я никогда не делал ничего, что могло бы навести на мысль о том, что я вернусь. Они не могли поверить, что я предпочту уйти из Guns N’ Roses, тому, чтобы каждый день сталкиваться с реальностью Guns N’ Roses.

Я делал все, что было в моих силах, с того самого дня, как мы собрались вместе, чтобы сделать Guns N’ Roses лучшей группой в мире. Я вкладывал душу во все, что мы создавали, и не жалею о том, что отдал всего себя. Мы делали то, о чем другие группы только мечтают; всего за несколько лет Guns N’ Roses превзошли цели, на достижение которых даже у таких групп, как Stones, уходили десятилетия. Не люблю хвастаться, но если хоть немного изучить факты, можно увидеть, чего мы успели добиться в тех временных рамках, и это непревзойденный результат в истории рок-н-ролла.

После того как я потратил немалую часть жизни на то, чтобы создать группу, какая у нас получилась, прощание с ней напоминало выход в открытый космос – настолько чужим я себя ощущал. Но как только я решился, у меня гора свалилась с плеч и наконец-то мне стало легко дышать. Похоже было на декомпрессию после глубокого погружения. В тот день, когда я принял решение, я рано проснулся, позвонил руководителям, чтобы его сообщить, и снова заснул. Больше ничего из того дня я не помню, кроме того, что во второй раз я проснулся посвежевшим. Я чувствовал себя так, словно проспал целую неделю. Вечером я позвонил Даффу, Мэтту и Адаму Дэю и все им рассказал. Дафф принял мое решение без всяких вопросов, да и Мэтт не удивился. Я был доволен, но в то же время ощущал горечь: раньше в жизни я никогда не сдавался.

Какое-то время я наслаждался спокойствием, стал выходить в свет и играть с разными людьми каждый раз, когда у меня появлялась такая возможность. Мои адвокаты спрашивали, хочу ли я предъявлять иск за ущерб и пытаться отсудить как можно больше, а я честно отвечал, что не хочу. Я даже вникать в это не собирался. Скажу, что они пытались защитить мои права и мне стоило бы тогда их послушать, вот только правда в том, что я сам не верил, насколько ненадежными стали отношения между мной и институтом Guns. Тогда я их так не рассматривал, но вообще, когда уходишь из компании, нужно защищать свои интересы. По своей глупости я доверял Guns, потому что они много для меня значили, и не задумывался об этом. По сей день остаются нерешенными вопросы, которые причиняют мне боль.

Если подумать, я по-прежнему твердо уверен в своем решении и в том, как я тогда поступил. Еще раньше даже отец, когда меня вынудили заниматься тем, чем я не хочу, говорил: «Корабль тонет. Не тони вместе с ним». Я считаю, что уход из Guns N’ Roses – одно из лучших решений в моей жизни. Нет никаких сомнений, что останься я с группой при таких обстоятельствах, то наверняка бы уже погиб из-за ненужной драмы. Я бы точно вернулся к наркотикам, ну, или они – ко мне. Если бы тогда я знал все то, что знаю сейчас, если бы было больше опыта и больше желания защищаться, если бы я питал больше подозрений к другим заинтересованным сторонам – и я даже не имею в виду Акселя и людей, которых он нанял для разбирательств, – может, все сложилось бы по-другому. Он нанимал людей, которые только и делали, что зарабатывали на нем деньги. Если бы все было иначе, если бы мы с ним могли обсудить это лицом к лицу, то, возможно, мы бы смогли защитить свои общие интересы – интересы группы. Вот только в «если бы» я не верю.

Этому не суждено было случиться. Путь, который выбрал Аксель, не совпадал с тем, по которому я хотел идти. А после меня ушел и Дафф – он покинул группу по собственному желанию меньше чем через год. Вскоре после этого уволили Мэтта. Похоже, он заступился за меня, когда обо мне плохо говорили на репетиции, и на этом все закончилось.

К 1998 году Аксель стал единственным участником группы из оригинального состава и имел законные основания называть ее Guns N’ Roses. К тому времени Иззи уже выпустил несколько сольных альбомов и гастролировал по всему миру, да и Гилби занимался тем же. Дафф собрал новую группу и выпустил два альбома, как и я: второе воплощение моего проекта Snakepit тоже имело успех. Мэтт, в свою очередь, вернулся в Cult, записал альбом и гастролировал. Стивен страдал от наркотической зависимости, а вот у Акселя такого оправдания не было. Горькой иронией стал тот факт, что единственный из всех нас, тот, кто только и делал, что пытался подчинить нас себе и запугать, забрав имя группы, за все это время так его и не оправдал.

В 1996 году после ухода из Guns N’ Roses я постарался сделать все возможное, чтобы заново увлечься музыкой. Это был лучший способ избавиться от разочарования, что стало с моей группой. Я начал кататься по миру с музыкантами настолько умелыми и разными по стилю, что старательно учился у них. Я поехал в Японию на две недели с Найлом Роджерсом и оригинальным составом Chic – и это был чертовски полезный урок музыки.

Я очень уважаю Найла; мы вместе работали над саундтреком к фильму «Полицейский из Беверли-Хиллз 3», поэтому, когда он пригласил меня в турне с Chic, я не мог ему отказать. Он собрал весь оригинальный состав. Там были Омар Аким, Берни Уоррелл, Бернард Эдвардс и как минимум один из прежних бэк-вокалистов. Они позвали с собой Стиви Уинвуда, Саймона ле Бона, Sister Sledge и меня, и мы играли на концертах роль камео.

На репетиции в «Эс-Ай-Эр» в Нью-Йорке во время импровизации я исполнил нечто вроде пикирующей бомбы на своем Les Paul (именно от этого на нем трещина, о которой я уже говорил): головку грифа толкнул вперед, надавив при этом на нижнюю его часть, вместо того чтобы воспользоваться рычагом тремоло. Гриф сломался, подлетел и ударил меня прямо по лицу. Я почувствовал себя так, словно меня ударили бейсбольной битой: треск гитары прозвучал как взрыв бомбы, а еще она пробила мне дыру в верхней губе. В тот день кто-то снимал репетицию на видео, и я бы с удовольствием пересмотрел этот момент на повторе. Шрам у меня на губе после этой штуки был размером с пятак.

Раздавшийся звук заставил всех бросить игру и повернуться в мою сторону. А я стою с половиной гитары в одной руке и половиной в другой, а из губы хлещет кровь и стекает по подбородку, шее и груди. Я впал в состояние шока. Все стояли и показывали на меня, а я понятия не имел, о чем они говорят. Поскольку я был в Нью-Йорке, мне оставалось либо ждать три часа, чтобы показаться врачу «Скорой помощи», либо нет. Я решил вернуться в отель «Парамаунт» и засесть в «Виски-Баре» с пакетом льда на лице и бутылкой «Джека» на столе передо мной, а на следующий день я сел в самолет вместе с остальными.

Тем временем Адам отнес мою гитару к мастеру, чтобы узнать, можно ли ее починить, и когда я увиделся с ним по пути к выходу, он сказал, что его приятелю удалось ее склеить.

– Я сделал все, что мог, – произнес он, выглядя очень уставшим. – Получилось что-то вроде монстра Франкенштейна, но, похоже, это сработало.

Сейчас я бы хотел воспользоваться моментом и сказать Адаму Дэю, который работает моим техником уже девятнадцать лет, как сильно я его люблю. Он выручал меня много раз и до того случая, и еще много раз после, но мне хочется отдать ему должное за то, что он сделал для меня в тот раз. Эта штука сломалась напрочь, или, по крайней мере, мне так казалось, а он всю ночь потратил на то, чтобы ее починить, и, к чести Адама, звучать с того момента гитара стала даже лучше, чем прежде.

Турне по Японии прошло просто великолепно. Каждый концерт стал настоящим событием. В группе удивительно взаимодействовали несколько талантливых музыкантов, так что я многому научился и отлично провел время. У меня была интрижка с одной очень сексуальной бэк-вокалисткой. В последний вечер турне мы сидели с ней и еще несколькими девушками на балконе клуба и отмечали свой успех. С нами был Бернард Эдвардс, но он так устал, что ушел пораньше. Охранник проводил его в номер.

На следующее утро его нашли мертвым на диване в своем номере. Он скончался от тяжелой пневмонии. Когда мне позвонили и сообщили это, момент был сюрреалистический. «Я же виделся с ним несколько часов назад!» – воскликнул я. Я брал с Бернарда пример и как с музыканта, и как с человека. Он был самым крутым, самым добрым и мягким парнем на свете. Он был хорошим другом, взял меня к себе под крыло во время этого турне, а это было очень круто, учитывая, что я был чужим в чужой стране. Мне удалось поиграть со всеми этими опытными музыкантами, а ведь Бернард не многое знал обо мне и моей музыке. В той поездке он ничуть не казался больным и выглядел совершенно нормально. Он просто тихо умер во сне. Для Нила это стало огромным потрясением, потому что Бернард был его партнером по работе и самым близким другом, и тогда они только возобновили общение после долгого разрыва. Они только что собрали группу и имели кучу планов – хотели записать альбом и начать новый этап. Нил испытал потрясение. Да и все тоже: мы расстались в Японии, а в следующий раз увиделись уже на похоронах Бернарда в Коннектикуте.

Я продолжал находить вдохновение в проектах за пределами привычного, одним из которых стал саундтрек к фильму «Запекшаяся кровь», который продюсировал Квентин Тарантино. Когда компания «Мирамакс» попросила меня этим заняться, я тут же согласился, будучи его большим поклонником. Фильм отличный. Он о бригаде уборщиков, которая чистит место преступления после того, как там закончат работать криминалисты. Они понимают, что постоянно убирают за серийным убийцей, охотившимся на богатых женщин, и одна девушка – очень милая – увлекается работой убийцы и начинает вести альбом. С этого момента сюжет становится еще интереснее.

Я познакомился с Квентином, он рассказал мне все о фильме, и я начал писать музыку. Меня очень вдохновляли главная героиня фильма Габриэлла и актриса, которая исполняла ее роль, – Анджела Джонс. Анджела выглядит как латиноамериканка, но она белая девушка из Питтсбурга, и я влюбился в нее в тот момент, как увидел в «Криминальном чтиве»: она играла таксистку, которая везет Брюса Уиллиса в отель после драки. Я часами писал музыку: инструментальную, полностью акустическую, эклектичную и с мотивами фламенко. Инструментальный материал я записал с Джедом Лейбером, замечательным инженером из Лос-Анджелеса, которого уже знал.

Потом я полетел в Нью-Йорк, где Найл Роджерс записал электрическую версию нескольких треков. Затем мы с ним полетели в Испанию, и Марта Санчес, испанская звезда, записала с нами вокал. Она настоящая испанская Мадонна, и мне стало ясно, что Найл потратил на ее запись столько денег только ради того, чтобы побыть с ней. Меня это вполне устраивало, ведь я прекрасно провел время в Мадриде. Марта водила нас по всяким подпольным барам в подвалах и старых винных погребах глубоко под землей. В каждом из них играли лучшие гитаристы фламенко, и я многому научился, играя с ними.

Я приехал в Майами на вечеринку по случаю окончания съемок фильма и подружился с Квентином, Анджелой и другими ребятами. Мы с Анджелой начали встречаться еще в Лос-Анджелесе, и продолжалось это несколько месяцев. В основном мы занимались этим у нее в машине. Мы встречались в ресторане, а потом шли в машину. Либо болтали по телефону, потом встречались и шли в машину.

Я по-прежнему играл всякий раз, когда представлялась возможность, думая о том, что делать дальше. Заняться все равно было чем: пока я развлекался с девочками, мой брак разваливался. Это не было неожиданностью: даже когда я находился в Лос-Анджелесе, я почти не жил дома. А теперь, когда я перестал думать только о Guns N’ Roses, я думал только о том, что делать дальше.

На гастроли я никогда не брал с собой Рене и не хранил ей верность. Вместе мы ездили в Ирландию навестить Ронни Вуда и его семью. Были моменты в моей жизни с Рене, которые я ценил. Она была начинающей актрисой, и я уважал ее работу, но в то же время она работала без передышки, а карьера не двигалась в том направлении, в каком ей хотелось. Думаю, ее это очень расстраивало, потому что я карьеру уже сделал. Я успел оставить свой след. Все это не имело для Рене значения – по крайней мере, мне так казалось, – потому что ни группы вроде нашей, ни подобная музыка ее не интересовали. Если подумать, она, похоже, даже не понимала, насколько круто то, чем мы занимаемся. Наверное, она считала все это ребячеством.

Когда наши отношения стали рушиться, Рене начала тусоваться с самыми отмороженными голливудскими актерами низшего эшелона, которые слишком много развлекались. А я занимался своими делами, совершенно забыв о семейных обязательствах.

Когда страховая компания заплатила мне за дом, пострадавший от землетрясения, мы купили новый в Беверли-Хиллз на Роксбери-драйв. Это был большой дорогой дом в испанском стиле, построенный в 1920-х годах, который у прошлого владельца за долги забрали кредиторы. Кроме того, там имелся подвал, что редко встречается в Лос-Анджелесе. У этого дома определенно была своя собственная аура. Он выглядел довольно потертым, а в подвале на потолке висел большой диско-шар. Я в него сразу влюбился. На третьем этаже, рядом с хозяйской спальней, находилась еще одна комната, абсолютно белая, которая, похоже, служила фотолабораторией: там были длинные глубокие ящики для хранения фотографий, и на каждом тисненый черно-белый ярлык с женскими именами, например, «Кэнди», «Моника» и «Мишель».

Мы сразу же его купили. Меня взволновала мысль, что там, похоже, проходили не совсем законные фотосессии, и я могу только представить, какие вечеринки устраивали в том подвале. Для меня имело значение только то, что там вообще был подвал – идеальное место для студии звукозаписи. Я сразу же приступил к работе и впервые начал сорить деньгами, когда мне чего-то хотелось. Я полюбил деньги и стал с ними играть. Я позволял Рене делать с домом все, что ей хочется, и мы слили на него огромную кучу денег. Дом на Роксбери был великолепен – там была студия звукозаписи, много комнат, «Ягер» и «Гиннесс» на разлив, автоматы для игры в пинбол и аркадные игры, бильярдный стол и т. д. Он находился в хорошем районе Беверли-Хиллз, но все это ничего для меня не значило, поэтому я не был по-настоящему счастлив. Я собирал вторую версию группы Snakepit и при этом выпивал ужасное количество алкоголя, а еще баловался героином, кокаином и экстази. Я чувствовал себя опустошенным и потерянным. Рене любила этот дом, но я редко спал в нем, зато невероятное количество времени спал где попало.

Большую часть времени я проводил в отеле «Сансет Маркиз», убегая от всего на свете. После ухода из Guns N’ Roses я оказался в абсолютной невесомости; стал прожигать время и деньги у бассейна отеля, бегать за девочками, пить в баре днями напролет и отстраняться, насколько это возможно, от всего, что казалось мне неприятным. Если у Джона Леннона был потерянный уик-энд, то у меня наступил потерянный год.

О доме заботился мой охранник Ронни. Тем временем мой променад неверности по Лос-Анджелесу продолжался, и вскоре я перестал сохранять бдительность. Я присутствовал на нескольких громких мероприятиях, где не стоило бы плохо себя вести, и до Рене начали доходить слухи. В целом это был веселый период без какого-либо чувства направления, хотя мое желание играть на гитаре осталось прежним; мне просто нужно было направить на это свою энергию.

Как-то вечером я зависал в баре «Сансет Маркиз», когда туда вошла Перла с подружками, и в воздухе сразу повеяло неприятностями. Надо сказать, она была просто загляденье, выглядела потрясающе. Мы немного поговорили и посмеялись, и в этот момент я понял, что попал. Она дала мне свой адрес, и на следующий вечер я пришел к ней. Жила Перла рядом с Холливуд-Боул. У нее была водка, и тут понеслось: по-моему, я проторчал у нее целую неделю, и после того, как я встал с утра и покормил кошек, мы стали неразлучны. У Перлы было много друзей, не связанных с рок-сценой, зато классных и интересных. Время, которое я проводил с ней, напоминало вечный отпуск: новые лица, новые места. Как будто я наконец-то достаточно отстранился от своей жизни и смог расслабиться. Наконец-то я встретил девушку, которая могла веселиться столько же, сколько я, если не больше. Она была сообразительна и очень хорошо владела собой, и я ее уважал. Она была красива, умна и элегантна и в то же время не пропала бы и на улице, а в придачу она кубинка. Разумеется, я влюбился.

Слэш и Перла в период ухаживания в отпуске в Палм-Спрингс

Мы с Перлой лежали в постели уже десятый день, и тут она серьезно посмотрела на меня.

– Ты ведь женат вообще-то, – сказала она.

– Ах, да! – ответил я, как бы отшучиваясь. – Ты права. А я и забыл.

