— Вы говорите мне, что женщины безвольны! Твердите, что женщины слабы духом, глупы и невежественны и годятся лишь на то, чтобы сидеть дома и растить детей. — Дама на ящике из-под апельсинов сделала паузу и добавила: — Не очень-то справедливо по отношению к детям, верно?

В толпе засмеялись. Ивлин, которую всегда тянуло к суфражисткам, попросила Тедди: «Задержимся на минутку, ладно?» — и тот сразу остановился.

Какой-то мужчина выкрикнул:

— Место женщины дома! Вы что, против?

— Место — да. Но не ее тюрьма. С таким же успехом можно сказать, что место мужчины — контора, и отобрать у него право голосовать.

Снова смех. На этот раз Ивлин смеялась с остальными.

— Ой ладно! — подал голос немолодой джентльмен весьма апоплексического вида. — Женщине незачем голосовать! За нее голосует муж, а если она недовольна его выбором, так у нее есть сотня способов убедить его передумать. Вот оно, истинное влияние женщины, и избирательная урна тут ни при чем.

— Да неужели? — Суфражистка наслаждалась. Это было очевидно. — Довольно-таки жестоко по отношению к незамужним женщинам и вдовам, не так ли? Не говоря уже о мужьях. — Новый взрыв смеха. — Сомневаюсь, что ваши взгляды на истинное влияние женщин лестны для представителей обоих полов.

Молодая женщина в меховой шубке пробиралась сквозь толпу и остановилась недалеко от Ивлин.

— О-о! — простонала незнакомка, обращаясь к своему спутнику. — По-моему, эти женщины совершенно несносны. Разве леди может прийти в голову кричать в присутствии посыльных, стоя на дурацком ящике?

Ивлин возмутилась, открыла было рот, но Тедди коснулся ее руки.

— Не горячись, — сказал он и прежде, чем Ивлин успела заспорить, кивнул в сторону суфражистки на ящике. — А у нее неплохо получается, верно?

— По-моему, она великолепна, — заявила Ивлин.

— Ведь правда же, да? — откликнулась другая суфражистка — одна из тех, которые стояли перед толпой, раздавая листовки. Этой с виду было лет двенадцать. Длинные волосы под плоским клетчатым беретом распущены, улыбка до ушей. — Листовку не хотите? На следующей неделе у нас будет митинг у Альберт-холла — обязательно приходите, если вам интересно. Об этом написано в «Голосах женщинам» — стоит всего лишь пенни.

— Хорошо, — кивнула Ивлин, роясь в сумочке. Тем временем женщина на ящике из-под апельсинов доказывала слушателям несправедливость британских законов о разводе. Ивлин взяла купленный номер и нахмурилась, разглядывая первую полосу.

— Послушайте, — внезапно обратилась она к девушке, — вы, суфражистки, считаете, что у девушек должна быть возможность делать всё то же, что позволено мужчинам, правильно? Жить самостоятельно, получать дипломы об образовании, и… словом, что угодно. Верно?

— Боже! — громко высказался Тедди.

— Да, да! — согласилась девушка. — Но первый шаг — избирательное право. А остальное приложится, когда мы получим право голосовать, будем добиваться остального: государственных сиротских приютов, пенсий по старости и всякого там. — Ее бледное личико разрумянилось. — Знаете, как только женщины смогут голосовать, войны прекратятся раз и навсегда. Какая женщина согласится, чтобы ее сыновей посылали на убой?

— Вы, судя по всему, — сказал Тедди, — не знакомы с моей тетушкой Гвладис. Ивлин, родители наверняка уже гадают, куда…

За их спинами возмущенно взревела толпа. Ивлин обернулась. Суфражистка с ящика была явно чем-то потрясена, она держалась за щеку, приоткрыв рот. И вот уже на глазах у Ивлин в нее что-то бросили, суфражистка пригнулась, и снаряд пролетел мимо. Чистильщик сапог и продавец горячих каштанов, промышляющие по краю толпы, победно заулюлюкали.

Апоплексический джентльмен воскликнул:

— Прекратите, кому говорят! Как вы обращаетесь с дамой?

Продавец каштанов скорчил страшную рожу.

— Да иди ты! — И продолжал орать, обращаясь к женщине на ящике: — Будь ты моей женой, отведала бы у меня палки!

— Ивлин, — заговорил Тедди, — к моему великому сожалению, нам придется поспешить, если мы хотим успеть на встречу с родителями. Такими темпами мы рискуем пропустить первый акт.

— Да уж, — отозвалась Ивлин, но не сдвинулась с места.

— Сидела бы лучше дома — там тебе самое место! — надрывался продавец каштанов. Он набрал полную пригоршню своего товара, остывавшего сбоку от жаровни, и швырнул суфражистке в лицо. Она снова увернулась, но с ящика не сошла.

— Ивлин… — поторопил Тедди.

— А ну уймись, Джимми, ясно тебе или нет? — подала голос еще одна женщина, стоявшая на пороге лавки за их спинами. — Мы тут вообще-то слушаем эту леди!

— Сама и уймись, тупая корова! — выкрикнул продавец, размахнулся и бросил последний каштан в сторону женщины.

Он попал точно в щеку Ивлин.

Позднее она говорила, что именно в этот миг приняла решение.

Ивлин Коллис было семнадцать лет. И как бы там ни воспевали этот возраст некоторые поэты, она относилась к нему как к бремени.

Она родилась второй из четырех детей. Ее девятнадцатилетний брат Кристофер, которого домашние называли Кит, уехал учиться в Оксфорд. Хоть Ивлин и считала себя обязанной любить брата и даже любила его, ее не могло не возмущать то, что именно брату доставалось все, чего она когда-либо хотела, притом доставалось без просьб, а он полученным даже не дорожил. Кристоферу все позволялось в более раннем возрасте, чем ей. Его отправили в частную школу, о чем втайне всегда мечтала Ивлин, и вот теперь родители оплачивали его университет, обучению в котором он как будто бы и не радовался. Последнее обстоятельство казалось особенно обидным с тех пор, как Ивлин обнаружила, что тоже хочет в университет, и не нашла ни малейшей поддержки и понимания ни в ком из родных.

Ивлин училась в маленькой школе без пансиона в Белсайз-Парке, где важными составляющими хорошего образования для девочек считались умение играть на фортепиано и бегло говорить по-французски. Но, в отличие от других школ, здесь ученицам преподавали также латынь и древнегреческий.

Эти уроки вела мисс Демпси. Ивлин любила и мисс Демпси, и Античность; ее приводила в восторг возможность заглянуть в мир тысячелетней давности. В конце последнего семестра мисс Демпси будто невзначай обратилась к Ивлин:

— Вы не думали сдать вступительные экзамены в Оксфорд?

От неожиданности Ивлин уставилась на нее, вытаращив глаза. Девушки из ее школы редко поступали в Оксфорд. Сама она даже не мечтала о подобном. Она вообще редко задумывалась о будущем, если не считать смутного понимания, что когда-нибудь она выйдет замуж и обзаведется детьми.

— Нет, — мягко подсказала мисс Демпси. — Возможно, следовало бы.

Вот и все, что было сказано по этому поводу. Но однажды зароненное семечко начало прорастать в глубине души Ивлин.

Девушкам, учившимся в Оксфорде, дипломов не выдавали. Однако они могли ходить на лекции, сдавать экзамены и учиться тому же, чему обучались юноши. Ивлин уже догадывалась, что Античность в том виде, в каком о ней рассказывали ученицам ее школы, затрагивает лишь самый краешек мира знаний, который простирается бесконечно далеко. И ей уже не в первый раз отчаянно хотелось стать причастной к этому миру.

Ивлин попыталась объяснить это Тедди, но тот, хоть и отнесся к ней сочувственно, озадачился.

— Да, понимаю, все это ужасно несправедливо, — сказал он. — Но неужели это настолько важно? Образование девушкам совершенно ни к чему, если только они не намереваются раз и навсегда прекратить всякое общение с мужчинами и обучать грамоте каких-нибудь маленьких проказниц. А я надеюсь, в твои планы такое не входит.

Но Ивлин не могла объяснить, почему ей хочется в Оксфорд. Неужели для того, чтобы страстно желать чего-нибудь, обязательно нужна причина?

На Рождество она завела разговор об Оксфорде с мамой. Они вдвоем возвращались домой после бриджа, в который играли у одной из подруг мамы. Сыграли неплохо, что привело мать в благостное расположение духа, и Ивлин решила, что более удачная возможность поговорить ей вряд ли представится.

— Я беседовала с мисс Демпси насчет следующего года, — несмело начала она.

Миссис Коллис пропустила ее слова мимо ушей.

— Надо было догадаться про того туза у миссис Уэстон, — сказала она. — Иначе она не сделала бы ставку.

— Знаешь, — продолжала Ивлин, — мисс Демпси считает, что я могла бы поступить в Оксфорд, если бы захотела. Оказывается, она готовит девушек к вступительным экзаменам — то есть не в школе, конечно, а в свободное от уроков время.

— Вот как? — отозвалась мать. — Комплимент очень милый, дорогая. Непременно скажи об этом отцу, когда мы придем домой.

— Хорошо, — кивнула Ивлин. — Только… пожалуй, мне бы хотелось…

— Хотелось — чего именно, дорогая? — уточнила мать. — О, смотри, вон там викарий. Нет-нет, не надо ему махать, он опять захочет организовать киоск на благотворительном базаре, а я после того раза просто не в силах.

— Поступить в Оксфорд, — выпалила Ивлин. — В следующем году. И учиться в каком-нибудь из женских колледжей. Мисс Демпси считает, что я смогла бы.

Мать взглянула на нее так, будто Ивлин потребовала личный автомобиль. Женщинам доступны лишь считаные профессии, и для них едва ли мог понадобиться диплом. С точки зрения матери Ивлин, университетское образование было просто-напросто дорогостоящим способом сделать дочь непригодной для супружества.

— Но, милая! — воскликнула она. — Чего ради?

— Я точно не знаю, — ответила Ивлин. — А разве нужна причина? Мне просто хочется, вот и все.

Она понимала, что как раз этого говорить и не следовало, но все равно продолжила, раз уж представился случай:

— Просто чтобы учиться разным наукам — ну, знаешь, латыни, греческому, древней истории и так далее. Очень полезно было бы иметь в семье человека, который разбирается в античной цивилизации, — тебе не кажется? И кстати, какой прок от университета Киту? Он ведь все равно будет работать у папы Тедди. Все уже решено.

— Но, дорогая! — снова сказала мать. Она слегка растерялась. Ивлин вот уже месяц почти об одном только Оксфорде и думала, а для ее матери эта идея была неожиданной. — Кристофер познакомится там с людьми, которые посодействуют ему в делах. Ему ведь самому придется зарабатывать себе на хлеб, а тебе — никогда, даже задумываться об этом незачем. Этим женщинам из университета можно лишь посочувствовать. Я надеялась, что у тебя все сложится гораздо лучше — будет и муж, и семья, и свой дом. Неужели ты этого не хочешь?

— Я не знаю, чего хочу, — ответила Ивлин. — Я могла бы работать в компании, как Кит, или… — Она силилась представить себе карьеру, доступную приличной женщине. — Или, может быть, преподавать. Но разве это важно? Так или иначе, — с отчаянием закончила она, — я вовсе не считаю, что отказываюсь от семьи и всего остального. Я могла бы иметь мужа и вдобавок диплом. Тедди не станет возражать.

При упоминании Тедди матери полегчало. К этому юноше она питала самые теплые чувства, но до сих пор не знала наверняка, как относится к нему Ивлин.

— В том, что он не станет возражать, нет никаких сомнений, дорогая, — утешающе заверила она. — Тедди — славный мальчик. Но попробуй взглянуть с нашей точки зрения: учеба в Оксфорде стоит немалых денег. Почему бы тебе не подождать и не посмотреть, как ты будешь настроена в следующем году, когда закончишь школу? Полагаю, к тому времени ты уже увлечешься гольфом или еще чем-нибудь. Но если все-таки пожелаешь корпеть над никому не нужными древними языками, мы с твоим отцом наймем учителя латыни, чтобы приходил и давал тебе уроки. Обойдется гораздо дешевле, вдобавок ты сможешь остаться дома, а это намного приятнее, правда?

Ивлин не ответила. Она оцепенела от ярости и стыда за то, что не смогла объяснить причины собственного желания ни маме, ни самой себе. Мать тем временем возилась с зонтиком, делая вид, будто не замечает, в каком состоянии дочь.

— Ну вот! — говорила она. — Того и гляди начнется дождь. Хорошо, что до дома уже рукой подать.

Ивлин пыталась совладать с собой, но не сумела и взорвалась:

— Но ведь это несправедливо! В самом деле, мама! Почему у Кристофера есть все, а у меня — ничего?

На это ее мать могла бы многое ответить. Но она ограничилась отговоркой, к которой прибегали матери и няни всего мира:

— Что ж, дорогая, ты ведь знаешь: жизнь несправедлива.

— Да, — согласилась Ивлин. — Но так быть не должно.

Из этих слов мама заключила, что разговор окончен.

Но Ивлин была не согласна.

— Так нечестно! Ничего более гадкого со мной в жизни не случалось! Ненавижу ее! И его ненавижу! Ненавижу всех этих негодяев!

Ивлин взвинтила себя до состояния бешенства, вышагивая туда-сюда по классной комнате и яростно скручивая перчатки. Причиной ее негодования послужил еще один разговор с родителями насчет Оксфорда — на этот раз она была вооружена чрезвычайно учтивым письмом от мисс Демпси. Разговор не сложился. В отличие от папы Тедди — мистера Морана, владельца нескольких заводов, отец Ивлин мистер Коллис служил в правительственном учреждении, где занимался какой-то нудной работой, связанной с цифрами. И не имел лишних денег, чтобы разбрасываться ими, давая образование девчонкам, которые все равно выскочат замуж, как только закончат университет.

Тедди сидел в старинном кресле, перекочевавшем в классную комнату из детской, и держал на коленях альбом для рисования. Младшие сестры Ивлин, Хетти и Кезия, обожали этот альбом — в основном за рисунки с обнаженной натурой, о которых им не полагалось знать. В альбоме Тедди почти на каждой странице были девушки: с уроков живой натуры, из чайной, из школы искусств — все до единой современные, утонченные, не признающие шляпок. Кезия, опаздывающая в школу и бегущая за автобусом. Хетти, свернувшаяся клубочком в старом кресле и в сотый раз перечитывающая «Маленьких женщин», со словами, словно слетающими с ее губ: «Как по-твоему, Ивлин, Джо должна выйти за Лори? По-моему, да. А если ты не выйдешь за Тедди, как думаешь, он женится на мне?» И десятки портретов Ивлин. Сердитая Ивлин. Задумчивая Ивлин. Ивлин в школьной юбке. Ивлин, одетая к званому ужину. Ивлин, раздраженно берущая аккорды на фортепиано. Ивлин читает. Ивлин хмурится. И редкий случай — Ивлин с лицом, озаренным улыбкой (такую Ивлин не видывал почти никто).

Вот и сейчас он торопливо набрасывал карандашом ее портрет, схватывая румянец на щеках и нетерпеливые, быстрые движения ног. И думал прежде всего о своем рисунке, да еще о том, как ему хочется вскочить и расцеловать ее — немедленно, в губы, просто чтобы посмотреть, как она к этому отнесется. Ее возмущенные возгласы он слушал лишь краем уха, но не настолько пренебрежительно, как могло показаться на первый взгляд, ведь она весь день твердила почти одно и то же.

Мистер Коллис и мистер Моран учились вместе. Тедди был самым младшим из трех сыновей в семье, нежданным любимцем родителей, полагавших, что времена деторождения для них давно в прошлом. Его мать страдала нервными мигренями, в итоге Тедди бо́льшую часть раннего детства провел вне дома в обществе няни. В холодные или дождливые дни их отсылали в гости к Коллисам. В доме Коллисов Тедди мог съезжать по лестничным перилам, устраивать шумные игры в детской и кричать во весь голос. И, хотя в этом он никогда не признавался даже самому себе, он считал этот дом своим, особенно обставленную потертой мебелью детскую Коллисов, просторы их запущенного сада и Ивлин.

Тедди и Ивлин были помолвлены еще с тех пор, когда он носил короткие штанишки, а она — детские переднички. Серьезное предложение он сделал ей в прошлом году, но Ивлин только посмеялась. Замуж она собиралась еще очень не скоро.

Теперь же, когда Ивлин, строго говоря, была уже не девочкой, а девушкой, а Тедди — юношей, другая мать попыталась бы придать их отношениям больше благопристойности. Но миссис Коллис не решалась признать, что ее дочь взрослая. Предполагалось, что летом Ивлин начнет выезжать в свет, носить длинные юбки и высокие прически, посещать приемы и балы и всячески демонстрировать свою готовность к вступлению в брак. Миссис Коллис понятия не имела, каково это — быть матерью девушки на выданье, и заранее переживала.

— О да, а как же, — рассеянно отозвался Тедди, уловив паузу в потоке слов и догадавшись, что должен заполнить ее ответом. — Чертовски нечестно. — Его карандаш шаркал по бумаге, вырисовывая ниспадающие волосы Ивлин.

— Дело ведь не только в Оксфорде! — продолжала Ивлин. — А во всем. Вы с Кристофером можете стать кем угодно! Путешественниками! Военными! Изобретателями! А девушки? Только гувернантками, учительницами, компаньонками или матерями.

Последнее слово прозвучало как ругательство. Тедди заметил:

— Не настолько все скверно. Современным девушкам доступно множество занятий. Ты могла бы стать женщиной-врачом, как миссис Гаррет Андерсон. Или писательницей… или художницей. В школе искусств учится много девушек.

— Нельзя просто взять и стать художницей или писательницей, — яростно возразила Ивлин. — Для этого нужно призвание или, по крайней мере, талант. А у меня его нет ни капли. И я не понимаю, каким образом я могла бы стать врачом, если все знакомство с естественными науками в моей школе исчерпывается прогулками на природе. И кстати, она не миссис, а доктор Гаррет Андерсон.

— Ты в любом случае могла бы выйти за меня, — мягко произнес Тедди. — А я отпустил бы тебя в Оксфорд.

— Балда, — выпалила Ивлин. Ей хотелось от досады топнуть ногой. — Речь не только обо мне, — растолковала она. — А обо всех нас! Обо всех женщинах! Как могут женщины жить вот так? Как женщины вроде мамы могут просто жить — словно им все равно? — Ее глаза гневно сверкали.

Она великолепна, думал Тедди. Как святая Тереза, или Жанна д’Арк, или какая-нибудь богиня — Афина или Диана, из тех, которые носятся на колесницах, исполненные праведного негодования. Желание поцеловать ее усилилось, от него трепетало все тело. Это не на шутку тревожило его.

— О да, — поспешил отозваться Тедди. — Скверное дело, как ни крути. — И он начал набрасывать львицу, и его львица следовала за нарисованной Ивлин. — Вот только, прошу меня простить, если твои родители запретили, что тут можно сделать?

— К чертям родителей! Речь не о маме с папой! — Она перестала вышагивать по комнате и повернулась к Тедди.

— Так вот оно что, — дошло до него. — Ты про суфражисток, да?

— А если и так, что из того?

— А-а. — И он повторил: — Вот оно что. — Он отложил карандаш и потер глаза, соображая, с чего начать.

Через неделю после того, как Ивлин купила у нее экземпляр «Голосов женщинам» и получила в придачу обещание будущего без войны, Мэй Торнтон завтракала вместе с матерью.

— И тогда мисс Эйтчсон сказала, что Боудикка — ошибка природы и разве хорошим девочкам вроде меня стоит подражать таким варварам, как она? А я ответила, что все равно буду. По-моему, это просто блеск — быть Боудиккой, разъезжать на собственной колеснице, сражаться против римлян, только я сказала мисс Эйтчсон, что на месте Боудикки я не пошла бы воевать, потому что я из семьи квакеров, а мы пацифисты. Сказала, будь я Боудиккой, я пустила бы в ход дипломатию и политические уловки. А мисс Эйтчсон сказала, что леди не подобает вмешиваться в политику. Но я считаю, если в твою страну вторглись римляне, надо же что-то делать, правильно? Даже если вместе с ними появилось и центральное отопление, и хорошие дороги. Но мисс Эйтчсон просто увильнула от разговора, сказала, что сейчас мы проходим не римлян, а Генриха VIII. А по-моему, Генрих VIII был тот еще негодяй — правда, мама? Не очень-то это по-королевски — рубить головы женам, пусть даже они и в самом деле ведьмы, я так считаю. А ты?

— Не закапай яйцом школьную юбку, милая, — отозвалась миссис Торнтон, которая читала какое-то письмо и хмурилась. — Впрочем, я всегда считала Генриха VIII страшным человеком. Мистер Фрейд наверняка обнаружил бы у него в подсознании какую-нибудь кошмарную жуть. Право, мне следовало бы явиться в эту твою школу с жалобой. Слишком уж она викторианская. Я уже говорила мисс Купер, что охотно приду, чтобы прочитать девочкам лекцию о подлинной истории матриархального общества, но она так и не соизволила ответить.

Мэй с матерью жили в узком доме рядовой застройки на одной из наиболее респектабельных улиц Бау в лондонском Ист-Энде. Отец Мэй руководил бесплатной школой для бедных, он умер, когда ей был год от роду. Друзья матери думали, что после его смерти она переберется в более приличный район Лондона. Но она продолжала жить все там же.

Их дом, республика уюта и беспорядка, был полон книг, музыки и зажигательных идей. Миссис Торнтон: вегетарианка, суфражистка, пацифистка, квакерша и сторонница фабианства, сочувствовала большевикам и верила, что женщинам нужна более удобная одежда. За матерью и дочерью присматривала их экономка миссис Барбер, которая «ходила» за миссис Торнтон с тех пор, как та была еще новобрачной, и выслушивала ее идеи чуть обиженно, но безропотно. Миссис Торнтон подсовывала ей бесчисленные брошюры и статьи, в которых доказывалась польза чечевицы и вигны для пищеварения, но экономка упорно оставалась при своем мнении.

«Вам, конечно, виднее, дорогая, — словно говорила она, — но разве плохо иногда съесть славную отбивную?»

Совсем крошкой, пяти или шести лет, Мэй старательно наклеивала марки на конверты в помощь делу суфражисток, подолгу просиживая в помещении Международного альянса за избирательные права женщин. Ее семилетнюю, в белом батистовом платьице и с плакатом «За домашний очаг», сфотографировали возле Букингемского дворца. В возрасте десяти лет она познакомилась с Гербертом Уэллсом, пожала ему руку и с живым интересом спросила, действительно ли он считает, что на Марсе есть люди.

А сейчас миссис Торнтон продолжала читать письмо и хмуриться.

— Дорогая, тебе очень хочется побывать сегодня вечером у Альберт-холла? — спросила она. — Потому что я бы лучше послушала Сильвию Панкхёрст. Что скажешь? Ты не против?

Мэй удивленно отвлеклась от своего завтрака. Они с матерью принадлежали к суфражисткам, но не воинствующим, добивались права голоса, но не прибегали ради этой цели к насильственным методам. Воинствующие суфражистки, или «суфражетки», как их называли, били камнями окна, резали картины в Национальной галерее, взрывали бутылки с зажигательной смесью в пустых домах. Миссис Торнтон считала, что подобные действия вредят кампании в целом — кому захочется, чтобы его причисляли к этим буйнопомешанным особам? Она предпочитала действовать такими мирными средствами, как петиции, марши и статьи в прессе. Суфражетки презрительно относились к таким женщинам, как миссис Торнтон, указывая, что все эти методы почти безуспешно применялись в течение сорока лет, пока в борьбу не включилась Эммелин Панкхёрст.

Сильвия Панкхёрст, дочь Эммелин, была социалисткой. Она жила неподалеку от дома Торнтонов и руководила суфражистским движением женщин Ист-Энда.

— Мисс Тампстон дала мне весьма любопытную статью, которую мисс Панкхёрст написала для их газеты, — продолжала миссис Торнтон. — Она считает — и, думаю, не без оснований, что наше движение слишком увлечено вербовкой сторонниц из среднего класса и вместе с тем оставляет без внимания борьбу женщин из рабочих кругов. Естественно, ее методы я не одобряю, но с местными женщинами она добивается поразительных успехов. Вот я и подумала, что надо сходить к ним и приглядеться, — а тебе не хотелось бы?

— Как скажешь, — ответила Мэй, которой всегда нравилось заниматься чем-нибудь вместе с мамой.

Мать улыбнулась ей:

— Ну, а теперь собирайся, а то опоздаешь в школу. Только поцелуй меня перед уходом.

Мэй вскочила с места. Все ее мысли уже были поглощены предстоящим днем: уроком гимнастики, раздачей проверенных контрольных по географии, размышлениями, будут ли разговаривать друг с другом Барбара и Уинифред.

Она понятия не имела, что предстоящий вечер перевернет ее жизнь навсегда.

— Слышу! — Кезия Коллис вскочила с постели.

— Это они? — спросила Хетти. Она как раз надевала через голову пижаму, поэтому вопрос прозвучал невнятно.

Просунув руки в рукава, она поправила плечи, одернула подол и подбежала к двери. Из коридора доносились голоса, на лестнице прозвучал веселый смех Тедди. Хетти казалось, что, даже дожив до ста лет, она все равно не спутает смех Тедди ни с чьим другим.

Тем вечером должен был состояться массовый суфражистский митинг у Альберт-холла. Ивлин сказала маме, что идет на лекцию в школу.

— Об искусстве прерафаэлитов, — беззаботным тоном пояснила она. — Поэтому я позвала и Тедди — надеюсь, ты не против?

Хетти перебежала через площадку лестницы и повисла на перилах.

— Ивлин! Тедди! — позвала она. — Что было? Идите скорее, нам не спится!

Ивлин, развязывавшая шарф, на миг замерла, подняла голову и слегка нахмурилась. Как бы Хетти не испортила все разом, разболтав маме, где побывали они с Тедди. Но прежде чем она успела ответить, в коридор вышла миссис Коллис.

— Хетти! Вы с сестрой еще не в постели? Ума не приложу, как можно битых полчаса переодеваться в пижамы. Чем, во имя всего святого, занята мисс Перринг?

Мисс Перринг была гувернанткой младших девочек. Все три дочери семейства ходили в школу, но остальные заботы о них, начиная с сопровождения по дороге из школы и заканчивая помощью с уроками и штопкой носков, были возложены на мисс Перринг.

При виде мисс Перринг, худенькой и серенькой, возникало впечатление, что все блага жизни обошли ее стороной. Дети относились к ней с безотчетным пренебрежением.

— О, было бы очень жаль, если бы они уже лежали в постели, — заговорил Тедди. Он запрокинул голову и одарил своей самой обаятельной улыбкой Хетти, которая наклонилась через перила так низко, как только получилось, и длинные волосы спрятали ее лицо. — Как же я мог явиться с визитом и не поздороваться с юной Генриеттой? — И он взбежал по лестнице, шагая через две ступеньки, а она ждала его на площадке, широко и глуповато улыбаясь.

Двенадцатилетняя Кезия, миниатюрная, крепкая и энергичная, с возмутительной снисходительностью относилась к пухленькой, похожей на мышку десятилетней Хетти — самой младшей в семье.

Обеим было нестерпимо любопытно узнать, как прошел митинг у Альберт-холла, но их мнение о суфражистках оставалось неопределенным: Кезия считала, что правильно они не позволяют мужчинам командовать собой, — вот если бы еще они чуть больше времени тратили на то, чтобы не одеваться так безвкусно! Хетти полагала, что женщины, конечно же, должны иметь право голоса, и если Тедди и Ивлин поддерживают их, значит, так можно, но разве пристало леди швырять чем-нибудь в окна?

Что касается Тедди, он побывал на митинге не по своей воле. У него уже состоялось несколько пламенных разговоров с Ивлин о суфражистках, и в тот вечер он согласился сопровождать ее из-за тревожного ощущения, что школьницу не следует отпускать в одиночку на политический митинг. Пожалуй, думал он, ему вообще стоило бы запретить Ивлин иметь общее с этими женщинами. Но что-то в его душе решительно восставало против подобного запрета. Когда-нибудь они с Ивлин поженятся, если это событие хоть как-то зависит от него, и он вовсе не желал, чтобы его брак стал традиционным викторианским, в котором жена полностью подчиняется мужу. Ему хотелось отношений на равных — в той мере, насколько это возможно.

Вот тут-то и возникала загвоздка. Равными они с Ивлин не были. Во многих отношениях она оставалась ребенком, взращенным в тепличных условиях. Ей не позволяли читать газеты. Не позволяли общаться с юношами — разумеется, кроме Тедди, — и он был почти уверен, что рассказать ей, как на самом деле устроена жизнь, вовсе некому. Тедди прекрасно понимал, что миссис Коллис доверила ему присматривать за ней и ждет от него отнюдь не разрешения общаться с женщинами, которые бьют стекла бутылками с зажигательной смесью.