Честно говоря, я и правда об этом забыл. Я вообще не ощущал себя женатым, и с тех пор, как мы начали встречаться с Перлой, брак казался мне чем-то из прошлой жизни. Это очень напоминало уход из Guns N’ Roses: в душе я ушел оттуда задолго до того, как объявил об этом официально.

В следующий раз, когда мы увиделись с Рене, она спросила меня, чем я так долго занимался, и была потрясена, услышав, что я не хочу ничего решать, – я хотел развода. Вернувшись домой в следующий раз, я застал ее в постели с каким-то парнем и попросил их не вставать – я сам ушел. Несмотря на ее возражения, я настоял, чтобы она подписала брачный контракт – возможно, к этому вопросу имела какое-то отношение моя передозировка. Обо всем этом довольно быстро позаботились, и с тех пор, как мы все подписали, мы больше никогда не виделись. Если подумать, довольно любопытно, что я резко разорвал двое самых давних, самых близких и глубоких отношений в своей жизни, причем с разницей всего в несколько месяцев.

Как только я развелся, у нас с Перлой начался сумасшедший, эмоциональный и бурный роман. Бурным он был потому, что в отличие от остальных девушек, с которыми я встречался, она ревностно соблюдала обязательства отношений и относилась к ним очень серьезно – не гуляла направо и налево. У нас произошло небольшое столкновение идеалов, которое только добавило отношениям остроты. И мы по-настоящему увлеклись друг другом. Кроме того, благодаря всему этому у нас была очень интенсивная сексуальная жизнь, так что я вообще никуда не собирался уходить.

Когда мы с Перлой начали встречаться по-серьезному, она познакомила меня с мамой – очень яркой женщиной с Кубы. Мама приехала в Штаты старомодным способом, на корабле, после прихода Кастро к власти. Она мне сразу понравилась – милая, но жесткая дама и, как и ее дочь, очень наблюдательная и проницательная. Она сразу меня полюбила, главным образом потому, что я нравился ее дочери – а она из тех людей, чье доверие нужно заслужить. Пару лет спустя я познакомился с отцом Перлы в Майами. Ему было чуть за семьдесят, это был высокий худощавый парень, который плохо говорил по-английски. Мы сразу же поладили. Он был похож на крутого кубинского ковбоя с интересным прошлым. В нашу первую встречу мы с Перлой отвезли его в Диснейленд. Перед тем как выйти из дома, около восьми утра, он достал нам из холодильника пару холодных «Хайнекенов». Мы с ним сидели в уютной тишине и смотрели телевизор, так как ни один из нас не говорил на языке другого, а потом выдвинулись в парк. С этого момента нас объединяло чувство товарищества и молчаливое понимание друг друга. К несчастью, через год он умер от болезни сердца. Жаль, что мне не удалось провести с ним больше времени.

Еще Перла познакомила меня со многими людьми, которые стали мне близкими друзьями, в том числе с Чарли Шином и Робертом Эвансом, а еще с целой кучей других людей, может, и не столь известных, зато не менее крутых. Мы почти все время проводили вместе, общаясь, и я по меньшей мере три или четыре раза в неделю выступал в клубах. Ко мне наконец снова пришло музыкальное вдохновение.

Я начал собирать новую группу; я хотел сделать что-то вроде Snakepit, но по-другому. Тедди Зигзаг стал вытаскивать меня по вторникам вечером в «Бейкт Потейто» в Голливуде. Там я играл со многими блюзовыми музыкантами и исполнял классические песни, некоторые из которых я никогда раньше не играл, и мне все это очень нравилось. Потом мне позвонил организатор концерта в Будапеште и попросил выступить хедлайнером на джазовом фестивале, пообещав оплатить все расходы. Я немедленно согласился; это был тот самый пинок под зад, который был мне необходим, чтобы выйти из студии и собрать группу. Я позвал Джонни Грипарика, Альвино Беннета и Бобби Шнека с ритм-гитарой. Мы собрали программу из каверов, куда вошло все от Би Би Кинга до Steppenwolf, Отиса Реддинга и нескольких блюзовых и ар-эн-би-стандартов. Мы отправились выступать в Будапешт, и там было просто здорово. После этого нас позвали еще на несколько концертов, и не успели мы оглянуться, как стали гастролирующей группой, которая согласна играть где угодно хоть за деньги, хоть за пиво. Мы стали самой экстремальной полубесплатной гастрольной группой, которую я когда-либо видел, и отлично проводили время. Мы путешествовали с огромной свитой и обычно притягивали всеобщее внимание, где бы ни появлялись. Я по-настоящему наслаждался жизнью, играя в клубах с прекрасными ребятами, которые занимались музыкой ради самой музыки.

Когда наше турне закончилось, я предложил Джонни Грипарику собрать новый состав Snakepit. Мы объявили, что ищем нового вокалиста. В какой-то момент со мной связался один парень, представившись вокалистом Jellyfish. Поскольку я работал с Эриком Довером над последним альбомом, я решил с ним встретиться. Какая же странная это была встреча.

Я пригласил его домой к Перле, и с первого взгляда на него у меня зародились сомнения. Казалось, он совсем не вписывается. Он совсем не был похож на рок-н-ролльщика – скорее, на какого-нибудь строителя. В доме мы уселись в гостиной, и я достал гитару. Перла была в спальне наверху, когда этот парень начал рассказывать мне о песне, которую написал об одной девушке. Я попросил его спеть под мою гитару и понял, что поет он не очень хорошо, так что я засомневался, потянет ли он вокал в группе, где чисто строят пятиголосные аккорды. Да и текст песни звучал довольно безвкусно. Поэтому я постарался быть вежливым и проводил его до двери.

После его ухода Перла сказала мне, что все, что он говорил, полная чушь – к тому же она знала девушку, о которой песня. Я отнесся к ее словам скептически, решив, что она делает поспешные выводы или у нее паранойя. Мне было неинтересно с ним работать, но я пригласил его еще раз, чтобы убедиться, что Перла права. Она встретилась с парнем лицом к лицу, и все, что она говорила, оказалось правдой. Именно в этот момент я понял, что Перла гораздо проницательнее, чем я думал. И как бы мне ни хотелось это признавать, это был один из многих случаев, когда она спасла меня от возможной катастрофы. В общем, парень оказался обманщиком, так что мы сделали то, что нужно было сделать: пришли с Ронни к нему в плавучий дом и напугали до смерти. Ронни пригрозил, что проломит его головой стену этого домика, и велел никогда не звонить мне снова.

Раньше я шутил, что Ронни стал единственной белой женщиной в моей жизни. Так вот, я понял это как раз в тот момент. Со временем Ронни стал моей тенью и защищал меня с почти собственническим инстинктом. Он здорово помог с переездом и всегда был предан, но, когда мы с Перлой стали тусоваться вместе, он, похоже, подслушивал наши разговоры. Последней каплей послужило то, что он попал в аварию на моей машине и разбил ее вдребезги, при этом ничего мне не сказав. Я понял, что он хотел жить моей жизнью и каким-то образом пытался быть мной. Так закончилась его служба, и, к счастью, он спокойно ушел. Я узнал, что все, что я ему дарил – золотые альбомы, награды и прочее дерьмо, – он продал на eBay. Как мило.

Так вот, я по-прежнему искал вокалиста. Когда Джонни поставил кассету Рода Джексона, я понял, что мы его нашли. Я записал демо-версии трех или четырех песен для прослушивания с разными парнями, и Род исполнил потрясающий вокал в демо-треке под названием All Things Considered. Голос у него звучал невероятно. Он был рок-н-ролльный и в то же время напоминал кислотный ар-эн-би на высокой скорости. Так что я сказал, что давай познакомимся с этим парнем. Род казался совершенно неказистым: высокий, наполовину чернокожий и наполовину белый, все время в темных очках и с дредами. Он был родом из Вирджинии и имел настоящий южный акцент, да и отношение к жизни такое же. Зато, когда он поет, он может всю душу вывернуть наизнанку, как Отис Реддинг, или взять высокие ноты, как Слай Стоун, а еще у него есть такой мягкий блюзовый тембр, как у Тедди Пендерграсса или Марвина Гэя. Его голос был совершенно не похож ни на одного другого вокалиста, с которым я когда-либо работал, но терять мне было нечего, так что я прыгнул в омут с головой.

Мы написали кучу кайфового материала в «Мейтс» – Джонни Джи, Мэтт Лог, Райан Рокси – все вместе, а потом засели у меня дома в Беверли-Хиллз и стали репетировать и записываться в моей новенькой студии. Мы много работали, старательно играли и в мгновение ока написали материал, достойный целого альбома.

В тот период я поддерживал тесные отношения с Томом Махером, который был мне ближе всех в менеджерской компании «Би-Эф-Ди». Когда я ушел из Guns, Том заставил меня поверить, что перестал работать на них и теперь занимается моей карьерой, но я не уверен, что так и было. Вполне возможно, что он был кротом и сообщал Дугу о каждом моем шаге. Но в данный момент он действовал как мой менеджер.

В то время, в 1998 году, музыкальная индустрия претерпела серьезные изменения. Случилась Черная пятница, день, когда оказались уволены сотни руководителей в отрасли; они буквально толпой шли по Сансету с коробками вещей в руках. Большинство лейблов совершили слияние, и одним из них был лейбл «Геффен», который теперь перешел в «Интерскоуп». Это было начало конца музыкального бизнеса, каким я его знал.

Как только «Геффен» переформировали, мне пришлось познакомиться с несколькими людьми, с которыми я никогда не работал. Мой проект не был никак связан с гранжем, или как там это называется, который был популярен в середине девяностых: он был классным, но очень недолговечным. На смену ему пришла невнятная смесь рока и рэпа и мальчиковые группы… а «Интерскоуп» топил в основном за гангста-рэп. Все это меня не интересовало, поэтому я ничего не знал о переменах в бизнесе.

Вошла в норму и новая порода руководителей: они были гораздо мягче, гораздо компьютернее и корпоративнее, чем те, с кем я привык работать. Мое обычное пьяное обаяние уже меня не спасало. Единственным человеком, чье лицо было мне знакомо, стала Лори Эрл, которая работала со мной в рекламе с тех пор, как я подписал контракт с Guns.

Мной было поручено заниматься Джордану Шуру, и я помню, как пришел домой со встречи с ним и подумал, что не доверяю ему ни на йоту. Он сулил мне золотые горы, хоть мы и были знакомы всего минут двадцать. Он просто промывал мне мозги: «Мы продадим миллионы альбомов, купим новые машины», – и всякое дерьмо в таком духе. Я сразу понял, что этот парень – фальшивка. Но он был парнем от Джимми Айовина, заведующего «Интерскоупом», так что мне пришлось с этим смириться. Я поставил ему демо-записи для следующего альбома Snakepit, и он сказал, что ему очень нравится и он ждет не дождется, когда выйдет альбом. Затем я встретился с Джимми Айовином, и тот предложил поручить продюсирование альбома Джеку Дугласу, что показалось мне отличной идеей, потому что Джек продюсировал альбом Rocks группы Aerosmith и работал с Джоном Ленноном и другими великими артистами в семидесятые годы. Джимми также заметил, что у него есть сомнения насчет моего вокалиста, потому что у него слишком проникновенный голос, но я вступился за Рода и ответил: «У Рода потрясающий голос. Просто это не то, чего можно было бы от нас ждать».

От Иззи лейбл тогда отказался, как и от Даффа. Так что у меня тоже были сомнения, зато Джордан, похоже, был по-настоящему рад. Джордан назначил еще одну встречу, затем отменил ее, а затем развернулся на 180 градусов и заявил, что музыка Snakepit не соответствует концепции его лейбла. Я даже не удивился. Скорее, подумал, что вот теперь-то все больше похоже на правду, – я уже при первой встрече понял, что он лицемер. После этого я решил отказаться от услуг лейбла и, так как уже вложил в запись альбома немалые деньги, предложил выкупить его у них. Я подумал, что у меня есть дом, есть студия – я просто запишу его прямо там и буду продавать где угодно. Я был очень упрям.

Том Махер никак не помог мне в этой ситуации, так что я решил найти нового менеджера, и Джек Дуглас представил меня Сэму Фрэнкелю, который, в свою очередь, познакомил меня с Джерри Хеллером. Идея состояла в том, что Хеллер станет моим менеджером, а Фрэнкель будет решать повседневные задачи. Я знакомился и с другими людьми, но когда я сосредотачиваюсь на достижении цели, то готов делать что угодно и работать с кем угодно, лишь бы сделать все как следует. Джерри как раз оказался нужным человеком – правда, типом он был подозрительным, – и я до сих пор не знаю точно, как все было устроено, учитывая, что я был алкоголиком и ни о чем не мог судить трезво, да мне и было все равно – я хотел лишь двигаться вперед. Мы с Джерри и Сэмом ударили по рукам, и Джек Дуглас приступил к продюсированию моего альбома.

По ощущениям я вернулся в начало истории Guns, когда мы только пытались оторваться от земли, сотрудничая ради этого с людьми, неспособными на такие свершения: Джек был великолепен, но за последнее время он ничего не сделал, и хотя Джерри Хеллер прочно обосновался в мире хип-хопа, он не совершил ничего достойного в мире рока; Сэм был хорошим адвокатом-евреем с Восточного побережья, который регулярно навещал свою маму и, похоже, вообще ничего не знал о музыкальном бизнесе. Начался такой же карнавал, как и тогда, а новая музыкальная индустрия казалась мне совершенно чуждой.

Что касается группы, то она была не лучше: вокалист Род Джексон оказался немотивированным наркоманом, Джонни Грипарик был и остается великим басистом, но у него не было опыта гастролей, который необходим, если собираешься отправиться в длительное турне, а Райан Рокси, с которым я познакомился в группе Элиса Купера и которого нанял в качестве второго гитариста, интересовали только авторские права. Барабанщик, Мэтт Лог, был самым опытным и уравновешенным из всей группы, а я, конечно же, играл роль босса, в которой мне совершенно некомфортно. Я поделил все авторские права и гонорары поровну между всеми участниками, и наша работа больше казалась командной, чем на самом деле таковой являлась, так что в конце концов получился полный беспорядок. Все, чего я хотел, – это записать альбом и вернуться на дорогу. Я заключил сделку с компанией «Кох Рекордс», потому что их предложение было самым солидным, но это оказалось большой ошибкой: вскоре после выхода альбома они слились, чем очень сильно меня подвели.

Джерри Хеллер оказался настоящим менеджером-каннибалом; он выкачивал из меня все, что только можно. С тех пор я слышал разные истории на эту тему и от других представителей бизнеса. Единственное, что сделал для нас Джерри, – это выбил нам место на разогреве у AC/DC в турне с альбомом Stiff Upper Lip. И этим он завоевал мое доверие как менеджер.

Тем временем Джерри уговаривал меня подписать контракт, по которому он будет получать 20 процентов от всех денег, которые я заработаю на Snakepit, плюс 20 процентов от моих будущих доходов с группой Guns… пожизненно. Перла не доверяла ему и посоветовала мне не подписывать контракт, а когда я показал его своему новому адвокату Дэвиду Кодикову, тот ответил, что это равносильно самоубийству. Он связался с Джерри и прямо назвал его кретином, поэтому Джерри его уволил, что довольно странно, у него не было на то полномочий – мой менеджер не мог уволить моего адвоката, – но, желая доставить Джерри такое удовольствие, Дэвид все равно ушел. Сейчас мне все это кажется довольно забавным, но тогда было обидно – я делал все, что в моих силах, чтобы хоть что-то получилось.

В какой-то момент я остался без адвоката, и однажды вечером, когда мы с Перлой сидели дома, раздался стук в дверь. Пришли полицейские с ордером на арест Перлы за нарушение испытательного срока. На нее надели наручники и забрали в участок. Перла недавно получила предупреждение за вождение в нетрезвом виде, и какое-то время ей нельзя было водить машину, а она села за руль. Пока Перла отбывала заключение на пятьдесят шесть дней в окружной тюрьме, Джерри заставил меня подписать контракт, когда я был в расстроенных чувствах. Я пил водку с утра до вечера и не думаю, что в тот момент у меня вообще была ясная голова для принятия осмысленных решений.

Еще во время турне с Mötley Crüe я впервые заметил у себя трясучку с признаками белой горячки с утра. Я стал пить с утра уже не для того, чтобы справиться с похмельем, а чтобы контролировать горячку. Сначала симптомы были едва заметны, но со временем они только усилились. Когда Перла сидела в тюрьме, я ложился спать, поставив на тумбочку коктейль, и допивал его утром, чтобы иметь возможность встать с постели, пойти на кухню, приготовить свежий коктейль и начать день. Часто полиция не пускала меня в окружную тюрьму, чтобы навестить Перлу, потому что я уже был пьян. Я превратился в сплошное недоразумение: после двух литров водки в день, выпитых дома, я еще догонялся шотами виски по вечерам в клубах и запивал их пивом. Мое будущее с точки зрения здоровья не предвещало ничего хорошего, но тогда некому было мне об этом сказать.