Если уж начистоту, ему все это было не по душе.

Вчетвером они устроили в детской спальне «большой совет вождей», как у индейцев. Теперь, когда все они выросли, детская спальня была официально объявлена спальней младших девочек, а дневная детская — классной комнатой. Но Ивлин так долго знала детскую под ее прежним названием, что постоянно забывала новое. К тому же в ней все напоминало о детстве: старая лошадка-качалка, на которой уже много лет никто не катался, стопка потрепанных коробок с настольными играми на комоде, в книжном шкафу — «Просто сказки» и «Сказки Матушки Гусыни», по-товарищески прислонившиеся в книжном шкафу к «Робинзону Крузо», «Собаке Баскервилей» и «301 делу, на которое способна умница».

Тедди уселся в ногах постели Хетти и на правах давнего друга сунул ступни под пуховое одеяло. Камин не топили, в комнате было холодно.

— Рассказывайте всё! — велела Кезия.

— Вы взорвали почтовую тумбу и врезали полицейскому в челюсть? — спросила Хетти.

— Вас арестовали?

— Тихо! — прервала Ивлин. — Если услышит мама, нам не поздоровится. И нет, конечно же, никто нас не арестовывал. Просто там выступали люди. Кстати! Мы же вам кое-что принесли. — И она бросила сестрам значки — круглые, эмалевые, раскрашенные в цвета Женского социально-политического союза миссис Эммелин Панкхёрст: зеленый, белый и фиолетовый[2]. Надпись на них требовала «Голоса женщинам». — Только, ради всего святого, прячьте их от мамы с папой.

— Кто там был? — допытывалась Кезия, не выпуская из рук значка. Бунтарская метка! — Миссис Панкхёрст была?

— Вполне могла быть, — ответил Тедди. — Там же собрались сотни человек.

— Одни женщины?

— Нет, и мужчины тоже. Но ораторами были только женщины. Выступала одна леди — ну, пожалуй, на самом деле не леди, — которая работала на фабрике, и она рассказывала, как это тяжело и как все фабричные девушки хотят голосовать. Было ужасно интересно. Была еще другая, из Вайоминга, — ну, в Америке, где уже есть избирательное право, — и она объясняла, что это им дает.

— А что такое «избирательное право»? — спросила Хетти.

— Когда можно голосовать, глупая, — сказала Кезия. — А ты записала свое имя, чтобы тебя посадили в тюрьму?

— Некуда было, — задумчиво объяснила Ивлин. — «Тюремный список» не вывесили. Но мы подписали петицию. А еще я выписала газету «Голоса женщинам», только приносить ее будут не к нам, а к Тедди, потому что скандалы мне не нужны.

— А тебя за это не посадят в тюрьму? — встревожилась Хетти. — Честно-честно?

Ивлин с вызовом взглянула на нее.

— Честно, — ответила она. — Не хочу и не попаду. А вообще у меня и сейчас нет свободы, так что нечего терять.

— Однако! — воскликнул Тедди. — Неужели все настолько плохо?

— Да, — подтвердила Ивлин. — Именно. Целиком и полностью.

И Хетти вдруг стало страшно.

Мисс Сильвия Панкхёрст выступала в общественных купальнях Бау. Событие было далеко не рядовое. Неделей раньше мисс Панкхёрст выпустили из тюрьмы, чтобы она оправилась от последствий голодовки. Срок ее временного освобождения уже истек, арестовать ее могли в любой момент, и это придавало всему предприятию особую дерзость.

Купальни Бау были переполнены. Обнародовали список суфражистских ораторов, в толпе распространялись слухи о мисс Панкхёрст. Придет ли она? Снаружи у купален дежурила конная полиция, наблюдая за всеми участницами. Если она и вправду придет, ее арестуют снова.

Аудиторию составили в основном женщины — преимущественно представительницы рабочего класса из Ист-Энда. Другая девочка застеснялась бы, но Мэй излишней застенчивостью не страдала. Ощутимо пахло потом и человеческим телом. Повсюду перешептывались слушательницы:

— Так она придет?

— Не придет. Ее только на прошлой неделе выпустили.

— Все равно придет. Как всегда.

— А она здесь, вы не знаете?

— Если здесь, мы наготове.

Все и впрямь были наготове. Женщина, которая произнесла эти слова, многозначительно стукнула своей тростью об пол, и Мэй с изумлением вдруг поняла, что это не просто трость, а крепкая деревянная дубинка. И у стоящей позади нее женщины была такая же. В сердце Мэй шевельнулось что-то отдаленно похожее на страх, но потом она поняла, что душевление. Она толкнула мать и указала на трости.

— Как думаешь, они будут драться с полицейскими? — спросила Мэй.

Миссис Торнтон нахмурилась.

— Если будут, держись подальше, — велела она и огляделась. Полицейские не церемонились с суфражистками. — Пожалуй, не стоило нам приходить… — обеспокоенно добавила она.

Мэй огляделась. Какой-то мальчишка неподалеку глазел на них с неприкрытым любопытством.

— Будет опасно? — спросила у него Мэй.

Он вздрогнул от неожиданности и еле заметно покачал головой, словно стыдясь, что его поймали с поличным.

— Не-а. Ничего с тобой не сделается. Только не выходи наружу, пока не кончится.

Он был ровесником Мэй или чуть помладше. И она едва не подскочила от удивления, обнаружив, что это не мальчишка, а девчонка. Коренастая, с коротко стриженными каштановыми волосами, в брюках, куртке и мальчуковой кепке. Девчонка тоже была вооружена тростью, как и остальные женщины, приготовившиеся к столкновению с полицией. По телу Мэй пробежала дрожь: вокруг нее назревало что-то волнующее. Она и раньше слышала, как суфражисток называют «бесполыми» и «мужеподобными» — эти оскорбления были обычным делом, их бросали даже ее матери. Они и предназначались для того, чтобы побольнее задеть и оскорбить. А эта девчонка на самом деле была «мужеподобной».

Мало кто из подруг Мэй пользовался словом «эротика», девочкам из среднего класса вообще не полагалось иметь хоть какое-нибудь представление о сексе. Но Мэй в возрасте двенадцати лет дали подробные объяснения с помощью «Семейной медицинской энциклопедии». Однако эротизм был для нее сравнительно новым понятием, и он приводил ее в восторг. В свои пятнадцать лет Мэй находила эротику там, где никак не ожидала ее увидеть. Тысячи женщин идут маршем по Стрэнду, потрясая плакатами и распевая суфражистские песни, — это эротично. Поэзия эротична, по крайней мере хорошая, с ее силой, ритмом и красотой. Затылки девочек в школе, с их длинными блестящими волосами и лентами. Вот и от характерного для кокни выговора девчонки в кепке у Мэй по спине побежали мурашки. Это было словно знакомство. Как узнавание. «Я знаю тебя», — думала Мэй. — «Я знаю тебя».

Девчонка отвернулась к женщине, рядом с которой стояла. Внезапно испугавшись, что потеряет ее навсегда, Мэй спросила:

— Ты ведь не будешь драться с полицейскими? Тебя не арестуют?

— Не-а, — отозвалась та. — Палка только чтобы защищаться. А то с женщинами они лютуют, эти полицейские. Но мы наготове. — Она небрежно похлопала себя тростью по ноге и добавила: — По субботам у нас уроки самообороны в Виктория-парке.

Даже в физическом насилии ощущалось что-то эротическое, хоть Мэй и считала себя пацифисткой. Для того чтобы усматривать в чем-либо эротику, незачем относиться к этому явлению одобрительно.

— Как думаешь, мисс Панкхёрст здесь? — спросила Мэй.

Девчонка кивнула.

— Скорее всего. Только тайно, — со знанием дела добавила она.

Тут наконец газовые лампы начали гаснуть. Вокруг зашикали, призывая к тишине. Мэй ожидала услышать давно знакомые доводы и обличения. Но из-за занавеса на возвышении раздалось: «Друзья и товарищи!», — и в толпе сразу поднялся гул.

Девчонка воскликнула:

— Она! Это она! — На лице отразился восторг.

— Мама, это мисс Панкхёрст! — сказала Мэй, и женщина, стоявшая за ними, оборвала ее: «Тс-с!»

— Мне хотели помешать обратиться к вам… — продолжал голос.

Мэй взволнованно подалась вперед и вдруг услышала за спиной шум. В дверь забарабанили кулаками, раздались голоса:

— Именем закона, откройте!

— Полиция! — возликовала девчонка. — Но их не пустят — смотри!

Она была права: те, кто стоял ближе к двери, навалились на нее, тяжестью своих тел преграждая доступ полицейским. Толпа радовалась:

— Так их!

— Не пускайте!

— Пусть она говорит!

— Но я сегодня здесь для того, чтобы сказать вам… — Мисс Панкхёрст повысила голос, перекрывая гул толпы.

Внезапно возникла какая-то суматоха. Мэй затаила дыхание. В тусклом свете было плохо видно, но она разглядела, что на возвышение взбираются двое или трое мужчин и направляются к занавесу. Из зала закричали:

— Мисс Панкхёрст! Мисс Панкхёрст, полиция!

— Филеры! Легавые в штатском! — крикнула девчонка в кепке возбужденно и зло. — Крысы вонючие! Да что они себе думают?

Из-за занавеса появилась мисс Панкхёрст. Она оказалась моложе, чем ожидала Мэй, с длинным, некрасивым, довольно меланхоличным лицом. Ведь всего неделю назад она голодала, вспомнила Мэй. Филеры бросились к ней. В зале закричали:

— Прыгайте!

— Прыгайте!

— Мисс Панкхёрст, прыгайте!

Мисс Панкхёрст прыгнула — со сцены в зал, где толпа подхватила ее. Женщины разразились криками. Полицейские кинулись за ней в толпу. Они начали проталкиваться между обступивших их женщин, но те толкались в ответ. Мисс Панкхёрст несла толпа — или уже не ее? Да, другую женщину в ее шляпке. А куда делась она сама? Мэй озадачилась и развеселилась. Полицейские пробивали себе дорогу в толпе воинствующих суфражисток, которые азартно давали им сдачи кулаками, тростями и кусками веревки с толстыми узлами: Мэй знала, что это самодельное оружие называется «субботний вечер».

Мама схватила ее за руку.

— С тобой все хорошо? — задыхаясь, спросила она.

Мэй кивнула.

— Так здорово! — заявила она, но миссис Торнтон, похоже, была иного мнения.

— Надо уходить! — крикнула она, но Мэй понятия не имела как и куда. Их плотно окружали со всех сторон, самой яростной была давка у двери, в которую по-прежнему ломились полицейские. Мэй толкали и теснили плечами, локтями и ногами. Какая-то женщина налетела на нее, отпихнула прямо на девчонку в кепке. Ближе к двери полицейский схватил подвернувшийся стул и, к ужасу Мэй, разбил его о голову женщины, которая преграждала ему путь. В ход уже пошли трости-дубинки. Еще один полицейский схватил женщину за воротник и отшвырнул в сторону. Суфражистки с яростными воплями накинулись на него.

— Ты же говорила, что нас не тронут! — возмущенно закричала миссис Торнтон на девчонку в кепке.

Та не слушала, смотрела на женщину, которая, стоя на стуле, напряженно вглядывалась в окно.

— Купальню окружили! — крикнула она. — У них подкрепление!

Еще одна женщина с воплем пробилась сквозь толпу. Другие подсадили ее, она подтянулась и добралась до окна. В руке она держала огнетушитель, который, господи помилуй, выставила в окно и направила на людей за ним. Ударила тугая струя, раздались визг, крики, конское ржание. Мэй услышала, как снаружи люди с бранью отхлынули от окон купальни. Суфражистки с ликующими возгласами ринулись к двери, выбили ее и ввязались в драку.

Миссис Торнтон в ужасе выкрикивала имя дочери, но Мэй отнесло в сторону людским потоком вместе с девочкой в кепке. Несмотря на панику, в глубине души она ощущала радостный трепет.

— Зачем они рвутся наружу? — крикнула она, пересиливая оглушительный шум. — Неужели им не страшно?

— Еще чего! — презрительно откликнулась девчонка. — Мисс Панкхёрст надо же как-то выбраться отсюда, верно?

Она покрепче схватила свою трость, и на краткий миг в вихре чувств, далеких от пацифизма, Мэй пожалела, что при ней нет оружия, чтобы отбиваться от полицейских, помогая сбежать мисс Панкхёрст.

Массовая драка у дверей продолжалась. Мэй отбросили к стене. У нее ныла грудь от удара, лицо раскраснелось и покрылось потом. Она задыхалась, слегка кружилась голова. Изо всех сил она цеплялась за рукав девчонки в кепке и, к своему облегчению, видела, что та не пытается высвободить руку.

Напор людских тел вытолкнул их в узкие двери, к желанной прохладе мартовского вечера. Шум, поднятый женщинами, был неописуем. Конные полицейские с трудом сдерживали лошадей. Мэй мало что знала о лошадях, но эти были явно перепуганы и, хотя уже не пытались взвиться на дыбы, по-прежнему плясали на месте, несмотря на все старания всадников успокоить их. Полицейские продолжали оттеснять женщин к двери. По-видимому, они все еще надеялись поймать в ловушку мисс Панкхёрст и напирали на суфражисток, а те старались прорвать оцепление, но пока почти безуспешно. Полицейские верхом, вооруженные тяжелыми дубовыми палками, были, как правило, выше ростом, крупнее и сильнее женщин. Но и у женщин имелись трости, дубинки и веревки «субботний вечер». И вдобавок яростная решимость. А еще женщин было намного больше.

Девчонка в кепке пробивалась вперед, Мэй уже хотелось только одного — сбежать. В ушах у нее звучали слова матери: «Однажды кто-нибудь из этих женщин погибнет». В прошлом году на дерби в Эпсоме одна суфражистка умерла, хотя говорили, что она покончила с собой. Сегодня кто-нибудь из дерущихся женщин наверняка уже пострадал.

Но Мэй понимала, что, наверное, никогда больше не увидит свою новую знакомую, если сбежит.

Девчонка осыпала полицейских такими страшными оскорблениями, что миссис Торнтон наверняка сказала бы, что это из-за таких, как она, суфражистское движение пользуется дурной славой. И по-прежнему сжимала в руке трость, готовясь замахнуться ею.

Мэй крикнула:

— Ради всего святого, давай выбираться!

Ей было трудно дышать. Девчонка в кепке толкнула ее в сторону, к краю толпы. Мэй не успела вздохнуть с облегчением, как ее посетила страшная мысль: может, девчонка вовсе и не собирается бежать. Может, она просто хочет подобраться поближе к полицейским.

Мэй старалась угнаться за ней, но это было почти невозможно: приходилось то и дело уворачиваться от локтей, коленей, бедер и суфражистских плакатов.

— Прошу вас! — задыхаясь, повторяла она. — Пропустите, пожалуйста!

А потом вдруг толпу женщин перестали теснить со всех сторон. Полицейские отступили, смирившись с поражением. Вместе с остальными Мэй бросилась вперед, стараясь удержаться на ногах. Она увидела, как какая-то пожилая женщина оступилась, упала на колени и предостерегающе вскрикнула. Но толпа неумолимо рвалась вперед, задние напирали на негодующих передних, и тем оставалось только топтать упавших. Впервые за все время Мэй стало по-настоящему страшно.

И тут они наконец вырвались на свободу.

Рев толпы по-прежнему был оглушительным. Пахло потом, страхом, лошадьми, угольным дымом от соседних домов. Мэй схватила девчонку за руку и потащила, спотыкаясь, вон из толпы, подальше от толкотни, в переулок. Ее спутница хватала ртом воздух. У Мэй ныло все тело. Обе привалились к какой-то стене, задыхаясь, как бегуны после марафона.

— С тобой все хорошо? — встревоженно спросила Мэй.

Девчонка испустила длинный прерывистый вздох и подняла голову. Ее лицо было красным, волосы слиплись от пота.

— Зачем ты это сделала? — спросила она. — Мы же побеждали!

— Нас могли убить! — возразила Мэй. Голова кружилась все сильнее, она немного растерялась и почувствовала, что ее начинает бить дрожь.

— И что? — потребовала ответа девчонка. Она угрожающе приблизила лицо вплотную к лицу Мэй. А Мэй думала лишь об одном — нестерпимом желании поцеловать ее. Почти бессознательно она подалась вперед, и девчонка пугливо отпрянула.

— Ни черта себе! — выпалила она. Мэй замерла. — Ты вообще кто?

— Я Мэй. Мэй Торнтон. А ты?

— Нелл. Эллен. Нелл. Нелл Суонкотт.

«Приятно познакомиться», — чуть не отозвалась Мэй. Ее так и подмывало рассмеяться.

— Какого черта… — начала Нелл, но что она собиралась сказать, Мэй так и не узнала.

В конце переулка показалась тень, знакомый голос воскликнул:

— Мэй! А я тебя всюду ищу!

Это была мама — одежда в беспорядке, раскрасневшееся лицо, растрепанная, как птичье гнездо, прическа. В голосе слышались резкие, тревожные нотки, совершенно несвойственные ей.

— С какой стати ты здесь прячешься? Неужели не могла догадаться, что я буду тебя искать?

— Я просто… — Мэй повернулась к Нелл, чтобы объяснить.

Но Нелл исчезла.

Нелл пробиралась к дому переулками словно в тумане. Она чувствовала себя уставшей, избитой и ошарашенной. Но все прочие чувства перекрывало еще одно — возбуждение, от которого кружилась голова.

Неужели это было по правде? И эта девчонка только что пыталась поцеловать меня?

Ее не покидало желание вернуться. Сказать: «Как ты узнала, что так можно? Там, откуда ты, все так делают?» Может, у шикарных девчонок вроде Мэй принято целоваться друг с другом. Или так вообще делают все.

Но спросить она не могла. Как и заставить себя вернуться. В мире Нелл девочки вроде Мэй появлялись ненадолго — промелькнут вдалеке и исчезнут. Порой ее знакомым случалось работать в домах, где жили такие, как Мэй, — мести полы, нянчить детей. Иногда их можно было рассмотреть с близкого расстояния — например, в больнице или на суфражистских маршах. Но просто взять и подойти к одной из них, да еще и спросить, почему она пыталась тебя поцеловать, было немыслимо.

А более немыслимо попросить о новом поцелуе.

Домой она вернулась поздно, в десятом часу. Она сама открыла дверь — в Попларе никто сроду не запирался — и поднялась по лестнице до дверей двух комнат, которые они снимали. В кои-то веки на кухне было тихо. Ее родители сидели у огня, мама зашивала разорванную юбку Дот, папа ставил подметку на ботинок Берни. Младшие дети спали в комнате по соседству, младенец — в ящике у кровати. Как только Берни подрастет немного, переберется из кровати на диван, к старшему брату Биллу. Шестнадцатилетний Билл где-то пропадал, как обычно.

Услышав, как вошла Нелл, мама подняла голову.

— Все хорошо, милая? — И, разглядев ее лицо, добавила: — Беспорядков не было?

— Немного. — Она дотронулась до чайника на столе — еще теплый. Хорошо. И налила себе чашку. — Но видели бы вы этих суфражисток. Блеск!

Мать нахмурилась.

— Ты только поосторожнее, девочка моя, — попросила она. — Марши — одно дело, но не вздумай поджигать почтовые ящики, слышишь? Угодишь за решетку — нам заплатить за тебя залог будет нечем.

Нелл взглянула на отца, тот усмехнулся.

— Всегда любил девчонок с огоньком, — сказал он.

Миссис Суонкотт отвесила ему оплеуху.

— Ну-ка придержи язык, а не то смотри у меня, — пригрозила она.

Лондонский Ист-Энд находился на территории доков и считался одним из беднейших районов города. В четырех комнатах дома, где жила семья Нелл, ютилось четырнадцать человек: восемь в двух комнатах наверху и миссис О’Фаррелл с ее пятью детьми в двух нижних. Другие дома на этой улице были такими же переполненными. Почти все знакомые Нелл жили шумно и взаперти не сидели — запросто ходили друг к другу и совали нос в чужие дела.

Благодаря докам население Ист-Энда пополнялось выходцами отовсюду: эмигрировали из Восточной Европы евреи, приплывали на судах из Индии ласкары[3], были здесь и переселенцы из Ирландии и даже несколько человек из Вест-Индии и Африки. В районе придерживались традиций политической активности: мистер Суонкотт помнил забастовку докеров в 1889 году и однажды слышал, как член парламента от лейбористов Кейр Харди[4] выступал на митинге в Виктория-парке. И вот теперь еще появились суфражистки.

Нелл прибилась к ним в прошлом году, когда ей было четырнадцать.

Конечно, туманные представления о суфражистках у нее имелись и раньше. Она знала, где находится помещение женской организации, и довольно часто видела суфражисток на улицах: они стояли на ящиках, кричали что-то насчет прав женщин и раздавали листовки. Занятно было наблюдать, как они спорят с мужчинами, которые пытаются их осадить и высмеять. А иногда слушатели начинали швырять в суфражисток все, что попадалось под руку, и это зрелище захватывало еще сильнее.

Миссис О’Фаррелл, хозяйка дома, живущая внизу, называла суфражисток «позорищем» — сидели бы лучше дома да заботились о своих мужьях. Но отцу Нелл они нравились.

— Приятно видеть, как леди умеет за себя постоять, — говаривал он. И продолжал: — Все верно, дело они говорят. Знают, что почем.

— А ты хотела бы стать суфражисткой, мама? — спросила Нелл, но та лишь вздохнула:

— С шестью-то детьми и хозяйством? Некогда мне прохлаждаться на маршах к парламенту. Нет, от права голоса я бы не отказалась. Но кому есть дело до того, чего хотят женщины?

Миссис Суонкотт работала сдельно. Почти все детство Нелл она шила рубашки для фабрики в Попларе, платили ей по четыре пенса за каждую. На одну рубашку уходил весь день. Работа была изнурительная и кропотливая, но миссис Суонкотт бралась за нее, потому что могла сидеть при этом дома, нянчить малыша и приглядывать за трехлетним Джонни. Мистер Суонкотт трудился грузчиком в доках.

Сколько Нелл помнила себя, ее всегда считали сорванцом. Ее бесило строгое разделение по половому признаку, бытующее на Кони-лейн, где девчонки сидели на крылечках и нянчили своих «младшеньких», а мальчишки играли в крикет, солдатики и другие шумные, захватывающие игры.

«За малым гляди!» — этот приказ она слышала с раннего детства. И никому из матерей с Кони-лейн в голову не приходило крикнуть такое сыновьям: присматривать за малышами — женское дело, как и помогать с нескончаемой стиркой и починкой одежды, чисткой обуви и выпечкой хлеба. И Нелл, и ее сестру Дот каждый понедельник оставляли дома, чтобы они помогли с еженедельной стиркой белья, и по той же причине отсутствовало на уроках большинство других девочек в их школе.

Жаловаться на несправедливость Нелл начала с малолетства.

— Почему это вечно должна делать я? Что, мальчишки не могут помочь?

На это у ее матери всегда находился один ответ:

— Потому что когда-нибудь тебе тоже придется хозяйничать в доме, а учиться этому никогда не рано.

Нелл только фыркала.

— Еще чего! — стала заявлять она в возрасте Дот. — Не пойду я замуж, и без детей обойдусь. Буду жить совсем одна — во всем доме только я — и есть один только хлеб с жиром и пироги со свининой.

Над ней лишь посмеивались.

Нелл всегда была неугомонной. Ребенком она вместе с братом Биллом прибегала к мальчишкам на игру в крикет и настаивала на своем праве «тоже играть». В крикет Нелл играла хорошо, лучше Билли, так что против ее участия никто не возражал.

И одеваться как мальчишка она начала с давних пор. В юбках и передниках не побегаешь, не полазаешь и не подерешься толком, и Нелл не выносила себя в таком виде. Со своим квадратным лицом и резко очерченным подбородком она чувствовала себя оловянным солдатиком в наряде куклы-балерины. (Ни у кого из детей в семье Суонкотт не было ни солдатиков, ни кукол, но Нелл видела их в витринах магазинов на шикарных улицах, и они ее заворожили.)

Как только у других девчонок выходит втискиваться в юбки, передники, лифчики, корсеты, чулки с подвязками, короткие жакетики и не раз, не два, а постоянно, изо дня в день? Ведь это ужас что такое. Летом в такой одежде слишком жарко, и ты постоянно как в тисках, и даже карманов у тебя нет — как девчонки обходятся без карманов? По воскресеньям, когда отчаянно протестующую Нелл все же заставляли наряжаться в воскресное платье, ей казалось, будто она поджаривается на медленном огне.

— Я же все равно на мальчишку больше похожа, — возражала она. — Так почему мне нельзя одеваться как мальчишки?

Мать не возражала. После возвращения мистера Суонкотта из армии, когда он безуспешно искал работу, несколько лет выдались особенно суровыми, и у миссис Суонкотт не было ни денег, ни сил, чтобы сетовать или отговаривать дочь, решившую донашивать одежду, из которой вырос ее старший брат. Другие дети привыкли считать, что она среди них «заместо мальчишки», а если кому-то в голову приходило насмехаться, от таких замашек Нелл быстро отучала виновника крепкими кулаками.

Когда в четырнадцать лет она бросила школу, ей пришлось нелегко. Нелл хотела устроиться на работу посыльной, по примеру Билла. (Ее тетушка Бетти вышла за бакалейщика, на которого Билл и работал весь предыдущий год, и дети семьи Суонкотт научились ездить на его велосипеде.) Но, когда Нелл обошла одну за другой все лавки в Попларе и выяснила, что никто не желает нанимать на работу девчонку, пусть даже на ней брюки, она довольствовалась местом на заводе, где делали джем.

Работа упаковщицы была несложной, но нудной: требовалось заполнять пустые ящики банками с джемом. Вот и все. Один ящик готов — идешь за следующим. Другие упаковщицы — тоже девчонки, ровесницы Нелл или постарше — очень переменились после школы. Внезапно заинтересовывались нарядами, прическами и мальчишками, до которых Нелл вообще не было дела. А мальчишки вдруг начинали курить, помадить волосы и дурачиться, выставляя себя на посмешище, лишь бы привлечь внимание девчонок. Нелл, которую не принимали в свой круг ни те ни другие, страдала от одиночества, злилась и переполнялась недоуменной, унизительной яростью, которую ее мать приписывала «взрослению». Этот странный, одинокий и несчастный период продолжался до того дня, когда она увидела объявление в газете.

Из этого старого номера «Суфражистки» свернули кулек для жареной картошки, купленной одной из упаковщиц джема. Рекламное объявление гласило:

«Работаешь на „потогонке“[5]?

Мы можем помочь!

Честная плата за честный труд».

Ниже был помещен адрес организации, ведущей борьбу за избирательное право для женщин в Ист-Энде.

Нелл оторвала объявление и унесла его домой.

Как раз тогда семья переживала очередные трудные времена. Младший брат Нелл, Берни, заболел дифтерией, и, поскольку денег на его лечение в больнице не было, его пришлось выхаживать дома. А это значило, что работать мать могла лишь урывками, постоянно отвлекаясь на больного, вдобавок расходы на врача истощили, как обычно, семейный бюджет. То есть теперь на всех приходилось меньше еды. К тому же они задолжали за жилье, и, поскольку миссис О’Фаррелл, их хозяйка, жила прямо под ними, стало совсем худо. Миссис О’Фаррелл сама снимала дом у другого владельца, побогаче, и две верхние комнаты сдавала Суонкоттам; если они не платили ей, то и она не могла расплатиться с хозяином. Миссис Суонкотт брала деньги взаймы и у дяди Джека, и у соседей, но лечение обходилось недешево, а Берни не выказывал никаких признаков, что идет на поправку.

Нелл ненавидела мамину работу, ненавидела, что она вынуждена подолгу горбатиться над каждой рубашкой, получая за это жалкие гроши. На фабрике, где делали джем, женщинам платили меньше, чем мужчинам, — не важно, сколько часов они работали или сколько ящиков успевали упаковать. То же самое происходило повсюду. Учительницам платили меньше, чем учителям. Как и женщинам на фабриках, на заводах, в загородных домах, магазинах, чайных и дворцах: Нелл не знала в точности, как устроена монархия, но не сомневалась, что королю Георгу платят больше, чем королеве Виктории. Объясняли это тем, что мужчина должен зарабатывать достаточно, чтобы обеспечивать семью. О том, что же тогда делать вдовам, не упоминалось никогда.