После турне с AC/DC мы выступали хедлайнерами в театрах. Лично мне это стоило немалых денег, но мне было все равно. Через два месяца «Кох» от нас отказались: они прекратили поддержку турне и вообще не продвигали альбом. Мы приходили на автограф-сессии, а в магазинах не было нашего альбома. Мне приходилось звонить и заказывать партию альбомов к назначенному дню, и это слишком напоминало приключения вымышленной группы Spinal Tap.

По мере продвижения турне мое состояние стало ухудшаться. В Питтсбурге я, помнится, подумал, что надо бы съездить в больницу перед саундчеком. Следующее, что я помню, как просыпаюсь в больнице две недели спустя, рядом со мной сидит Перла, и на ней лица нет. У меня была кардиомиопатия. Годы чрезмерного пьянства привели к тому, что мое сердце раздулось до такой степени, что едва справлялось со своей задачей – циркуляцией крови по сосудам. Я никак не мог понять и принять тот факт, что совершенно вышел из строя, но это было так. Врачи давали мне от шести дней до шести недель, не больше. Как только я достаточно поправился, чтобы улететь обратно в Лос-Анджелес, я перешел на постельный режим и мне категорически запрещено было пить или заниматься тяжелой физической активностью.

Врачи установили дефибриллятор, чтобы сердце не останавливалось и не сбивалось с ритма. Через некоторое время я стал проходить терапию, начав с минимальных физических упражнений, и потихоньку разминался. Чудесным образом сердце стало исцеляться, и врачи не могли поверить, что мое состояние улучшается. В конце концов я снова смог играть и был полон решимости завершить наше турне концертами в клубах. Я выпал из жизни примерно на четыре месяца и был абсолютно трезв. Когда я снова увиделся с группой и взглянул на нее трезво, я осознал, насколько она дисфункциональна.

И вокалист-наркоман на грани срыва, и басист, казалось, не думали ни о чем, кроме того, чтобы вести развязный образ жизни, которым я был знаменит. Теперь же, когда я находился в ясном сознании, то увидел, насколько беспорядочна и непрофессиональна наша деятельность. Некоторые были еще менее преданы делу, чем ребята, с которыми я играл в школе: им казалось, что это какой-то аттракцион, где никто ни за что не отвечает. Между оставшимися концертами я лежал на больничной койке. Когда мы вернулись в Лос-Анджелес после последнего выступления, я так и лежал в постели, пока все не ушли, и с тех пор еще долго не разговаривал ни с кем из ребят. Теперь уже много воды утекло, и мы с Джонни и Мэттом снова хорошие друзья.

Еще новообретенная трезвость подтвердила ощущение, что Джерри Хеллер выжимает из меня все соки и ему пора убираться… вот только я подписал с ним контракт. Я наконец-то получил передышку, когда Джерри совершил ошибку, которую мы с Перлой обнаружили после тщательного расследования. В начале нашего сотрудничества Джерри уговорил меня записать гитарную партию для Рода Стюарта на песню Human с одноименного альбома. Он организовал мне эту запись, что было существенным нарушением нашего договора, – менеджер не может организовывать ничего подобного, да еще и брать за это комиссию, а он взял. В конце концов его собственные действия дали мне законные основания от него избавиться. Мне повезло.

Именно это время, с 1999 по 2001 год, было самым мрачным периодом моего существования на этой планете. Увеселительное пьянство переросло в тяжелый алкоголизм. Я позволил бросить себя на съедение волкам. Все эти люди использовали меня в своих интересах, а мне хотелось лишь играть и не связываться с этим. На меня со всей мощью обрушилась реальность.

Похоже, я прошел проверку на прочность после ухода из Guns. Это было непросто, но, думаю, через это стоило пройти, чтобы иметь возможность сосредоточиться и понять, что я на самом деле крепкий орешек. И еще раз доказать, как сильно я люблю музыку.

К этому времени мы с Перлой переехали в новый дом в Николс-Каньоне, решив отдохнуть и начать все сначала. Мы вовсю наслаждались приятной псевдосемейной жизнью, а я продолжал играть где хочется и ждал вдохновения, которое приведет меня в новую группу. В 2001 году я согласился сыграть на праздновании сорокового дня рождения Майкла Джексона в Мэдисон-Сквер-Гардене, и мы с Перлой полетели на концерт. Это был мой первый концерт после операции, так что я с нетерпением ждал его, и он оказался незабываемым, мягко говоря.

Я пару дней репетировал, готовясь к выступлениям 8 и 10 сентября. Концерт обещал стать грандиозным событием; Майкл собрал всех, от Джейми Фокса до Лайзы Миннелли, Марлона Брандо, Jackson Five и Глории Эстефан, а также многих других артистов. Это было отличное шоу, и все в окружении Майкла Джексона праздновали на полную, а я старался держаться подальше от алкоголя. В конце концов, теперь у меня был кардиостимулятор, отчего было еще интереснее.

Врачи поставили мне дефибриллятор для поддержания нормального сердечного ритма. Для большинства людей это не представляет проблемы, но я забыл сказать медикам, что, как только выхожу на сцену, мой пульс взлетает до небес. Когда мы с Майклом вышли на сцену и начали выступление, меня внезапно ударило током в грудь, а глаза ослепил электрический синий свет. Это повторялось примерно по четыре раза за песню, и я понятия не имел, что происходит, – я решил, что у меня провод от гитары коротит или меня слепят фотовспышки. И каждый раз, когда это повторялось, мне приходилось играть как ни в чем не бывало и сохранять статус-кво. Потом я посмотрел концерт по телевизору, и по мне действительно ничего не заметно, так что, думаю, у меня получилось. Однако все это приводило меня в крайнее замешательство, пока я наконец не сообразил, в чем дело.

В 8:15 утра 11 сентября нас разбудил Дэвид Уильямс, гитарист Майкла.

– Слэш, включи телевизор, – сказал он.

– Он включен, – ответил я.

– Ты смотришь новости? – спросил он, как-то странно глядя на меня.

– Нет, там работает канал «Е!», – ответил я.

– Ну так включи новости!

Я переключил канал и увидел, что в башни-близнецы врезался самолет, а через секунду в прямом эфире в них врезался еще один самолет. В номере были открыты окна, так что вдалеке можно было разглядеть, что там происходит. Вероятно, это было одно из самых шокирующих событий в моей жизни. Как вы можете себе представить, весь отель был в панике. По коридору бегали люди, словно цивилизации наступил конец. А Перла еще спала. Мне пришлось разбудить ее и попытаться объяснить, что происходит. Думаю, прошло всего несколько минут, как здание обрушилось целиком. Майкл и его ближайшее окружение уже уехали из отеля и благополучно вылетели из страны. А мы застряли в городе, перевернутом вверх дном.

Я считал, что самое безопасное место – то, где мы уже находимся, но Перла думала иначе. Она хотела выбраться оттуда. Она была убеждена, что воздух наполнен токсинами, но выехать мы не могли. По какой-то причине многие танцоры и бэк-вокалисты Майкла собрались у нас в номере, потому что все застряли на Манхэттене, откуда не было выезда. Перла очень хотела попасть домой, поэтому напряженно пыталась придумать, как нам добраться туда через всю страну.

В конце концов мы нашли лимузин, который перевез нас по единственному на тот момент открытому мосту, мосту Джорджа Вашингтона. Мы проехали Нью-Джерси и оказались в Поконо, курорт в Пенсильвании. Перла нашла нам номер в отеле «Поконо Палас» с романтической тематикой, о котором она уже знала – и я не спрашивал откуда. Когда мы наконец оказались в номере, он мне напомнил картинку из журналов: ванна в виде бокала шампанского, на вращающейся кровати атласные простыни и бархатные одеяла, на полу – безвкусные красные ковры, а на потолке зеркала. Мы смертельно устали, пока туда добирались.

На стойке регистрации мы взяли талончики на еду – вот такой это был отель – и отправились на ужин, где был шведский стол. Как и остальным парам, нам присвоили номер и отвели места за большим круглым столом, где сидели другие пары. Там были старички из Нью-Джерси, которые решили снова произнести клятвы, какие-то ботаники-молодожены и еще несколько пар, видавших виды. Это место не было ни красивым, ни романтичным. Все, с кем мы общались, явно боялись нас, но больше всего нас пугало то, что никто не знал о трагедии, которая только что произошла в ста пятидесяти километрах оттуда.

На ужине выступали дерьмовый оркестр и комик, еще в отеле были мини-гольф, верховая езда, катание для парочек и прочие «романтические» клише. Для всех этих гребаных неудачников любовь была чем-то вроде дудочки Крысолова. Когда мы разговаривали с людьми, которые слышали о террористическом акте, они казались равнодушными. Они сидели там и купались в любви, а события 11 сентября считали недостойными обсуждения. Мы застряли там на три дня, ощущая себя чужаками в этом странном местечке. А потом добрались до Лос-Анджелеса с пересадками.

В этот период жизни у меня произошла одна встреча с героином. Я так долго не употреблял, что потерял к нему интерес и поверил в ложь самому себе, что больше никогда к нему не притронусь. Даже когда я стал тусоваться там, где он мог появиться, или встречался с людьми, которые, вероятно, его употребляли, я по-прежнему себе верил. Я уверял себя и Перлу, что с этим покончено, но мне следовало бы знать – или, по крайней мере, признаться себе в том, к чему все идет.

Как-то вечером я достал немного героина, вернулся в «Хайатт» на Сансете и так сильно закинулся, что задремал, подложив под себя ногу. Проснувшись, я вообще ее не чувствовал, не мог ее согнуть, не мог встать, и, даже когда я ее вытянул, лучше не стало. С наркоманами постоянно такое происходит. Иногда они так сильно перекрывают кровообращение, что у них начинается гангрена.

Мне пришлось вызвать «Скорую», и меня отвезли в «Сидарс-Синай», который тогда был переполнен. Поэтому меня поместили в приемном покое, пока не нашли постоянную палату. Пока я лежал там и курил, что не очень обрадовало врачей, они связались с Перлой. Я рассказал ей, что произошло, когда она приехала. Весь этот эпизод ее напугал, и она пригрозила, что уйдет, если я продолжу в том же духе. Я лежал там неделю, и это оказалось прекрасной возможностью насладиться покоем и тишиной и посмотреть исторический канал.

Когда я увидел там Перлу, я понял, что она – та самая. Я предложил ей выйти за меня замуж, и, к счастью, она согласилась. Мы организовали прекрасную маленькую церемонию на Мауи и провели вместе чудесную неделю медового месяца. Дела определенно шли на лад.

Слэш и Рэй Чарльз записываются в легендарной студии Рэя в Лос-Анджелесе

До медового месяца я носил с собой гитару и постоянно устраивал репетиции, хотя все вокруг меня так и осталось в полном хаосе. Я завел записную книжку и мобильный телефон, стараясь поддерживать себя в форме в музыкальном плане. Мне не хватало сосредоточенности, но я был предан делу, и иногда мои усилия приводили к счастливой случайности. Одна из них – работа с легендарным Рэем Чарльзом. На следующий день после возвращения из свадебного путешествия я отправился в Южный Лос-Анджелес записывать с ним God Bless America Again. Я играл на «Телекастере» 1954 года, и это была одна из самых удивительных сессий звукозаписи в моей жизни: это большая честь и потрясающий опыт. Я не думал, что Рэй вообще слышал обо мне, но в тот день мы играли вместе.

Рэй помогал благотворительному фонду для малообеспеченных ребят, которые интересуются музыкой: он разрешал им записываться у него в студии и пользоваться его оборудованием, а иногда даже сам с ними играл. Они работали над песнями, техниками и аранжировками, и он учил их. Иногда я тоже ходил туда и играл что-нибудь с ребятами. Помогать им было невероятно приятно.

Я также внес свой вклад в некоторые части треков для фильма «Рэй». Я играл с ребятами совсем не из моей лиги – блюзовыми музыкантами из больших оркестров. Я играл на гитаре в Sorry Seems to Be the Hardest Word в альбоме Рэя Genius Loves Company, а после смерти Рэя исполнительный продюсер перезаписал мою партию со своим другом, хотя Рэй считал, что у меня исполнение более блюзовое.

Период отсутствия у меня опоры в плане музыки подходил к концу. Я прошел долгий путь и многому научился. Я был готов вернуться домой и начать все заново. Время пришло. Я познакомился с Питом Ангелусом, который работал менеджером группы Black Crowes и хотел стать моим менеджером. Он познакомил меня со Стивом Горманом, барабанщиком группы Crowes, а Алан Нивен – с басистом. Мы начали писать музыку и сочинили песню, которая потом превратится в Fall to Pieces. Все, что нам было нужно, – это вокалист. Опять. Потом умер мой хороший друг Рэнди Кастильо, я пошел к нему на похороны, и это вылилось в перерождение, какого я даже не мог себе представить.

Velvet Revolver и их самые преданные поклонники на пирсе Санта-Моники в июле 2004 года записывают музыкальный клип Fall to Pieces

Нельзя сидеть сложа руки и ждать, пока судьба сама одарит тебя всем, чего, как тебе кажется, ты заслуживаешь. Все нужно заработать, даже если считаешь, что уже заплатил. Может, ты и добился того, чего хотел, но точно ли ты усвоил урок?

В 2001 году я поехал в Ирландию и встретился с Ронни Вудом, чтобы принять участие в турне в поддержку его сольного альбома. Он назвал это турне «Не для начинающих». Со мной поехала Перла, мы тусовались с Ронни и его женой Джо и замечательно провели время. Мы репетировали в баре Ронни: помимо дома у него есть еще одно здание – настоящий паб с бильярдным столом и разливным «Гиннессом». Мы играли классные вещи: что-то из Вуди, Stones, Faces, песню Guns N’ Roses и песню Snakepit. У нас было шестьдесят отрепетированных песен и отличная группа, состоящая из Джесси, сына Ронни, двух друзей Джесси – басиста и барабанщика – и еще нескольких ребят; а еще Лия, дочь Ронни, исполняла бэк-вокал. Это было действительно круто, потому что мы гастролировали по маленьким клубам по всей Великобритании, к нам приходили петь Corrs, и мы каждый вечер исполняли классическое Ooh La La. Было много веселья и много «Гиннесса». Как позже выяснили мы с Перлой, именно там был зачат наш сын Ландон.

После этого турне мы вернулись в Штаты и на Новый год отправились в Вегас. Перед тем как уехать в Великобританию, мы провели там выходные на открытии курорта под названием Ранчо Грин-Вэлли. В журнале «Вегас» у себя в номере мы увидели афишу живого выступления Guns N’ Roses в новогоднюю ночь в отеле-казино «Хард Рок». Мы решили, что должны это увидеть.

Я позвонил знакомому промоутеру, и он сказал, что без проблем нас туда проведет. Мы приехали в отель за несколько часов до концерта, зарегистрировались и отправились в номер, и, пока шли туда по коридору, люди стали обращать на нас внимание, потому что повсюду были поклонники Guns. Мы пробыли в номере минут десять, и тут раздался стук в дверь. Я открыл. В дверях стояли охранники.

– Здравствуйте! – воскликнул я. – Что-то не так?

– Сэр, мы вынуждены сообщить вам, что вас не пустят на концерт Guns N’ Roses сегодня вечером.

– Правда? Это еще почему?

– У нас строгий приказ от руководства Guns N’ Roses не пускать вас ни при каких обстоятельствах. Приносим свои извинения.

– Да ладно, приятель, это же смешно, – сказал я. – Протащи меня как-нибудь. Я не собираюсь создавать проблем, я просто хочу посмотреть концерт. Я уверен, ты знаешь почему.

– Простите, сэр, но мы ничего не можем сделать.

Я позвонил своему знакомому промоутеру, но он тоже ничем не смог помочь. Он сказал, что меня заметили с гитарой и в цилиндре, как будто я собираюсь выйти на сцену. Это было нелепо – у меня даже гитары с собой не было! Все было без толку. Весь персонал специально проинструктировали держать меня подальше оттуда любой ценой. Мы решили, что оно того не стоит; я не из тех, кто устраивает сцены.

Мы с Перлой сняли номер на Ранчо Грин-Вэлли, отправились на торжественное открытие бара «Виски Блю» на курорте и отлично провели время на огромной новогодней вечеринке, которую там устраивали. В тот вечер я столкнулся с парнем, которого встречал и раньше, но не очень хорошо помнил, зато он меня знал. Он отвел меня в туалет и выложил передо мной дорожку порошка, похожего на кокаин.

Я люблю быть ненормальным и делать то, что мне не положено делать, в том числе принимать любые наркотики, которые мне предлагают, даже не спрашивая, что это такое. Я снюхал эту дрянь, и через пять минут меня охватила очень знакомая эйфория. Я хорошо знал это чувство: это был не кокс, а опиат, какая-то разновидность героина. И очень хорошая, потому что внезапно мир вокруг стал казаться мне чудесным…

Я попросил еще, и он отсыпал мне горсть таблеток.

– Что это? – спросил я. – Это то же, что я только что снюхал?

– Это оксиконтин, – ответил он. – По сути, синтетический героин. Нужно растолочь таблетку и можно нюхать. У меня есть хорошие связи.