На следующий день Нелл, зажав в руке объявление, отправилась к суфражисткам на Роумен-роуд и рассказала женщинам о матери. Слушательниц было двое: одна из «благородных», другая — с виду простая женщина из Ист-Энда, как мать Нелл. Они расспросили Нелл и сказали, что будут приводить ее случай в пример, проводя кампанию против каторжного труда.

— Но нельзя же совсем запретить «потогонки», — возразила Нелл. — Или можно?..

— Конечно, можно, — решительно заявила суфражистка. — Вот увидишь.

И она протянула Нелл листовку со сведениями про местные митинги и адресом клуба юных суфражисток.

Неделю спустя к ним домой пришла женщина с заказом на пошив для социалистической организации. Миссис Суонкотт расплакалась, мистер Суонкотт пожал гостье руку и заявил, что всегда считал: женщины способны управлять страной получше мистера Асквита. Права голоса не имел и сам мистер Суонкотт: для этого ему требовалось владеть землей стоимостью не меньше десяти фунтов стерлингов или вносить десять фунтов арендной платы в год. Мисс Панкхёрст нашла в его лице большого поклонника.

— Чертовски хорошую работу вы делаете, леди! — воскликнул он, уговорил гостью выпить чашку чаю и открыл для нее жестянку со сгущенным молоком.

На следующей неделе Нелл появилась в клубе юных суфражисток и провела потрясающий вечер, слушая доводы в пользу избирательного права для женщин и делая плакаты из старых простыней. Через неделю она уже помогала раздавать листовки, пока леди с суфражисткой розеткой, стоя на ящике из-под мыла, убеждала прохожих в том, что женщинам должны платить за труд столько же, сколько и мужчинам. Все происходящее казалось Нелл замечательным.

С тех пор она стала суфражисткой.

Местный суфражистский кружок, в который входила Ивлин, проводил собрания каждый вечер четверга. Ивлин побывала всего на одном из них и сочла кружок унылым; как на самом нудном из заседаний какого-нибудь дамского комитета, мелкие подробности и организационные моменты, а также распределение скучной работы вроде продажи газет, обязанностей в штабе и раздачи листовок интересовали участников гораздо больше, чем порча картин в Национальной галерее и взрывание бутылок с зажигательной смесью. Ивлин надеялась ощутить революционерский дух, а попала словно, к несказанному облегчению Тедди, в оргкомитет христианского Союза матерей.

Однако она согласилась взять на себя продажу «Суфражистки».

— Я подумала, что лучше делать это в субботу утром, — советовалась она с Тедди. — На какой-нибудь оживленной улице или возле церкви. Там, где меня обязательно увидят все мамины подруги.

Родителям про суфражисток Ивлин не рассказывала. И надеялась, что все откроется самым эффектным образом из возможных, с наибольшей оглаской.

— Пожалуй, я могла бы при этом петь, — задумчиво продолжала она. — Или выкрикивать революционные лозунги. Как думаешь, так делают?

— Что именно, по-твоему, произойдет, когда твои родители обо всем узнают? — Тедди невольно усмехнулся. — Едва ли огласка поможет тебе попасть в Оксфорд, верно?

Ивлин вспыхнула.

— Не знаю, — ответила она. — И мне все равно. Они угнетают меня, они испортили мне жизнь и должны понять это, черт возьми.

Но продажа номеров «Суфражистки» на углах улиц оказалась весьма тягостным занятием. Большинство прохожих равнодушно спешили мимо, не обращая внимания на Ивлин. Кое-кто не скрывал пренебрежения и даже агрессии, в том числе дама средних лет, недвусмысленно заявившая, что женщинам полагается заниматься мужем и детьми, а не политикой. Прохожие указывали на Ивлин пальцами и насмехались. Молодой мужчина в очках с роговой оправой растолковал Ивлин, что наделение женщин избирательным правом было бы катастрофой, поскольку раз в четыре недели они по биологическим причинам неспособны к логическому мышлению. Услышав такое от незнакомого человека, шокированная Ивлин на миг оторопела. А потом яростно выпалила: это значит, что женщины все-таки способны мыслить здраво три недели в месяц, чего не скажешь о мужчинах.

Некоторые пытались заинтересовать ее кампаниями, которые поддерживали сами. Ивлин пришлось почти двадцать минут выслушивать престарелого джентльмена из общества трезвости, который явно счел ее легкой добычей. А когда он наконец удалился, вниманием Ивлин завладела женщина, объяснявшая, что суфражизм — это, конечно, замечательно, хоть у нее и нет времени на такие пустяки, а вот что на самом деле важно, так это несчастные дети-язычники в Африке: не возьмет ли Ивлин брошюру, раз уж она все равно здесь? Видите ли, дело в том, что…

Ивлин пришлось показать двум мужчинам дорогу, юной леди — сказать, который час, а потом от еще одной леди, на этот раз пожилой, выслушать подробный рассказ о ее внучке, ровеснице Ивлин, которой приходится в жизни так туго!

Но Ивлин не увидела никого из знакомых, если не считать двух девочек из школы, они вытаращили на нее глаза. Какой смысл терпеть публичное унижение, если не получается досадить родителям?

Нет, для этого требовались отчаянные меры. Поэтому месяц спустя она вызвалась прогуляться по Хампстеду со щитом, анонсирующим следующий митинг суфражисток в Гайд-парке. Ей казалось, что если и это не привлечет внимание ее родителей, значит, все старания напрасны.

Дамы из Уэст-Хампстедского общества борьбы за общее избирательное право, собравшиеся в субботу утром в помещении суфражистской организации, выглядели слегка обескураженными. Сегодня Ивлин оделась в белое батистовое вечернее платье с розеткой на плече. Мисс Уилкинсон, местный организатор, была в зеленом, а мисс Кольер — в фиолетовом плтье, которое дома смотрелось неплохо, а теперь определенно казалось слишком… заметным. Все дамы надели на себя щиты из тех, что носят по улицам, рекламируя «окончание распродажи» или «последние скидки», и взяли пачки листовок, извещающих о митинге протеста против того, что борцам за свободу Ирландии разрешили проводить кампанию в Гайд-парке, а суфражисткам — нет.

Всего собралось одиннадцать дам, в том числе Ивлин, мисс Уилкинсон, мисс Кольер, молодая учительница английского, самым дерзким поступком которой до сих пор были попытки продавать «Суфражистку» на улицах, — впрочем, она в смятении сбежала, когда художник, рисующий вывески, спросил, с какой стати она считает, что должна иметь право голоса, если у него этого права нет. Мисс Кольер с тревогой разглядывала себя в зеркальце на крышке пудреницы. Ивлин искренне сочувствовала ей. К счастью для мисс Кольер, зеркало было слишком мало, чтобы показать весь ужас ее положения.

— Я словно рыцарь в доспехах, — иронически заметила мисс Уилкинсон. — Если меня собьют с ног, придется лежать, пока кто-нибудь не поможет мне подняться.

— А я чувствую себя персонажем пантомимы, — откликнулась мисс Кольер и тревожно вгляделась в свое отражение. — И уже жалею, что мы согласились на эту прогулку по Хампстеду. Храбриться гораздо проще, если можно не бояться случайной встречи с соседями.

— Лично я бы не беспокоилась, — сухо произнесла мисс Уилкинсон. — Сомневаюсь, что хоть кто-нибудь из соседей узнает нас в этом обмундировании.

Мисс Кольер на миг оживилась, а потом побледнела, вспомнив, что суфражисткам выпадала участь и похуже встреч с узнавшими их соседями.

— Никто ведь… не будет ничем кидаться? — спросила она.

— Может быть и такое, — ответила ей одна из женщин. — Но камней не бойтесь, их все равно изо всей силы не швыряют. А к грязи вы скоро привыкнете — это я про всякий мусор: гнилые овощи, яблочные огрызки, банановую кожуру и прочее.

— Ой, — вырвалось у мисс Кольер. Они с Ивлин встревоженно переглянулись.

По улицам дамы из Уэст-Хампстедского общества борьбы за общее избирательное право шли в состоянии тщательно сдерживаемого страха. К разочарованию и насмешливому удивлению Ивлин, казалось, их единственная цель — как можно быстрее закончить прогулку, предпочтительно раньше, чем кто-нибудь узнает их. Все имели при себе пачки листовок, и кое-кому изредка удавалось сунуть одну-две зевакам. К нескольким прохожим мисс Уилкинсон даже сама подошла с улыбкой и жизнерадостным: «Голоса женщинам?»

Но в этом начинании ее никто не поддержал.

Шествия одетых в суфражистские цвета одиннадцати дам со щитами оказалось достаточно, чтобы вызвать замечания, возмутительный смех и обстрел гнилыми овощами. Парень, продававший газеты на углу, завопил: «Постыдились бы!»

Мисс Уилкинсон остановилась и величественно повернулась к нему, чуть не сбив углом своего щита мисс Преддл, шедшую следом за ней.

— Господи! — воскликнула мисс Преддл.

— Не понимаю, — сказала мисс Уилкинсон газетчику, — чего мне стыдиться.

Этим прямым наступлением газетчик был явно застигнут врасплох.

— Ну как же, — объяснил он, — вот глядите: с чего вдруг женщинам голосовать? Налоги же они не платят.

— Платят, конечно, — возразила мисс Уилкинсон. — Я учительница, я плачу налоги. А вы, наверное, считали, что мне незачем? В таком случае буду весьма признательна, если вы поделитесь этим своим мнением с правительством. Уверена, вас с интересом выслушают.

Кое-кто засмеялся; мальчишка — посыльный мясника на велосипеде — остановился послушать и ехидно загоготал. Газетчик поскреб подбородок и попытался выкрутиться:

— Нет, ну мужчины же идут на войну, так? И умирают за свою страну. А женщины нет.

— Одни мужчины идут на войну, — возразила мисс Уилкинсон, — а другие нет. — Своим видом она недвусмысленно давала понять, к которым из них относит самого газетчика. — И, согласно действующим законам, те, кто идет на войну, не голосуют. Как и женщины, которые рискуют жизнью каждый раз, рожая на свет ребенка. Насколько я могу судить, рискуя жизнью ради своей страны, скорее теряешь право голосовать, нежели приобретаешь его.

Эта логика произвела на Ивлин неизгладимое впечатление. Мужчина имел право голосовать на выборах, если в течение предыдущего года постоянно жил в стране, и, таким образом, все служащие действующей армии в эту категорию не попадали.

Мало-помалу собралась толпа. Мисс Уилкинсон огляделась, признательная за редкие одобрительные возгласы, которыми кое-кто из слушателей встретил ее последнее остроумное замечание, и подала знак остальным суфражисткам раздать листовки.

Мисс Кольер прошептала трагическим тоном, словно стоя лицом к расстрельной команде:

— Я точно знаю, вон у той женщины сын учится в воскресной школе.

— С таким снаряжением она вас вряд ли узнает, — подбодрила ее мисс Преддл.

Мисс Кольер вздохнула и повернулась к чумазой девчушке, одетой в перепачканное белое платьице и державшей на руках младенца.

— Хочешь взять листовку? — с надеждой спросила мисс Кольер.

— Ух ты! — обрадовалась девчушка.

— Эй! — Посыльный явно заскучал. — Эй ты, суфражистка!

И, дождавшись, когда мисс Кольер обернется, он швырнул в нее недоеденным сэндвичем с рыбным паштетом. Сэндвич попал ей в левую щеку, мальчишка заулюлюкал, его товарищи разразились довольными криками. Женщина, сын которой учился в воскресной школе у мисс Кольер, была шокирована и поспешила уйти.

Мисс Кольер достала носовой платок, вытерла лицо и вздохнула.

— Вот ведь! — сказала она. — Жертвовать собой ради дела — это, конечно, хорошо, но, уверена, мужчинам такие жертвы даются легче. И когда они идут воевать, их приветствуют. По мне, так лучше разлететься на куски при взрыве, чем терпеть, когда на улицах в тебя швыряют чем попало.

У Ивлин мелькнуло в голове, что она, пожалуй, согласна. Совсем не такой представлялась ей полная риска бунтарская жизнь.

— Пожалуй, не помешало бы нам заняться поджогами, — мрачно отозвалась она. — По крайней мере, устраивая пожары в пустующих домах, нам не придется иметь дело с противными миссионершами и мальчишками, которые швыряются объедками.

— Да, разве что с запертыми в мансардах женами и затворниками-горбунами, — согласилась мисс Кольер. — И пауками.

— Затворники-горбуны, — возразила Ивлин, — это вообще не помеха.

Когда Мэй хотелось чего-нибудь, она обычно добивалась своего. А ей хотелось, притом нестерпимо, вновь увидеться с девчонкой в кепке. Поэтому через несколько недель она сказала матери:

— По-моему, мы так и не поняли толком, чем занимаются суфражистки Ист-Энда. Тебе не кажется? Точнее, в основном мы видели, что творят полицейские. Может, в другой раз нам больше повезет?

Мать ахнула:

— Боже, детка! Неужели тебе было мало прошлого раза? Тебя ведь чудом не убили!

Сама Мэй не считала, что спаслась чудом, но спорить не стала.

— Не вся их деятельность так же опасна, — сказала она. — Они ведь участвуют в шествиях Майского утра? Должны же они устраивать хоть что-нибудь менее опасное, куда могли бы сходить и мы.

Большинство местных суфражистских кружков принадлежали к двум крупным организациям: более мирному Национальному союзу женских суфражистских обществ во главе с миссис Миллисент Фоссет и более воинствующему Женскому социально-политическому союзу, который возглавляла миссис Эммелин Панкхёрст. Однако Федерация суфражисток Восточного Лондона не относилась ни к той ни к другой.

Через два месяца после митинга в купальнях Бау ФСВЛ проводила в кенсингтонской «Олимпии» демонстрацию против потогонной системы. Предполагались стенды, представляющие борьбу мисс Сильвии Панкхёрст с «потогонками», а также борьбу подобных организаций; стенды, продающие товары, произведенные женщинами, которым платили жалкие гроши. В качестве гвоздя программы планировался показ, как работницы потогонных предприятий занимаются своим повседневным трудом.

Именно такие мероприятия возбуждали интерес миссис Торнтон, хоть у нее и вызывало смутную тревогу то, что к женщинам относятся как к «экспонатам зоологического сада». Но ее опасения были напрасны. Женщины сами горели желанием объяснить слушателям, как им живется. Некоторые привели с собой детей, и они, естественно, привлекали всеобщее внимание.

— Разве это возможно — присматривать за детьми и работать одновременно? — спросила миссис Торнтон у одной из женщин с младенцем и малолетним сыном.

— Ну, вообще-то нельзя, мэм, — ответила женщина. — Мой того и гляди где-нибудь набедокурит. Вот я и привязываю его к высокому стульчику, и тогда с ним никаких хлопот.

Миссис Торнтон ужаснулась:

— То есть он сидит на этом стуле целый день?

Пока мама вела разговор, Мэй решила осмотреться. Участь работниц, занятых каторжным трудом, ее не занимала.

Она искала Нелл.

Зал был огромный, с высоким стеклянным потолком, стендами и людьми повсюду. Но Мэй искала не посетительницу: если Нелл и здесь, то по долгу службы, значит, найти ее будет проще. И все-таки стендов было много, как и суфражисток, раздающих листовки, так что разобраться, кто где, оказалось нелегкой задачей.

Мэй пришлось обойти почти весь выставочный зал, прежде чем она нашла Нелл — с пачкой листовок об избирательном праве для женщин, которые ей следовало раздавать, но как раз в тот момент она решила сделать передышку. Прислонившись к одной из колонн у входа, она курила трубку и поглядывала в сторону двери.

Мэй наблюдала за ней, оставаясь под прикрытием стенда, посвященного женскому кооперативу в Бау, и думала, что в жизни не видела более привлекательной девушки. Свою кепку Нелл надвинула низко, на самые брови. Медленно и чувственно она затягивалась дымом из трубки и выпускала его. Ее мужская рубашка была заправлена в брюки, короткие темные волосы завитками лежали на воротнике. После первого момента неопределенности становилось ясно, что в облике Нелл, кроме одежды, нет ничего мужского. И это особенно волновало. Мальчишка, который выглядел как мальчишка, ничего не значил для Мэй. Но девчонка, похожая на мальчишку…

Любая другая постеснялась бы, а Мэй просто подошла к Нелл и поздоровалась.

Нелл вздрогнула, на ее лице промелькнул почти панический испуг. Наконец она произнесла в явном замешательстве:

— А, ты та самая.

— Да, — кивнула Мэй. — Хочешь, чтобы я ушла? Если хочешь, я пойду.

Нелл вытаращила глаза, поперхнулась дымом и закашлялась. Пока она откашливалась, согнувшись, Мэй ждала. Наконец Нелл сипло произнесла:

— Да ладно уж. Оставайся.

— Ура! — просияла Мэй. — Знаешь, извини меня за тот раз. Я не хотела напугать тебя. Не беспокойся, больше я не стану лезть с поцелуями, если ты не захочешь.

Нелл вздрогнула и в тревоге огляделась по сторонам, позабавив этим Мэй.

— Да не бойся ты, — добавила Мэй. — Никто нас не слышит.

Нелл схватила ее за руку, потащила мимо клерков за столами к выходу из зала на улицу.

— Ты кто такая? — спросила она.

— Я же тебе говорила — меня зовут Мэй. Мы с мамой пришли послушать выступление мисс Панкхёрст, думали, что будет интересно. А сегодня я здесь потому, что хотела увидеть тебя. Мне кажется, ты интересная. Ты ведь тоже хотела снова увидеться со мной, верно? Но если нет, я могу уйти.

Она ждала, и наконец почти нехотя Нелл отозвалась:

— Нет, не уходи, не надо.

— Так я и думала, что ты меня не прогонишь, — обрадовалась Мэй.

Она села на скамейку, и Нелл, чуть помедлив, уселась рядом. На Мэй она поглядывала довольно хмуро, теребя выбившуюся нитку на манжете. Мэй, которую мало что могло обескуражить, спросила:

— Так ты лесбиянка, да? Как я?

— Кто?

— Лесбиянка. Как Сапфо с Лесбоса. Она была поэтессой. А лесбиянкой называют женщину, которой нравятся другие женщины. Как мне.

Недоумение исчезло со смуглого лица Нелл, теперь на нем читался явный интерес.

— Хочешь сказать, есть и другие?

— Конечно, есть! — Мэй порывисто подалась вперед. — Множество суфражисток влюблены друг в друга.

— Не может быть!

— Еще как может. Мисс Пейн и мисс Джонс снимают вместе квартиру. Вот что имеют в виду газеты, когда пишут о «мужеподобных» женщинах, только не говорят напрямую, потому что это неприлично. А были еще такие «дамы из Лланголлена» — не суфражистки, но жили вместе, дружили с Шелли, с герцогом Веллингтоном и… да с кем только не дружили! Мне мама про них рассказывала.

Нелл по-прежнему выглядела ошарашенной.

— У тебя не все дома? — спросила она.

— По-моему, нет, — ответила Мэй. — Хотя как знать? Даже если да? Ты когда-нибудь задумывалась об этом? Я — да. Моя одноклассница как-то рассказала про призраков. Призраки — это люди, которые знать не знают, что умерли. После этого я несколько лет боялась, что я тоже призрак и понятия об этом не имею. Но…

— Стой! — взмолилась Нелл. — Прошу тебя! У меня от тебя голова идет кругом. Я должна была раздавать листовки, а не слушать, как ты несешь чушь.

Мэй спохватилась.

— Извини, — сказала она, разглядывая Нелл. Склоненная голова. Мужская кепка. Пальцы по-прежнему теребят нитки на рукаве куртки. Желание поцеловать ее стало почти нестерпимым. Мэй чувствовала, как от возбуждения по рукам бегут мурашки.

Нелл подняла голову и заметила ее жадный взгляд.

— Ну хватит, — решила она. — Не здесь.

— Ладно, — согласилась Мэй и улыбнулась. — Не волнуйся, — добавила она. — Я найду место.

В мае Хетти исполнялось одиннадцать лет. По такому случаю Тедди повел ее и сестер в кафе-мороженое на одной из оживленных улиц лакомиться «Никербокер глори».

— Почему тебя до сих пор не арестовали? — спросила Кезия у Ивлин. С точки зрения Кезии, только ради этого и стоило становиться суфражисткой. Разве есть способ сильнее позлить маму с папой, чем угодить за решетку? В идеале с крысами, соломой и кандалами. Представления Кезии о системе правосудия были довольно средневековыми.

— Суфражистки в Хампстеде не из тех, кто часто попадает под арест, — объяснила Ивлин. Она зачерпнула мороженого с самого дна своего стакана и нахмурилась, разглядывая его. Со своим отношением к арестам она до сих пор не определилась окончательно. Суфражистки придерживались политики тюремных голодовок и возмущались тем, что правительство не воспринимает их как политических заключенных. И вдобавок считает своим долгом заставлять их принимать пищу. Ивлин читала в «Голосах женщинам» статью о голодовке и принудительном кормлении, и это было на редкость неприятно. Отбивающуюся женщину привязывали к стулу и заталкивали ей в горло трубку. Но позднее, оставшись одна в камере, она вызывала у себя рвоту. При этом глаза у нее наливались кровью — удивительно тревожная подробность. Принудительные кормления якобы больше не практиковались, но Ивлин знала, что их все равно иногда применяют. Так или иначе, ей казалось, что арест — это чересчур.

— Как я уже говорил, — бодро произнес Тедди, — если ты хочешь досадить своему отцу, мы могли бы просто сбежать. Мороки гораздо меньше, зато намного веселее — тебе не кажется? Собственный маленький замок в Гретна-Грин, стадо хайлендских коров в ленточках патриотических оттенков, волынки — было бы неплохо, правда?

— Балда, — откликнулась Ивлин. С отношением к Тедди она тоже не вполне определилась. Разумеется, она даже представить себе не могла, что выйдет за кого-нибудь другого. Но разве любви не положено быть похожей на ураган?

А Тедди на ураган ничуть не походил. Он ощущался как дом.

Но ничего этого она, конечно, вслух не сказала. Только заметила:

— Папа тебе этого никогда не простит. Он примчится за нами и за мою поруганную честь вызовет тебя на дуэль. И тогда, в окружении лилового вереска, ты застрелишь его — молодые поклонники всегда побеждают, — и я, побледневшая от горя, брошусь к нему на окровавленную грудь. В итоге семейные сборища будут сопровождаться постоянным чувством неловкости.

— Не волнуйся, — ответил Тедди, — может, тебе повезет. Может, это он застрелит меня!

Ивлин слизнула последнюю капельку мороженого с заостренного кончика своей ложки.

— Или же, — подхватила она, — мы поступим иначе.

Она развернула номер «Голосов женщинам» и указала ему на страницу с объявлением о событии, которое ожидалось через несколько недель. Король намеревался участвовать в шествии по Пэлл-Мэлл, и объединившиеся суфражистки решили попытаться передать ему послание. Хетти и Кезия ринулись читать объявление.

— Это же марш! — ахнула Хетти. — Настоящий марш! Как думаете, там будут девушки с цветами, и с трубами, и с песнями?..

— Нет, — мрачно отрезал Тедди. Он забрал газету у Ивлин и принялся недовольно просматривать объявление. — Думаю, там будут драки и аресты. Твоим соратницам не позавидуешь, Ивлин. Мне бы чертовски не хотелось туда.

Он пристально посмотрел на нее. Она нахмурилась. Ивлин всегда упрямилась, когда кто-то пытался решать за нее, как ей поступать.

— Ты ведь на самом деле не собираешься идти, верно? Это определенно будет слишком опасно.

Ивлин взяла у него газету.

— Я непременно пойду, — заявила она, заметила, как изменилось выражение его лица, и невольно запнулась, но все-таки закончила: — А если тебе что-то не нравится, можешь просто сопровождать меня, вот и все.

Он не ответил, но она поняла, как он встревожился. Однако больше он не сказал ни слова, пока все четверо не доели мороженое и не вышли. Хетти подарили на день рождения новые роликовые коньки, и даже Кезия, несмотря на свою взрослость, не могла устоять перед искушением ровной дорожки и пары свежесмазанных роликов. Тедди и Ивлин неторопливо шли следом за ними. Он положил ее ладонь на сгиб своего локтя и сказал:

— Тебе не кажется, что пора остановиться?

Она не ответила. Тедди мягко продолжал:

— Ивлин… насколько оно важно, это избирательное право? Не может быть, чтобы ты считала, что ради него стоит совершать поступки, на которые решаются эти женщины, — взрывы бомб, поджоги… Мирные марши — одно дело, против маршей я ничего не имею, но массовые акции вроде этой… они опасны, Ивлин. Я тоже читал эти газеты и знаю, что во время таких акций страдают люди. Их забирают в полицию, а затем начинаются голодовки, принудительное кормление и все прочее, что только придумает тиран Асквит. Разве право голоса стоит того, чтобы ради него умирать? Чтобы убивать за него?

— Вот теперь ты несешь чушь, — сказала Ивлин. — Суфражистки никого не убивают. И ты сам это знаешь. Только наносят ущерб имуществу.

— Да неужели? — переспросил Тедди. — А как же эта история в Ирландии? — И он, заметив непонимание на ее лице, добавил: — Ты наверняка слышала о ней, Ивлин.

Она вспыхнула. По его мнению в мире полным-полно вещей, о которых она должна была слышать. Но никто из девочек Коллис не читал газет, о чем было прекрасно известно Тедди. В их дом по утрам приносили лишь одну газету, и мистер Коллис читал ее за завтраком, потом клал в карман и уезжал на автобусе, после чего этот номер газеты в доме больше никогда не видели. Ивлин знала лишь о тех событиях, о которых говорили все вокруг, вроде крушения «Титаника».

Тедди объяснил: в 1912 году четыре суфражистки пытались устроить пожар в переполненном Королевском театре в Дублине, где должен был произнести речь о гомруле[7] премьер-министр Асквит. Одна из этих женщин подожгла катушки кинопленки в будке киномеханика. Огонь быстро потушили, но, если бы разгорелся пожар, последствия могли бы стать катастрофическими.

— А та женщина на Дерби в прошлом году? — продолжал Тедди. — Та, которая была не в себе.

Об этом случае Ивлин знала. Эмили Уилдинг Дэвисон бросилась навстречу коню, принадлежавшему королю, и погибла.

— Не в себе? Ничего подобного, — возразила Ивлин. — Она пожертвовала собой в борьбе за свободу. Как солдат. Когда так поступают солдаты, ты называешь их героями.

Тедди вздохнул.

— Я понимаю, ты хочешь в Оксфорд, — сказал он. — Понятия не имею зачем, хоть и вижу, что тебе наверняка осточертело слышать от всех подряд, что тебе туда нельзя. Но что изменится, если ты примкнешь к этим женщинам?

Ивлин нахмурилась. Точного ответа на его вопрос она не знала. Понимала только, что сыта по горло безропотным подчинением.

Так она и сказала Тедди, и тот рассмеялся:

— Когда это ты безропотно подчинялась хоть в чем-нибудь?

— Я не шучу! — яростно выпалила Ивлин.

— Как и я. — Тедди ласково смотрел на нее. — Послушай, — продолжал он, — ты ведь на самом деле не веришь в весь этот вздор, который болтают суфражистки, правда? Нельзя же всерьез считать, что парламент начнет назначать пенсии по старости, устроит бесплатные сиротские приюты, обеспечит равную оплату труда только потому, что у женщин появится избирательное право, так? То есть на словах все замечательно. Но ты же понимаешь, эти мечтания несбыточны. — Он сделал паузу. — Разве нет?

— Нет, — ответила она, — нет, не понимаю. И даже если это несбыточные мечтания… Тедди, мне все равно. Я просто не могу так — знать, что некая цель достижима, и сидеть сложа руки, ничего не предпринимая, чтобы ее достичь.

Школа, где училась Мэй, была небольшим и, несмотря на некоторую обшарпанность, очень респектабельным заведением, которое называлось женской школой Брайтвью и находилось на расстоянии двух автобусных остановок от Бау. В Брайтвью Мэй нравилось, особенно театральные постановки и гимнастика. В четвертом классе училось двенадцать девочек, в том числе близкие подруги Мэй — Барбара и Уинифред. Последняя считала, что, хоть Эммелин Панкхёрст и мегера, женщины, разумеется, должны иметь право голосовать, если захотят. А Барбара полагала, что попасть в тюрьму было бы просто чудесно, но не могла представить маму участвующей в уличном марше — не кажется ли Мэй странным иметь мать, способную на такие поступки? Но в остальном суфражистками они не интересовались. Отец Уинифред был викарием, и каждую неделю ей приходилось помогать матери вести уроки в воскресной школе. Мать Барбары устраивала музыкальные вечера, на которых сама Барбара бренчала на фортепиано ненавистные сонаты. Родители — на редкость странные люди, это всем известно.

В школе Мэй нежные чувства к старшим ученицам были обычным явлением. У самой Мэй состоялось в школьной кладовке несколько весьма примечательных встреч с Маргарет Говард из пятого класса. Но эта так называемая романтическая дружба и лесбийская любовь — не одно и то же. Девочки понимали: то, что происходит с ними, случается лишь в школьные годы и ввиду отсутствия поблизости мальчиков, а когда они вырастут и познакомятся с будущими мужьями, их чувства вытеснит нечто «настоящее». Мэй нисколько не сомневалась, что ее чувства к девчонке в кепке тоже «настоящие», но и без объяснений понимала, что подобные взгляды неприемлемы в Брайтвью. И никогда не заговаривала о лесбийской любви с Барбарой и Уинифред.

Свои признания она приберегала для следующей недели и приема в доме одной из подруг ее матери, сочувствующей большевикам. Несмотря на последнее обстоятельство, эта подруга жила в довольно внушительном доме в Блумсбери, но в соответствии с принципами большевизма внутри он был отделан и обставлен в невообразимо хаотичном стиле. Зал, где принимали гостей, размерами превосходил весь нижний этаж в доме Мэй и был заставлен всевозможными стульями и видавшими виды столами. У нескольких стульев спинки отсутствовали, а в углу комнаты целая полоса обоев отвалилась от стены.

Миссис Торнтон с дочерью выразили почтение стороннице большевиков, затем Мэй нетерпеливо огляделась. И вскоре нашла ту, кого искала, — девушку лет восемнадцати, которая пристроилась на подоконнике с красным вином в черной чашке и болтала ногами. Ее темные волосы были коротко подстрижены, губы накрашены ярко-малиновой помадой, в губах зажат черный мундштук с горящей сигаретой.

Это была Сэди Ван Хайнинг, дочь одной из знакомых миссис Торнтон. В возрасте тринадцати лет Мэй целый год питала глубокую и пылкую страсть к Сэди, которая, как и следовало ожидать, воспринимала ее с отстраненным, но дружески-насмешливым удивлением. Сама Сэди была влюблена в Присциллу, которая внушала знакомым пугливый трепет, жила совсем одна в квартирке в Блумсбери, что было совсем дерзко, работала кем-то вроде секретаря по социальным вопросам у одной богатой старухи в Мейфэре и слыла анархисткой.

Сэди принадлежала к тому типу девушек, который матери Уинифред и Барбары всецело осуждали. Миссис Торнтон же считала ее довольно милой. А сама Мэй обожала.

— Сэди! — позвала она. — Сэди!

Сэди оглянулась и приветственным жестом подняла руку в черной перчатке. Мэй пробралась через небольшое скопление убежденных социалисток и присела на подоконник рядом с Сэди.

— Привет, дорогая. — Не выпуская сигареты, Сэди обняла Мэй за шею. — Иди сюда, выкладывай Сэди все до последнего слова. Я же вижу, тебя прямо-таки распирает.

Мэй поерзала от удовольствия.

— Я влюбилась, — объявила она.

Сэди элегантным движением подняла бровь. У Мэй мелькнула довольно-таки недоброжелательная мысль, не тренировалась ли она перед зеркалом.

— Голубушка! — воскликнула Сэди. — Не может быть! И кто же это божество, похитившее твое сердечко? Расскажи мне!

Мэй охотно это сделала. О Нелл она способна говорить часами, думала она, — по крайней мере, если найдется подходящий слушатель. Сэди слушала с несвойственным ей терпением.

— Она удивительная, ведь правда же? — восторженно закончила Мэй. — Могу поклясться, тебе уже не терпится самой познакомиться с ней, да?

— Дорогая моя, по твоим словам, она — полный восторг, — ответила Сэди, выпуская кольцо дыма над головой Мэй. — Но все-таки будь осмотрительна, хорошо?

— Осмотрительна?

— М-м-м… с такими девушками… Словом, ее мать может и не отнестись к ее отклонениям с таким же пониманием, как твоя. Поэтому не стоит звонить о вашем маленьком романе на каждом углу, ладно?

— Разумеется, я не буду! — возмутилась Мэй. — И никакие это не отклонения. У мамы есть ужасно интересная книга обо всех таких вещах, и в ней сказано, что мы такие же нормальные, как все.

Сэди рассмеялась.

— Ну конечно, голубушка, — подтвердила она. — Но тем не менее. Понятия не имею, придерживаются ли таких же взглядов в Попларе.

Мать Тедди взглянула на приглашение, которое держала в руке, и вздохнула.

— Беседа у миссис Проффит о теософии… — произнесла она. — Полагаю, мне придется пойти, иначе она будет глубоко оскорблена. Но, право! Неужели нельзя придумать более интересный повод для собрания?

Был субботний день. Мать Тедди нежно любила Ивлин и догадалась, что у нее нелады с родителями, поэтому пригласила на чай. Ивлин охотно согласилась — она любила родителей Тедди. Создавалось отчетливое впечатление, что их воспитательский зуд полностью удовлетворили двое сыновей: Герберт и Стивен. И, когда появился Тедди, они предоставили ему расти самому, что он и делал — следует признать, весьма успешно.

Миссис Моран принимала живое участие в деятельности местных церковных и женских организаций, что означало постоянную череду религиозных праздников, представлений, бесед и репетиций или, как в нынешнем случае, встреч в гостиной, куда приглашали кого-нибудь выступить с лекцией перед друзьями хозяйки. Ивлин сама отсидела немало подобных вечеров, поэтому искренне сочувствовала матери Тедди. На таких сборищах обычно царила смертная скука.

— Бывает и хуже, — сказала она. — На прошлой неделе какая-то ужасная особа из маминой церкви заставила нас высидеть битых два часа на показе снимков со Святой земли с помощью волшебного фонаря. Два часа! Кто бы мог подумать, что в Святой земле найдется столько мест, чтобы понаделать снимков на целых два часа показа. Кстати! — Она встрепенулась. — Вам обязательно надо позвать на лекцию суфражисток! Они чрезвычайно интересны. И тоже проводят беседы во время встреч в гостиных. Можно пригласить тех, кто расскажет о пребывании в тюрьме, о голодовках, о том, как бить камнями окна. Только они, наверное, попытаются завербовать в суфражистки всех присутствующих, но не думаю, что ваши знакомые станут возражать. Ведь они всегда могут отказаться, верно?

— Да, разумеется, могут. — Миссис Моран оживилась. Это была приятная женщина с усталым лицом, пятнадцатью годами старше миссис Коллис — добрая душа, которую, однако, не покидало ощущение, что с миром чересчур трудно договориться. — Признаться, этих девушек я считаю на редкость отважными. Как думаете, миссис Панкхёрст согласится прийти побеседовать с нами? Это была бы огромная удача.

— Эм-м… — замялась Ивлин. — Пожалуй… скорее всего, нет. Знаете, у нее ведь столько дел в руководстве Женским союзом.

— Ах да, безусловно, — согласилась миссис Моран. — Ну а как тогда насчет кого-нибудь побывавшего в тюрьме? Уверена, приглашения получатся невероятно эффектными. Никогда не встречала человека, которого забирали в тюрьму, — ну, если не считать юного кавалера Эдит, отсидевшего три недели за кражу набора фруктовых ножей. Мне пришлось сделать Эдит серьезное внушение насчет него — это совсем не тот человек, визиты которого на кухню можно считать уместными. А потом пропали все серебряные десертные вилочки, и я нисколько не сомневалась, что по его вине, но очутилась в довольно затруднительном положении, ведь, чтобы обвинить кого-нибудь в подобном проступке, нужны доказательства, правильно? Но потом оказалось, что это Пегги убрала их в ящик со столовыми салфетками, так что беспокоиться не стоило. Но «узник совести», политический заключенный — это же совсем другое дело, так?

— Не думаю, что кому-нибудь из хампстедских суфражисток доводилось попадать в тюрьму, — осторожно произнесла Ивлин. — Но у мисс Уилкинсон наверняка найдутся такие знакомые. Попробую что-нибудь предпринять.

— Можно мне пригласить к нам на ужин подругу? — спросила Мэй. Шел вечер, она делала задание по французскому за обеденным столом, напротив нее мать писала письма.

— Конечно, детка, — разрешила мать. — Я ее знаю?

— Нет, — ответила Мэй. — Мы подружились недавно. Но она тебе обязательно понравится.

Она написала Нелл официальное приглашение и отправила по адресу, который узнала от нее. Ответ пришел по почте: Нелл принимала приглашение, но объясняла, что заканчивает работу лишь в шесть часов, то есть немного позднее назначенного времени. Мэй сообщила об этом матери, которая удивленно подняла брови.

— Детка, кто же она такая, эта твоя подруга?

Мэй беззаботно отозвалась:

— Да так, один человек.

Но, когда Нелл позвонила к ним в дверь, Мэй открыла сама, не доверив эту задачу миссис Барбер и опасаясь, что в Нелл не узнают гостью, приглашенную на ужин. Нелл с нерешительным видом ждала на крыльце. Она знала, что у «господ» принято наряжаться к ужину, но ее единственной приличной одеждой было воскресное платье, которое она терпеть не могла. Будь она проклята, если наденет его в гости к этой новой… новой… не важно, кем ей приходится Мэй. Нелл с подозрением относилась к людям, которые лебезили перед высшим классом. И свирепо твердила себе, что если лейборист Кейр Харди может являться в парламент в матерчатой фуражке, хоть вокруг сплошь щеголи в цилиндрах, то и она явится к Мэй в рабочей одежде.

Но здесь, на чужом пороге, она вдруг задалась мыслью, что, возможно, допустила ошибку.

А Мэй по случаю визита Нелл сменила свой школьный сарафан на зеленое бархатное платье. Обычно они с матерью переодевались к ужину лишь в тех случаях, когда ждали гостей. Квакеры двадцатого века уже не нолые серые цвета, но осуждали неуместное стремление наряжаться. При виде Нелл Мэй просияла и так радостно воскликнула: «Привет! Входи! Пойдем знакомиться с мамой!», что тугой узел тревоги в сердце Нелл немного ослабел. Впервые она разрешила себе просто с нетерпением ждать, что будет дальше.

Похоже, Нелл растеряна, думала Мэй. И нервничает. Матери Мэй она кивнула и произнесла:

— Приятно познакомиться, мэм.

— И мне очень приятно, Нелл, — ответила миссис Торнтон. — Как благоразумно ты одета! И пожалуйста, не зови меня «мэм». В этом доме все равны.

На протяжении всего ужина Нелл вела себя тихо и отвечала на вопросы хозяйки дома, не поднимая глаз. Мэй с интересом слушала ее ответы и узнала, что у Нелл пятеро братьев и сестер, что ее отец грузчик, а сама она работает на фабрике, где делают джем. Ее застольные манеры были преувеличенно учтивыми, что позабавило Мэй, которая ожидала увидеть опрокинутые стаканы, как в «Больших надеждах». Мэй и не подозревала, что Нелл внимательно наблюдает за ними обеими, чтобы выяснить, как полагается вести себя за столом. А когда ее представили миссис Барбер, она невольно вытаращила глаза.

После ужина миссис Торнтон предложила:

— Почему бы вам не забрать по ломтику тминного кекса к себе в комнату, девочки?

И глаза Нелл округлились еще сильнее.

— Ух ты! — воскликнула она, едва они остались вдвоем. — Кекс когда захочется! Повезло тебе.

— Не когда захочется, а только когда миссис Барбер испечет, — поправила Мэй. — Лестница там, за гостиной.

Нелл открыла дверь гостиной — самой парадной комнаты в доме, единственной, где не было суфражистских листовок, газет, плакатов, розеток, давно заполонивших дальнюю комнату, мамину спальню и холл. Гостиная выглядела сумрачной, довольно старомодной, с чучелом ласки в стеклянной витрине, жесткой викторианской оттоманкой с потертой парчовой обивкой, на которую старались не садиться, и маминым пианино у стены. Нелл восхитилась:

— Ух ты, вот это комната!

— Ужас, правда? — отозвалась Мэй. — Мама в основном дает здесь уроки музыки. И мне полагается упражняться здесь, но я надеюсь уговорить маму позволить мне бросить занятия. Из меня все равно не выйдет хорошей пианистки, а ты себе представить не можешь, какая это скучища — каждый день барабанить эти жуткие гаммы.

Нелл не ответила. Мэй бросила взгляд на нее: ей показалось, что Нелл растеряна. И Мэй вдруг задумалась, не выражал ли ее возглас «ух ты!» восхищение.

— Пойдем, — позвала Мэй. — Я покажу тебе, что наверху.

Спальня Мэй была обставлена довольно просто: постель под розовым покрывалом, репродукция «Сэра Изюмбраса на переправе» Джона Эверетта Миллеса над каминной полкой, туалетный столик с зеркалом, который переехал в комнату Мэй, потому что пошел пятнами, и фарфоровая пастушка — подарок от бабушки Мэй. В маленьком книжном шкафу на трех полках в беспорядке лежали книги, был комод, потому что не влезал ни в одну комнату, а массивный гардероб красного дерева достался в наследство от дяди. К раме зеркала на туалетном столике Мэй прикрепила художественные почтовые карточки — почти все на суфражистскую тему, хотя одна носила название «Дивный день в Маргейте», а еще на двух изображались аристократки. Обе были в бальных платьях и смотрелись в простой комнате довольно неуместно. Мэй заметила, что Нелл разглядывает их, и сказала, указывая на темноволосую даму в длинном шелковом платье:

— Вот эта моя любимая.

Она заговорщицки улыбнулась Нелл, но та ей не ответила. Мэй заметила, что Нелл держится настороженно. В ней чувствовалась скованность, напряженность, как у боксера, готового к бою. Правда, Мэй никогда не видела живых боксеров перед боем, но что-то в очертаниях мышц спины Нелл напомнило ей рисунок в детской книжке. Мышцы Нелл проступали под туго натянутой тканью ее куртки. Одежда, которую она носила, была явно с чужого плеча, предназначалась для кого-то рослого и худого и на невысокой коренастой Нелл сидела не так, как полагается. Но и в этой тесной одежде Нелл вызывала у Мэй волнение. В каком-то смысле это зрелище было более эротичным, чем нагота. Ее кожа и нежная плоть под ней так и манили коснуться их. Что сделает Нелл, если Мэй до нее дотронется? Испугается? Или она жаждет этого, и уже давно? В последнем Мэй была почти уверена. Во взгляде Нелл, обращенном на Мэй, сквозил голод — с таким взглядом она рассматривала открытки с дамами в бальных платьях на раме зеркала.

Мэй сглотнула, подошла и села рядом с Нелл.

— Все хорошо, — сказала она. Во рту у нее пересохло, мгновение ей казалось, что она не сможет выговорить ни слова. — Нечего бояться.

Выражение лица Нелл по-прежнему осталось настороженным.

— Видела бы ты, где мы живем, — заговорила она. — Вся семья в двух комнатушках. Ввосьмером. А у тебя одной целая комната, больше нашей квартиры! Вот бы и мне свою комнату!

Искушение оказалось непреодолимым для Мэй.

— А если бы у тебя появилась собственная комната, что тогда? — спросила она.

Нелл задумалась. Потом усмехнулась.

— Вся кровать была бы только моя, — сказала она. — Я приходила бы домой с работы и просто валялась бы на ней. Вытянула бы руки и ноги, раскинула их так широко, как хочется. А потом позвонила бы в колокольчик, вызвала эту вашу служанку и приказала: «Ну-ка принеси мне два ломтя тминного кекса в постель, да поживее!»

Мэй никогда в жизни не вызывала миссис Барбер к себе звонком и не требовала тминный кекс в постель. Даже мама ничего ей не приказывала.

«Миссис Барбер, душенька, — говорила она. — Не будете ли вы так добры убрать в столовой сегодня, а не завтра? Просто мисс Хейзелвуд говорила, что зайдет, а там все перепачкано клеем от плакатов, которые мы делали с Мэй, и я помогла бы вам, но мне еще разносить брошюры и листовки, а Мэй и так уже опаздывает на репетицию. Так вы справитесь, милая? Мне ужасно жаль так обременять вас».

Миссис Барбер, по сути дела, вырастила Мэй, поэтому скорее она отдавала распоряжения Мэй, а не наоборот. Но объяснять все это Нелл она не стала, а придвинулась поближе, заглядывая ей в глаза.

— И больше ты ничего не делала бы? — прошептала она.

Нелл закаменела. Ее лицо было так близко, что Мэй чувствовала, как дыхание из приоткрытых губ овевает ее щеку. Видела след старого шрама под глазом, полоску грязной кожи за ухом, оставшуюся после того, как Нелл умылась, вернувшись с завода. Мэй разглядела тонкие линии и мелкие впадинки на ее коже, веснушки на носу. Нелл дышала часто и неглубоко. У нее порозовели щеки. Но она не отодвигалась и молчала. Просто сидела, слегка приоткрыв рот и не сводя темных глаз с голубых глаз Мэй, глядела на нее в стремительно нарастающей надежде и ждала.

Мэй подалась вперед и губами коснулась губ Нелл. Та втянула воздух резко, словно ужаленная. Ее била дрожь. Мэй коснулась ее темных волос, отвела их от щеки. Губы Нелл приоткрылись, и тогда они поцеловались по-настоящему, и Мэй показалось, будто электричество проходит через ее тело и она вся потрескивает от него, заряжается до самых кончиков пальцев.

Они отстранились, но по-прежнему не могли отвести друг от друга глаз. Нелл выпалила:

— Где ты этому научилась?

Ее голос звучал сердито, как будто она подозревала, что Мэй каждую субботу устраивает для знакомых девчонок чаепития с поцелуями, а ее не приглашает.

— В кладовке, с Маргарет Говард, — объяснила Мэй. Очарование минуты рассеялось, и она не могла определить, что чувствует — облегчение или раскаяние. — В нашей школе девчонки вечно тискаются друг с другом. Мама говорит, это все от нашей сексуальной неудовлетворенности. А у вас в школе разве этого не было?

— Не было, — кивнула Нелл. Она выглядела слегка растерянной. — С нами же учились мальчишки.

Мэй улыбнулась своей открытой, широкой улыбкой. Она переполнилась счастьем, которое, казалось, вот-вот перельется через край. Ей хотелось снова поцеловать Нелл. Хотелось знать о ней все — о ее семье, доме, работе, впитать все эти знания до последней крупицы и присвоить. Хотелось трогать Нелл и выяснять, что надето у нее под неряшливой синей курткой — явно не корсет и не лифчик, но что? Рубашка? Майка?

— Квакеры говорят, любая жизнь священна, — вместо этого произнесла она, дотянулась до губ Нелл и коснулась их. Нелл вздрогнула. — Даже эта, — очень нежно добавила Мэй. — Даже такая.

После ухода Нелл Мэй сошла вниз. Ее мать сидела у камина и читала «Дейли геральд». Услышав шаги дочери, она подняла голову.

— Мне нравится твоя подруга, — сообщила она.

— Мне тоже, — отозвалась Мэй, подошла и прислонилась к креслу матери. Мать обняла ее одной рукой.

— Моя малышка взрослеет, — сказала она, из чего Мэй сделала вывод, что мать прекрасно представляет себе, что случилось наверху, и даже не думает осуждать ее. — Только будь осторожна, ладно?

— Я всегда осторожна, — ответила давней шуткой Мэй: среди многочисленных свойств ее характера осторожность не значилась.

Мать рассмеялась.

— Не обижай ее, — сказала она, и это прозвучало неожиданно: разве маме не следовало беспокоиться, как бы не обидели саму Мэй? — Не похожа она на по-житейски опытную особу, — продолжала мама, чем еще сильнее удивила Мэй, ведь Нелл, как-никак, бросила школу, нашла работу, участвовала в маршах вместе с суфражистками, с тростью в руках нападала на полицейских. Мэй казалось, что житейской мудрости и опыта у Нелл гораздо больше, чем у нее самой. — С таким ребенком, как она…

— Нелл не ребенок, — возразила Мэй. — Ей пятнадцать.

Мать улыбнулась и поцеловала ее.

— Приятно видеть тебя такой счастливой, — сказала она. — Просто… знаешь, твоя власть над ней очень велика. Думай о том, как пользуешься ею. На девочку, которая видела от жизни много хорошего, она не похожа, вот и все.

Тедди больше не упоминал о предстоящих событиях у Букингемского дворца. Может, надеялся, что мало-помалу о них забудут, и за последние две недели Ивлин не раз ловила себя на мысли, что он, пожалуй, прав. Тогда она решительно говорила себе, что это трусость. Другие женщины идут в тюрьму за убеждения. Морят себя голодом. А если им под силу такое, то Ивлин и подавно сможет пройтись маршем по улице.

Раз Тедди так беспокоится, мог бы просто взять и пойти с ней.

Когда она заявила ему об этом, он нехотя согласился.

— Но, по-моему, свою долю съедобных метательных снарядов за правое дело мы уже получили, — высказался он, встретившись с ней на автобусной остановке. — Еще не струсила? Потому что если да, то мы всегда можем передумать и пойти на пикник. Или в кинематограф. Или к одному моему знакомому, который как раз дает званый обед…

— Я не струсила, — решительно заявила Ивлин.

— Жаль. Послушай, дружочек, до вашей чертовой петиции королю нет никакого дела. Почему бы нам не сходить лучше в зоологический сад? Мы могли бы прокатиться на слоне. Я не катался на слоне с шестилетнего возраста.

— А я думала, ты феминист, — сказала Ивлин.

— Так и есть, — подтвердил Тедди. — Я тот самый феминист, которому не хочется, чтобы мою любимую дубасил полицейский. Мы — небольшое, но заметное меньшинство.

— Балда.

Целью акции было помочь просительницам с письмом прорваться к королю. Министры и члены парламента проявляли такое безразличие к прошениям суфражисток, что те решили двинуться в обход и обратиться непосредственно к монарху. Предстояло пройти маршем от Гросвенор-сквер до арки Веллингтона на Конститьюшн-хилл, пробиться через полицейское оцепление и передать проезжающему мимо королю петицию из рук в руки. Вести о намерениях суфражисток разнеслись по всей Британии, ожидался приезд представительниц всевозможных суфражистских обществ.

Хампстедские суфражистки собрались на автобусной остановке у церкви и вместе доехали до центра, держа под мышками свернутые плакаты и демонстрируя приколотые к груди розетки. Присоединившись к толпе зрителей, они ждали, когда подоспеют остальные их соратницы. Такого многолюдного сборища ни Тедди, ни Ивлин еще никогда не видели, причем Ивлин — даже на снимках. Ее изумил размах происходящего. Собралось несколько сотен женщин, а может, даже несколько тысяч. И мужчин. Казалось, сюда явились все суфражистские общества Лондона.

Женщины, побывавшие в тюрьме, сбились вместе, рядом держался почетный караул. Ивлин подумалось, как странно устроен мир. Леди, которую содержали в тюрьме, у них в семье считали опасной, недостойной называться женщиной. Но здесь, по крайней мере для ее единомышленниц, она была героиней. Ивлин осознала, что в ее голове уживаются два мировоззрения: милой девушки из Хампстеда, которая хочет, чтобы к ней относились с уважением, и мятежницы, стремящейся пошатнуть мировые устои. Можно ли быть такой разной одновременно, задалась она вопросом, а потом еще одним: а разве все остальные не такие? Найдется ли в мире хоть один человек, в котором нет сомнений? И если да, какие чувства он внушает — восхищение или опасения? Когда они наконец двинулись в путь, эти мысли по-прежнему вертелись у нее в голове.

Она ожидала, что Тедди принесет неприятности, но он, словно наглядная иллюстрация к ее размышлениям, был сама любезность и обаяние, шагая рядом с милой мисс Плом — социалисткой и школьной директрисой.

— По-моему, это совершенно несправедливо, — рассуждала она, — что у одних людей есть все, а у других — ничего. Если бы первых из них удалось уговорить поделиться, весь мир стал бы гораздо лучше, не правда ли?

— Еще бы! — воодушевленно откликнулся Тедди. — Эти мерзавцы аристократы, которые купаются в шампанском! Отвратительная компания. На гильотину их всех — вот что я вам скажу!

Ивлин придвинулась ближе и взяла его под руку.

— Что за игру ты затеял? — прошептала она.

Он пошевелил бровями.

— Видишь ли, — начал он, — я считаю, что нам здесь быть не следует, но ты иного мнения, так что я здесь. И раз уж мы здесь, неужели нельзя хоть немного развлечься? Не оглядывайся сразу, но некая особа весьма своеобразной внешности пытается привлечь твое внимание.

Какая-то девочка, шедшая за хампстедскими женщинами, махала Ивлин рукой. Ивлин уже гадала, почему она кажется ей смутно знакомой, когда девочка подбежала к ней.

— Привет! — воскликнула она. Ивлин недоуменно смотрела на нее. — Вы меня не помните? — спросила девочка. — Я продала вам номер «Голосов женщинам», а потом какой-то негодяй швырнул в вас каштаном — ну, вспомнили теперь? И вот вы здесь!

— А-а! — воскликнула Ивлин. — Да, конечно…

— Я Мэй, — сказала девочка.

Ивлин назвала свое имя и представила Тедди, который энергично пожал Мэй руку. Свежий воздух, толпы вокруг и пение, по-видимому, взбодрили его.

— Прекрасный день для толики преступного насилия, правда? — сказал он.

— Ну уж нет, никакого насилия нам не нужно… — начала Мэй, но Тедди рассмеялся, поцеловал ей руку и заявил, что ничего другого и не ожидал.

Ивлин наблюдала за девочкой и думала, много ли насчитывается таких, как она. Неужели у нее есть тайная жизнь? Ивлин представить себе этого не могла.

— Чудесно, правда? — щебетала Мэй. — Чувствуешь себя такой… живой! Вам не жаль девушек, у которых нет в жизни никакой цели?

На этот раз Ивлин не нашлась с ответом. Сколько она помнила себя, ее жизнь была чередой битв и разочарований. Стоит ли благодарить судьбу за это?

— В нашей школе, — продолжала Мэй, — девчонки хотят только одного — выйти замуж и завести детей. Но кому нужны младенцы, когда можно сражаться на священной войне?

На плакате за ее спиной Жанна д’Арк яростно потрясала факелом, словно уже знала, что ей уготовано мученичество. Но если кто и не выглядел мученицей на священной войне, так это Мэй с ее длинными волосами, перехваченными синей лентой, и худенькой кроличьей мордочкой. Однако она, судя по всему, твердо верила в то, что говорила. Ивлин захотелось уверовать во что-нибудь так же страстно. Она огляделась по сторонам, посмотрела на сотни собравшихся женщин. Какой-то мальчишка на углу улицы завопил:

— Домой проваливайте, нянчиться с детьми!

— А ты что, сбежал от своей няньки? — парировала мисс Плом, и суфражистки покатились со смеху.

Мэй переглянулась с Ивлин и усмехнулась.

— Разве это не прекрасно — принадлежать к чему-нибудь?

«Принадлежать». Ивлин сомневалась, что она когда-либо принадлежала хоть к чему-нибудь. Разве что к семье и Англии — в отвлеченном смысле. И конечно, Тедди. Если вообще можно принадлежать человеку. А принадлежит ли она к суфражисткам? Хочет ли этого? Пожалуй, да. Неплохо было бы стать такой же пылкой, как Мэй, или жизнерадостной, как мисс Плом. Ивлин не могла припомнить, чтобы когда-нибудь воспринимала хоть что-то с таким же энтузиазмом, с каким Мэй относилась к суфражизму. Для нее это была битва за право… за право на существование, а не просто крестовый поход. И не приятное развлечение. Либо ты борешься, либо медленно умираешь от удушья в респектабельном Хампстеде.

— О да, — ответила ей Ивлин. — Замечательно.

И она поспешила вперед, догонять Тедди. Он оставил в покое мисс Плом и принялся поддразнивать мисс Кольер, которая старательно посвящала его в тонкости вегетарианства.

— Понимаю, это звучит несколько эксцентрично, — говорила она, — но я в самом деле чувствую себя удивительно здоровой. А как же! Ведь с тех пор, как я отказалась от мяса, у меня не было ни единого приступа разлития желчи, и несварения полностью прекратились. И мисс Фицпатрик говорит то же самое — ведь правда же, мисс Фицпатрик?

— Истинно так, — ответила ее соседка. — Раньше я каждую зиму, как по часам, подхватывала простуду. А теперь — ни разу!

— Боже! — воскликнул Тедди. — Но подумайте только о незадачливых врачах. Ведь если все станут вегетарианцами, врачи останутся вообще без работы. И что тогда станет с бедолагами?

Ивлин подошла к нему и обняла за талию.