И это правда: он тогда только поборол рак, и ему выписали бессрочный рецепт.

– Ух ты, – ответил я, едва скрывая свой энтузиазм. – Буду иметь в виду.

Итак, мы с Перлой прожили вместе уже несколько лет, и наши отношения выглядели довольно дикими. Она была самой потрясающей, самой крутой девчонкой: не важно, на сколько вечеринок мы ходили, не важно, сколько дерьма она натворила, или я натворил, или что происходило вокруг нас, Перла всегда держала все под контролем. Она могла оставаться спокойной в безумных обстоятельствах и всегда заботилась о тех, кто нуждался в помощи. В эти годы мы много пили, принимали много экстази и кокаина, но единственное, чего она не терпела, – это героин. Она пригрозила, что бросит меня, после того эпизода в отеле «Хайатт», и она бы ни за что не разрешила мне принимать это высокосортное дерьмо – что делало его в моих глазах еще более привлекательным.

Я говорил себе, что все ей расскажу, каждый раз, когда давил очередную таблетку оксиконтина, снюхивал порошок и входил в блаженное состояние. Я привез эту привычку с собой в Лос-Анджелес и какое-то время держал ее в тайне. Я стал звонить своему новому другу, чтобы получить еще. Он ездил из Лос-Анджелеса в Вегас и обратно, чтобы обеспечивать мне необходимый запас. Довольно скоро мне на спину уселась очередная обезьяна (отсылка к песне Aerosmith Monkey on My Back – примеч. пер.).

Если меня и можно как-то описать, то это слова «вечный подросток».

Шел 2002 год, и Aerosmith выступали на лос-анджелесском Форуме с Cheap Trick на разогреве. Я настроился на отличное шоу, а мой дружок из Вегаса оказался в городе с большой партией оксиконтина, так что мы вооружились до зубов и готовились замечательно провести вечер. Мы с Перлой сильно поссорились из-за какой-то ерунды незадолго до моего выхода. Достаточно того, что она не хотела, чтобы я уходил, – и на этом желала прекратить разговор.

Я был обкурен и упрям, не хотел ничего слышать и собирался пойти на концерт независимо от того, договоримся мы или нет. Друг ждал меня в машине, а я все никак не мог выйти из дома. Я подошел к двери, а Перла стояла внизу лестницы, по-прежнему разговаривая со мной, несмотря на ответное молчание.

– Слэш! – крикнула она. Я обернулся. – Я беременна.

Насколько бы я ни был упорот, этим заявлением меня словно пронзило насквозь. Я уставился на нее и долго смотрел. Казалось, время остановилось.

– Хорошо, – сказал я. – Давай поговорим, когда я вернусь.

В тот вечер я обдолбался настолько сильно, специально и очевидно, что ребята из Aerosmith, ребята из Cheap Trick и все, с кем я встретился в тот вечер, это заметили. В сложившихся обстоятельствах я сделал единственное, что имело смысл: весь вечер зависал с Дэвидом Ли Ротом. Но я никак не мог выкинуть из головы то, что сказала мне Перла.

По возвращении домой мы обо всем поговорили. Мы были женаты всего четыре месяца, а прожили вместе уже пять лет. До этого момента ничего не происходило, и мы никогда не пользовались защитой. Нам не потребовалось много времени принять решение и понять, что мы с этим справимся. Мы предположили, что ирландский «Гиннесс» и чрезмерное его потребление мной, вероятно, как-то повлияли на потенцию. Мы даже пошутили, что назовем малыша Гиннессом, но вспомнили, что так уже зовут пса Ронни Вуда.

Беременность Перлы стала для меня самым сильным стимулом бросить наркотики. Я слез с окси, по-прежнему не говоря Перле, что я принимаю. Я просто ушел в завязку, как обычно, – и никто ничего не знал. Перле я сказал, что заболел гриппом. Но это было бесполезно: я забыл о тайнике, который спрятал у нас в гостевой комнате, и когда она его нашла, то сразу поняла, что со мной.

Мы снимали то одно жилье, то другое и в итоге решили, что нам нужно купить дом. Дом, где мы записывались со Snakepit, какое-то время назад мы выставили на продажу, и его уже кто-то купил, так что теперь нужно было начинать все с чистого листа. Помню, как мы начали искать дом, когда я пытался завязать, и, пока мы присматривали себе жилище, я обильно потел. Кажется, в тот момент я еще оправдывал это гриппом.

Мы увидели дом, который напоминал сказку «Гензель и Гретель»: такой средневековый коттедж, очень нелепо украшенный владельцем. Оказалось, что это дом Спенсера Проффера, парня, который продюсировал Live! Like a Suicide. Мы заехали просто поздороваться и спросить, как у него дела. Недавно я с удивлением узнал, что он не говорит о нас ничего хорошего. Он рассказывал, что во время записи я ссал на пол, а Аксель ширялся прямо в студии и блевал на микшерный пульт, а потом пытался заставить Спенсера ширнуться вместе с ним. Это вранье, как и много другого бреда, можно прочитать в обширной библиотеке неофициальных рассказов о Guns N’ Roses, доступной в книжных магазинах и в интернете. Все это неправда. Должно быть, он просто обиделся на то, что не он будет продюсировать весь альбом.

Итак, я ушел в завязку, и Перла была моим вдохновением: с той секунды, как она узнала, что беременна, она не прикасалась к спиртному и сразу же бросила курить. В ней произошла разительная перемена: материнский инстинкт быстро взял верх, и это было удивительно.

У Перлы были некоторые осложнения во время беременности Ландоном, плод располагался так, что ей было неудобно и больно большую часть беременности, и почти весь срок пришлось провести в постели.

За эти месяцы я начал собирать новую группу. Пит Ангелус, который был менеджером Van Halen, Дэвида Ли Рота и Black Crowes, проявил ко мне интерес, поэтому он познакомил меня со Стивом Горманом, который тогда был барабанщиком Black Crowes и мог со мной играть, потому что Black Crowes распались. Мой старый приятель Алан Нивен дал мне номер басиста. По его мнению, мне обязательно нужно было это услышать, поэтому мы его пригласили и стали репетировать втроем, импровизируя безо всякого плана. Я тогда ничего не принимал и даже не пил. Впервые с тех пор, как в последний раз выступали Snakepit, я вернулся в форму: был в лучшем настроении, чем когда-либо, снова начал думать о группе и писать материал. За это время я сочинил музыку, которая превратится в песню Fall to Pieces. Мы играли вместе совсем недолго, но у меня было полно идей, и наиболее оформленной из них стала эта песня. Это были первые признаки того, что я беру на себя какую-то ответственную и взрослую роль, потому что если меня и можно как-то описать, то это слова «вечный подросток».

Примерно в это же время я узнал, что умер Рэнди Кастильо. Я знал Рэнди много лет; мы познакомились в восьмидесятых, когда он гастролировал с метал-группами. Рэнди был одним из самых востребованных сессионных и гастрольных барабанщиков; он играл с Оззи, Литой Форд и всеми, кого только можно себе представить. Но Рэнди был настолько далек от типичного лос-анджелесского металлиста, насколько это вообще возможно. Он был одним из самых искренних, простых и добродушных людей, которых я только встречал. С ним всегда получалось весело тусоваться без всяких предрассудков: он злоупотреблял выпивкой и коксом, но при этом оставался отличным барабанщиком с золотым сердцем. Точно не помню, как мы познакомились, но у нас были общие друзья, и мне казалось, что я знаю его всю жизнь. Что отличало его от всех остальных в Лос-Анджелесе, так это то, что он всегда был счастлив и никогда никого не осуждал. В отличие от большинства других персонажей того времени Рэнди не болтал всякого дерьма о других людях и не критиковал вечерами напролет то, как кто-то выглядит или себя ведет. Подобные разговоры в Лос-Анджелесе очень популярны, а Рэнди они не интересовали – может быть, потому что он был родом из Нью-Мексико.

Я играл в Нью-Мексико со Snakepit и узнал, что у Рэнди рак и это очень серьезно. Когда мы приехали выступать, он пришел на наш концерт и тусовался с нами в автобусе. В тот момент он проходил курс химиотерапии и выглядел совсем неважно. Он был очень худым и слабым, но я счастлив, что он тогда пришел.

Некоторое время спустя я услышал, что он почти победил рак и чувствует себя гораздо лучше. И вскоре мы с ним увиделись – он и правда изменился и выглядел прекрасно. Когда мне позвонили месяцев через пять после этого и сообщили, что Рэнди умер, я был потрясен. Я даже не знал, что ему снова стало хуже.

Похороны проходили на кладбище Форест-Лоун, и туда пришли все, кого Рэнди знал: все его старые друзья-музыканты из всех групп, в которых он играл, включая Оззи, а также большая семья Рэнди и друзья, которые его любили, – людей собралось много. Там я столкнулся с Мэттом Сорумом, который сказал мне, что они с парнями организовывают сбор средств для семьи Рэнди и благотворительный концерт, чтобы собрать деньги и почтить его память. Мэтт спросил меня, не хочу ли я сыграть на концерте. Для меня это была отличная идея; любой повод играть на гитаре на сцене – все, что мне нужно. Кроме того, я хотел сделать это ради Рэнди.

Мы с Мэттом решили, что будем выступать вместе, и договорились позвонить Даффу, который переехал обратно в Сиэтл, чтобы спросить, не хочет ли он к нам присоединиться. Вместе со Стивом Джонсом из Sex Pistols он собрал группу Neurotic Outsiders, они выпустили альбом и отправились в турне. Затем группа распалась; Дафф собрал новую группу с несколькими друзьями из Сиэтла под названием Loaded. За последний год я несколько раз с ним виделся: он приезжал ко мне на день рождения, и однажды мы с Иззи играли в студии, так что мы общались и поддерживали контакт.

Нам нужен был вокалист (как обычно) и ритм-гитарист. Я положил глаз на Джоша Тодда и Кита Нельсона из Buckcherry. Я узнал, что их группа распалась, так что это мог быть наш шанс. Мне нравился голос Джоша в некоторых из его записей, а теперь, похоже, представилась хорошая возможность испытать его в деле.

Нам хотелось сделать что-то особенное, поэтому Мэтт позвонил B-Real и Сену Догу из Cypress Hill и спросил, не хотят ли они приехать и сыграть с нами песню. Они согласились, так мы все собрались на репетицию, и это был по-настоящему знаменательный день. Когда мы вошли в «Мейтс», то ощутили знакомые вибрации, оказавшись снова в студии с Мэттом и Даффом, я сразу же почувствовал химию, которая была между нами на сцене на каждом концерте Guns. Мы втроем стали играть, а остальные наблюдали, и в тот момент, когда прозвучал первый аккорд, у нас появилось ощущение уверенности и музыкальной общности, которая говорила сама за себя. И говорила следующее: «Вот как это делается, мальчики».

Мы отрепетировали Paradise City, It’s So Easy, Mama Kin, Jailbreak группы Thin Lizzy, Rock-n-Roll Superstar и Bodies группы Sex Pistols. B-Real и Сен Дог зачитали рэп на стихи Paradise City. Вышло чертовски круто. Впервые с того момента, как я собрал первый состав Snakepit, я ощутил музыкальное удовлетворение. Меня окружали музыканты, которые знают, как сохранить отличный грув и обеспечить еще более отменную подачу. Наше единство с Мэттом и Даффом проявлялось очень явно. Когда мы начали играть, люди, работавшие и репетировавшие в тот день в студии, стали к нам заглядывать. Вскоре у нас собралась небольшая аудитория, и своим звучанием мы буквально размазали их по стене.

Концерт в честь Рэнди состоялся в клубе «Ки» 29 апреля 2002 года. Впервые за много лет столько участников Guns собрались вместе на одной сцене. Мы играли последними и просто взорвали это место. Пришел Стивен Тайлер и сыграл с нами Mama Kin. В общем, это был знаменательный вечер. Я был на седьмом небе.

На следующий день я был дома с Перлой, и мне позвонил Дафф.

– Привет, приятель, – сказал он. – Круто сыграли вчера вечером. Типа по-настоящему круто.

– Ага, это так, – ответил я. – Я все утро об этом думал.

А думал я только о том, что зря тратил время раньше. Я кое-как пытался сработаться с другими музыкантами. Они талантливые парни, без сомнения, но никто из них мне не подходил. Я все искал чего-то, а то, чего я искал, все это время находилось у меня перед носом.

– Дафф, нам нужно что-то с этим сделать, – сказал я. – Будет глупо не попробовать. Плевать на ассоциации с Guns N’ Roses.

– Ну… хорошо, – ответил он. – Давай!

Мы с Даффом никогда не высказывали этого вслух, но оба подсознательно избегали совместной работы. Мы не хотели, чтобы на нас поставили крест и повесили ярлык: нам не хотелось, чтобы в сознании людей мы попали на полочку с надписью «сторонний проект бывших участников Guns». К тому моменту прошло уже достаточно времени, а даже если бы не прошло, мы снова испытали на себе энергетику, которая возникает от совместной игры, и поняли, что мы выше каких-то там дерьмовых ожиданий.

Мэтт был с нами, и, так как Джош и Кит тоже решились на этот проект, мы стали играть вместе несколько дней в неделю у них на репетиционной базе в Северном Голливуде. Я не был в них уверен, потому что не знал, каковы они в деле, но хотел попробовать.

Кит и Джош принесли пару хороших песен, над которыми мы поработали, а с Даффом мы начали придумывать все прямо на ходу, так же естественно, как и всегда. Единственное, что мне не нравилось в этом месте, так это то, что я вообще не слышал пения Джоша. Меня стал беспокоить тот факт, что спустя несколько недель, пока мы все больше и больше вовлекаемся в процесс, я по-прежнему не знаю, как вся группа звучит целиком. Я стал нас записывать и оказался очень удивлен. Послушав записи, я пришел в ужас: голос у Джоша звучал слишком плоско и скрипуче. Он отвлекал от музыки, не говоря уже о том, что пел он немного не в той тональности.

Стыдно признаться, что из-за этого я чуть не ушел из группы раньше времени. Я думал, что Дафф и Мэтт тоже прослушали записи наших репетиций. Я сделал поспешный вывод, что раз никто больше не возражает, то всем нравится получившееся.

– Я так больше не могу, – сказал я как-то Даффу и Мэтту после репетиции. – С меня хватит.

– Эй! Ты о чем вообще? – спросил Дафф.

– Что случилось? – спросил Мэтт.

– Вы слушали записи репетиций?

– Нет, – ответили они.

– Ну так послушайте.

Они послушали записи в тот же вечер, и на следующий день мы уже были на одной волне. Вокал Джоша идеально подходит для Buckcherry, но он недостаточно музыкален для того, что нам хотелось получить. Счастлив сказать, что Buckcherry снова собрались и их крупный сингл Crazy Bitch 2006 года был одним из треков, над которыми мы работали в тот период.

Мы дали Джошу понять, что не хотим продолжать с ним работать, и разошлись по-дружески, но не знали, как себя вести, когда Кит заявил, что собирается остаться. Эти двое были партнерами-соавторами, друзьями и товарищами по группе. Мы всегда воспринимали их как единое целое и думали, что Кит тоже уйдет, когда уйдет Джош.

– К черту, – заявил Кит. – Мне нравится то, чем мы здесь занимаемся. Я остаюсь.

Была только одна проблема: обычно Кит просто играл то же самое, что и я, вместе со мной. Никакого взаимодействия не выстраивалось, и он не дополнял мою игру. Так что звук, который у нас получался с Китом, представлял собой два Les Paul, исполняющих одно и то же. Он приходил еще недели две, и мы думали, он поймет намек… но он не понял, так что нам пришлось его отпустить. Опять же, я обрадовался, когда узнал, что Buckcherry снова вместе.

Мы с Мэттом и Даффом стали репетировать и писать музыку как заведенные. Я постоянно находился в поиске нового вокалиста. Как-то вечером мы с Джошем Тоддом ходили на выступление Даффа с Loaded на «Метал Шоп», такое еженедельное глэм-метал-ревю в «Вайпер Рум». Я вошел через заднюю дверь, и мне показалось, что я попал в 1984 год. Я увидел людей, которых не видел с тех пор, и они ничуть не изменились. Я встретил девушек и парней из «Трубадура», «Виски», «Рейнбоу» – все они выглядели точно так же, как и двадцать лет назад. Там было несколько парней из Faster Pussycat, L. A. Guns, и девчонки, с которыми я тогда был знаком, словно попали во временную петлю. Все были в той же одежде и с тем же макияжем и занимались все тем же дерьмом. И, конечно, там присутствовал Джин Симмонс, который фотографировался с девочками. В довершение всего туда пришел Рон Джереми с несколькими порноактрисами.

Дафф рассказал мне о концерте днем.

– Слушай, приятель, – сказал он. – Парень, который со мной в группе играет на гитаре, утверждает, что он один из твоих лучших школьных друзей.

– Да ну? – Я понятия не имел, о ком он говорит.