— Как тебе не стыдно! — зашептала она ему на ухо, и он ответил ей сокрушительно невинным взглядом.

Мисс Кольер вскинула голову и запела:

— Поднимайтесь, женщины, будет долгим бой.

Мисс Фицпатрик обрадованно подхватила:

— Поднимайтесь, тысячи, с песней боевой.

Право — наша власть, нам силу придает.

За наше право — марш вперед!

Ивлин впервые слышала эту песню, но припев, конечно, знала и присоединилась к общему хору. Даже Тедди махнул рукой на приличия и запел вместе со всеми:

— Слава, слава, аллилуйя! Слава, слава, аллилуйя!

Слава, слава, аллилуйя! За право — марш вперед.

— Ур-ра! — крикнул Тедди и поцеловал Ивлин в макушку.

Мэй шла вместе с матерью и членами квакерского общества суфражисток — Лигой друзей избирательного права для женщин. А Нелл, конечно, шагала вместе с Федерацией суфражисток Восточного Лондона. Суфражистские общества назначали места встречи, собирались, ждали опоздавших и выдвигались к начальной точке марша. Здесь были и самодельные плакаты, и костюмы, приходили люди самых разных возрастов и убеждений. Явились все — от суфражистской организации актеров до колонны ланкаширских фабричных работниц в деревянных башмаках. Пожилая дама в кресле на колесах держала плакат: «Мать, бабушка, налогоплательщица, суфражистка». Соломенная шляпка девочки была отделана лентами суфражистских цветов.

Мэй, потеряв терпение, пробиралась сквозь толпы до тех пор, пока не нашла ФСВЛ и Нелл.

— Нелл! Нелл!

Обе девочки были взволнованы и немного встревожены предстоящим: Мэй от волнения стала более говорливой и то и дело хихикала, а Нелл держалась скованнее, чем обычно, постоянно сжимала и разжимала кулаки и переминалась с ноги на ногу.

Мэй схватила Нелл за руку.

— Так ты пришла! То есть ничего странного, конечно, но… как же я рада тебя видеть! — Бросив взгляд на пожилую суфражистку, которая с любопытством поглядывала на них, Мэй оттащила Нелл подальше. — Пойдем знакомиться с моей подругой Сэди! — прошептала она громче, чем планировала. — Она… ну, словом, сама понимаешь. Как мы.

Сэди стояла, прислонившись к витрине какого-то магазина, и курила. Нелл ожидала, что отличия Сэди от других будут очевидными — как ее собственные. И в какой-то мере оказалась права: в этой девушке все буквально кричало о мятежности — от короткой стрижки, черного обруча для волос и отсутствия шляпы до сигареты в длинном нефритовом мундштуке, аккуратных маленьких полусапожек, видных из-под подола, и красной помады. Но, несмотря на короткие волосы, Сэди была определенно женственной. При виде ее по всему телу Нелл пробежала странная дрожь. Что бы там ни говорила Мэй, Нелл не верилось в существование иного мира таких людей, как мы. Неужели придется признать, что он все-таки есть?

Сэди неторопливо затянулась табачным дымом, медленно выпустила его и окинула Нелл оценивающим взглядом.

— Так-так, — сказала она Мэй.

— Это и есть Нелл, — с восторгом выпалила Мэй. Рядом с Сэди она казалась еще младше, чем обычно.

Сэди метнула в Нелл взгляд, который та не смогла истолковать, — одновременно довольный, насмешливый и заговорщицкий.

— Она с суфражистками Восточного Лондона. — И Мэй широко заулыбалась Сэди, лучась счастьем.

— Ты прямо как кошка, которой достались сливки, — усмехнулась Сэди. Она кивнула Нелл, а потом, увидев, что какая-то женщина машет ей из толпы, небрежно помахала в ответ, отделилась от стены, бросила Мэй «увидимся» и ушла.

— Видишь? — возбужденно защебетала Мэй. — Далеко не везде приходится скрываться, я же тебе говорила. Ну, как тебе? Она чудо, правда?

Воображала, думала Нелл. Но с виду ничего, хоть и воображала.

— Угу, — коротко ответила она, не доверяя собственному голосу и слыша, как кровь шумит в ушах. «Такие люди, как я, — словно твердила Нелл. — Такие, как я. Такие, как я».

К тому времени как они достигли арки Веллингтона, ворота уже были закрыты, к ним стягивались пешие и конные полицейские. Вокруг собралось множество зевак. У Ивлин сжалось сердце. Впервые она поняла, что в уговорах Тедди есть смысл. Это уже не игра в Жанну д’Арк, где она произносит благородные речи и все с жаром поддерживают ее. Это эпизод с атакой кавалерии.

Когда Ивлин и Тедди приблизились к воротам, битва — а происходящее и вправду напоминало битву, несмотря на увлеченных зрителей и обилие юбок, — была в разгаре. Насколько могла судить Ивлин, толпа женщин теснила полицейское оцепление, а полиция пыталась отогнать толпу. Цепочка полицейских протянулась далеко по обе стороны от арки. Ивлин и Тедди переглянулись.

— Ну и ну, — сказал он. — Понятия не имел, что королевская семья настолько чопорна. Столько шуму и суеты, и все из-за нежелания читать дамское письмо!

— А я бы назвала это грубостью.

Ивлин била легкая дрожь. Шум битвы — кроме битвы, иного названия не подберешь — был оглушительным. Женщины, подступавшие к оцеплению, издавали вопли и рев. Ивлин взяла Тедди за руку, он пожал ее.

— Напугалась?

— Нет, — твердо произнесла она.

— А я — да. Что ж… долиною смертной тени[8], стало быть?

— Порой, — мрачно призналась Ивлин, — я задаюсь вопросом, почему просто не оставила тебя дома.

Позднее они устроились в «Мэзон Лион» у Мраморной арки и чашку за чашкой пили чай с песочным печеньем. Зал был полон семей — с покупками, набитыми пакетами, свертками, — официантки протискивались между столиками с тарелками сэндвичей, трио музыкантов бодро наигрывало попурри из Гилберта и Салливана, а Ивлин никак не могла опомниться.

— Что же это все-таки было? — спросила она.

— По-моему, — ответил Тедди, — именно это и называется полицейским произволом.

— Так или иначе, это было ужасно бесчеловечно, — заключила Ивлин.

Она не знала, сколько женщин арестовали, но явно несколько десятков. На ее глазах их силой заталкивали в полицейские фургоны. Женщины лягались, вопили, бросались на полицейских с кулаками. Ивлин видела, как одну женщину схватили за грудь и толкнули на землю. Другую избили дубинкой.

— В защиту полицейских и справедливости ради отмечу, — снова заговорил Тедди, — что эти твои дамы чертовски свирепы. Ни за что не хотел бы встретиться с кем-нибудь из них в темном переулке, можешь мне поверить.

— С кем-нибудь из нас, ты хотел сказать, — поправила Ивлин.

Но в душе она была согласна с Тедди. Суфражисток обвиняли в «неженственности», и она всегда считала, что это неудачная шутка. Пухленькая социалистка мисс Плом — неженственная? Или миниатюрная мисс Кольер, вся в фиолетовом?

Однако после увиденного сегодня ее уверенность пошатнулась. На ее глазах суфражистка напала на полицейского с чем-то вроде хлыста для верховой езды. Другая огрела сержанта тростью. Едва ли можно было винить полицейских за то, что они не остались в долгу. Последней каплей для Ивлин стал вид скорчившейся женщины, избитой дубинкой.

Тедди положил ладонь на плечо Ивлин.

— Хватит? — спросил он.

Тедди был бледен, Ивлин кивнула.

В принципе Ивлин считала, что женщина, ударившая полицейского, ничем не хуже мужчины, ударившего полицейского. Ведь как-никак, порой полицейские напрашиваются сами. Она не сомневалась, что сегодня несколько блюстителей закона получили по заслугам.

Но придерживаться принципов в теории — одно дело, а видеть их в действии — совсем другое. Ивлин никогда не придавала особого значения хорошим манерам. Но сегодня женщины вокруг нее вели себя так, что она невольно холодела.

Оторвав взгляд от своего печенья, она увидела, что Тедди наблюдает за ней со странным выражением на лице.

— Ивлин… не надо больше ходить на такие марши, хорошо? — попросил он.

— Не понимаю, какое тебе дело до того, буду я на них ходить или нет.

— Я не шучу. Если хочешь, продавай газеты, носи щиты — вряд ли при этом ты пострадаешь, разве что кто-нибудь начнет швыряться в тебя гнилыми фруктами. Но от таких акций, как сегодня, держись подальше, ладно?

— Посмотрим, — отозвалась Ивлин. Случившееся потрясло ее сильнее, чем она соглашалась признать. Но это еще не значило, что теперь Тедди вправе командовать ею.

— Ивлин, тебя могли убить, — не успокаивался он, и она нетерпеливо отмахнулась:

— Ой, не будь таким занудой. Неужели у тебя нет такого, ради чего ты готов рискнуть жизнью?

— Будь я проклят, если такое у меня когда-либо появится, — заявил Тедди. — Уж точно я не стал бы умирать ради чего-то. Если только ради кого-то.

— А, ради людей.

Ивлин мрачно задумалась о том, что, видимо, в этом и заключается разница между ней и Тедди. Она понимала, что кому-то придется рисковать жизнью — к примеру, чтобы спасти Хетти из горящего дома, — но, если уж на то пошло, никогда не могла представить себя в этой роли. Гораздо проще было воображать свою гибель за дело освобождения женщин. Но Тедди, такой осмотрительный и благоразумный, Тедди наверняка бросился бы в огонь не задумываясь, чтобы спасти Хетти.

Мысль оказалась угнетающей, и, чтобы отвлечься, Ивлин отломила печенье и заговорила:

— Лучше бы ты не забивал себе голову мыслями о спасении меня из горящего дома. Благодарю покорно, но я как-нибудь справлюсь сама.

— Ах, эти современные женщины! — воскликнул Тедди, протянул руку, забрал остаток печенья и отправил его в рот. — Сплошная романтика!

Нелл вопила во весь голос. Все началось с возгласов: «Голоса женщинам! Голоса женщинам! Голоса женщинам!»

Но по мере того как шум усиливался — свистели полицейские, визжали женщины, выкрики стали менее связными и слились в яростный, невнятный, радостный и гневный вой.

Вот это ей по душе! Вон они, эти люди, которые всю жизнь угнетали ее и ее близких: полицейские, политики, богачи, мужчины. Она размахивала тростью и орала. Может, ее арестуют. Ну и пусть, ей плевать! Нелл еще ни разу не попадала под арест, но всегда втайне хотела этого.

Но вдруг ей подумалось, что в случае ареста она лишится работы, а этого никак нельзя допустить. Поэтому на самом деле она не ударила ни одного полицейского и не разбила ни единого окна. Зато примкнула к толпе юбок, напиравших на полицейский кордон, и надрывала глотку вместе с ними, вкладывая в крики всю свою ярость: на фабрику, где ей платили вполовину меньше, чем мужчинам, на дни стирки, из-за которых ей приходилось пропускать школу, на мальчишек и девчонок Кони-лейн. Выплескивала накопившуюся злость на весь огромный мир, мир мужчин.

И ей это адски нравилось.

О выступлении суфражисток написали две газеты — «Дейли скетч» и «Дейли грэфик».

В доме Ивлин читали только «Таймс». Поэтому она лишь в понедельник вечером узнала, как преподнесли случившееся читателям.

В понедельник после школы она задержалась на уроке музыки и домой вернулась лишь в шестом часу. И едва успела переступить порог, как Кезия, очевидно поджидавшая ее, вылетела из гостиной.

— Ну, знаешь ли! Ты все-таки напросилась! Папа так зол, что буквально мечет громы и молнии. Кто-то у него на работе показал ему газету со статьей, там был снимок, а на снимке — вы с Тедди. Скандал будет ужасный.

— Да ну? — отозвалась Ивлин, снимая школьное пальто и шляпку так беспечно, как только могла. — А по-моему, если я и решила провести воскресный день, побывав в Букингемском дворце, папу это совершенно не касается.

— Ничего себе! — восхитилась Кезия. — Посмотрим, как ты скажешь то же самое в глаза папе.

— Запросто, — ответила Ивлин, и в этот момент дверь кабинета отца открылась и на пороге возник он сам с непривычно хмурым видом.

— Можно тебя на минутку, Ивлин?

Отцовский кабинет считался территорией, запретной для детей во всех случаях, кроме из ряда вон выходящих. Таких, как день, когда Тедди и Ивлин сбежали из дома, чтобы поступить в цирковую труппу. Или когда Ивлин выиграла школьную стипендию. Или тот ужасный день, когда их крошечный брат умер от скарлатины в возрасте одного месяца от роду. Сколько бы раз Ивлин ни твердила себе, что она уже почти взрослая, в кабинет к отцу она шла с тем же отвратительным ощущением упавшего сердца, как и к школьной директрисе.

Мистер Коллис сидел за столом, перед ним лежал номер «Дейли грэфик», который он протянул Ивлин.

— Ивлин, не будешь ли ты так любезна объяснить мне, что все это значит? — спросил он.

Ивлин взяла газету. Прямо под заголовком «Суфражистские беспорядки у Букингемского дворца» была помещена фотография, сделанная во время марша. На переднем плане Тедди — на его лицо падала тень от шляпы-канотье, тем не менее это был определенно он. Еще четче получилась Ивлин в нескольких шагах за ним: с неопределенным, довольно отчужденным выражением она смотрела на толпу.

Вот ведь как, мелькнуло у нее. О более эффектном разоблачении она не смела и мечтать. Отложив газету на стол, она произнесла, старательно изображая почти полное безразличие:

— Ну что ж. Поскольку вы с мамой решили, что мне нельзя продолжить образование, я всерьез заинтересовалась правами женщин. Внезапно оказалось, что они… имеют ко мне настолько непосредственное отношение, что мы с Тедди побывали на суфражистском митинге у Альберт-холла. И это было так любопытно, что я вступила в хампстедскую организацию суфражисток. А в выходные мы ходили к Букингемскому дворцу, и знаешь, в этом нет ничего предосудительного. Если уж на то пошло, закон нарушали сами полицейские, и…

— Довольно! — Отец уставился на нее. — Ивлин, это совсем не шутки. По-моему, ты даже не представляешь себе, с кем связалась. Ты не знаешь — да и откуда тебе знать? — что творят эти женщины. А именно — действительно опасные и бессмысленные акты насилия. Ты попадешь в тюрьму. Ты можешь погибнуть. На свете мало вещей, ради которых стоит умирать, Ивлин. Неужели это одна из них?

На Ивлин вдруг накатило внезапное и совсем не подобающее почтительной дочери желание расхохотаться.

— Но послушай, папа, — ответила она так терпеливо, как только могла, — конечно же, я все это знаю. Вчера я шагала рядом с женщинами, побывавшими в тюрьме. Они совсем не такие, как ты думаешь. Мне кажется, если бы ты познакомился с ними, они бы тебе понравились.

— Понравились? — Отец заморгал. — Дорогая моя! — В растерянности он надел очки и снова снял их. — Понимаю, тебе, наверное, кажется, что попасть в тюрьму — это шикарно и эффектно… — Он имеет в виду Жанну д’Арк, догадалась Ивлин, вспоминая, как в детстве они с Китом и Тедди играли в святую Жанну в саду и привязывали ее, Ивлин, к столбу для бельевых веревок скакалками, приговаривая к мученической смерти. — Но поверь, милая, в тюремной камере нет ровным счетом ничего романтичного.

«Тебе-то откуда знать, каково там, в тюрьме?» — думала Ивлин. До этого момента у нее не было ни малейшего желания по своей воле попадать за решетку, но теперь эта перспектива показалась заманчивой.

— Да знаю я, — ответила она. — Но разве важное дело не стоит того, чтобы за него страдали? Как на войне. Знаешь, это ведь тоже своего рода война. — Увидев недоумение на лице отца, она мягко пояснила: — Война за свободу.

— Свободу! — Он расхохотался. — Дорогая! Кто же ты тогда — белая рабыня? Какой еще свободы тебе не хватает?

Она беспомощно смотрела на него и думала, как ему втолковать.

— Всякой, — ответила она. — Всякой, папа. Я хочу учиться в университете. Хочу сама зарабатывать на жизнь, заниматься настоящим и полезным делом, как будет заниматься им Кит. Хочу голосовать за того, кто разделяет мои убеждения и добивается того, чего хочу я, а не чего хочет мой муж. Хочу иметь те же права, как и любой мужчина, — права на… да на что угодно! Право видеться с детьми, если я разведусь. Право… — Она осеклась.

Отец озадаченно глядел на нее.

— Но послушай, Ивлин, — начал он, — надеюсь, тебе никогда не придется зарабатывать на жизнь самой. Надеюсь, у тебя будет семья и дети. Или ты предпочла бы жить в чужой семье приживалкой, как мисс Перринг?

— Я предпочла бы, — свирепо парировала Ивлин, — жить в мире, где женщины могут делать все то же, что и мужчины.

Отец лишь покачал головой. А Ивлин вдруг ощутила, как у нее внутри вскипает ярость.

— Ничего смешного! Не смей делать вид, будто это смешно, или я завизжу!

Мистер Коллис поджал губы.

— Хорошо, — произнес он. — Предположим, у тебя есть право голоса, а завтра выборы. За кого ты решила бы голосовать?

— Я…

Ивлин смутилась. Постыдная истина заключалась в том, что она ни малейшего понятия не имела, как ответить на вопрос. И лишь очень смутно представляла себе, за что выступает та или иная политическая партия. Она знала, что отец всегда голосует за тори, но никак не могла уяснить, в чем именно заключается разница между тори и либералами. Суфражистки призывали голосовать за лейбористов, так как они поддерживали борьбу за избирательное право для женщин. Но у лейбористов не было надежды выиграть выборы, поэтому она не понимала, какой смысл голосовать за них. Вдобавок ей казалось предательством по отношению к мистеру Морану голосовать за партию его рабочих — после всех неприятностей, которых он натерпелся с забастовками. Но будь она проклята, если станет голосовать за ту же партию, что и отец, или за либералов и этого мерзавца мистера Асквита, который виноват в принудительном кормлении, «Законе кошки-мышки»[9] и множестве других злодейств.

Как обычно, решив дать ответ с тем расчетом, чтобы посильнее досадить отцу, она с достоинством объяснила:

— Я голосовала бы за Всеирландскую лигу. По-моему, бедным ирландцам давно уже пора добиться гомруля.

— За Всеирландскую лигу! — Он рассмеялся. — Дорогая моя Ивлин, да ведь они едва ли выставят своих кандидатов от Хампстеда! — Он покачал головой. — Я слышал, вы, девушки, сейчас повально увлеклись выборами. Но никто и не ждет от женщин понимания политики, так что с моей стороны было некрасиво задавать тебе подобные вопросы.

Ивлин вспыхнула. Она терпеть не могла, когда ее выставляли на посмешище.

— И как же мне, по-твоему, научиться разбираться в политике? — осведомилась она. — Мне ведь даже газету читать запрещено! Если уж я получу право голоса, я, черт побери, прочитаю про всех кандидатов, а этим, насколько я могу судить, не утруждается даже большинство мужчин!

Она знала, что вырвавшееся у нее черт побери взбесит отца, — так и вышло. Его лицо стало суровым.

— Что ж, — ответил мистер Коллис, — может быть. Но я не собираюсь сидеть сложа руки, пока ты губишь собственную жизнь. Эти женщины — никакие не героини, Ивлин. А варварски жестокие, склонные к насилию преступницы. — Отец поднялся. — Больше ни с кем из них ты не увидишься, — решил он. — Как и с Тедди, пока он не научится вести себя ответственно. Сразу после школы ты будешь возвращаться домой, и, если выяснится, что ты не заслуживаешь доверия, я велю мисс Перринг повсюду следовать за тобой по пятам. А когда вернешься из школы, из дома не выйдешь — кроме как в сопровождении матери, мисс Перринг или меня. Я ясно выразился?

Ивлин вспыхнула.

— Абсолютно, — подтвердила она. — И ты еще имеешь наглость спрашивать, какой такой свободы мне не хватает!

Круто повернувшись, она широкими шагами покинула кабинет и грохнула дверью, к восхищению Хетти и Кезии, ждавших на лестнице.

Ивлин всегда предпочитала оставлять за собой последнее слово.

Религиозное общество Друзей, которое обычно называли просто квакерами, проводило молитвенное собрание в воскресенье утром. Зал собраний был квадратный, просторный, заставленный длинными деревянными скамьями, которые концентрическими кругами располагались вокруг стола с Библией и томиком с заголовком «Христианская вера и обряды». В дальнем конце зала находились места для старейшин, где вместе с другими старейшинами общины устроилась миссис Торнтон. Мэй видела, как она сидит со спокойным выражением лица, сложив руки на коленях. Зал был наполовину полон, все молчали.

Взгляд Мэй блуждал по залу. Все ее попытки объяснить обычаи квакеров озадачивали ее школьных подруг.

— Так вы просто сидите и молчите?

— Да.

— Но зачем?

— Так полагается, чтобы слушать. Бога или… наверное, Святого Духа. Квакеры считают, что религия — это не только то, о чем читаешь в Библии, или то, во что тебе говорят верить, хотя, конечно, и это тоже. По их мнению, религия еще и в том, что ты можешь сказать сам. Вот почему у нас нет ни пасторов, ни священников. Все мы просто равны.

Это особенно нравилось ей в квакерах. Всю работу — от посещения недужных до ухода за местом погребения — делили на всех, кто составлял собрание, как на мужчин, так и на женщин. Для Мэй равенство было не просто политической целью, но и религиозной истиной. В какой еще религии такая женщина, как ее мать, могла занимать место на скамье старейшин? В какой еще религии сама Мэй имела право встать и заговорить, если к этому призвал ее дух?

И все эти люди стали бы слушать.

Мэй знала, что на собрании полагается вслушиваться в себя. Но у нее не получалось. Вместо этого в голове вертелось единственное слово.

Нелл, думала она. Нелл, Нелл.

После вечера, проведенного вдвоем в ее комнате, Мэй встречалась с Нелл еще три раза. Однажды они отправились в Виктория-парк и долго бродили по узким дорожкам, пока Нелл рассказывала про суфражисток, а Мэй — про лесбиянок. Во второй раз они побывали в «Кинодворце», смотрели фильм с Чарли Чаплином и держались в темноте за руки. А потом были беспорядки у арки Веллингтона. В схватке Мэй не участвовала — пацифисты-квакеры старались любой ценой избегать насилия — но видела, что там происходило. И не знала, ввязалась Нелл в драку или нет. Мэй казалось, что это маловероятно. Ведь в марше участвовало много женщин, и большинство их не пытались оказывать сопротивления полицейским. И тем не менее.

Закрывая глаза, Мэй как наяву видела Нелл такой, как в купальне в Бау, — готовой пустить в ход свое оружие против всякого, кто встанет на ее пути. Мэй понимала, что ей следовало бы тревожиться за Нелл, но она была спокойна. И поймала себя на мысли, что почти хочет, чтобы Нелл ввязалась в драку, хоть и ужасно думать так, когда считаешься пацифистом. Но нарисованный фантазией образ Нелл, с «субботним вечером» в руке нападающей на констебля, был великолепен. И немножко пугал Мэй тем, что немыслимо возбуждал.

Нелл, думала она. Нелл.

Вот она, девчонка, в которую невозможно не влюбиться.

Разумеется, в опалу угодила не только Ивлин. В ходе скандала, который разыгрался после появления в газете злополучного снимка, всплыла еще одна подробность об участии Тедди — номера «Голосов женщинам», которые по-прежнему доставляли для Ивлин по адресу Тедди. Вызванный в кабинет мистера Коллиса Тедди был вынужден выслушать продолжительную нотацию. Ивлин не знала, что именно ему сказали, но из кабинета он вышел с весьма подавленным видом. Он терпеть не мог, когда чье-то мнение о нем менялось в худшую сторону. Не только Ивлин запретили видеться с ним: сам Тедди был изгнан из дома Коллисов до дальнейших уведомлений. Ивлин стыдилась этого сильнее, чем соглашалась признать; хоть Тедди никогда и не говорил об этом вслух, она знала, как важна для него вся их семья.

— Чувствую себя подлецом, — сказал он Ивлин по пути наверх: Тедди разрешили зайти в детскую на десять минут, попрощаться с Хетти и Кезией. — Дядя Джон совершенно прав: как меня только угораздило действовать тайком от них! После того как долгие годы они были настолько добры ко мне.

— Ничего, переживут, — проявила черствость Ивлин. — И вообще не их дело, буду я суфражисткой или нет. Кто не перенесет известие, так это юная Генриетта. Надеюсь, ты готов к сцене трагедии.

Она оказалась права: Хетти настолько расстроилась, узнав, что Тедди отказали от дома, что все десять минут им обоим пришлось утешать ее. Ивлин успела только пожать руку Тедди и быстро прошептать:

— Я напишу… не волнуйся, Тедди… и скажи своей маме, что я обязательно приду к ней в гости, что бы там ни говорил папа.

Тедди хотел возразить, но было уже поздно.

В дверях возник мистер Коллис, и Тедди пришлось уйти.

— Когда мы снова встретимся? — спросила Мэй после кино и добавила: — Мне бы очень хотелось увидеть, где ты живешь… можно?

Нелл зарделась, а потом, вспомнив про Кейра Харди в парламенте, ответила:

— Если хочешь.

Мэй пришла в половине седьмого, как раз к тому времени, как миссис Суонкотт принялась накрывать на стол к чаю. Нелл повела гостью наверх, по пути неловко пробормотав:

— Там вообще-то довольно скромно…

— Не страшно, — отозвалась Мэй. — Слушай, а ты видела драку у арки Веллингтона? Я думала, ты тоже в ней участвуешь.

Нелл фыркнула.

— Еще чего! — И это была чистая правда: она действительно никого не ударила. — Хотя жаль, конечно. Это было что-то!

Они дошли до лестничной площадки. Из-за закрытой двери до Мэй доносились детские голоса. Нелл медлила в нерешительности.

— Ладно, — наконец сказала она и предупредила: — Только там повернуться негде.

И точно. Обе комнаты Суонкоттов были заставлены мебелью, каждая ровная поверхность занята всякой всячиной, в том числе посудой, на протянутых под потолком крест-накрест бельевых веревках висели детская одежда и пеленки. В комнате толпились дети, требуя чаю. Нелл представила их гостье одного за другим:

— Это мой брат Билл. Работает посыльным у мясника, много о себе мнит, а зря. Это Берни. Ему десять. Он такой милый — правда, Берни? И Дот — ей шесть. Она — тихий ужас. Вот еще один мой младший братишка, Джонни. Ему три. И малыш Сидди. Помаши ручкой красивой тете, Сидди!

Мэй помахала малышу, ее провели по обеим комнатам. Бо́льшую часть спальни занимала медная кровать, на которой Нелл, Дот и Джонни спали валетом со своими матерью и отцом. К кровати был придвинут ящик, заменявший кроватку для младенца. Билл и Берни спали на диване в кухне. На кухне вместо настоящей плиты готовили на дешевой газовой плитке. От друзей матери по фабианскому обществу Мэй знала, как дорого обходится топливо и как часто еду на таких плитках не доводят до готовности, только чтобы не потратить лишний пенни на газ.

Ее пригласили выпить чаю вместе со всеми, но она вежливо отказалась, объяснив, что уже поела. Ей было известно, что еды в доме и так слишком мало, чтобы угощать ею кого-нибудь еще. Горячий и сладкий чай пили с хлебом и топленым жиром — все, кроме Билла, которому достался еще кусок жареной ветчины. Почти все дети ели стоя, с ломтем хлеба в одной руке и кружкой чая в другой, а затем убежали играть на улицу, причем Дот утащила под мышкой Сидди. Билл попрощался с Мэй, коснувшись своей кепки и пробормотав «все, пошел», остальные даже не оглянулись. Кто-то из друзей Берни раздобыл роликовый конек — вернее, его сестра, служившая в больнице, откопала его в мусорном баке, и всем мальчишкам не терпелось опробовать находку. Мэй и Нелл сходили на колонку за водой, потом устроились на крыльце, чтобы не мешать матери Нелл, занявшейся стиркой. Джонни, оставшийся в плену своего высокого стульчика, колотил пятками и рыдал, рвался на улицу вслед за остальными.

— Ох, уймись же ты наконец, Джонни, — сказала ему мать. — Будешь умником — я свожу тебя гулять, когда управлюсь. Такой капризный, — продолжала она, обращаясь к Мэй, — чуть ли не каждый день такое вытворяет, никакого с ним сладу.

Как в любом переулке Поплара, здесь гуляло полно мальчишек: одни гонялись за товарищем, который лихо разъезжал на роликовом коньке, другие увлеченно играли в крикет. Насколько успела заметить Мэй, девочкам было не до игр. Небольшими стайками они сидели на крылечках, нянчили младших братьев и сестер — живые, шевелящиеся, они были гораздо интереснее любой из кукол Мэй. Как ей показалось, девочкам по душе их занятие.

Но кое-что омрачало это веселье. Берни так обрадовался своей очереди кататься на ролике, что раскашлялся и был вынужден уступить ее. Его худое личико выглядело осунувшимся и бледным, и Мэй снова вспомнила, как удивилась, узнав, что ему десять лет, — он казался ровесником своей младшей сестры Дот. Пятилетняя разница в возрасте между Нелл и Берни удивила Мэй: может быть, за этот промежуток рождались другие дети, но умерли? Позволительно ли спрашивать о таком? Ей вспомнился чай и куски хлеба с топленым жиром. Не самая сытная пища, особенно для Нелл, работающей полный день, и для постоянно изнуренной матери.

Нелл обеспокоенно наблюдала за ней.

— Понимаю, это не бог весть что, — кивнула она. — Ну, то есть столько детей. Мама из кожи вон лезет, старается, но не так-то это просто…

— Мне понравилось, — прервала Мэй и улыбнулась Нелл, чтобы доказать, насколько ей и вправду понравилось. Она не собиралась кичиться собственным домом или пренебрежительно отзываться о доме Нелл. — Здесь… так душевно. И мама твоя мне понравилась. И братья с сестрами.

Нелл хмыкнула. Обе умолкли, сидя на ступеньке. Мэй спросила:

— Как так получилось, что между тобой и Берни нет других детей?

К ее удивлению, Нелл усмехнулась:

— Да просто потому, что папа был в Южной Африке. В солдатах служил, на англо-бурской войне.

— А-а. — Мэй заметно смутилась. — Бедный твой папа.

— С чего это он бедный? — вскинулась Нелл. Своим отцом она гордилась. Не у каждого есть отец, которому довелось побывать в Южной Африке.

— Понимаешь… — Мэй не знала, как ей ответить. Квакеры были пацифистами. Все знакомые ей квакеры принимали как само собой разумеющееся, что войны — это ужас и насилие, в которые ни один здравомыслящий человек не ввяжется по своей воле. — Просто войны — это очень страшно, разве не так? Квакеры против войн, — наконец объяснила она. — Мы не станем воевать, даже если объявят мобилизацию, как во Франции и Германии.

Нелл заморгала.

— Чушь какая-то, — откровенно высказалась она. — Что плохого в войнах? Если с тобой воюют, надо дать отпор.

— Нет, не надо. — Мэй подалась вперед, увлеченная разговором. — Солдаты воюют только потому, что так приказывают им командиры. Ведь лично твой отец ничего не имел против буров, правильно? Значит, убивал их лишь потому, что ему приказали. Вот это и неправильно. Все солдаты должны заявить, что никого не станут убивать, а потом вместо войн действовать методами дипломатии. Квакеры так бы и сделали. Они говорят, что частица Бога есть в каждом. Значит, тот, кто убивает людей, убивает Бога.

— Ты спятила, — заявила Нелл, прислонилась к двери спиной и достала из кармана трубку. — Я не верю в Бога.

Мэй вздохнула.

— Ничего страшного, — ответила она. — Он все равно здесь — не важно, веришь ты в него или нет.

Когда Ивлин заявила, что придет к миссис Моран на званый вечер, она не шутила. В сущности, и она, и ее мать получили официальное приглашение, но, к счастью для Ивлин, время ужина у ее родителей уже было занято, ее мать отклонила приглашение и сразу же забыла о нем. Еще более удачным обстоятельством оказалось то, что у мисс Перринг как раз выдался выходной — она собиралась на концерт в Хрустальный дворец.

— Пожалуйста, побудь с сестрами, — обратилась мать к Ивлин перед уходом. — Я считаю, что тебе можно доверять и что ты не сбежишь к какому-нибудь кавалеру, едва я выйду за порог. Я права?

— Откуда мне знать, — ответила Ивлин, которая считала, что ложь ниже ее достоинства. — Но я ума не приложу, с чего ты заподозрила во мне такую склонность к флирту. Мы с Тедди ни разу не делали ничего такого, чего нам следовало бы стыдиться.

Мать подняла брови.

— А я и не утверждала обратного, — напомнила она, но от планов на вечер не отказалась.

И Ивлин осталось лишь дождаться, когда мисс Перринг уйдет, надеть шляпку и пальто и выйти из дома.

Но не чувствовать за собой вины она не могла. И мысленно оправдывалась всю дорогу до дома Тедди: «Ведь в суфражизме нет ничего дурного. И потом, я же обещала матери Тедди, что приду, и Тедди тоже, а мама вечно твердит, как важно выполнять обещания. И вообще, какое они имеют право командовать мною? Мне почти восемнадцать. Я не ребенок. В конце-то концов, что важнее — слушаться маму или бороться за свою свободу?»

К миссис Моран она явилась, будучи сильно не в духе. Миссис Моран велела найти и расставить рядами в гостиной стулья — оказалось, что их на удивление много, в том числе позаимствованных из кухни, столовой и спален. Выступить с речью должна была молодая миссис Лейтон, подруга мисс Уилкинсон. Встав перед рядами стульев и аккуратно сцепив перед собой руки, она ждала, когда собравшиеся, преимущественно женщины, умолкнут и дадут ей возможность начать. Тедди стоял в дальнем конце гостиной, прислонившись к стене и словно отдалившись от слушательниц. При виде его Ивлин неожиданно испытала трепет. Ей стало немного неловко, она поспешно отвела глаза, проскользнула в дальний ряд и принялась внимательно разглядывать миссис Лейтон: спокойная, тихая, она, казалось, нисколько не волновалась — и неудивительно, подумала Ивлин, ведь ей постоянно приходится выступать с речами на углах улиц, в битком набитых залах собраний, где полно разгневанных противников суфражизма, и на многолюдных митингах под открытым небом. По сравнению со всем перечисленным гостиная миссис Моран — наименьшее из зол.

Миссис Лейтон стояла в ожидании, и наконец гул голосов в гостиной затих. Тех, кто заболтался с соседками, призвали к молчанию жестами сами слушательницы. Миссис Лейтон выждала еще некоторое время, а потом заговорила:

— Всю мою жизнь я ждала, когда у меня появится цель. Нечто значительное, чего я могла бы добиться. Я думала, что обрету ее в лице моего мужа, но нет — хоть мы и любили друг друга, любви к нему оказалось недостаточно, чтобы наполнить мою жизнь смыслом. Я думала, что найду ее в своем доме, но у меня маленький дом и превосходная экономка, и живой, деятельный ум не удалось заполнить домашней работой. Я была уверена, что найду цель в своем ребенке, но обнаружила, что, хоть я и люблю моего мальчика, я не из тех, кто способен только и делать, что потакать прихотям младенца и довольствоваться этим.

Она сделала паузу. Слушатели безмолвствовали. Совсем не это они рассчитывали услышать. Но внимание женщин было сосредоточено так, как ни на одной «лекции в гостиной».

— Флоренс Найтингейл[10], — продолжала миссис Лейтон, — однажды написала… — Она развернула лист бумаги и прочла вслух: — «О нудные дни! О вечера, которые, кажется, не кончатся никогда! Сколько долгих лет я смотрела на часы в гостиной и думала, что их стрелкам нипочем не дойти до десяти!» — Она улыбнулась, не испытывая ни малейшей неловкости. — Когда я читала эти строки, мне казалось, что мисс Найтингейл обращалась ко мне и к тысячам таких женщин, как я. Казалось, что — и я говорю это без какого-либо самолюбования, ибо я воистину самая заурядная женщина, — что меня, создание с обилием задатков, бросили на каменистую почву, подобно семени из притчи. Мой отец, мой брат, мой муж — все они вели увлекательную жизнь, исполненную смысла. У них была работа, и они выполняли ее.

Мне известно, что строить дом и создавать семью — прекрасные занятия в жизни; я чрезвычайно горжусь своим домом и сыном. Но вместе с тем я знаю, что этого недостаточно, чтобы чувствовать себя удовлетворенной. И, когда я говорила об этом с подругами, выяснялось, что почти все они согласны со мной. Вступая в жизнь, они надеялись на большее, но столкнулись с разочарованием.

Вот это и привело меня к суфражисткам. Наши противники утверждают, что мы готовы сидеть в тюрьме ради развлечения, и ответить на это можно лишь одно: на какую жизнь вы нас обрекли, если мы готовы терпеть такие лишения, только чтобы позабавиться? В тюрьму я пошла не для того, чтобы развеяться. Три недели, которые я провела в тюрьме Холлоуэй, стали самыми страшными в моей жизни. Но вместе с тем я суфражистка действительно не только потому, что я верю, горячо верю всем сердцем, что современное общество попусту тратит и уничтожает таланты половины населения. Я суфражистка, потому что впервые мне кажется, что в моей жизни есть цель и смысл. Кажется, что я приношу пользу. Что я сильна. И выполняю дело, ради которого и появилась на этой земле.

Через две недели я намерена принять участие в акции, которая, скорее всего, приведет к моему новому тюремному заключению. Замысел прост, любая из присутствующих здесь дам смогла бы поучаствовать в ней и удостоилась бы радушного приема с нашей стороны. Отвага мне не свойственна: тюрьмы я боюсь. Как и голодовок. Но еще больше меня страшит жизнь, которую я была бы вынуждена вести, если бы так и не узнала о суфражистках.

Она помолчала. Тишина казалась наэлектризованной. Ивлин видела, что внимание всех присутствующих дам приковано к этой хрупкой молодой женщине, стоящей перед ними. Она уже думала, что миссис Моран встанет и вызовется поддержать ее, но этого, разумеется, не произошло. А потом миссис Лейтон заговорила о статистике и реформах в странах, где уже произошла эмансипация женщин, и момент был упущен.

Когда выступление закончилось, пришло время задавать вопросы, которые оказались менее воинственными и колкими, чем предвидела Ивлин. После женщины разразились аплодисментами, горничная принялась разносить чай, и официальная часть вечера завершилась.

Подруги миссис Моран беседовали в своем кругу. Некоторые выглядели оскорбленными, кое-кто явно призадумался. Ивлин подошла к миссис Лейтон, которая раскладывала свои листовки и выпуски «Голосов женщинам» на кофейном столике.

— Насчет акции… — начала Ивлин. — Той самой, о которой вы говорили. Так вот, насчет нее…

За ее спиной беспокойно переминался Тедди. Ивлин не обращала на него внимания.

— И что же? — спросила миссис Лейтон.

— Я готова участвовать, — сказала Ивлин Коллис. — Если вы не против. Я готова.

Акция миссис Лейтон и вправду была проста. Трое членов парламента намеревались выступить на открытом собрании в Камденском зале. Несколько суфражисток купили билеты и должны были явиться на собрание под видом рядовых представителей общественности. Подобные акции получили настолько широкое распространение, что у входа в зал наверняка должны были дежурить полицейские, но миссис Лейтон не предвидела никаких затруднений.

— Это поразительно, — говорила она, — как легко прикинуться самым заурядным представителем общественности, когда таковым, по сути дела, и являешься. Будь мы все похожи на мегер с карикатур в газетах, попасть на собрание было бы гораздо сложнее.

В разгар собрания женщины должны были встать и спросить, поддерживают ли члены парламента суфражисток. И требовать ответа, пока их не выведут.

А тем временем их сторонницам, в том числе и Ивлин, следовало собраться у здания на тротуаре. Когда парламентарии покинут зал, суфражистки должны были любыми способами, минуя полицейских, подойти поближе все с теми же вопросами. Ивлин и остальные получили распоряжение не униматься, пока их не возьмут под стражу.

Все выглядело незамысловато и казалось легко осуществимым. В отличие от дальнейшего. Дождавшись приговора, все женщины должны были немедленно начать сухую голодовку. Предполагалось, что Ивлин будет отказываться есть и пить до тех пор, пока не ослабеет настолько, что содержание ее под стражей станет небезопасным. Тогда ее освободят временно, на неделю, чтобы дать восстановить силы, после чего снова арестуют, и все повторится сначала. И будет продолжаться в том же духе, пока она не отсидит весь срок заключения, к которому ее приговорят.

— Мы просим от вас слишком многого, — заметила миссис Лейтон, держа в руках чашку с чаем и ломтик кекса с мадерой, а Ивлин тем временем старательно делала вид, будто они говорят о погоде. — Подумайте не торопясь, как следует, а потом сообщите мне.

— Времени на размышления мне не требуется, — сказала Ивлин.

Другие дамы подошли побеседовать с миссис Лейтон. Ивлин расправила плечи и принялась искать Тедди.

Он ждал, сидя на стуле в холле и делая вид, что читает газету. Вспомнив насмешки отца над ее невежеством, Ивлин скользнула взглядом по газетной странице, но не высмотрела на ней ничего примечательного. «Наследник австрийского престола убит в Сараево», — гласил заголовок. Ивлин мимоходом удивилась, какое англичанам дело до того, что происходит в Австрии.

Тедди явно было все равно. Он вскочил, едва заметил ее в дверях, схватил за запястье и повлек в маленькую гостиную. Ивлин ахнула.

— Тедди, отстань, ну что ты? Больно же!

Его лицо было застывшим и яростным.

— Ты сама вызвалась, — процедил он. — Правильно? — Не дождавшись ответа, он спросил снова: — Правильно или нет?

— И что, даже если и так? — обиженно откликнулась Ивлин.

Он отпустил ее руку.

— Ивлин!

— Что «Ивлин»? — Она круто обернулась к нему лицом. — Ну и что ты теперь сделаешь? Запретишь мне туда ходить? Тебе просто подлости не хватит рассказать обо всем моему отцу.

— Не хватит, стало быть? Но каким человеком надо быть, чтобы не сказать другу, что его дочь — его дочь-школьница! — вот-вот добьется, чтобы ее упекли за решетку? Разве это по-джентльменски?

В отчаянии она выпалила:

— Ты чудовище. Значит, вот кто я для тебя? Школьница?

— Ну… — ему хватило деликатности смущенно опустить глаза, — то есть не то чтобы, но…

— И полагаю, ты считаешь своей задачей оберегать и боготворить меня и следить, чтобы я помнила свое место?

— Моя задача — прямо заявить, когда ты ведешь себя как набитая дура! — сорвался он, доведенный до предела. — Для тебя все это игра — в святых мучениц или не знаю в кого еще, но разве ты забыла, что случается с мученицами? Их ждет Тайберн, то есть место казни! Неужели ты еще недостаточно поварилась в этой каше и до сих пор не поняла, что это реально: полицейские, тюремные камеры, принудительное кормление через трубку?

— На самом деле теперь больше никого не кормят насильно, — возразила Ивлин.

И у Тедди на миг стало такое лицо, словно он был готов ударить ее. А она вдруг ощутила страшную усталость.

— Ладно, — продолжала Ивлин. — Хорошо. Никуда я не пойду.

— Ивлин…

— Сказала же, не пойду. Теперь твоя проклятая честь довольна? Уйди с дороги.

— Пойдешь, конечно, как же иначе.

Тедди не спорил, просто констатировал факт. Ей оставалось лишь надеяться, что ему хватит ума больше не поднимать эту тему.

— А по-моему, пойду я или нет, тебя совершенно не касается, — сказала Ивлин. — Собственно говоря, родители ясно дали понять, что запрещают тебе любое общение со мной. Пожалуй, мне следовало бы рассказать отцу, как ты отнесся к этому запрету. Или это будет не по-джентльменски?

— Ивлин, ради всего святого! Это ведь не шутки!

Ей стало досадно, что она уже приняла его дурацкое предложение руки и сердца. Жаль только, что у нее нет помолвочного кольца, чтобы швырнуть к его ногам.

— А ты только сейчас это понял? Какие они все-таки недалекие, эти человеческие самцы.

И прежде чем он сумел придумать ответ, она ушла.

— И все-таки почему ты одеваешься как мальчишка? — спросила Мэй.

Они вдвоем ушли к ней наверх. Нелл беспокойно блуждала по комнате, трогала открытки, вертела в руках безделушки и снова ставила их на место. Чувствуя, что все внимание Мэй приковано к самому личному, что у нее есть, она запаниковала.

— Без понятия, — коротко ответила она. — Потому что в юбке выгляжу как парень.

Мэй уловила неискренность и воздвигнутую преграду и отступила. Потом осторожно заметила:

— У мамы есть подруга, которая одевается совсем как ты. Ну, знаешь, она еще стрижется коротко, и друзья зовут ее Сирил. А на самом деле она Мэри. Мне мама говорила.

Губы Нелл беззвучно шевелились, но она не сводила глаз с фарфоровой пастушки. Потом наконец спросила:

— И что, никому нет дела?

— Ну-у… — Мэй постаралась ответить честно. — Однажды про нее написали жуткую чепуху в газетной статье. Мальчишки на улице дразнят ее, а иногда и мужчины тоже. Но для маминых друзей это ничего не значит. И для мисс Джонс тоже — по крайней мере… — Мэй все еще говорила честно. Она была искренней и честной по натуре, но вместе с тем смутно сознавала, как важно никогда не лгать этой девушке и какую значительную роль может сыграть в дальнейшей ее жизни каждое слово. — По крайней мере, она никогда не говорила мне, что ей не все равно. Но, с другой стороны, она бы и не сказала, верно? Она же взрослая, а я еще ребенок. Но она всегда ведет себя достойно с людьми, что бы они ни говорили. Только называет их пустомелями несчастными. А ты что отвечаешь, когда тебя оскорбляют?

— А я не отвечаю, — сказала Нелл, — просто пускаю в ход кулаки.

Хоть ее слова и не совсем соответствовали истине, они прозвучали внушительно. Для Нелл честность значила намного меньше, чем для Мэй. Нелл больше интересовала женщина с мужским именем.

— И многие дамы так делают? — спросила она. — Ну, называются мужскими именами?

— Не знаю. — Мэй по-прежнему придерживалась своей политики честности. — Мне известна только одна — мисс Джонс. Но у мамы есть книга про… про таких людей… как мы, ну, ты же понимаешь. Она называется «Средний пол» и даже считается знаменитой. Мистер Карпентер[11], который написал ее, говорит, что есть мужчины, есть женщины, а есть нечто среднее между ними, как ты и я, в которых от тех и других понемножку, и это просто природа, так что стыдиться нечего. Ужасно интересно. — На этот раз Мэй слегка покривила душой: художественный вымысел ей нравился гораздо больше антропологии, и Карпентера, который показался ей слишком скучным, она бросила читать, не дойдя до конца первой главы. Но признаваться в этом Нелл было незачем. — А ты когда-нибудь называла себя мужским именем? — спросила она.

Нелл покраснела, и Мэй уже думала, что она не ответит. Может, и спрашивать не стоило? Вопрос все-таки страшно личный. Но вдруг Нелл сдавленным голосом отозвалась:

— Когда я была маленькой, я часто притворялась, что меня зовут Артур.

— Артур?

— Как герцога Веллингтона.

— Артур… — задумчиво повторила Мэй. И объявила: — Если хочешь, я могу звать тебя Артуром.

— Нет! — Нелл вскинула голову. — Нет, — повторила она. — Я же не ребенок.

— А я могла бы звать тебя как-нибудь иначе, — сказала Мэй, хитренькая Мэй, сознающая власть тайного имени. — Как бы ты звала себя сама, если бы могла выбрать?

Нелл покраснела еще сильнее.

— Почем я знаю! — буркнула она.

Мэй склонила голову набок, изучая ее.

— Ты могла быть Джеком, — принялась рассуждать она. — Вот только твоего брата назвали Джоном, значит, наверное, не могла быть. Пожалуй, подойдет короткое имя, уменьшительное от Эллен. Эли. Или Ленни. Или Лен. Или…

— Я не Лен! — запротестовала Нелл. И посмотрела на Мэй так, будто призрака увидела. — Да чем у тебя вообще голова забита?

— Только тобой, — честно ответила Мэй.

Протест Ивлин пришелся на понедельник, тринадцатое июля. Разумеется, ей следовало находиться в школе, но это было даже к лучшему: ее отсутствие не заметят, пока не станет слишком поздно. Гораздо сложнее было бы действовать, если бы акцию назначили на субботу.

Завтрак прошел в шумной и дружественной атмосфере. Кезия и Хетти беззлобно поцапались из-за ложки для джема и масленки. Жуя тост и размазывая джем по щекам, Хетти скороговоркой пересказывала сюжет книги «Сталки и компания» всем, кто уделял ей хоть толику внимания, то есть мисс Перринг, наполовину родителям и на четверть — Ивлин. Миссис Коллис пыталась завести разговор с мужем насчет чаепития у миссионеров, куда она вела младших дочерей в будущую субботу.

— Разумеется, совершенно не важно, если ты не придешь, Джон, но они всегда спрашивают о тебе, и миссис Фишер в особенности была бы так рада…

— Чай у них — просто блеск, папа, — вмешалась Кезия. — Миссис Робинсон приносит меренги, каких ты в жизни не пробовал, и…

— Папа! — перебила Хетти, забыв про «Сталки». — Папа, а как ты думаешь, кто больше — Голиаф или Полифем? Мисс Перринг говорит, что Голиаф, но я не понимаю, как такое может быть. Голиаф ведь человек, правда? А Полифем — циклоп, ну и вот…

Уже сегодня вечером, думала Ивлин, от этого счастья не останется и следа. У нее возникло смутное ощущение, что следовало бы как-нибудь предупредить близких, может, попрощаться или извиниться. Но она не сказала им ничего.

Мисс Перринг повела Хетти в ее начальную школу. Кезия и Ивлин направились ждать автобус у остановки на улице, ведущей к Хиту. Только дойдя до остановки, Ивлин взяла Кезию за руку и заговорила:

— Сегодня я иду не в школу, а к суфражисткам. — И это была правда — в общих чертах. — А тебе придется объяснить в школе, что в автобусе мне стало дурно и пришлось вернуться домой, или придумать еще что-нибудь. Это политический протест, — со значением продолжала она, видя, что Кезия колеблется. — Ужасно важный, и ты еще будешь за него благодарна, когда тебя эмансипируют. И вообще, я пойду туда независимо от того, согласишься ты или нет, так что можешь просто помочь и не тратить время на споры.

— Я думала, для тебя школьная взаимовыручка — чушь собачья, — проворчала Кезия.

— А за шесть пенсов? — предложила Ивлин, и Кезия просияла, подставляя ладонь.

У дверей городского зала собраний столпилось около двадцати женщин с суфражистскими розетками, помахивая уже привычными плакатами с вариациями на тему «Голосов женщинам». Они громко и ликующе пели и ничуть не походили на тех, кто готовится попасть за решетку. Несколько женщин деловито совали листовки в руки прохожим, большинство которых ускоряло шаг и опускало голову. Четверо полицейских на углу наблюдали за женщинами с явным беспокойством. Пока полицейские не предпринимали никаких действий против суфражисток, но их присутствие насторожило Ивлин. Против этих полицейских им предстоит выступить, когда закончится собрание. Этих полицейских придется убеждать арестовать их.

— Иногда констебли действуют слишком грубо, — говорила миссис Лейтон. — Им полагается брать под стражу тех, кто оказывает сопротивление, но так бывает не всегда. В случае опасности прекратите отбиваться и вместо этого нанесите ущерб какой-нибудь собственности. Если начнете бить окна, им придется как-нибудь отреагировать. Меньше всего мне хочется крушить какую-нибудь бедную лавчонку, но порой нам просто не оставляют выбора.

— Ясно, — кивнула Ивлин.

Она взяла камень, который протянула ей миссис Лейтон, и положила к себе в сумочку. Камень кто-то завернул в листовку с доводами в пользу «Голосов женщинам». Ивлин хотелось остроумно пошутить насчет булыжников и кирпичей, самой себя, миссис Лейтон или листовки, но подходящих слов не нашлось, а пока она подыскивала их, стало ясно, что шутка получается совсем не смешная, поэтому она отвернулась и занялась выбором плаката из стопки. На одном было написано: «Кому налоги платить — тому и в правительство входить».

Не то чтобы Ивлин платила налоги.

Но лозунг был зарифмован.

Пусть и кое-как.

Двенадцать присутствующих женщин намеревались добиться ареста, а остальные, полагала Ивлин, должны были оказывать им поддержку. То есть не нарушать закон и ограничиться выкрикиванием лозунгов, раздачей листовок и пением.

С плакатом в руках Ивлин распрямила плечи и присоединилась к женщинам. Большинство были незнакомыми, но среди них Ивлин заметила мисс Уилкинсон из Уэст-Хампстедского общества и темноволосую мисс Мирас, которую ей представили во время марша к арке Веллингтона. Ивлин это знакомство повергло в благоговейный трепет, потому что мисс Мирас изучала химию в Имперском колледже и в глазах Ивлин выглядела идеалом Новой Женщины. Мисс Мирас ободряюще улыбнулась Ивлин, но та оробела, смогла лишь пролепетать «привет» и отвела взгляд.

Суфражистки пели на мотив «Старой дружбы»[12]:

Ивлин не пела: ей не хотелось, вдобавок она не знала слов. Она отделилась от плотной группы женщин и начала вышагивать туда-сюда с высоко поднятым плакатом, пытаясь убедить себя, что занята чрезвычайно важным делом, так что ей не до разговоров.

Нет, она не струсила. Нисколько. Кто угодно испугался бы таких перспектив, но не она.

Но точно никому не хватило бы смелости пойти на попятный.

Ивлин казалось, что они проторчали возле здания целую вечность, а на самом деле прошло от силы полтора часа. Она была благодарна остальным женщинам — за их присутствие, за плакаты и песни. За чувство принадлежности. За то, что все они были вместе. Ведь этого она и хотела, верно? Но чувствовала ли она на самом деле свою принадлежность к ним? Трудно сказать. Пожалуй, немного. Но главным образом она ощущала страх: низменный, тупой, сугубо эгоистичный ужас.

Наконец из здания послышались голоса, люди начинали выходить. Полицейские напряглись — или Ивлин почудилось? Но женщины определенно встрепенулись. Маловероятно, чтобы политические деятели вышли через главный вход, где так открыто заняли позиции суфражистки, поэтому нескольких женщин отправили незаметно покараулить к другим выходам — служебному и черному.

— А если они не выйдут? — спросила Ивлин.

Одна из суфражисток фыркнула:

— Ну и что! Значит, будем ждать здесь всю ночь. Полицейским это наверняка наскучит раньше, чем нам.

И она громко завела ту песню, которую Тедди пел во время марша: «Поднимайтесь, женщины, будет долгим бой…»

На этот раз ее подхватила и Ивлин.

Двери зала открылись, толпа хлынула наружу. Кое-кто посматривал на суфражисток, но большинство людей проходили мимо не глядя и торопливо, словно опасались приставаний. Ивлин запела громче, чтобы не прислушиваться к пугливому трепету сердца. Она думала о том, что стало с суфражистками, находившимися в зале. Их арестовали? Выгнали? Заперли в каком-нибудь из помещений здания?

— Слава, слава, аллилуйя! Слава…

— Мы здесь!

Это была одна из женщин, которых отправили караулить другие выходы. От бега ее лицо раскраснелось, шляпка сбилась набок.

— Они удирают через черный ход! Скорее!

Женщины бросились бежать. Ивлин тоже побежала, проклиная путающиеся в ногах юбки. За спиной послышались свистки полицейских. Оглянуться она не решилась. Все это происходило с ней на самом деле. Прямо сейчас.

— Вы поддерживаете избирательное право для женщин? — закричала бегущая впереди миссис Лейтон. — Поддерживаете право женщин голосовать?

Еще полиция. Откуда? Прямо за спиной Ивлин возник полицейский с дубинкой. Сцены побоища у Букингемского дворца замелькали перед ее мысленным взором, она пошатнулась. Полицейский схватил ее за руку. Она принялась вырываться, изогнулась, пытаясь вспомнить школьный курс джиу-джитсу. Полицейский заломил ей руку, и она вскрикнула от боли. Где-то позади закричала мисс Мирас: «Ну, знаете ли! Прекратите!»

Ее голос придал Ивлин смелости. Она пнула полицейского точно в голень, и он чертыхнулся. Вдруг вспомнив, как вырываться из захватов, она высвободилась и метнулась к другим женщинам, а также к двум почтенным членам парламента, ради которых, собственно говоря, и явилась сюда. Но тут ее схватили, заломили ей руки снова, только в этот раз запястья охватил холодный металл. Все было кончено. После стольких тревог все завершилось за какие-нибудь четыре минуты. Пока ее тащили к «черной Марии», полицейскому фургону, она вдруг поняла, что ни разу не успела даже выкрикнуть: «Голоса женщинам!»