– Ага, правда, – ответил он. – Его зовут Дейв Кушнер. Он клянется, что вы были приятелями, и я хотел тебе об этом сказать. Он сейчас со мной в группе.

Это правда: мы с Дейвом были приятелями в средней и старшей школе; он приходил ко мне на концерты Tidus Sloan еще до того, как взял в руки гитару. Дейв – классный парень, и все это время у меня сохранялись о нем лишь добрые воспоминания. В последний раз, когда я его видел, он работал в «Тауэр Видео». Тогда Guns N’ Roses только набирали обороты, а у него была серьезная алкогольная зависимость. Он работал в подвале между музыкальным магазином и отделом видео, выгружая и загружая товары, и, очевидно, там начал жестко бухать. А потом он взял себя в руки и не пил уже пятнадцать лет. Мне было любопытно увидеться с ним снова.

Подавляющая атмосфера восьмидесятых в «Метал Шоп» быстро надоела мне в тот вечер, но мне удалось поздороваться с Дейвом перед тем, как я ушел. Было очень приятно с ним увидеться. Когда ушел Кит, Дафф предложил позвать к нам Дейва, и я с радостью согласился. Мы моментально нашли общий язык. Дейв привнес что-то новое и крутое в нашу музыку. Нечего было и думать – Дейв нам отлично подходил. Он добавил нашему звучанию еще одно измерение. У него был интересный стиль игры на гитаре, который дополнял мой, а я, в свою очередь, дополнял его. Теперь в составе были Дафф, Мэтт, Дейв и я, и музыка звучала очень естественно. У нас была единственная извечная проблема: не было вокалиста. Это вечное препятствие в моей жизни, да?

Казалось бы, группа опытных профессиональных музыкантов должна знать, как его найти. А вот и нет. Мы переглядывались, не имея ни малейшего представления о том, как это делается.

– Может, дать объявление в «Ресайклер»? – спросил я как-то на репетиции.

– Не знаю, приятель, – ответил Дафф. – Наверно. Мы не знаем ни одного вокалиста.

– Такое ощущение, что мы вернулись в прошлое и беремся за это впервые, – заметил я. – Как когда мы со Стивеном с тобой познакомились и только собрали группу. Мы написали несколько отличных песен, но найти вокалиста оказалось просто невозможно.

– Ты прав. Все сначала, – поник Дафф. – Грустно это, приятель. Какого хрена? Думаю, нам стоит дать объявление в газету.

Прежде чем это сделать, мы решили, что неплохо бы составить список всех хороших современных рок-вокалистов независимо от того, поют ли они уже в группе. Список был довольно краткий, и, помимо прочих, туда вошли Себастьян Бах, Йен Астбери и Стив Джонс. Было еще одно имя, которое всем в группе очень нравилось: Скотт Вейланд, но, насколько нам было известно, он еще пел в Stone Temple Pilots.

После того как мы составили список и убедились, что перечислили всех, мы дали объявление в «Ресайклер» и еще в «Мьюзик Коннекшен». Мы даже дали объявление в «Голливуд Репортер». А самое важное – разместили объявление на MTV.com. В прежние времена мы никогда бы так не поступили, и, возможно, я не предусмотрел всех последствий. Вскоре я усвоил урок: из-за одного только этого объявления на нас обрушился шквал демо-записей на дисках и кассетах. Их приносили пачками каждый день, а наше намерение собрать группу стало достоянием общественности.

О проекте стали говорить по радио, писать в блогах в интернете… Ни с того ни с сего мы привлекли к себе много внимания, просто пытаясь тихонько найти вокалиста. Мы стали получать по двести заявок каждый день со всего мира, и все они сыпались ко мне в абонентский ящик. Я приходил за огромными коробками со всяким дерьмом, а ребята на почте, которые в тот момент стали наблюдать за группой, с тех пор мне понимающе подмигивали.

Как-то раз у меня зазвонил телефон.

– Алло?

– Привет, как дела? Это Иззи.

– Привет, приятель, я в порядке, – ответил я. – Кстати, иду на репетицию. Я работаю с Даффом, Мэттом и еще одним парнем по имени Дейв. У нас что-то получается.

– А, понятно. Я приду.

Очень в духе Иззи. Он такой неуловимый: появляется из ниоткуда, устраивает тусовку, а потом исчезает еще на пару месяцев. Иззи пришел в студию с гитарой и усилителем и принес пару демо. Мы поработали с ним две недели, и было здорово. Мы написали около двенадцати песен, которые легко могли бы стать лучшим альбомом Guns N’ Roses. Мы говорили о старых временах, рассказывали байки о своей жизни, много смеялись и отлично провели время.

Квест по поиску вокалиста по-прежнему продолжался, что Иззи ни капли не интересовало. Всякий раз, когда мы поднимали эту тему, он не хотел иметь никакого отношения к разговору; он хотел дистанцироваться, насколько это было возможно. Он не хотел играть с нами в группе, если уж на то пошло, – он просто хотел с нами потусоваться. Обсуждать поиск вокалиста ему было тяжело. Он вообще был как-то против вокалистов. Понятия не имею почему.

Поиск фронтмена представлял проблему в каждой группе, где я играл, и у меня в голове не укладывалось, что я по-прежнему не умею решать этот вопрос.

– У меня есть идея, – сказал Иззи как-то на репетиции. – Знаете, что мы сделаем? Петь будем мы с Даффом, и мы отправимся в турне по клубам на фургоне.

Он заявил это в своей обычной манере, поэтому было трудно понять, серьезно он говорит или шутит.

Я был твердо настроен найти надежного фронтмена, несмотря ни на что, потому что я очень серьезно относился к этому проекту. Меня уже тошнило от того, что мы не выходим играть на сцену. Я не собирался отпускать ситуацию, пока не добьюсь своего. Но, должен признаться, я думал об этом примерно минуту.

Мы позвонили Джону Калоднеру, легендарному охотнику за талантами, и попросили совета по поиску вокалиста. Джон пришел посмотреть, как мы репетируем, и решил, что это просто бомба, но разочаровал нас тем, что не знает ни одного хорошего вокалиста, который искал бы группу.

Иззи предложил записать несколько песен из тех, что мы сочинили, в «Рамбо», так мы и поступили. Мне было интересно, о чем думает Иззи: казалось, что мы с ним только и делаем, что валяем дурака и развлекаемся, не ожидая, что нас это куда-то приведет. В то же время мы с Даффом и Мэттом были твердо настроены продолжать, так что я не понял, почему Иззи вдруг захотелось выйти на новый уровень и записываться в студии.

В любом случае песни, которые мы написали вместе, были великолепны, и я не собирался на этом останавливаться. Еще мы втроем слушали демо-записи вокалистов, которые нам присылали. Одна из них нас заинтересовала: ее прислал парень по имени Келли из Флориды. Мы пригласили его спеть с нами пару песен, и, как только он появился в студии, Иззи сбежал. Мы не обиделись и ничего такого, ему просто нужно было уйти, и он с нами попрощался.

Этот вокалист Келли нам не подошел, зато помог сделать шаг в правильном направлении. Шли месяцы, а нужный человек все никак не появлялся. Я надеялся найти какой-нибудь скрытый алмаз, неизвестный талант. Я рассказал об этом Гилби, который тогда каждый день тусовался в «Мейтс», потому что продюсировал группу под названием Bronx. Он решил, что мы сошли с ума.

– Ты никогда не найдешь вокалиста, – сказал он с ухмылкой. – На том уровне, где ты находишься, это просто невозможно. Нельзя искать зеленые таланты – они и близко с тобой не стояли. Есть всего несколько вокалистов, которых стоит рассматривать, и они все уже известны!

Я не собирался отчаиваться, я был настойчив. Нам приходили целые горы кассет, и уж хоть что-то хорошее там точно найдется – так я рассуждал. Мы проводили на репетициях пять дней в неделю: три часа писали музыку, а потом два часа слушали эти бесконечные кассеты. Мы слушали их все. Это было изнурительно. А к тому же обескураживало. Я до сих пор удивляюсь, как у нас только группа не развалилась: мы занимались этим все вместе месяцев десять. Не думаю, что могу объяснить, насколько мрачным стало у нас настроение. Кстати, именно поэтому мы слушали записи только после репетиции. Обычно они были настолько ужасны, что нам приходилось идти спать, чтобы поскорее забыть об этом и начать новый день.

Большинство из них были так плохи, что нам казалось, они над нами издеваются, но никогда нельзя было сказать наверняка. Многие пели в стиле какого-нибудь парня из Вайоминга, который жил в гараже и прислал нам свое лучшее исполнение Guns. Было много записей вокалистов, которые любили Guns до какой-то нездоровой степени. Многих из них мне хотелось спросить, слушали ли они сами то, что нам прислали, и давали ли послушать запись кому-нибудь из знакомых, чтобы узнать, что те думают.

Бесконечное количество ребят очень плохо исполняли Welcome to the Jungle. Многие считали себя поэтами и присылали драматические стихи на разные темы. Мы слушали фолк-вокалистов, треш-металлистов, мы слушали записи настолько ужасного качества, что, клянусь, они, должно быть, записывали их на диктофон, встроенный в бумбокс.

Как-то раз я ехал по Северному Голливуду, размышляя о том, как все это странно. В то же время я решил, что это нужно задокументировать, потому что был уверен, что хоть к чему-то это приведет. Я подумал, что мне следует обсудить эту тему со своим другом Эриком Люфтглассом, продюсером VH1, но буквально перед тем, как идея оформилась у меня в голове, он сам мне позвонил.

– Привет, Слэш, это Эрик Люфтгласс. Я слышал, что вы с Даффом и Мэттом собираете группу и ищете вокалиста, – сказал он.

– Ага, у тебя есть кто-то на примете? – воскликнул я.

– Очень смешно! Нет, но я хотел бы узнать, не хотите ли вы снять материал о своем поиске для специального выпуска на VH1. Это была бы отличная стартовая площадка для группы. Кстати, у вас есть название?

– Нет, мы еще до этого не дошли. Застряли на поиске вокалиста. Но погоди, клянусь, я как раз думал позвонить тебе и обсудить то же самое.

Эрик прислал к нам в «Мейтс» пару операторов, и мы не знали, что из этого получится. Мы решили воздержаться от суждений, пока не встретимся с ними. Обоих звали Алексами, и они как раз недавно отсняли эпизод программы «По ту сторону музыки» с Aerosmith, который мне очень понравился. Мы стали тусоваться с ними, и было круто. Они снимали случайные закулисные эпизоды с нашим участием. В итоге мы получили несколько интересных демо-записей, которые оказались довольно хороши; большинство из них записали талантливые вокалисты, которые не совсем подходили нам по стилю, но все равно были замечательные. По моим подсчетам, одна из двухсот прослушанных демо-записей заинтересовывала нас настолько, что мы приглашали его в студию. Одним из таких ребят был парень из Англии по имени Стив, который оказался довольно хорош. Он пел в группе под названием Little Hell, если я ничего не путаю. Группа была почти панк-рокерской, и в их текстах чувствовалась сильная позиция и много сарказма. Мы его пригласили, и он попал в наш выпуск на VH1, но дальше дело не пошло.

К этому времени прошло уже около восьми месяцев с тех пор, как мы начали играть, и мы порядком подустали. Все стало еще хуже, когда какая-то шишка с VH1, увидевший материалы нашего шоу, заявился в студию и велел «усилить драматизм». Видимо, наша закулисная реальность не годилась для телевидения, поэтому с того момента мы только и боролись с продюсерами. В конце концов, кадры, снятые с несколькими вокалистами, получились более драматичными, чем на самом деле. К сожалению, наша проба Себастьяна Баха стала гвоздем программы.

Из профессиональных вокалистов, которых мы знали, приходил Йен Астбери из группы Cult, чтобы посмотреть, чем мы занимаемся (его не снимали на камеру); еще одним претендентом был Себастьян Бах, но мы не рассматривали эту возможность всерьез. Мы репетировали с Себастьяном некоторое время и даже пригласили его записать в студии вокал на несколько песен. Он тогда участвовал в мюзикле «Иисус Христос – суперзвезда», и было здорово узнать еще одну его профессиональную грань. Все равно ничего не получилось. Мы звучали как сумма слагаемых, а не новая группа – короче, что-то вроде Skid Roses.

И все это время постоянно всплывало имя Скотта Вейланда. Все в группе были с ним каким-то образом знакомы, кроме меня. Дейв раньше играл в группе Electric Love Hog, которая выступала у STP на разогреве, а Мэтт побывал со Скоттом в одном реабилитационном центре. Сьюзен, жена Даффа, дружила с Мэри, женой Скотта. Я считал его отличным вокалистом и постоянно думал о нем, пока находился в поиске. Он был единственным вокалистом, который, насколько я знал, обладал нужным нам голосом: у него были качества Джона Леннона, отчасти Джима Моррисона и совсем немножко – Дэвида Боуи. На мой взгляд, он был лучшим вокалистом из всех, кого мы слышали за долгое время.

Поскольку все остальные знали его лично, я попросил Даффа ему позвонить. Он так и сделал и спросил Скотта, не хочет ли тот послушать наши демо. Скотт заинтересовался нашей музыкой, поэтому мы вместе записали четыре трека, и я лично принес их к нему домой. Он тогда жил на Блэкберне – по иронии судьбы, всего в нескольких домах от того места, где я жил с отцом в детстве. В тот вечер у него был концерт с STP, поэтому я оставил диск на его крыльце, и мы стали ждать его звонка.

Неделю спустя он нам позвонил, и наша музыка, и то, чем мы занимаемся, ему очень понравилось, но он честно признал тот факт, что группа STP по-прежнему вместе. У них были свои проблемы, но Скотт прямо сказал нам, что хочет остаться в своей группе и посмотреть, что у них получится.

– Послушай, – сказал я. – Я не хочу вставать между тобой и группой.

На этом мы и остановились. И мы с Даффом, Мэттом и Дейвом вернулись к своим грудам кассет…

В своих поисках мы заручились поддержкой моего прежнего адвоката Дейва Кодикова, который стал менеджером. И хорошо, что мы так поступили, потому что шли мы в никуда, а спустя несколько месяцев Дэвид сообщил нам, что Stone Temple Pilots все же распались. Я был счастлив это услышать – по эгоистическим соображениям. Меня не сильно заботила тактичность. Я попросил Даффа сразу же позвонить Скотту и спросить, не хочет ли он с нами спеть.

Мы как раз только написали музыку к песне Set Me Free, дали Скотту демо-запись и попросили послушать и, если ему понравится, прийти к нам порепетировать. Примерно через неделю он у себя в студии записал поверх нее свой вокал. Мы от него чего-то хотели, а он тем временем пытался составить собственный план. Он не был уверен, что ему подходит то, чем мы занимаемся, но как только мы услышали его вокал в той песне, то сразу поняли, что искали именно этого: он сделал то, о чем я даже мечтать не мог, когда сочинял эту песню. Он поднял ее на новый уровень. Она зазвучала по-другому и лучше всего, что мы к тому моменту сочинили. Я так и не спросил у Скотта, что он почувствовал, когда записывал этот вокал. Знаю только, что мы чертовски волновались. И, кажется, он тоже.

Скотт сам принес нам запись в тот день. Он пришел в «Мейтс» в рыбацкой шляпе, надвинутой на глаза, и серферском свитере с капюшоном и двойным карманом спереди. Дверь репетиционного зала находилась примерно в шестидесяти метрах от сцены, где мы стояли, и даже на таком расстоянии и в таком скромном прикиде он поразил меня своей энергетикой. Когда он поднялся на сцену поздороваться, мне показалось, что я знаю его очень давно. Мы разговорились, послушали записанное демо, и ощущение было такое, как будто мы собираемся не в первый раз.

Слэш и Скотт гремят в танцевальном зале «Авалон» в Голливуде в мае 2007 года

Вокал Скотта сделал нашу музыку. Мы все оказались преданы своему делу. Наконец все элементы, над которыми мы так долго работали, соединились. Единственная проблема заключалась в том, что Скотт не был уверен, что хочет петь у нас в группе. Он подумывал о том, чтобы записать еще один сольный альбом, а еще он пытался решить некоторые личные проблемы.

Дэвид Кодиков, который вместе с Даной Дюфайн пришел работать менеджером в компанию «Иммортал», проявил к нам активный интерес и пригласил в «Мейтс» представителей индустрии. Мы исполнили всего одну песню – Set Me Free. Наша аудитория состояла из музыкальных продюсеров, музыкальных директоров и музыкальных координаторов из крупных киностудий. Том Зутаут тоже там был – как в старые добрые времена.

Мы впервые выступили в этом составе перед аудиторией. И это было интересно, потому что Скотт появился за несколько секунд до того, как нам нужно было выйти на сцену. Мы всюду его искали, а он пришел в последний момент. У нас еще не сформировалось настолько тесной связи, чтобы знать, где он был в прошедшие сутки, так что мы были немного на взводе.