Когда на ее руках защелкнулись наручники, она с внезапным приливом ужаса вспомнила, что так и не сказала родителям о своих намерениях. «Иду к суфражисткам», — сообщила она Кезии, но теперь это объяснение выглядело прискорбно неточным; все встревожатся, когда она не явится к ужину. Надо было оставить им записку, или послать письмо, или предупредить хоть как-нибудь. А теперь они подумают, что ее похитили, или она попала под автобус, или… да что угодно.

Нет. Тедди поймет, что произошло. Наверняка они спросят о ней у Тедди, так и не дождавшись ее дома. И конечно, конечно, он вспомнит, какой сегодня день.

— Ну же, чего еще, — довольно добродушно поторопил ее полицейский, и она шагнула в фургон, оглянувшись через плечо на свободу, промелькнувшую перед ней в последний раз.

И увидела его.

Он стоял у «Вулвортса» на другой стороне улицы, отирая ладони о свои серые фланелевые брюки. На его лице застыло странное замкнутое выражение — не стыд, не ярость и не страх, а нечто среднее между всеми тремя чувствами. Она так и не поняла, на кого он злится, на нее или на себя, но ей вдруг показалось, что знать это чрезвычайно важно.

— Тедди! — позвала она. — Тедди!

Но дверцы фургона захлопнулись за ней.

От природы Нелл было присуще благородство. Суонкотты считались почтенной и достойной семьей. Будь Нелл юношей, кем, как ей порой казалось, ей и следовало родиться, она вела бы себя порядочно по отношению к Мэй. И ничем не навлекала бы на нее позора. Поцелуй в парке — да, может быть, но больше ничего.

Но девушка с девушкой… Нелл не знала, каковы в этом случае правила. И есть ли они вообще? Ведь речь не шла о том, чтобы дождаться свадьбы. Иными словами, им не светит… ничего? Никогда?

Мысленно она то и дело возвращалась к словам, которые когда-то услышала от Мэй, — что в их любви есть некая святость и неприкосновенность. Неужели и вправду? Чувства, которые она испытывала к Мэй, ее мысли о Мэй… У нее вспыхнули щеки. Какая там святость! Но вместе с тем так и есть. Мэй — это идеал, это настоящее.

Порой Нелл казалось, что Мэй — то единственное настоящее, что только есть в ее жизни.

Несмотря на все сомнения, она снова приняла приглашение Мэй поужинать у нее дома: желание побыть наедине с Мэй пересилило неловкость, которую она испытывала в этом нарядном доме с пианино, гостиной и прислугой. Чинно восседая за столом и угощаясь вегетарианским карри и рулетом с джемом, она вежливо отвечала на вопросы такой милой матери Мэй: «Да, миссис Торнтон». И каждый раз, стоило ей взглянуть на Мэй, думала: поскорее бы остаться с ней наедине! Закрыть дверь и отгородиться от всего мира!

После ужина миссис Барбер ушла на кухню мыть посуду, а миссис Торнтон — в гостиную, давать урок музыки краснощекому мальчугану в матросском костюмчике. А Мэй улыбнулась Нелл и предложила:

— Сходим наверх? Посмотришь новую книжку, которую мне мама подарила.

Но, едва они очутились наверху и дверь закрылась, Мэй взяла Нелл за руку и спросила:

— В чем дело? Нет, не объясняй словами — лучше поцелуями. Иди сюда.

Губы Мэй имели вкус рулета миссис Барбер. Она поцеловала Нелл, и та ответила с неожиданной пылкостью. В этом поцелуе были долгие недели, а то и годы томления и недовольства, вызванного необходимостью скрывать от всего мира такую значительную часть самой себя. Месяцы клаустрофобии и тревожности внезапно выплеснулись там, где встретились их губы, и, как только Мэй оправилась от первого потрясения, у нее закружилась голова. Она ответила на поцелуй Нелл, прильнула к ней, касаясь языком языка и сердцем сердца. Кровь шумела у нее в жилах, сердце колотилось.

Нелл торопливо расстегивала пряжку пояса на школьном сарафане Мэй, в спешке ее не слушались руки. Наконец она дернула пояс, и тот расстегнулся; Мэй со смехом стащила сарафан через голову, оставшись в блузке, нижней юбке, черных фильдекосовых чулках и поясе с подвязками, на котором они держались. Ахнув, Нелл помедлила немного и положила ладонь на грудь Мэй.

— Что? — спросила Мэй, но Нелл помотала головой и занялась пуговицами, одновременно прижимаясь губами к губам Мэй. Той стало трудно дышать. Значит, такой и должна быть любовь?

У Нелл горели щеки. Ее пальцы торопливо расстегивали пуговицы на блузке, губы продолжали целовать Мэй. С запозданием Мэй поняла, что надо бы последовать ее примеру, и принялась расстегивать сначала куртку Нелл, потом грубую рубашку под курткой. На ткани рубашки она увидела аккуратную штопку — стежки, сделанные матерью Нелл. Видимо, рубашка раньше принадлежала ее брату. От такой интимной подробности у Мэй снова закружилась голова. Костяные пуговицы, гладкие и округлые, были кремово-белыми. «Люблю тебя до каждой клеточки, люблю до глубины души».

Под блузкой Мэй носила длинную цельную комбинацию.

Нелл хмыкнула:

— А есть ли ты вообще под этими тряпками? — спросила она, и Мэй почувствовала, как в ней бурлит радостный смех.

— Хватит болтать, глупая, — велела она и закрыла ей рот поцелуем. Никто не предупреждал, что этот поступок наполнит ее такой чистой радостью. Ее познания о сексе, если не считать основных фактов, ограничивались Шекспиром и немногочисленными, довольно «взрослыми» романами, принадлежавшими ее матери: в них секс был неразрывно связан с тревогами и трудностями. Но никто не объяснил ей, что от него ей захочется залиться восторженным смехом.

— Ты чего смеешься? — спросила Нелл.

— Не знаю, — ответила Мэй. — Может, просто счастлива?

Нелл коснулась ее груди одной рукой, другую неловко просунула под нижнюю юбку. И замерла, взглянув на Мэй.

— Ты не против? — спросила она. — Уверена? Потому что, если против, я могу остановиться.

Мэй протянула руку и погладила Нелл по щеке. И заметила на ее лице замешательство и удовольствие. «Как я счастлива, — думала она. — Как нам повезло найти друг друга».

— Да, — сказала она, — я уверена.

Потом они лежали в постели Мэй, обнявшись и с трудом переводя дыхание. Мэй свернулась клубочком в кольце рук Нелл, и ее окутывал грубоватый и пьянящий запах пота. Она положила голову на плечо Нелл и, подобно многим любовникам, обнаружила, что это плечо и ее голова как будто созданы друг для друга.

Эта поза изумляла и будоражила. Особенно ее интимность. Мэй ощущала биение сердца Нелл под рубашкой. Улавливала запах карболового масла, исходящий от ее волос. Могла протянуть руку и коснуться руки Нелл или ее лица. Ее шероховатые, мозолистые пальцы были прекрасны. Каким волнующим казался отдых в такой позе, в объятиях Нелл, будто они имели полное право быть вместе и ничто не могло разлучить их. Я люблю тебя, мысленно шептала Мэй, приберегая эти слова, пока не желая произносить их вслух, чтобы наслаждаться их обладанием втайне, словно именем Румпельштильцхена из сказки братьев Гримм, — именем, силой которого дочь мельника вернула себе дитя. «Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя».

Этот арест, решила Ивлин, самое омерзительное, что случалось с ней когда-либо в жизни.

Вместе с другими суфражистками ее привезли в ближайший полицейский участок, где обыскали и забрали деньги и школьный шарф — чтобы она не повесилась, как ей объяснили. Ивлин с трудом удержалась, чтобы не захихикать: находиться в полиции, будучи одетой в школьную форму, было так забавно и странно, и еще более странно выглядело то, что такой безобидный предмет, как школьный шарф, сочли возможным орудием самоубийства. Когда полицейские составляли протокол, она сказала, что ей восемнадцать, что, строго говоря, не соответствовало действительности, но именно этот возраст она назвала миссис Лейтон и не хотела, чтобы на суде ее уличили во лжи.

Камера, в которую ее привели, была тесной и пустой. И ужасающе, омерзительно грязной — настолько грязной, что от отвращения по рукам Ивлин побежали мурашки. В камере несильно, но отчетливо пахло мочой, рвотой. По углам шныряли черные тараканы, один пробежал по руке Ивлин, и она взвизгнула.

Стены камеры были выложены белым кафелем, в камере помещались жесткие нары с двумя одеялами и подушкой, набитой конским волосом, унитаз и кран. Над унитазом с жужжанием вились мухи. Газовый рожок под толстым стеклянным колпаком горел всю ночь, крошечное окно находилось под самым потолком, поэтому выглянуть в него было невозможно. Ивлин с удовлетворением отметила, что на этом окне и вправду установлена решетка. В двери имелся глазок и что-то вроде щели почтового ящика, через которую подавали еду. И на обед, и на ужин давали одно и то же: хлеб с мерзким и склизким маргарином и еще более мерзкий чай. Ивлин все равно выпивала его и съедала бутерброд, рассудив, что наголодаться еще успеет.

Поначалу суфражистки перестукивались друг с другом и кричали что-нибудь ободряющее, вроде «bon courage![13]».

И «не сдавайтесь».

И чтобы тебя услышали через тюремные стены, напрягать голос приходилось изо всех сил, и вскоре какой-то пьянчуга из камеры по соседству с Ивлин прикрикнул: «А ну заткнитесь, тупые коровы!»

Они пошумели еще немного, просто чтобы дать ему понять, что не испугались, но присутствие этого человека почему-то угнетало их дух, особенно когда он принялся поносить их на чем свет стоит. А потом его громко и бурно вырвало прямо за стеной камеры Ивлин, и она сама с трудом удержалась от рвоты, настолько это было гадко. Пленным мятежникам в приключенческих романах никогда не приходилось делить свое узилище с подобными людьми.

Но сидеть взаперти было по большей части нудно. Ивлин от скуки снизошла до чтения своих школьных учебников: Евклида, Вергилия, «Бури» в обработке для женских школ. Обычно Ивлин нравился Вергилий, однако он оказался неподходящей компанией для камеры с белым кафелем на стенах и стойкой вонью рвоты и мочи. Окажись Эней в подобных ужасающих условиях, какая-нибудь богиня непременно сжалилась бы и спасла его. А «Буря» — просто идиотизм. Всего одна женщина на всю пьесу, и та противная мямля. Как можно воспринимать Шекспира всерьез, если он писал такую чушь? Евклид вообще невыносим. Как будто девушке в тюремной камере есть дело до углов и отрезков! Она пыталась представить, что думают сейчас ее родители. Придут ли они на суд? Скажут ли ей еще когда-нибудь хоть слово? Ее наверняка накажут, как только все откроется. Может, даже навсегда запрут в ее комнате. Или отправят за город, к бабушке и дедушке. Глупая вышла затея. Был бы здесь Тедди… Он наверняка сказал бы «я же говорил!». Ну и пусть.

Ради того чтобы еще раз увидеться с ним, можно и потерпеть.

На следующий день ее разбудили спозаранку, снова снабдили хлебом с сероватым маргарином, съесть который ей помешала нервозность, и принесли таз с холодной водой. Затем ее, пьянчугу (который уже протрезвел и имел весьма жалкий вид) и остальных суфражисток выпроводили во двор. Ивлин подумалось, что еще никогда в жизни она так не радовалась при виде других человеческих существ. Раньше она и не подозревала, как это ужасно — быть целиком и полностью предоставленной самой себе. Как будто ты не совсем человек. Она никогда бы не подумала, что ей нравится быть среди людей. А теперь была готова расцеловать суфражисток.

— Все хорошо? — спросила миссис Лейтон, взглянув на нее, и она благодарно кивнула. Все хорошо. Пока что.

Ее, пьянчугу и суфражисток погрузили в две «черных Марии». Внутри фургоны делились на тесные загородки, в которых едва хватало места, чтобы сесть. Прежние пассажиры фургонов выцарапали на стенках надписи: «Боб Эллиот, попрошайничество, одна неделя», «Джимми Барнетт, пьян и недееспособен, три шиллинга»… Ивлин поискала фамилии суфражисток, но не нашла ни одной. Ее сердце билось все сильнее, от нервозности покалывало руки. Тихий голосок в голове без умолку напевал: «Суд, тюрьма и голодовка. Суд, тюрьма и голодовка».

Ее подташнивало.

В магистратском суде их выпустили из фургонов во двор и как будто забыли о них. В этом дворе было и без того уже многолюдно, и он постепенно заполнялся полицейскими, людьми, обвиняемыми в мелких преступлениях, и юристами. Этот список пополнили и двенадцать суфражисток.

Там они и ждали. Ждали долго.

Этот июльский день выдался теплым, поэтому Ивлин не зябла. Взявшись за руки, суфражистки пели песни. Ивлин поначалу пела вместе со всеми, но вскоре перестала. Ей было не до пения. Мешало ощущение грязи, было некомфортно, кожа под платьем зудела, голове стало жарко под засалившимися волосами, и победительницей она себя совсем не чувствовала, просто хотела, чтобы все поскорее кончилось. В очередной раз она поймала себя на сомнениях: причастность к суфражисткам смущала ее. Чувство принадлежности и нравилось ей, и вызывало беспокойство. И пробуждало желание как спорить, так и спасаться бегством.

Заключенных вызывали по одному, их дела рассматривали по очереди. Слушания вроде бы не затягивались. Ко двору был обращен балкон, на который после слушания выводили подсудимых. Они показывали друзьям на пальцах, какой срок им дали. Одна неделя. Две недели. Три. Четыре. Ивлин полагалось бы изводиться от ожидания, но оно почти не тревожило ее. Время нервозности прошло. Остались лишь нетерпение и скука.

Мисс Уилкинсон беседовала с худой беспокойной женщиной, которую арестовали за попрошайничество.

— Но я ничего такого не делала, — уверяла она мисс Уилкинсон. — Просто какая-то дама попросила донести ее пакеты от такси, понимаете? И дала мне трехпенсовик. А когда она ушла, вдруг какой-то полицейский явился и сказал, что я попрошайничала. А я и не думала. Говорила ему, чтобы нашел ту даму — пусть она скажет, но ее к тому времени и след простыл, да они даже искать бы не стали.

— Но вас же не посадят в тюрьму, правда? — спросила Ивлин. — Всего за три пенса от неизвестной дамы?

— Думаете, мисс? — мрачно отозвалась незнакомка. — Моей сестре дали месяц за попрошайничество, а она ни у кого ничего не просила, торговала себе лавандой, ее парень работы лишился, дети голодные сидели. А уж если твои дети плачут от голода, тогда, мисс, и попрошайничать пойдешь, а как же иначе. В тюрьму мне никак нельзя, мисс, у меня пятеро остались дома. Куда они без меня?

Суфражистки сочувственно кивали и соглашались, что это стыд и срам.

— Когда женщины получат право голоса, мы примем закон, по которому о ваших детях непременно позаботятся, — заверила ее мисс Мирас.

Ивлин задумалась, правда ли это. Суфражистки так и сыпали обещаниями. Сбудутся ли хоть какие-нибудь из них?

Наконец в суд вызвали двенадцать женщин и опять велели ждать. Зал был полон народу. От шума голова шла кругом, как в школьном зале в дни постановок. Ивлин разглядывала толпу, искала в ней знакомые лица. Суфражистки ведь должны быть здесь, верно? Пришел ли кто-нибудь из хампстедского общества? Или, боже упаси, вдруг пришли ее родители? Нет, вряд ли, откуда им знать, куда идти?

Миссис Лейтон толкнула ее в бок и указала подбородком вперед. Там половину скамьи занимали женщины, одетые в цвета суфражисток, — все они махали руками. А в конце ряда — сердце Ивлин стукнуло особенно гулко — сидел Тедди. Он подался вперед, положил ладони на спинку передней скамьи и смотрел, смотрел, смотрел на Ивлин во все глаза. Его лицо было каменным и очень бледным, глаза горели.

Но самым странным для Ивлин стало то, что у нее внутри будто что-то лопнуло. Увидеть Тедди было все равно что вернуться домой. И она почувствовала себя в безопасности.

Ивлин не могла отвести от него взгляд. И зал суда, и остальные женщины вдруг стали немыслимо далекими. В ее груди бешено колотилось сердце. «Конечно, — думала она, — конечно же, вот чего мне хотелось — тебя». Впервые она поняла это с такой отчетливостью. И испытала острое желание крикнуть это ему, отделиться от остальных суфражисток, пробежать по проходу между скамьями и сказать ему немедленно: «Ну конечно же, это тебя мне так хотелось».

— Ивлин, — шепнула ей миссис Лейтон, привлекая ее внимание к судье.

Слушание получилось на удивление кратким. Один из полицейских дал показания, что суфражистки напали на него и ему пришлось в целях самозащиты взять их под арест.

— Лжец! — шепотом возмутилась мисс Мирас. — Как он мог? Неужели мы его не остановим? Разве нам нельзя призывать собственных свидетелей? — Она вгляделась в толпу. — Вот, к примеру, мисс Грегори — уверена, она с готовностью заявит, что ничего подобного не было.

— Ни в коем случае! — миссис Лейтон возразила. — Разве что вы хотите, чтобы и ее задержали за неуважение к суду. Просто сидите тихо — нас все равно никогда не слушают.

— Но это же возмутительно! — вспылила мисс Мирас. У нее раскраснелось лицо.

После того как полицейский дал показания, судья осведомился, хотят ли что-нибудь сказать суфражистки. Миссис Лейтон и остальные покачали головами — все, кроме мисс Мирас, которая поднялась.

— Прошу прощения, ваша честь, — сказала она, — но этот полицейский говорит неправду. Мы не нападали на него и не причиняли ему вреда, мы просто хотели пройти мимо него к залу. А если вы нам не верите, попросите его показать повреждения, которые мы ему якобы нанесли. Ну и ну! Ручаюсь, на нем нет ни царапины!

Полицейский ощетинился:

— По-вашему, я вру, что ли? Так вот что я вам скажу…

— Так-так, — перебил судья, — довольно. Две недели, правонарушение второй степени — всем вам. И еще неделю вам, мисс Мирас, за неуважение суду.

— Я… что?! — изумилась мисс Мирас. — Но это же…

— А если не побережетесь, получите еще неделю, — прервал судья. — Следующее дело!

Женщин увели. И вот тогда-то Ивлин испугалась не на шутку. Тюрьма. Настоящая тюрьма. И не вместе с другими женщинами, разлука с которыми внезапно приобрела для нее огромную важность, а в одиночной камере. И голодовка. Паника разрасталась у нее внутри. Она взглянула на Тедди. Мертвенно-бледный, он поднялся, по-прежнему хватаясь обеими руками за спинку скамьи. Немыслимо важным ей сейчас казалось обменяться с ним хотя бы словом, объясниться, но ладонь полицейского тяжело легла ей на плечо, подталкивая вперед.

Ивлин обернулась, чтобы взглянуть на Тедди, пока их выводили из зала, вытянула шею, чтобы как можно дольше видеть его лицо. И постаралась сохранить в памяти все подробности до единой: линию его подбородка, легкую дрожь губ, светлые волнистые волосы, слегка прикрывающие уши, полные тревоги голубые глаза. «Может, я вижу тебя в последний раз, — думала она, но тут же твердо велела себе не глупить. — Две недели, мысленно рассуждала она. — Ерунда. Вон той, другой женщине дали месяц — только за то, что она помогла кому-то донести покупки». Но на самом деле ее беспокоили совсем не две недели.

А голодовка. Сухая голодовка.

Которая начиналась прямо сейчас.

Впервые в жизни Нелл влюбилась в девчонку, когда ей было одиннадцать лет.

Ее избранницей стала Мейбл Тонг, в школе она сидела через две парты от Нелл. В свои одиннадцать лет Нелл уже была достаточно взрослой, чтобы понимать: девочки не влюбляются в других девочек. Долго-долго она пыталась убедить себя в том, что ее чувства к Мейбл Тонг — вовсе не любовь. Мейбл нравится ей, только и всего. А Нелл нечасто нравились другие девчонки, поэтому, само собой, присутствие Мейбл рядом вызывало у нее смешное и трепетное беспокойство. Большинство других девчонок недолюбливали Нелл: ни то ни се, не совсем девочка и не вполне мальчишка, она вызывала у них чуть презрительную настороженность. Нелл видела это, но ей было все равно. Но, когда речь шла о Мейбл, от ее невозмутимости не оставалось и следа.

Мейбл Тонг помогала следить за состоянием классной доски, писала грамотнее всех и легко переходила из класса в класс. Нелл она казалась совершенством. Она наблюдала, как Мейбл шушукается со своей соседкой по парте Мэри Хенсон, и умирала от зависти. Чего бы только она не отдала, чтобы эта темная головка склонилась к ней, нашептывая секреты!

Но даже в свои одиннадцать лет Нелл знала, что хочет не просто дружить с Мейбл. А чего хочет, в точности не знала. Это должно быть нечто более величественное и благородное — как жест сэра Уолтера Рэли, расстелившего свой плащ для королевы Елизаветы в «топком месте». Или как блеск сэра Ланселота на боевом коне со сверкающими копытами, ослепивший волшебницу Шалот. Нелл хотелось защитить Мейбл и от грязных луж, и от черной магии. Ей хотелось… она сама не знала чего. Она не смела признаться в этом откровенно.

Но все равно стыдилась. Это ненормально. Не так, как у других девчонок. Те хихикали, обсуждая мальчишек, но Нелл казалось, что, даже доживи она до ста лет, она не поняла бы их. Все мальчишки, которых знала Нелл, были шумными, безалаберными, драчливыми и жестокими, с вечно содранными коленками и костяшками. Да, им жилось гораздо интереснее, чем девчонкам, но Нелл представить себе не могла, что выйдет замуж за кого-нибудь из них.

А вот девочки… они были прекрасны. С этим соглашались все. И она не понимала, кому может прийти в голову вступить в брак с мальчишкой вместо девочки.

С недавних пор Нелл редко вспоминала о Мейбл Тонг, которая устроилась на работу в паровую прачечную в Попларе и встречалась с ирландцем из доков. Но чем старше становилась Нелл, тем труднее ей было пренебрегать тем фактом, что в ее натуре есть нечто неправильное, перевернутое с ног на голову. Что существуют правила поведения для девчонок, а она словно создана, чтобы нарушать их все разом.

В доме на Кони-лейн для самокопаний было слишком мало места. Здесь и дышать-то тесно, порой думала Нелл. Но она привыкла, что все они живут друг у друга на головах, как привыкли они все. Младшие дети целыми днями пропадали на улице или в школе. Сама Нелл и Билл тоже уходили из дома, когда не работали. Иначе там было просто негде повернуться.

Они сбивались в стайки, как делают подростки повсюду: девчонки поглядывали на мальчишек, а мальчишки смотрели, как девчонки поглядывают на них. Порой играли в крикет, мальчишки рисовались, а девчонки, собираясь кучками, постреливали в мальчишек восхищенными взглядами. Нелл терпеть этого не могла.

«Брачные игры!» — презрительно цедил Берни. Он был умником, их Берни. Правильно он говорил. И впрямь брачные игры, вот только у Нелл с ними не ладилось, как у мартышки Альберта Кумара: воспитанная фокстерьершей отца Альберта, эта мартышка гонялась за палками и по команде перекатывалась с одного бока на другой по-собачьи. Отец Альберта Кумара был ласкаром — матросом-индийцем, приплывшим в Поплар на каком-то судне. Мартышку в подарок Альберту он купил у другого ласкара, а фокстерьерша удочерила ее.

Нелл часто вспоминалось, как эта собачка лаяла в панике, когда ее странный детеныш скакал по комнате со стола на каминную полку, а оттуда — на шкаф и обратно. Когда мальчишки заигрывали с девчонками в Виктория-парке, Нелл чувствовала себя такой же мартышкой — существом из далекой страны, очутившимся среди копоти и дыма доков Ист-Энда и рвущимся в родные джунгли.

Но можно ли тосковать по месту, про которое даже не знаешь, есть оно на свете или нет?

Порой, моясь в общественных купальнях, она украдкой, искоса поглядывала на других девчонок, пока те раздевались, а потом на собственное тело — приземистое, коренастое и неуклюжее. Нелл казалось, что остальные принадлежат к другой породе. Еще в детстве она догадалась, что сама она не из их числа, а когда повзрослела, эти ощущения лишь усилились. «Кто ты?» — спрашивали Нелл незнакомые люди на улицах, а иногда еще хуже: «Что ты такое?» Нелл так и не поняла, что им отвечать.

А что тут странного, если даже она сама не знала ответа на их вопрос?

Знала только, что, кем бы она ни была, ей жилось отчаянно одиноко.

Пока не появилась Мэй.

Камера была тесной и пустой. От Ивлин, арестованной вместе с суфражистками, ждали голодовки, потому и поместили ее в больничную камеру. Основным отличием между этой камерой и той, где она провела предыдущую ночь, было, насколько она могла судить, лишь наличие железной кровати вместо дощатых нар. Где-то за стеной плакал младенец.

День тянулся бесконечно. После суда суфражистки несколько часов просидели в маленькой комнате, ожидая, когда оформят бумаги. Если бы их арестовали несколько лет назад, то дали бы тюремную одежду, а теперь, к облегчению Ивлин, им разрешили остаться в своей. Однако вымыться им все же велели. Ивлин весь день мечтала о купании, но, когда ее мечты сбылись, оказалось, что в тюремной ванной комнате холодно, а вода грязноватая. При виде этой воды Ивлин захотелось плакать.

— Нельзя ли хотя бы поменять воду? — спросила она у надзирательницы, в отчаянии забыв о недавней решимости молчать, чтобы не навлечь на себя неприятности.

— Всем заключенным полагается предварительно вымыться, — скучающим тоном отозвалась надзирательница, словно и не слышала вопроса.

Ивлин, смирившись с поражением, начала раздеваться.

Мыться самостоятельно ей не позволили, пришлось терпеть грубую помощь надзирательницы.

Стены новой камеры были не кафельными, а белыми, оштукатуренными, с многочисленными надписями. «Я решилась на это ради моих детей», — трогательно гласила одна из них. «Господи, помилуй наши души», — молила другая. «Не сдавайся!» — требовала третья. Остальные оказались или грубыми, или непристойными.

«Детектив Смит — мужелюб».

«Передай ему от меня, что он п…».

Ивлин не первая заметила сообщение об отличительной особенности детектива Смита. Такое бранное слово она видела впервые, но догадалась, что оно значит. Слишком грязный и гадкий секрет, чтобы делиться им со стеной камеры. Она надеялась, что в Холлоуэе условия будут пристойнее, чем в полицейском участке, но эта камера была загажена так же, как и предыдущая. В ней повсюду Ивлин окружала только низменная, серая, склизкая мерзость. Самой себе она казалась чужой в этом нездоровом, пагубном месте. «Не следовало мне попадать сюда, — возникла у нее отчетливая мысль. — Ни в коем случае не следовало».

Она постучала кулаком в стену камеры.

— Эй! — крикнула она. — Эй! Есть здесь суфражистки?

Никто не ответил. Она постучала в противоположную стену.

— Э-э-эй!

Тишина.

Она здесь одна.

Одиночество почему-то внушало отчаяние. Их хампстедский дом всегда был полон народу: мама, папа, Кристофер на каникулах, Кезия, Хетти, мисс Перринг, а до мисс Перринг — няня Энн. Еще кухарка и Айрис, поденщица для черной работы. Приходили с визитами мамины знакомые, являлись к чаю школьные подруги самой Ивлин и ее сестер. В переднюю или заднюю дверь то и дело кто-нибудь да стучался: цыгане, продающие пучки вереска, викарий, собирающий по подписке деньги на новую крышу для церкви, часовщик — завести часы во всем доме, угольщик, посыльный мясника, посыльный булочника, мальчишка-газетчик. И Тедди. В школе тоже было многолюдно. Как и на улицах Хампстеда. Впервые за свои семнадцать лет Ивлин осталась совсем одна и страшно перепугалась.

— Не сдавайся! — произнесла она вслух. — Не сдавайся, не сдавайся, не сдавайся. Вот гадство. Ах, Тедди, если бы ты был здесь!