Но это не важно, потому что, как только он пришел, мы отжигали с самой первой ноты. Это была одна из тех ситуаций, когда нервничаешь перед выходом на сцену, а потом выходишь, встаешь перед всеми этими шишками из индустрии и с самого первого аккорда точно знаешь, кто ты такой, и тебе плевать. Нет ничего более неловкого, чем подобное выступление, но мы так увлеклись песней, что на все остальное не обращали внимания. Мы просто сделали свое дело, вот и все.

Мы ощущали себя настоящей группой. Казалось, снова есть мы, а есть они. В тот день мы произвели хорошее впечатление на своих условиях. Пусть пока мы ехали на первой передаче, зато ехали вперед, и нас было не остановить. Перед нами расстилался долгий путь.

Мы много говорили о том, что Скотту нужно завязать с наркотиками, потому что это представляло проблему. Мы дали ему понять, что почти все это проходили и мы всегда поддержим его, если это нужно и он хочет завязать. Мы не давили на него, а лишь старались показать, что понимаем его и знаем об этом не понаслышке, и, думаю, ему от этого стало комфортнее. Как только нам стало казаться, что Скотт в игре, мы перешли на следующий уровень.

Думаю, самым замечательным в этом проекте было то, что мы никогда не вели себя как новая группа, – с самого начала мы действовали как профессионалы, которые уже сто лет работают вместе. Полагаю, в каком-то смысле так оно и было. Мы нашли подходящий способ для начала продвижения вновь собранной группы: Дэвид и Дана связались с несколькими киностудиями, чтобы узнать, какие фильмы скоро выходят и каким из них нужна оригинальная песня. Нам предложили несколько вариантов, и мы остановились на «Халке» и «Ограблении по-итальянски», которые нам предложила Кэти Нельсон из «Юниверсал», – в основном потому, что фильмы казались идеальными, а еще нам понравилась Кэти.

Мы пошли в студию с Ником Рэскалениксом и записали кавер на песню Money группы Pink Floyd для фильма «Ограбление по-итальянски». Скотт сделал свое дело великолепно, и довольно скоро песня была готова. За один день мы отрепетировали ее в «Мейтс», потом привезли в студию «Шали» в Голливуде и сразу записали. Потом, работая над саундтреком для «Халка», мы отправились в «Оушенвей» и записали Set Me Free. Мы знали, что этот трек расскажет все о нашем звучании, и посмотрели нарезку фильма, так что нам он понравился. Кроме того, мы обрадовались, что Энг Ли выступил режиссером. Мы попросили Ника продюсировать и этот трек, но все прошло не совсем гладко: трудно было сводить запись, потому что у нас не получалось сделать это как следует. Кончилось тем, что мы свели несколько фрагментов по отдельности, а потом соединяли их утром перед дедлайном.

И это даже было не самое странное в той сессии. Когда я ехал в студию «Оушенвей» записываться, мне позвонил Дафф и сказал, что Роберт и Дин ДеЛео из Stone Temple Pilots как раз занимаются продюсированием группы Alien Ant Farm в соседней студии. Меня очень беспокоило, как на это отреагирует Скотт. На всякий случай я пришел туда раньше его и в холле столкнулся с Робертом у автомата с газировкой. Он наклонился ко мне, пока я наполнял свой стаканчик, а я сначала даже не понял, кто это.

– Э… Слэш? – сказал он.

– Ну да. Привет.

– Привет, я Роберт ДеЛео. Приятно познакомиться. Респект.

Он показался мне довольно милым, но я по-прежнему волновался из-за Скотта. Скотт вошел через черный ход, так что они не пересекались на протяжении всей сессии.

Эти записи саундтреков были для нас как тестовое задание: мы поставили себя в определенные рамки. Наша рок-н-ролльная группа была крепкой, но еще не сделала последнего рывка: Дейв тогда еще работал на стройке, а Скотт пережил долгий и трудный период упадка своей группы, поэтому был осторожен и очень хрупок. Мы же с Даффом и Мэттом были на сто процентов преданы делу: к тому моменту мы бросили все остальные дела, чтобы сосредоточиться на группе. Поэтому мы упорно шли вперед.

Вопрос выбора названия раз за разом поднимался на репетициях, и мы так ни к чему и не пришли. Как-то вечером мы с Перлой ходили в кино, и не помню, что смотрели, но, как только погас свет и появились вступительные титры, меня поразило название Revolution Studios. Перла тоже его заметила. Что-то в нем было… Мне понравилось начало первого слова. И тогда я подумал о слове Revolver. Это название показалось мне подходящим из-за его многозначности: оно означает не только пистолет, но и вращающуюся дверь, которая, если вспомнить количество участников, которые приходили и уходили из этой группы, нам вполне подходило. Плюс, конечно, это название одного из лучших альбомов The Beatles.

На следующий день я встретился с группой в студии «Юниверсал», где мы собирались посмотреть предпоказ «Халка», чтобы решить, хотим ли мы включить свою песню в саундтрек. По дороге из кабинета Кэти Нельсон в кинозал я высказал предположение, что можно назвать группу Revolver.

– Круто, мне нравится, – сказал Дафф.

– Мне тоже, – согласился Мэтт.

Скотт с минуту молчал.

– Как насчет Black Velvet Revolver? – предположил он. – Мне нравится противопоставление чего-то нежного вроде бархата чему-то смертельно опасному, как пистолет.

Я на минуту задумался. Мне понравился ход его мысли, но название получилось слишком длинное.

– Ага, – отвечаю я. – А если просто Velvet Revolver?

– Круто, – сказал Скотт.

Все согласились.

Мы все были на одной волне, и меня это вдохновляло. Я сразу же сел придумывать логотип. Получился рисунок на основе аббревиатуры VR, которым мы до сих пор пользуемся, и, похоже, ребятам он тоже понравился.

Мы были в ударе. Мы организовали небольшую пресс-конференцию и выступление в театре «Эль Рей». Оно было в первую очередь для представителей индустрии, но зрителей тоже пускали. Мы хотели официально заявить, что мы теперь настоящая группа, у нас есть вокалист и название и скоро будет записан альбом. Мы тогда только написали песню Slither, поэтому и исполнили ее там. Еще мы играли Set Me Free, It’s So Easy, Negative Creep группы Nirvana и Pretty Vacant группы Sex Pistols. Дело не столько в выборе песен; просто в то время они были единственными, которые мы выучили вместе.

Но это не имело значения; энергетика была очень сильная. Химия группы на живом выступлении получилась настолько органична, насколько это вообще возможно. Для нас наступил решающий момент: наконец-то мы стали настоящей группой. Мы уже успели поработать вместе в разных ипостасях, кроме самой важной – живого выступления. Этот концерт в «Эль Рей» стал моментом истины. Когда мы ушли за кулисы, то испытали такой заряд от выступления, что не знали, за что взяться в первую очередь, – записать альбом или сразу поехать на гастроли?

Мы решили записать альбом, потому что это казалось более практичным. Кроме того, нам как раз легко давалось сочинение музыки, и материал появлялся очень быстро. Перед тем как найти Скотта, мы писали музыку месяцев десять, так что сказать, что мы завалили его музыкой, на которую нужно было написать песни, – ничего не сказать. Мы дали ему больше, чем кто-либо ожидал услышать.

Но он справился: выбрал несколько треков и превратил в композиции, которых мы и представить себе не могли и потому сразу же их полюбили. У Скотта есть небольшая студия и репетиционное помещение в Толука-Лейк под названием «Лэвиш», где он работает со своим инженером Дугом Грином. Они взяли наши демо и перезаписали музыку так, чтобы наложить на нее вокал, придуманный Скоттом. Из этого огромного объема материала мы получили Big Machine и Dirty Little Thing, а потом придумали еще несколько вещей, таких как You Got No Right, Slither и Sucker Train Blues, над которыми мы работали все вместе, а еще песню Do It for the Kids и другие. Все получалось очень круто.

Дела шли прекрасно, пока однажды вечером Скотта не арестовали на парковке у «Лэвиш»: он сидел в машине с какой-то девушкой, и у них нашли наркотики. Он и так был на испытательном сроке, а на этот раз его уже посадили. Для Скотта наступил переломный момент: когда его выпустили из тюрьмы, он не пошел домой, а вернулся в студию. Он взял песню, которую мы ему дали незадолго до этого, и написал к ней слова. Так получилась композиция под названием Fall to Pieces. Скотт выразил в этой песне все свои чувства: это еще более честный портрет его самого и трудностей, с которыми он сталкивался в тот период жизни, чем можно было надеяться услышать. Он отражает картину того, что происходило тогда с ним, а значит, и с нами.

Мы не знали, кому доверить выпуск альбома, и рассматривали несколько человек. Звучали такие имена, как Рик Рубин, Брендан О’Брайен и другие. Точно не помню, кто предложил Боба Эзрина, но мы встретились с ним в студии «Хенсон» и записали песню Slither. Он тогда только выпустил последний альбом Jane’s Addiction, а до этого успел поработать с Элисом Купером, Pink Floyd, и его работы говорили сами за себя. Все прошло не так хорошо, как я надеялся; творческий вклад Боба в песню был слишком велик. У него было много задач одновременно и слишком много треков. В итоге получилось нечто перегруженное и чересчур сложное по сравнению с тем, чего мы ожидали от простой песни простой рок-группы.

Затем мы решили записать трек с Джошем Абрахамом, которого мы все знали. Он был относительным новичком в своей сфере. Его большой претензией на славу стал выпуск альбома Staind, который получился большим хитом. По крайней мере, я знал этот альбом, а Джош тогда работал над новым альбомом Кортни Лав. Мы записали с ним пробный трек новой песни под названием Headspace на студии «Эн-Ар-Джи» в Северном Голливуде. Трек получился что надо: барабаны, гитары и вокал звучали хорошо. Этого оказалось достаточно, чтобы мы решили записать с ним весь альбом.

В тот момент все уже знали о Velvet Revolver, и к нам проявляли интерес все крупные лейблы, хотя тогда их осталось не так уж много. Были «Крисалис», «Электра», «Ар-Си-Эй» и «Уорнерс», и все они питали к нам интерес. В конце концов, мы договорились с «Ар-Си-Эй».

Но сначала мы целую неделю принимали ухаживания в Нью-Йорке, ужинали и пили за счет корпораций. Оказалось, нетрудно решить, кого выбрать, как только Клайв Дэвис и Эшли Ньютон сели на самолет и прилетели к нам на репетицию в Толука-Лейк. Это было явное проявление искренности и солидарности, учитывая сложившуюся обстановку. Они сидели в помещении размером примерно в двадцать пять квадратных метров, и от нас и наших усилителей, гремящих им прямо в лицо, их отделял лишь бильярдный стол. Они высидели целых пять песен. Им хотелось узнать, что за шумиха вокруг нас, и послушать музыку в нашей естественной среде обитания.

– Было здорово, правда здорово, – сказал Клайв, когда мы закончили. – Спасибо.

Им понравились песни Slither и Fall to Pieces, а мы почти сразу приняли решение работать с ними. Так мы заключили контракт с «Ар-Си-Эй».

После предварительной обработки с Джошем в студии «Лэвиш» мы стали записывать основные треки в «Ар-Эн-Джи». Так совпало, что в студии по соседству над новым материалом снова работали Дин и Роберт из STP. На этот раз встреч с ними было не избежать. Они работали в соседнем помещении, и у нас получился общий холл. Было лишь вопросом времени, когда с ними столкнется Скотт, что бы мы ни делали, но все прошло хорошо. Они разрешили все разногласия. Дин сел рядом со Скоттом, и уж не знаю, о чем они говорили, но между ними не осталось никаких обид. Скотт даже поставил ему наши демо, мы тусовались все вместе, и все было нормально. Я тогда познакомился с Дином, и с тех пор вижусь с обоими ребятами, что замечательно – они оба классные парни.

Когда дело дошло до записи моих гитарных партий, мне хотелось поработать в студии поменьше, чтобы сэкономить группе денег, поэтому Джош предложил записать их у него в студии на углу бульваров Сансет и Хайленд. Там Джими Хендрикс записывал Axis: Bold as Love. Я вошел туда, и место оказалось довольно странным: потертый ворсистый ковер, старая краска, тараканы… и все такое. Мы с Джошем пришли в студию, а там был отличный микшерный пульт, а когда я поднял глаза, то увидел всего два маленьких студийных монитора «Ямаха AS-10» для колонок, на которых хорошо переслушивать записи, но, когда я записываю гитару в студии, я ставлю усилители в основном помещении, где находятся микрофоны, а играю в комнате управления, где за микшерным пультом сидит продюсер. Я так делаю главным образом потому, что терпеть не могу наушники. Эта студия совсем не подходила для моих целей. До того момента я обычно записывал основные треки вживую, как бы на черновик, а затем снова играл их в комнате управления, заставляя усилители в студии выдавать мегадецибелы, чтобы при наложении получилось похоже на настоящий концерт. По мониторам я ориентируюсь в записи, поэтому они должны быть большие и обязательно громкие. А эта парочка с таким бы не справилась.

– Так вот как ты записываешь гитары? – спросил я Джоша.

– Ну да… обычно этих студийных мониторов достаточно.

– Я никогда так не играл и сразу говорю, что они недостаточно громкие.

В этот момент я подумал о том, что все время повторяла мне моя жена Перла: я люблю выбирать сложный путь. Я понял, что из-за меня у Джоша и всей его студии дела идут только хуже. Я хотел поработать над этой своей привычкой, так что вместо того, чтобы поднимать шум и настаивать на том, чтобы снять новую студию и, возможно, нанять нового продюсера, я предпочел дать им шанс.

– Ладно, притащи мониторы побольше, и все получится, – сказал я. Джош искренне обрадовался.

Не могу сказать, что работать там было приятно. Инженеры брали в аренду то одни, то другие мониторы, и ни одни из них не звучали приемлемо. Ну, не совсем так – в последний день записи они все же притащили нужные. В итоге я остался доволен своей работой над нашим дебютным альбомом, но сейчас, вспоминая об этом, я понимаю, что мне было очень неудобно и я ощущал некоторые ограничения. В целом в этом альбоме я играю довольно сдержанно, и потому там меньше гитарных соло, чем могло бы быть. Я не ощущал нужной для импровизации свободы, как раньше.

Думаю, Дейву удалось получить гораздо больше от цифрового оборудования в студии, когда он пришел записывать свою партию. У него получилось великолепно: он добавил звуковые текстуры, которые создали полноценное гитарное звучание.

Скотта тогда в результате ареста приговорили к принудительному пребыванию в реабилитационном центре. Он приезжал и записывал вокал, а потом сразу возвращался обратно. Ему разрешалось работать только по три часа в день.

Мы с Даффом поехали в Нью-Йорк, чтобы помочь со сведением записей инженерной компании Джорджа Марино, и так получился альбом Contraband. В тот вечер я впервые за год выпил. Я довольно спокойно вспоминал о ситуации с Guns N’ Roses и Акселем, пока мы с Даффом не отправились в турне в поддержку первого диска Velvet Revolver. Я не распространялся о том, что произошло между мной и Акселем, и не собирался начинать. Но СМИ хотелось узнать мое мнение по этому поводу, и я ничего не мог с этим поделать. Ничего приятного я сказать не мог. Они словно задели меня за больной нерв, и вдруг все мои слова наполнились горькой злобой – в общем, это были чувства, противоположные тем, какие я бы хотел испытывать и выражать. Когда наши пути с Guns N’ Roses разошлись, я добросовестно старался сдерживаться и не высказывать в прессе никаких обид, в основном из тех соображений, что многие артисты до меня уже этим занимались, и ничего хорошего из этого не выходило. А теперь пресса, жаждущая драмы и конфликта, загнала меня в угол и все дергала за этот оголенный нерв. Мне не удавалось контролировать свои реакции. Все, что я тогда говорил об Акселе, носило негативную эмоциональную окраску. Конечно, Акселя это разозлило и заставило очернить меня в пресс-релизе в 2005 году, не говоря уже о том, что это еще больше усложнило судебное разбирательство по делу Guns N’ Roses.

Пока наш диск готовился к продаже, мы с Даффом на несколько недель отправились в рекламное турне по Европе и Японии. А со всей группой мы поехали на гастроли еще до его выхода. Первый концерт проходил в Канзасе, а потом мы проехали почти по всем штатам. Нам удалось создать вокруг себя шумиху, так что когда в июне 2004 года альбом вышел, он за две недели оказался на первом месте. Мы были на концерте в Вегасе, когда позвонил Клайв и рассказал, что мы попали на вершину чартов, и должен заметить, что после всего, что я видел и делал в своей жизни, звонок от легендарного Клайва Дэвиса с такими новостями вызвал у меня мурашки: я испытал настоящий приход. Так мы начали турне, которое, казалось, идет и идет вперед, набирая обороты. В итоге мы провели в дороге около года и семи месяцев и играли везде, от маленьких клубов до фестивалей и стадионов.

Мы выступали перед многотысячными аудиториями по всему миру, а наш альбом разошелся тиражом в три миллиона экземпляров. В этом турне мы много работали: часто играли по пять раз в неделю, каждый день в новом городе. Всю дорогу мы проехали на автобусе. Мы выступали на «Лайв Эйт», на фестивале в Доннингтоне, и к альбому сняли три клипа. Альбом имел огромный успех: вдруг мы снова оказались одной из лучших групп.

Последний концерт турне проходил в Орландо, а потом мы вернулись домой к обычной жизни. И, как только это произошло, с нами стало случаться всякое дерьмо. Ходили слухи, что мы распадаемся, что мы все опять сидим на наркоте и вот-вот себя погубим, и еще много разных сплетен.

Мне снова было тяжело привыкнуть к тому, что я дома. Когда мы писали музыку для альбома Contraband задолго до начала его студийной записи, в августе 2002 года у меня родился сын Ландон. Я ходил с Перлой на УЗИ и пытался осознать тот факт, что у нас ребенок на подходе, – очевидно, это было нечто совершенно новое в моей жизни. Когда я узнал, что стану отцом, то почему-то подумал, что хочу маленькую девочку, и решил, что она будет точь-в-точь как мама и они станут неразлучны, и эти мысли еще больше подпитывали во мне отрицание новых семейных обязанностей.

Такое у меня было маленькое идиллическое представление об отцовстве, пока я не осознал, что игнорировал простой факт: мне и со взрослыми-то женщинами тяжело, чего уж говорить о маленьких. Дочь, вероятно, выжала бы из меня все соки. Я вздохнул с облегчением, когда Перла родила красивого здорового четырехкилограммового мальчика. Мы назвали его Ландоном не только потому, что он был зачат в Соединенном Королевстве, но и потому, что у меня в школе был друг с таким именем, и я запомнил его – оно очень крутое.

Очевидно, у меня не было никакого опыта в воспитании детей, но я успел немного потренироваться. Перла испытала непреодолимую силу материнского инстинкта, как только узнала, что забеременела, и как-то раз она принесла домой щенка померанского шпица из зоомагазина. Собака сразу же стала моей обязанностью, особенно после того, как Перле предписали несколько месяцев постельного режима. Мне пришлось воспитывать эту собаку, и так я подготовился к отцовству. На этом мой опыт воспитания кого-либо заканчивался, потому что одно мне ясно: кошки и змеи вообще не считаются. Если подумать, я, должно быть, все сделал правильно, потому что к тому времени, как родился Ландон, собака уже была отлично воспитана.

Появление ребенка потребовало моего постоянного присутствия и уважения к трезвости. Все время, которое оставалось после работы с Velvet Revolver, я проводил дома с женой и сыном. Я стал отцом: ставил мебель в детской, покупал игрушки, собирал радиоуправляемые машинки. А потом Перла опять забеременела. Мы узнали, что у нас будет еще один мальчик, и я снова выдохнул с облегчением. У Перлы опять было тазовое предлежание, правда, в этот раз осложнения начались только в конце беременности. Перле снова пришлось нелегко.

Когда родился наш второй сын, я был на гастролях. Мне удавалось регулярно летать домой, чтобы навещать Перлу в больнице, а накануне дня рождения нашего мальчика у меня был концерт. Мне пришлось лететь ночным рейсом из больницы в Атлантик-Сити, а после концерта – ночным рейсом обратно, чтобы успеть к рождению сына. Я опоздал на свой рейс в Лос-Анджелес и, к счастью, вылетел другим рейсом. Врачам пришлось подождать делать Перле кесарево, пока я не приеду. Я помчался прямиком в больницу и успел как раз к рождению. Эту ночь и следующее утро я провел с Перлой и прекрасным новорожденным сыном весом 3,6 кг, а потом улетел обратно и снова выступал на концерте с группой. При таких обстоятельствах родились двое моих сыновей.

Сначала мы не знали, как назвать второго, а потом вспомнили, как наш хороший друг и киномагнат Роберт Эванс советовал нам назвать первого. Как обычно, у него было твердое мнение, с которым я не мог спорить.

– Дайте ему самое крутое имя, которое только может быть у человека, – сказал он нам своим фирменным баритоном. – Назовите его Кэшем.

– Роберт, уже поздно, – ответил я. – Мы назвали его Ландоном.

– Ладно. Но если вам выпадет второй шанс, – произнес он, – сделайте то, что должно.

Недолго думая, мы решили, что он прав. И нашего второго сына зовут Кэш.

После двух лет лихорадочного темпа, то есть безостановочных гастролей, я снова погрузился в реальный мир, и как бы хорошо я ни был знаком с этим состоянием, мне не стало легче его переносить – но труднее приспосабливаться. Когда занят только тем, что ездишь с концерта на концерт, когда следующее выступление – это все, чего ты ждешь, и так происходит очень долго, когда твоя награда за тяжелый день – номер в отеле и завтрак в номер, начинаешь существовать в каком-то отдельном мире.

Семья Хадсонов: Слэш, Ландон, Перла и Кэш в круизе «Дисней» в 2006 году, где они, несомненно, держатся от всего подальше

Жизнь дома, кем бы ты ни был, – это совсем другое. Когда ты дома, тебе приходится поднимать задницу и все делать самому, когда ты дома, ты становишься настолько нормальным, насколько это возможно, потому что тебе приходится полагаться на собственные способности. В прошлом я полагался на выпивку и наркотики, чтобы компенсировать этот переход из одного мира в другой и немного облегчить его в краткосрочной перспективе. Как только у тебя появляются дети – если ты, конечно, хочешь стать хорошим родителем, – то об этом даже речь не идет. Когда ты приезжаешь домой, ты родитель, и у тебя есть обязанности. Из мира, где о тебе все заботятся, ты попадаешь в мир, где обо всех заботишься ты.

И мне, и Перле было нелегко, когда я вернулся домой. Я начал пить вино – много вина – на гастролях, и она видела, как я снова возвращаюсь к старым привычкам. По какой-то причине, когда она приехала навестить меня на гастролях, я решил в этот день посидеть в баре и выпить под видом того, что я ее жду. Это привело только к тому, что, когда она наконец приехала, я уже напился. Я поздоровался и отключился. Так что у нас были кое-какие проблемы.

Когда мы собрали альбом, подписали контракт и готовились отправиться в турне, у нас в руководстве произошли изменения, которые меня совершенно не устраивали. В итоге получилось так, что мой собственный менеджер существует где-то отдельно от группы. В теории это выглядело обоснованным решением, но на деле отдаляло меня от остальных ребят и порождало между нами и между командами менеджеров ощущение враждебности каждый раз, когда нужно было решить какое-то дело. Из-за этой ситуации у нас возрос уровень стресса, который в затяжных гастролях только усиливался. Напряжение никогда не влияло на нашу химию на сцене или в творческом плане, но в повседневном межличностном общении оно проявлялось, и концу турне мы готовы были вцепиться друг другу в глотки. Я уверен в своем решении, но только сейчас понимаю, как сильно раздражал остальных ребят в группе. Я понимаю, почему сводил их с ума.

Примерно в это же время Аксель решил выпустить пресс-релиз, который только подлил масла в огонь. Он широко освещен в прессе, так что не буду вдаваться здесь в подробности. Если коротко, то Аксель опубликовал заявление, в котором утверждал, что как-то рано утром я пришел к нему домой, в совершенно трезвом уме, и попросил урегулировать судебный процесс между нами, который продолжался уже много лет. Там также говорилось, что мы с ним какое-то время разговаривали и что я пренебрежительно отзывался о Скотте Вейланде и остальных ребятах из своей группы.

Правда же в том, что я не разговаривал с Акселем лично с тех пор, как ушел из группы в 1996 году. Грустно, но это так. Как-то вечером я и правда проезжал мимо его дома, но я был пьян – за рулем сидела Перла. Я подошел к двери и оставил записку, где говорилось что-то вроде «Давай что-нибудь решим. Позвони мне. Слэш». Но я отдал записку не Акселю, а его помощнику.

В общем, Аксель опубликовал заявление, которое стало важным событием в прессе, потому что Аксель впервые публично высказал свое мнение обо мне, судебном разбирательстве и обо всем этом.

Как я уже сказал, этот инцидент широко освещен в прессе и в интернете, и любой, кому это интересно, может найти о нем исчерпывающую информацию.

Дело в том, что этот инцидент и то, как негативно он сказался на Velvet Revolver, меня ужасно расстраивало. Мне до сих пор тяжело даже говорить об этом, не то что приводить здесь полный текст. Я уже представлял, как все, чего я таким трудом добился, развалится на части.

А теперь по порядку. Во-первых, судебный процесс стал затянувшимся кошмаром. Опасаясь дальнейших судебных разбирательств, я постараюсь объяснить это проще: с 2001 года мы вели судебный процесс на предмет авторских прав и прибылей от лицензионных продуктов и товаров с символикой. Это была типичная для распавшейся группы судебная тяжба, в которой каждой стороне кажется, что другая сторона ее обирает. Путь рок-н-ролла вечно усеян подобным дерьмом.

Но больнее всего было то, что мне пришлось оправдываться перед своей группой. Я встретился с ребятами и заявил, что сказанное Акселем – неправда, но он описал вымышленные события так подробно, что, похоже, все поверили ему. Ребята испытывали сомнения относительно моей версии событий. В то же время я очень искренне изложил им все как есть. Сначала я подумал, что нужно ответить публично, и сказал группе, что сделаю это, но потом решил, что это только усложнит ситуацию и затянет ее на неопределенное время.

Я не знал, что делать: я по-прежнему хотел выступить с заявлением, ведь от этого зависел мой авторитет. Через несколько дней мы собрались всей группой, и Скотт не пришел. Видимо, я оскорбил его тем, что ничего не предпринял.

Затем Скотт опубликовал свое ответное заявление. Он наехал на Акселя по всем фронтам. А моей инстинктивной реакцией было не «да, ты прав», а «ты не можешь говорить плохо про Акселя!». Я могу говорить об Акселе плохо, я могу делать это хоть целыми днями, если захочу, – потому что я много лет его терплю. Но ни Скотт, ни кто-либо другой не имеет на это права.

В результате напряженность в группе усилилась, и я забрал свои инструменты из домашней студии Мэтта Сорума, где мы писали и репетировали.

Пошли слухи, что я ушел из Velvet Revolver и вернулся в Guns N’ Roses. Не знаю, кто их пустил, но они оказались живучими и усилили изнурительную внутреннюю борьбу. СМИ эта сказка особенно понравилась: Слэш якобы бросил своих бывших товарищей по Guns, чтобы снова играть с Акселем в проекте Guns N’ Roses, каким бы он ни стал. По-моему, в тот период должен был выйти альбом Chinese Democracy, о релизе которого объявляли из года в год.

То, что обо мне говорили, было правдоподобно, но правда в том, что говорили не совсем то. Во всех музыкальных газетах, по радио и в интернет-блогах эту тему мусолили постоянно – избежать ее было просто невозможно. Она оказалась словно высечена в камне: я ушел из Velvet Revolver и возвращаюсь в Guns. Ни одного из этих событий не произошло: за те несколько месяцев, что я провел дома, я только записывал свои музыкальные идеи на цифровом многоканальном оборудовании.

Пришлось занять выжидательную позицию: у нас всех ушло некоторое время на то, чтобы все это преодолеть. Наконец, когда все закончилось, мы вернулись к работе. В один прекрасный день я пришел к Мэтту, как будто ничего и не было.

– Послушай, приятель, – сказал я. – Все это было просто смешно, да и сейчас по-прежнему нелепо. Могу я рассказать тебе, что произошло на самом деле?

– Да, приятель.

Я рассказал всю историю с самого начала, именно так, как все и было. Очевидно, время показало, что я не помирился с Акселем и не собираюсь возвращаться в Guns N’ Roses – ничего из этого так и не произошло! Этот факт, кажется, убедил ребят, что я сказал им правду. Я не считал нужным объясняться перед ними, но объяснялся, и меня это ужасно злило. В конце концов я это пережил, и они тоже. После того разговора один на один с Мэттом я поговорил лично с каждым: с Киршнером, Даффом и Скоттом. В общем, это была совершенно ненужная драма независимо от того, была ли в ней какая-то недосказанность. Я не хотел тратить время на такие вещи. Но мы прошли через это. И сегодня нам всем гораздо легче.

Группа наконец собралась, и мы начали репетировать у Мэтта в звукозаписывающей студии в гараже. Мы снова нашли общий язык и стали работать над новым материалом для следующего альбома. В тот период я порвал вращательную манжету плеча, когда занимался в зале, и пошел к врачу. Он прописал мне несколько оздоровительных упражнений и дал баночку викодина. Я чертовски хорошо знал, что такое викодин и как он на меня действует, но, так как мне выписал его врач, прием лекарства показался мне нормальным и даже необходимым. Я принимал его, как сказано в рецепте, каждые четыре часа. Вскоре четыре часа превратились в два, затем в один, а затем и в пятнадцать минут, и так со мной вечно и бывает.

Мало того, что я ставил под угрозу свою группу, так еще с Перлой стал ссориться сильнее, чем прежде. Я шел по пути викодина, а она двигалась в другом направлении: после рождения второго ребенка Перла захотела сбросить вес, который набрала за две беременности, пристрастившись к таблеткам для похудения. Таблетки для похудения – довольно изысканная форма спидов, а она принимала их долго и неразборчиво, что изменило ее личность. Перла и так была сверхинтеллектуальной и сверхнапористой и всегда опережала меня на несколько шагов. Прибавление к этому уравнению спидов в любом виде усилило эти черты до такой степени, что мне стало трудно с ней общаться.

Наши отношения становились все более напряженными, поэтому я уехал в Лас-Вегас на церемонию вручения наград за вклад в рок-музыку канала VH1 2006 года, и мы с Томми Ли, моим приятелем, сыграли несколько песен Kiss. Там я встретился со своим другом, который продавал оксиконтин, и получил даже больше таблеток, чем мне было нужно. В первый раз он победил рак, а теперь якобы попал в автомобильную аварию, которая чуть не стоила ему жизни, и ему снова выписали бессрочный рецепт. Когда кто-то говорит, что у него есть такой рецепт, то вопросов у тебя больше нет.

К тому времени я уже достаточно освоился с этим наркотиком, и теперь мне было интересно, какой будет эффект, если растолочь таблетку, расплавить порошок и пустить по вене. И я очень обрадовался, узнав, что эффект – тот самый. В Вегасе я отлично провел время: там я признался себе, что именно за этим и приехал и пробыл там дольше, чем нужно. Я ловил кайф. Я пару раз ширнулся – подумаешь, у меня ведь нет зависимости.

Я вернулся домой, и, так как наши с Перлой отношения только ухудшались, я стал заниматься самолечением: у меня был большой запас викодина и оксиконтина. Мы с Перлой разругались и расстались на целый день: я поехал в отель недалеко от аэропорта. Я завалил наш «Хаммер» своей одеждой, взял свою кошку и был уверен, что никогда не вернусь. Конечно, я и сам не святой, но терпеть ее поведение у меня больше не было сил. Я сказал Перле, что ей нужно пройти курс реабилитации. Она согласилась.

– Если я туда еду, позаботься о детях, – последнее, что она мне перед этим сказала.

Пока Перла находилась в реабилитационном центре, я стал совсем плох: за детьми присматривала няня, а я плотно подсел на окси. Я нашел дилера в Лос-Анджелесе и купил себе запас примерно на три месяца. И хотя я не принимал его днем, я стал принимать его каждую ночь. Я скрывал это и от ребят из группы, и от своей семьи. Но потом он прокрался и в мою работу: я стал принимать его перед репетициями. Я так долго создавал себе творческую атмосферу, которую можно было ощутить только в трезвом состоянии, а теперь снова окунулся… в туман. Я настолько вышел из-под контроля, что стал ширяться прямо в ванной у Мэтта, и всем было очевидно, что я под кайфом. Тем не менее никто не говорил ни слова, по крайней мере какое-то время, что много говорит о нашей коллективной терпимости. Я даже не пытался скрыть свою привычку от ребят, которые хлебнули с этим своих проблем, и от вокалиста, который по-прежнему их не решил. Я стал настолько отвратителен, что Мэтт даже находил кровь на стене ванной. Если меня не выдавало то, что я впадал в оцепенение на репетиции, то это уж точно обо всем говорило.

Мы продолжали работать, но не двигались вперед, а лишь потихоньку что-то писали и топтались на месте в плане творчества. Я поехал с Мэттом на концерт Camp Freddy в Вегасе, не столько ради самого концерта, сколько ради того, чтобы встретиться со своим приятелем и запастись окси. Мне казалось, я знал, что делаю, но, похоже, не осознавал, насколько быстро стал темной лошадкой. Помню, как пришел за кулисы на этом концерте: все замолчали, когда я вошел. Где бы я ни находился, происходило примерно одно и то же.

Моим менеджером тогда был – и до сих пор остается – Карл Стабнер, и, пока я находился в Вегасе, он мне позвонил. Мы обсудили несколько тем, и, хотя тогда я этого не понял, он слушал очень внимательно, пытаясь понять, что со мной. Не помню, о чем я говорил, но он вдруг меня перебил:

– Эй, – сказал он. – Будь со мной честен. Ты в порядке?

– Да, да, приятель, – соврал я. – Я в порядке. А что?

– Послушай меня… Я не собираюсь учить тебя жить, и я здесь не в полицейского играю. Я просто хочу знать, все ли с тобой в порядке. Потому что, если нет, я готов тебе помочь. Но ты должен быть честен со мной.

– Я в полном порядке, правда… Да, все нормально.

Я отыграл концерт, встретился со своим дилером, вернулся домой в Лос-Анджелес и понял, что слишком упорот и лучше не попадаться на глаза Перле, которая только что вернулась из реабилитационного центра, полностью очистившись от всякой дряни, не говоря уже о том, что в таком состоянии не стоит общаться с детьми. Я сделал единственное, что казалось мне верным решением: поехал в отель в Западном Голливуде и назначил день, когда отправлюсь на реабилитацию. Перед этим я собирался прикончить все наркотики, которые с собой привез, прямо здесь, у себя в номере, куда бы меня это ни привело. Перла и все остальные беспокоились обо мне. Но она была терпелива и терпима, и именно поэтому мы так любим друг друга.

Да, у меня не все было в порядке. Но я был почти готов это признать. Я знал, что это безобразие должно прекратиться. Я планировал немного отстраниться от жены и от ребят из группы, когда начал четырехмесячную реабилитацию. Мне нужны были покой и тишина. И я их получил. На этот раз реабилитация оказала на меня положительное воздействие, потому что я наконец сдался. Сначала я завязал с наркотиками, потом прочистил себе мозги и попытался понять, почему я снова и снова оказываюсь в подобной ситуации. Рано утром 3 июля 2006 года я зарегистрировался в реабилитационном центре. Я прошел все тридцать дней программы и по-настоящему ей доверился. Я узнал о себе больше, чем за всю жизнь до этого. И с тех пор я больше ничего не принимал и не принимаю.

Как только я пришел в себя, работа в группе вернулась в нужное русло, и мы занялись вторым альбомом под названием Libertad. На этот раз все было по-другому: мы изменились, мы исследовали новые идеи, и нас объединяло чувство общности. Во всем этом была какая-то свобода, и она придавала сил. Словно мы по-настоящему повзрослели или, может, просто привыкли к тому, какая мы группа.

Мы начали работать с Риком Рубином еще до того, как я прошел реабилитацию. Кстати, думаю, это было как раз до и после моего увлечения оксиконтином. Мы были счастливы с ним сотрудничать по очевидным причинам – послужной список Рика поистине легендарен. Но из этого ничего не вышло. У Рика свои методы: всем продюсированием и инженерной работой занимается его команда, а он время от времени заходит посмотреть, как там дела. Как правило, таким образом он работал одновременно с несколькими группами.

И нам это не подошло. Рик слушал что-то из нашей музыки, велел нам взять одну часть песни и соединить ее с чем-то другим, что ему понравилось. Еще мы ревновали его, потому что он уделял внимание сразу четырем альбомам, а нам его не хватало. Было такое чувство, что он каждый раз бросает нас и идет к другой своей наложнице, а пока он с нами, у нас нет нужного взаимодействия. Мы решили, что в таких условиях запись альбома займет не меньше года.

Мы расстались с Риком и взялись за работу в «Лэвиш», студии Скотта. Скотт предложил нам поработать с Бренданом О’Брайеном, который записывал большинство альбомов STP. Я знал о нем только это. Когда я поговорил с ним по телефону, он мне очень понравился, так что мы его пригласили, и все сразу стало на свои места. Брендану нравилось работать быстро и эффективно, и он настоял на том, чтобы на каждой сессии присутствовали все участники группы. Думаю, это один из лучших советов, которые только можно дать любой группе.

Если кто-то опаздывал, Брендан отказывался работать, пока все не соберутся, и это одновременно держало нас в тонусе и мотивировало принимать активное участие в процессе. В это уравнение, помимо дисциплины, он привнес еще и музыкальность как следствие того, что он сам играет на гитаре, басу и барабанах. Он мог в любой момент нам подыграть, и это оказывалось очень полезно. С таким профессионалом мы быстро шагали вперед.

Сессии проходили организованно и эффективно: все были вовлечены, каждый вносил свой вклад, и мы ценили труд друг друга. Я не думал, что это возможно, но химия, которая возникла в результате такой взаимной вовлеченности, превзошла по энергетике первые репетиции Guns. Мы ощущали прилив вдохновения, и все, чем занимались, каждый наш эксперимент – это было ради музыки. Мы играли великолепно, Скотт замечательно пел, и то, что в итоге превратилось в финальные треки нашего альбома, было записано с первого или со второго дубля. Этот альбом – пример того, что получается, когда играешь в хорошей рок-группе, где каждый любит свое дело, а продюсер по-настоящему вас понимает и точно знает, что делает.

Каждый день я радуюсь, что нашел в себе силы не свернуть с верного пути.

Мы с Перлой ведем трезвый образ жизни и очень счастливы. В июле 2007 года исполнится год, как я не пью и не употребляю, и за этот год я успел сделать больше, чем за два прошлых вместе взятых. Карма редко дает нам шанс исправиться, и в конце концов приходится от нее убегать. До сих пор мне очень везло, так что я больше не буду рисковать. У наркомана есть всего два пути, и на обеих чашах весов многие мои близкие друзья. Наркоман может либо завязать, либо умереть, и я рад, что нашел в себе силы не свернуть с верного пути.

Меня не раз спрашивали, почему я вообще решил написать эту книгу, и вот почему: несколько человек, которые хорошо меня знают, постоянно говорили, что я должен это сделать, и в конце концов я с ними согласился. Я очень неохотно делился подробностями своей жизни в любом виде, а особенно в среде, открытой для общественного потребления, прежде всего потому, что считал мемуары чем-то, что люди создают, когда у них в карьере уже все в прошлом. Ко мне это не относится, а даже если и так, то мне все равно. Довольно неестественно смотреть на свою жизнь объективно, но как только я это сделал, то понял, что эта история по-прежнему довольно интересна. Еще я понял, что если не запишу это сейчас, то велика вероятность, что я все забуду. В итоге я осознал, что книга послужит и другой цели: она символически завершит одну эпоху моей карьеры и ознаменует начало следующей.

Я хотел бы прояснить еще кое-что, потому что этот вопрос люди задают мне почти каждый день, и, как правило, потому, что совершенно меня не знают. Объясню еще раз, просто и ясно, почему я не продолжаю работать с Guns N’ Roses, чтобы людям больше не нужно было у меня об этом спрашивать каждый раз, когда они видят меня на улице. Вот почему: 1) из-за постоянного неуважения ко всем участникам и ежедневной задержке репетиций без уважительных причин; 2) из-за юридических манипуляций, в результате которых Аксель оставил за собой право на название группы, а затем понизил нас по контракту до наемных работников; 3) из-за того, что мы лишились Иззи и Стивена, которые были неотъемлемой частью группы и ее звучания… без них в группе уже не было прежней химии.

Мой уход не имел ничего общего с творческими разногласиями, как утверждают многие. Все не так просто, и дело не в том, что «Аксель хотел играть на синтезаторах, а Слэш за олдскульный рок». Это не имело никакого отношения и к тому, что Аксель якобы хотел делать цифровую музыку, а Слэш – аналоговую. Думать, что мы потеряли группу и свою потрясающую музыкальную химию из-за чего-то настолько тривиального, просто глупо. Я и правда за олдскул, и мне нравятся простые вещи – но меня нельзя обвинить в консервативности. Если на то пошло, я был более чем гибок в отношении нового и с удовольствием испытывал каждую новую технологию звукозаписи и новое звучание до тех пор, пока оставался равноправным участником коллектива музыкантов, которые работают вместе ради общей цели. Если бы у нас была позитивная творческая атмосфера, я бы с удовольствием записал с Акселем альбом в стиле индастриал или вообще что угодно. Моя гибкость и есть единственное, благодаря чему я так долго продержался в группе, – она необходима для работы в команде. К сожалению, где-то по пути мы перестали быть командой.

Что же касается того, как все в итоге сложилось, то, думая об этом, я понял, что люди, которых Аксель нанял «представлять его интересы» во время падения группы с вершины в пропасть, могли бы быть и поумнее. Возможно, интеллект тут ни при чем: если бы они достаточно заботились о нем самом и о Guns N’ Roses как о группе, то посоветовали бы ему избрать другой путь, и, возможно, все обернулось бы иначе. Любой мог предвидеть, что на том пути, который выбрал Аксель, не может быть положительного исхода. Но, может, именно этого он и хотел.

Мой лучший друг Марк Кантер выпускает книгу, которая служит визуальным сопровождением всего, о чем я здесь рассказываю. У этого парня еще во времена, когда я жил с мамой до начала средней школы, всегда был в руках фотоаппарат «Инстаматик», и он постоянно фотографировал. Марк ходил почти на все мои концерты в старшей школе, в Голливуде и на те, где я выступал в составе Guns. Его вездесущий фотоаппарат был частью его самого. Я никогда не думал об этом и уж точно не думал, что эти фотографии когда-нибудь кто-нибудь увидит. Не думал я и о том, что в результате его увлечения соберется довольно обширная и интимная хронология всего, что Guns N’ Roses делали до 1988 года. И все это добро просто лежало у Марка дома – до настоящего момента. Теперь это альбом с фотографиями под названием Reckless Road (Шальная дорога – примеч. пер.). Никогда бы не подумал, что мой друг детства окажется способен на такие кадры.

Прежде чем я закончу эту книгу, мне нужно сказать кое-что важное о моих родителях. Когда я рассказывал о детстве, я больше освещал отрицательные моменты, чем положительные, потому что отрицательные сильнее повлияли на то, какие решения я принимал в юности. Именно отрицательные объясняют, почему я выбрал тот путь, который выбрал. Но чего я не учел в своих воспоминаниях – это как положительное влияние моих родителей сделало меня тем, кто я есть.

Родители всегда служили мне примером для подражания в детстве, как раз когда я пытался понять, кем хочу стать. Лучших проводников я и желать не мог, потому что мои мама с папой – самые творческие люди, которых я только знаю, а я на своем веку повидал немало. Они оба удивительно талантливы, и хотя в конечном счете они не составили идеальной пары, но смогли преодолеть разногласия и вырастить детей уникальным и очень мудрым способом. Воспитание мое и моего брата нельзя назвать традиционным, но наша жизнь была наполнена любовью и строилась на дисциплине, которая никогда не переходила в чрезмерную властность.

Я всегда живу настоящим моментом и потому редко мечтал о будущем, которое настанет после завтрашнего дня. Я никогда не понимал людей, которые планируют свою жизнь на пять лет вперед. Им кажется, что они контролируют свою жизнь, а я позволю не согласиться, потому что как можно планировать, что случится даже через сутки? Дело не в том, что меня не волнует, что произойдет через пять лет, просто следующие двадцать четыре часа я воспринимаю как следующую ступеньку на пути к цели.

Я понял, что нужно просто проживать каждый день и ждать, что он принесет, а это единственный способ расти. Так я относился и к созданию группы Velvet Revolver, к которой питаю глубочайшее уважение: подумать только, чего мы достигли за такое короткое время. Всякий раз, когда мы выходим на сцену, это одновременно так знакомо и так волнующе, что нам кажется, будто это первый концерт, а на самом деле он уже тысячный. Я всецело поглощен тем, чем мы занимаемся, я горжусь нашим альбомом Libertad и знаю, что сейчас мы находимся в точке, когда наконец можем показать, на что способны.

На момент написания этой книги нашему второму альбому всего несколько недель, но я уже не могу дождаться следующего. Нам повезло: мы нашли то, что можно постоянно развивать, и получается очень здорово. Эта книга подходит к концу, а Velvet Revolver собирается в свой первый тур по аренам и ангарам. Мы достигли этого уровня к концу двухлетнего продвижения альбома Contraband, но это уже совсем другое: мы начинаем там, где закончили, и оттуда можем двигаться только вперед и ввысь.

В музыкальном плане я сейчас счастливее, чем когда-либо за всю жизнь. Наша группа пишет творческий, серьезный, сложный рок-н-ролл. Это не то чтобы иронично, но, как мне кажется, довольно забавно, что я обрел свое будущее, вернувшись к прошлому. Оглядевшись вокруг и проигнорировав очевидное, чтобы избежать всего, что казалось бы повторением, я в конечном итоге остался с парнями, с которыми провел лучшую часть своей карьеры и своей жизни. И как только мы это сделали, прошлое осталось в прошлом. А настоящее лучше, чем прежде.

Что касается будущего, помимо игры в Velvet Revolver, в какой-то момент я хочу записать альбом со всеми музыкантами, с которыми играл и которыми восхищался все эти годы. У меня есть целый список таких людей, и он очень длинный. На данный момент все, что я знаю, это как собираюсь назвать альбом: Slash and Friends («Слэш и его друзья» – примеч. пер.). Прямо сейчас я просматриваю свой список, и – нет, я вам не скажу, кого я туда записал.

Счастлив сказать, что точно знаю, что, по состоянию на лето 2007 года, дела у Стивена Адлера идут гораздо лучше. Я помогал ему победить сложносоставную зависимость от крэка, героина и «Ягермейстера», управлявшую его жизнью последнюю четверть века. Если считать с того момента, как Стивена выгнали из Guns N’ Roses, то сейчас он переживает самый долгий период трезвости в жизни. Его окружает много хороших людей, и я рад сообщить, что он выглядит по-настоящему счастливым.

Рон Шнайдер, мой басист из Tidus Sloan, работает со Стивеном в качестве техника, а также моральной поддержки. Забавно, как всегда замыкается круг, даже если кажется, что круг твой бесконечно широк. В то же время, услышав о ситуации с Роном, я понял, что почти все, кто вращался в кругах Guns N’ Roses, в какой-то момент становились наркоманами.

Вот так пересматривать свою жизнь довольно странно: в ней были моменты, которые я как будто забыл, и многие из этих историй перечитывал так, словно слышу их впервые. Самое лучшее, что получаешь в результате, – взгляд со стороны. Это непростое упражнение, но в долгосрочной перспективе приносит свои плоды.

Здорово по-настоящему понять, как так получается, что я все тот же самый человек, но уже не тот, кем был прежде. Как будто моя личность остается неизменной, а мудрость только растет с годами. Если и есть что-то, что заставило меня перестать себя обманывать, – то это отцовство. Осознание, что я стану отцом ребенка, пришло ко мне лишь тогда, когда я стоял и пялился в инструкцию по сборке колыбели. В тот момент мы только закончили красить гостевую комнату, и мне нужно было собрать эту штуку. Пути назад не было. И как бы сильно я ни волновался тогда, я бы ни за что не повернул назад. Что бы ни случилось, я шел только вперед: я позволил себе погрузиться в мир детства, и это здорово.

Если подумать, все пришло ко мне очень естественно. Как только я собрал кроватку, то понял, что это по-настоящему; я знал, что у нас все только начинается. К тому времени, когда нас с Перлой и Ландоном фотографировали для обложки какого-то журнала о воспитании детей, названия которого сейчас не вспомню, я полностью погрузился в этот мир. Эта фотосессия была не для обложки журнала «Крим» или «Роллинг Стоун», но я ужасно волновался – мы попали в центр внимания на детской площадке. И я был не менее горд.

Быть родителем – значит в какие-то моменты понимать, что вот ты чем-то занимаешься, а в твою жизнь приходит новый маленький человек, и теперь он всегда будет важной ее частью. Дети настолько инстинктивно и естественно входят в твою жизнь, что не успеешь оглянуться, как они уже там… и ты уже не можешь представить себе жизнь без них.

Моим сыновьям три года и пять лет, и я стал ловить себя на осознании, как минимум раз или два в день, насколько же они быстро растут и меняются. Это постоянная проверка на чувство реальности происходящего. Разве бывает по-другому? Когда перед тобой сидит твой четырехлетний ребенок, бросает тебе вызов и спорит с тобой, как будто вы равны, как можно не спрашивать себя: «Это и правда происходит?» Я что, сейчас спорю с четырехлетним ребенком? Я бы ни за что не хотел ничего менять: у нас с Перлой прекрасные дети, и наши характеры так сильно в них проявляются, что нам от этого становится забавно. Они и правда вылитые мы: зеркало своих родителей – такие же дерзкие, но милые.

Книга вышла в 2007 году. В 2018 году Слэш развелся с Перлой. В 2016 году Слэш помирился с Акселем Роузом и снова начал играть в составе Guns N’ Roses. – Примеч. пер.

Английский телесериал ABC о паре агентов, которые распутывают фантастические преступления.

Приветственное восклицание индейцев, перекочевавшее в телевизионную программу 50-х годов «Шоу Хауди Дуди». В 60-х гг. термин активно использовался в сообществе серферов.

Вымышленный персонаж, суперзлодей-зомби из вселенной DC Comics.