Немного погодя двое тюремщиков явились в камеру и внесли стул и стол, накрытый скатертью. Они вышли и вскоре вернулись с едой, заметно отличающейся качеством от хлеба с маргарином, которыми Ивлин кормили в полицейском участке. Чай. Бифштекс. Фрукты. Желе. Куриный бульон. Большой керамический кувшин с водой. Ивлин вскоре поняла, что эту еду оставят в камере как источник постоянного искушения. И обнаружила, что сопротивляться ему довольно легко: она слишком устала и перенервничала, чтобы есть. Вдобавок ее мучила жажда. С самого утра ей не давали пить. Вода и вправду выглядела очень соблазнительно, и она принялась поочередно брать со стола кувшин, чайник и еще один кувшин, с молоком, и швырять их об пол. После этого ей полегчало.

Наверное, завтра, подумала она, когда она сильнее проголодается, смотреть на еду станет труднее. И впервые за все время в тюрьме эта мысль оставила ее равнодушной.

Во время сухой голодовки человеку не до еды. Чуть ли не с первой минуты ему нестерпимо хочется только пить.

К следующему утру у Ивлин пересохло во рту, голова налилась пульсирующей болью. Поначалу она воспринималась как досадная неприятность, но вскоре усилилась и заняла собой все мысли. Даже отвлечься было нечем, хотя есть ли что-нибудь, способное отвлечь от мучительной жажды? Ее лишили и прогулки (а значит, и общения), и книг из библиотеки в наказание за голодовку. Ивлин приноровилась ходить от одной стены камеры до другой, туда-сюда, и разговаривать со стенами, как с друзьями, — может, с Тедди, или с кем-нибудь из школьных подруг, или с миссис Лейтон.

— Итак, — рассуждала она, — крепко же я влипла, верно? Выгляжу, наверное, как пугало. Интересно, что мама объясняет подругам. Попала ли я в газеты? Как думаете?

Ни Тедди, ни ее школьные подруги не впечатлились. День продолжался, принесли новый кувшин с водой, и никто не понимал, почему бы ей не сдаться и не сделать глоток, всего один глоток, крошечный глоточек, никто об этом даже не узнает!

— Миссис Панкхёрст не сделала бы ни единого глотка, — строго сказала Ивлин собеседникам.

— К чертям миссис Панкхёрст! — выпалил воображаемый Тедди. — Если и дальше так пойдет, ты подорвешь здоровье!

— На то и расчет, — объяснила ему Ивлин. Ей нравилось растолковывать ему что-нибудь, при этом она чувствовала себя очень важной и великодушной. Жаль только, ее воображаемые друзья мало чем могли ей помочь. И она вылила воду из кувшина сразу же, как только его принесли, чтобы не соблазниться. Но сделать это было непросто.

Из воображаемой миссис Лейтон получилась собеседница получше остальных.

— Только представьте, ради чего вы стараетесь, — советовала она. — Подумайте о других женщинах, которые поступают так же, как вы, сидя в других камерах. Вы ведь не хотите оказаться единственной, кто сдался, верно?

— Не хочу, — согласилась Ивлин, скрипнула зубами и продолжала вышагивать.

Но очень скоро она начала задаваться вопросом, как долго еще продержится. Ее язык покрылся какой-то дрянью и казался огромным, горячим и распухшим. А слюна — вот гадость! — стала густой, тягучей и желтой. Горькая слизь то и дело подкатывала к горлу. Подступала тошнота, но, несмотря на все старания, рвота не начиналась. Те капли мочи, которые ей удалось с болью выдавить из себя, были темными. А с наступлением ночи выяснилось, что даже уснуть не удается. Жажда и головная боль затмили все остальное. Она сидела на кровати, сгорбившись и закутавшись в одеяло, и тряслась. В полицейском участке камера была теплой, а здесь она постоянно мерзла. Надзирательница принесла ей грелку — бутылку с горячей водой, но она обжигала кожу ног, а в остальном тело осталось таким же холодным, как прежде.

Вскоре даже ходить стало слишком больно. К острой мигрени добавилась постоянная боль в пояснице и внезапные резкие уколы в желудке и животе в целом.

— Господи… — выговорила Ивлин, продолжая из последних сил притворяться жизнерадостной. Скорчившись, она прислушивалась к сбивчивому стуку сердца. Как будто другая Ивлин, отстраненная и наблюдательная, следила за этой пыткой, не погружаясь в нее. Она согнулась, схватившись за живот. Некоторым суфражисткам удавалось продержаться целых шесть или семь дней сухой голодовки, прежде чем их отпускали. Ивлин понятия не имела, как это у них получалось. Слушая плач младенца где-то неподалеку в тюремной больнице, она гадала, сколько еще сможет вытерпеть.

Мэй понадобилось гораздо больше времени, чтобы осознать, что она не такая, как все.

У подруг Мэй почти не было знакомых мальчишек. И у Мэй, разумеется, тоже. Если не считать чьих-нибудь братьев, но учились девочки все равно отдельно. На собрания квакеров приходило несколько мальчишек, но Мэй с ними почти не общалась: они были старше ее и держались отчужденно. Познакомиться с мальчишками можно было на детских рождественских вечерах и в танцевальном классе, который Мэй посещала в течение семестра, но общением это можно было назвать лишь с натяжкой. Оставалось упомянуть еще трех кузенов, живущих в Шотландии, — вот, пожалуй, и все.

Несмотря на это, все девочки в школе Мэй были влюблены. Барбара — в молодого адмирала Нельсона и рыжего мальчугана, который работал в канцелярском магазине на углу. Уинифред — в Эдмунда (в тот год они проходили по английскому «Короля Лира») и в учительницу физкультуры мисс Кейдж. Влюбленность в учителей считалась обычным делом. Просто потому, что выбор в целом был небогат.

Сами учителя относились к влюбленности неодобрительно. Тем, кто засматривался в окно на мальчиков или «разоделся в пух и прах», чтобы привлечь их внимание, приходилось выслушивать строгие внушения о том, как опасна «развязность». Не особо задумываясь почему, Мэй знала, что таких девочек милыми и приятными не назовешь, по крайней мере в четвертом классе. Но о влюбленности в девочку никто и словом не упоминал. Влюбленность в девочку была совершенно иным делом, меняла порядок вещей, казалась чистой и прекрасной, почти священной.

Лишь в четырнадцать лет Мэй осознала, что она никогда не сможет полюбить никого, кроме женщины или девушки. Кульминацией в прошлом году стали страстные, продолжавшиеся неделю отношения с Маргарет Говард — с тайными поцелуями и азартными спорами о сущности любви. А потом так же внезапно, как все и началось, Маргарет Говард решила, что Мэй слишком «неразвитая» и «чудна́я», этим все и кончилось.

Внезапная перемена в отношении Маргарет ошеломила Мэй и поставила ее перед тем фактом, что любовь она воспринимает совсем не так, как другие девочки. С этим вопросом, как и с большинством других, она обратилась к маме, которая выслушала ее с неожиданной серьезностью и сказала:

— Знаешь, сейчас такое наблюдается гораздо чаще, чем когда-либо, — полагаю, это одна из тех самых угроз современности, о которых мы так наслышаны. Где-то у меня была весьма любопытная книга по этому вопросу…

И она отыскала для Мэй «Средний пол» Эдварда Карпентера.

— Но будь осторожна, детка, — добавила она. — Ты же знаешь, у меня нет возражений. Но я всерьез подозреваю, что мисс Купер может счесть твои взгляды настораживающе фрейдистскими, или безнравственными, или превратными, или еще какими-нибудь ужасными.

Мэй пообещала помнить об осторожности. И хотя в чтении Карпентера она продвинулась недалеко, прочитанное очаровало ее. Целый особый вид людей — не совсем мужчин и не вполне женщин! Это было все равно что обнаружить, что тебя подменили при рождении или что ты принцесса, выросшая среди свинопасов. А потом мать как бы невзначай указала ей на женщин из числа суфражисток, входивших в это тайное племя, и жизнь заиграла новыми красками.

Нелл всегда была ненавистна собственная непохожесть на остальных.

А Мэй упивалась ею.

Ивлин лежала на боку. Она сжалась в комок на узкой койке, укрылась одеялом по самую шею, но все равно мерзла. С какой стати в камере так холодно, да еще в июле? Она никак не могла унять дрожь. Ее трясло, как в панике. Она сжалась еще сильнее, просунула ладони в подмышки. Стоило ей попытаться сесть, голова заныла и закружилась, и с тех пор она прекратила всякие попытки приподняться. Жажда изводила ее. Через какое время наступает смерть от жажды? Сколько она уже сидит в тюрьме? От стараний подсчитать голова заболела еще сильнее, но Ивлин удалось определить, что она здесь уже несколько дней. Три дня? Четыре, пять? Неужели уже почти неделю? Но ведь этого не может быть, правильно?

Боль в пояснице усиливалась. Особенно при попытке пошевелиться. Она чувствовала себя старухой. Может, от голодовок развивается ревматизм? Почему никто не предупредил ее, каково это?

Она приподнялась на руках. В ушах зазвенело, комната пьяно закачалась, завертелась вокруг нее. Она попыталась встать и вдруг обнаружила, что лежит на полу. Попробовала сесть, убедилась, что не сможет, поэтому осталась на месте. Все было ужасно. Все болело.

Сколько еще это будет продолжаться?

— Вы едете домой, — послышался голос надзирательницы. — Домой. Вы едете домой.

Ивлин медленно открыла глаза. Надзирательница склонилась над кроватью, вглядываясь ей в лицо с таким любопытством, словно желая определить, умерла она уже или опять провалилась в беспамятство. Ивлин страшно боялась, что ее начнут бить по щекам, чтобы привести в чувство. Надзирательница была рослой и широкоплечей, с большими белыми ладонями, и, когда она увидела, что Ивлин пришла в себя, отступила и беззлобно спросила:

— Может, выпьете чего-нибудь?

И подала Ивлин кружку воды. Ивлин приняла ее обеими руками. Они казались неуклюжими, гнулись с трудом и болью, будто забыли, что значит быть руками. В кружку она вцепилась так крепко, как могла. Ей казалось, что если она выронит кружку, то непременно расплачется. Слезы заранее подступили к глазам. Звон в ушах усилился настолько, что она чуть не падала в обморок. А падать в обморок нельзя — теперь, когда у нее в руках холодная вода.

На вкус вода ничем не напоминала обычную земную. Вкус у нее был особым, изысканным и прекрасным, а сама вода — прохладной, восхитительной и, как ни странно, пьянящей, словно вино. Ивлин пила медленно, смакуя каждый глоток. И понимала, что ей больше никогда не доведется пить напиток столь же великолепный, как этот.

Надзирательница дождалась, когда Ивлин напьется, потом протянула ей сложенный листок бумаги. Разум узницы был не в состоянии осмыслить, что это такое; слова расплывались и прыгали перед глазами. Понадобилось прочитать текст на бумаге несколько раз, чтобы уловить в нем смысл. Ее отпускали из тюрьмы по особому разрешению на семь дней. Она провела в Холлоуэе без еды и питья шесть ночей. Через семь дней ей придется вернуться сюда и отбыть оставшиеся восемь дней срока. Она чуть не залилась истерическим хохотом. Ей удалось убедить их отпустить ее — и ради чего? Через семь дней весь этот непотребный фарс повторится. Ей вспомнилась миссис Панкхёрст, периодами по шесть дней отбывшая трехлетний срок заключения, и Ивлин исполнилась новым уважением к ней. Хватит ли ей самой смелости проходить одно и то же испытание вновь и вновь?

Две надзирательницы посадили ее в такси и назвали водителю адрес. Ивлин откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. В машине было холодно, она задрожала. Почему надзирательницы не мерзнут? Может, все дело в голодовке? Или у нее начинается какая-нибудь болезнь? Наверное, так и есть. Еще никогда в жизни она не чувствовала себя настолько слабой и усталой.

Такси свернуло на их улицу и остановилось перед домом. Очень странно было видеть, что дом все еще стоит на прежнем месте и выглядит точно таким же, каким она оставила его. Неужели в прошлый раз она видела его всего семь дней назад?

Одна из надзирательниц осталась в такси вместе с Ивлин, другая подошла к двери и позвонила. После ожидания, которое показалось бесконечным, дверь открыла служанка Айрис, о чем-то поговорила с надзирательницей, заглянула в машину, где Ивлин в своем легком пальто ежилась, как от зимнего мороза, и наконец скрылась в доме. Что это с ней? Потом в дверях появилась миссис Торнтон, пробежала по садовой дорожке к такси и открыла дверцу.

— Ах, Ивлин! — воскликнула она, и Ивлин с изумлением увидела на ее лице слезы. Ее энергичная и благоразумная мама плакала на улице!

Они вошли в прихожую, Хетти глазела на них с лестницы, мать закричала, призывая кого-нибудь на помощь. Ступеньки оказались ужасно крутыми; поднимаясь по ним, Ивлин всхлипывала от боли на каждом шагу, и матери с мисс Перринг пришлось почти на руках нести ее наверх. А там уже ждали и постель в теплой комнате, и огонь в камине, и свет вливался в окна — такой яркий, что резал глаза. Камины в спальнях детей Коллис летом топили только в случае болезни. «Значит, я и вправду больна», — думала Ивлин.

Врач со старомодным черным викторианским саквояжем о чем-то беседовал с мамой, стоя поодаль. «О чем вы там говорите?» — Ивлин казалось, что она кричит, но на самом деле она не издала ни звука. «Со мной все хорошо, — хотелось объяснить ей. — И вовсе я не больна. Просто устала». Но никто ее не слушал.

Мама уговаривала ее выпить чашку молока — до нелепости густого, жирного, как сливки. Ивлин одолела лишь полчашки, а потом закашлялась и заплакала от тошноты и усталости. На ее руки было страшно смотреть, они казались старушечьими или руками трупа — в тюрьме болезненно-бледные, страшно исхудавшие, теперь, когда она снова начала пить, они побагровели. И так болели, что она расплакалась, не смогла сама взять молоко, и маме пришлось подносить чашку к ее губам. Нестерпимо болело все тело.

Врач поставил ей градусник. «Нет у меня жара, — хотела возразить Ивлин. — Я просто обессилела из-за сухой голодовки». Но он продолжал измерять ей температуру. Из-за головной боли Ивлин была не в состоянии спорить. И вдруг вспомнила: «Мне же предстоит вернуться туда!»

— Не увозите меня обратно! — закричала она. — Не увозите! — Она попыталась сесть, комната перед глазами расплылась, чьи-то руки уложили ее в постель, а она все плакала и твердила: — Я не смогу вернуться туда! Не смогу!

Было поздно, стало темно, в животе болело так, как никогда прежде, ее била сильная дрожь — значит, у нее все-таки жар. А при попытке поднять голову комната завертелась, и все было не так и не то.

«Тедди, — подумала она, а потом снова: — Господи, а ведь Тедди был прав. Я сделала с собой что-то ужасное и теперь умираю». В ней взметнулась паника. Ей нельзя умирать! Пока еще нет. Она вовсе не собиралась доводить себя до такого состояния. Наверняка есть какой-то способ сделать все так, как было.

— Прости! — выкрикнула она, но так и не поняла, вслух кричит или про себя. — Тедди, прости меня! Тедди, ты нужен мне! Тедди!

Но она вновь куда-то проваливалась. Мир тускнел перед глазами. Она силилась остаться в сознании, объяснить тем, кто рядом, прекратить происходящее, чем бы оно ни было, не дать ему ошеломить ее, но никак не могла собраться с мыслями и все падала, падала, падала, пока ее не обступила темнота.

Собрание Женского движения за мир закончилось в десять часов вечера 3 августа. В Германии — одиннадцать часов. В полночь по германскому времени, если не произойдет чуда, Британия вступит в войну.

Долгие годы по принципу домино в Европе множились союзы, договоры, назревала затаенная враждебность. Убийство в Сараево стало первой упавшей костяшкой, и оно привело к тому, что остальные повалились во всех направлениях с неожиданной быстротой — с точки зрения Мэй, с ее ограниченными познаниями в международной политике.

Днем ранее Германия вторглась в Люксембург. И отправила ультиматум Бельгии, союзнице Великобритании, с требованием предоставить безопасный коридор для передвижения войск. Если Бельгия не согласится, будет захвачена и она.

Весь день газеты возмущались предположением, что Великобритания, возможно, пренебрежет своими «нравственно-этическими обязательствами» и не выступит в поддержку «маленькой отважной Бельгии». Миссис Торнтон, как правило, ратовала за верность слову и вступалась за слабого, а маленькая отважная Бельгия как нельзя лучше подходила под такое определение, но слишком уж зловещим было это массовое падение костяшек домино. Газеты разглагольствовали о войне так, будто она обязана быть маленькой и победоносной, но большинство знакомых матери Мэй не питали оптимизма. В лучшем случае погибнут люди. В худшем… об этом не хотелось даже думать.

Однако британское правительство не разделяло этой озабоченности и, в свою очередь, выдвинуло Германии ультиматум с требованием покинуть территорию Бельгии к полуночи, в противном случае грозилось объявить Германии войну.

Как и следовало ожидать, Женское движение за мир во всеуслышание осудило это решение. На собрании присутствовали представительницы всевозможных организаций — разумеется, в том числе и суфражистских, но вместе с ними и Национальной федерации работающих женщин, и Женской лиги труда, и Кооперативной гильдии женщин. Отсутствовал только Женский социально-политический союз Эммелин Панкхёрст. Собрание вынесло резолюцию, осуждающую конфликт и требующую от британского правительства попытки мирного урегулирования. Делегации женщин было поручено доставить этот документ на Даунинг-стрит. Мэй и ее мать остановились на улице, слыша, как мальчишки-газетчики выкрикивают заголовки вечерних газет — в них сегодня опубликовали тексты речей, произнесенных днем в парламенте. Вечер был душный и жаркий. Мимо с грохотом катились автомобили. Улицу заполонили суфражистки. Расходиться по домам им не хотелось, но чем еще заняться, никто не знал. В такой вечер мысль о душных комнатах казалась невыносимой.

Миссис Торнтон разговорилась со знакомыми, потом отошла к дочери.

— Дамы из Национального союза намерены идти к Уайтхоллу и там дождаться одиннадцати часов, — сказала она. — По-видимому, там уже собралась целая толпа. Хочешь, и мы с ними? По-моему, предстоит исторический момент. Как освобождение Мафекинга — помнишь его?

— Мама, ты же знаешь, что не помню, — отозвалась Мэй. — Я была еще совсем крошкой! Но давай пойдем с остальными. Сидеть дома сложа руки невыносимо.

— А я так надеялась, что ты запомнишь, — заметила мама. — Но уж это! Сегодняшний вечер ты вряд ли забудешь.

Мэй не сомневалась на этот счет, что бы сегодня ни случилось. Интересно, где сейчас Нелл — может, тоже где-нибудь ждет одиннадцати часов? Нелл за войну или против? Странно, что она вообще задалась таким вопросом! Мэй никогда не задумывалась о том, почему сама она против войн, — не больше, чем думала, почему она против эпидемий или голода. Все перечисленное — явное зло, ведь так? Но, кажется, мало кто был в этом согласен с ней. Все в школе надеялись, что будет война. Неужели и Нелл тоже? Ведь ее отец когда-то служил в армии. А суфражистки из Ист-Энда — из тех, кто бьет окна и дерется с полицейскими. Нет, не может быть, чтобы Нелл в самом деле хотела войны.

А вдруг?

Небольшая толпа на Парламент-сквер не сводила глаз с часов. Была уже половина одиннадцатого. Через полчаса в Германии наступит полночь.

Толпа стояла молча. Никто не кричал, не улюлюкал, не потрясал плакатами. Люди перешептывались, сбившись в кружки. Более странного сборища Мэй еще не видела. Неподалеку от нее трое молодых людей во фраках и цилиндрах выглядели так, будто явились прямиком со званого ужина или из театральной ложи. Покуривая, они изредка переговаривались, но то и дело поглядывали на часы. Рядом пристроилась компания железнодорожных служащих в форме, поодаль — стайка девчонок чуть постарше самой Мэй, все в ярких ситцевых платьицах.

— Все хорошо? — спросила мать у Мэй, и та кивнула.

Стрелки Биг-Бена подползали к одиннадцати. Напряжение стало почти осязаемым. Собравшиеся притихли. Что же будет? Смена планов в последнюю минуту, отправленная наконец телеграмма из Берлина? Что-то же должно случиться, как же иначе?

А потом минутная стрелка перепрыгнула на двенадцать. Биг-Бен принялся отбивать долгие удары. Напряжение вдруг рассеялось, все разразились криками:

— Войну объявили! Войну объявили!

Поднялся шум. Люди ликующе вопили и обнимались. Один из молодых джентльменов запустил в воздух свой цилиндр, крикнул «фью-у!» и рассмеялся.

— Мы будем воевать! Будем воевать! — вопили железнодорожники, хлопая друг друга по спинам и качая головами.

Еще один молодой джентльмен, в сером фланелевом костюме и шляпе-канотье, подбежал пожать руки суфражисткам.

— Прошу меня простить, — невпопад повторял он. — Ужасно волнительно, да? Война! Удивительное зрелище, ведь так?

Он пожал руку Мэй во второй раз, снял очки, протер их носовым платком и направился обмениваться рукопожатиями с железнодорожниками, повторяя: «Война! Настоящая война!»

Внезапно все заговорили разом. У каждого из людей, которые еще несколько минут назад казались такими молчаливыми и серьезными, вдруг нашлось что сказать, и чаще всего в толпе звучали слова: «Войну объявили!»

На улицах прибавлялось народу. Толкотня усиливалась. Миссис Торнтон, наверное вспомнив о беспорядках в Бау, схватила дочь за руку, крикнула: «Идем скорее из толпы!» — и начала пробиваться в сторону улицы. Но продвигались они медленно. Потрясение на лицах людей вокруг сменялось истерическим ликованием. Компания мужчин у паба оглушительно и не в лад распевала «Правь, Британия!». Молодой джентльмен в канотье и его приятели подхватили пение. Где-то неподалеку кто-то хлопнул пробкой, откупоривая шампанское, и с возгласом «ур-ра!» выпустил пенную струю поверх голов толпы. Девушка в белом платье схватила за кончик свой кушак и замахала им над головой с криком «смерть гансам!».

Автомобиль, набитый молодыми мужчинами и женщинами, пронесся по улице во весь опор. Женщина за рулем бешено сигналила. Ее пассажиры на заднем сиденье гикали и улюлюкали. Метнув в них нервный взгляд, миссис Торнтон рывком притянула дочь к себе.

Мэй озадачивало это воодушевление. Радовались мужчины, которых наверняка заберут в солдаты. Неужели они не понимают, что это значит? Странно было попасть с собрания, где с тревогой обсуждалось неприглядное нутро войны — потери гражданского населения, развал экономики, лишение суверенитета, — прямиком на шумное, чуть ли не ярмарочное празднование того, что война объявлена. Любой из этих молодых мужчин мог погибнуть. Неужели им все равно?

На противоположной стороне площади развернулась небольшая антивоенная демонстрация.

— Эта война нас не касается! — кричал какой-то мужчина, пока Мэй с матерью проходили мимо. Демонстранты выглядели совершенно неуместно в атмосфере общего праздника. Но все равно Мэй поглядывала на них немного виновато. Оставаться сторонним наблюдателем казалось так неправильно. Мэй хотелось делать хоть что-нибудь — по примеру женщины за рулем того автомобиля.

— Может, поддержим их? — спросила она у матери, но та покачала головой.

— Не сегодня, — ответила мать. — Идем домой. Завтра у нас полно работы.

Посыльный с телеграфа явился, когда Суонкотты завтракали. В семье из восьми человек завтраки были непростым делом. Отец Нелл, Билл и сама Нелл спешили на работу к восьми, значит, завтракать должны были не позже четверти восьмого. Хлеб с маргарином доставался Нелл и матери, хлеб с топленым жиром — мужчинам, которым предстоял тяжелый физический труд на протяжении целого дня. Джонни и младшенький тоже просыпались и требовали есть. Берни и Дот хоть и оставались в постелях, но уже не спали. Берни спал на диване в кухне, а Дот просыпалась, когда остальные покидали широкую кровать.

Мальчишку-посыльного с телеграфа звали Томми Паркин, в школе он сидел в другом ряду, наискосок от Нелл, и плевал ей в голову шариками из жеваной бумаги. В щегольской синей форме, начищенных до блеска форменных ботинках и синей фуражке он изменился до неузнаваемости. Резко постучав в дверь кухни, хоть она и была открыта, он объявил:

— Телеграмма для мистера Суонкотта!

Все домашние, даже Джонни, в изумлении уставились на отца Нелл. Но сам он, похоже, ничуть не удивился. Нелл показалось, что ничего другого он и не ожидал. На Томми Паркина он взглянул чуть ли не со страхом. Потом суетливо вскочил, взял у Томми коричневый конвертик и вскрыл его.

— Ответа не будет, — сказал он Томми, и тот ушел.

— Ну? — поторопила мать сразу после ухода посыльного. — Что там? Плохие вести?

Отец отдал ей телеграмму. Билл, Нелл и Берни сгрудились в кучу, чтобы тоже прочитать.

Телеграмма оказалась предельно краткой.

— «Мобилизация», — прочитала вслух мать. И в тревоге уставилась на мужа. — Эрик, что это значит? Эрик!

— Это значит, что мы теперь воюем.

Нелл и так знала: об этом все утро кричал мальчишка-газетчик, и миссис О’Фаррелл заходила спозаранку обсудить новость с родителями Нелл.

— Вот и призывают солдат запаса. Пора обратно в армию, старушка, — закончил он, не глядя на жену.

— Призывают! — ахнула мать. — Но тебе же нельзя! Объясни им, что ты никак не можешь, Эрик. Тебе шестерых детей кормить!

— Нет у меня выбора, Лил, — ответил мистер Суонкотт. Его лицо закаменело. — Дадут на сборы пару дней, и только. А если не явлюсь, будут считать дезертиром.

— Дезертиров расстреливают — да, папа? — вмешался Берни.

Отец не ответил. Он направился в спальню и вытащил из-под кровати семейный чемодан. Дот с плачем переползла к краю кровати:

— Папа! Папа, папа, ты что?

Мать закричала:

— Эрик! Как же мне платить за жилье, если ты уйдешь на войну? Армия за нас заплатит? Заплатит или нет? Ответь наконец, Эрик!

— Ты в Бельгию поедешь, папа? — спросил Берни.

Отец порылся в карманах и протянул матери что-то звякнувшее у него в руках. Мать уставилась на свою ладонь. На ней лежали три пенса одной монеткой и три монетки по одному фартингу.

— Это все, что у меня есть, милая, — сказал он. — Тебе придется продержаться, пока я не смогу прислать что-нибудь.

Мать перевела на него перепуганный взгляд. На ее заработки, даже если прибавить жалованье Нелл и Билла, семерых не прокормить, не то что обеспечить жильем. Это попросту невозможно.

Отец наклонился и поцеловал жену в лоб.

— Ты как-нибудь выкрутишься, детка, — неловко заверил он. — Ты же всегда справляешься.

И он открыл чемодан.

Объявление войны прошло для Ивлин незамеченным. Как и последние школьные недели. Как и ее восемнадцатилетие, давно запланированный выезд в свет, наступление германской армии на Париж и ее поражение на Марне, а также все ликование, крики на улицах, мобилизация, наспех сыгранные свадьбы с солдатами, уходящими на войну. На протяжении долгих недель она пропускала все происходящее.

Постепенно поправляясь, она узнала, что с ней случилось. У нее был аппендицит — по-видимому, довольно распространенное осложнение голодовок. Врач приехал к ним домой и прооперировал ее «прямо здесь, в твоей спальне, на столе из детской», по словам Кезии, которая сочла эту подробность самой захватывающей. Но операция прошла неудачно, вспыхнула инфекция, и одна тяжелая болезнь Ивлин перетекла в другую.

Естественно, это означало, что она была не в состоянии вернуться в тюрьму в положенный срок. А к тому времени, как она достаточно поправилась, правительство объявило по случаю военного времени амнистию для заключенных суфражисток. Узнав об этом, Ивлин вздохнула с облегчением и сразу же застыдилась. Вернуться в тюрьму она боялась больше всего на свете.

Прежде с ней никогда не случалось тяжелых и затяжных болезней, и это состояние ей не понравилось. Поначалу ей было так плохо, что она почти ничего не замечала, дни слились в сплошную мешанину жара, озноба, боли и непреходящего ощущения слабости.

В полубреду этих дней ей, как ни удивительно, нужны был не Тедди и не младшие сестры, а мать и мисс Перринг. Мисс Перринг, к которой раньше Ивлин относилась с легким пренебрежением, оказалась прямо-таки находкой теперь, когда она заболела. Гувернантка словно читала ее мысли и точно угадывала, когда Ивлин хотелось пить, или поговорить, или еще одно одеяло, или когда Хетти и Кезия утомили ее болтовней. Ивлин удивлялась самой себе: как мало внимания она уделяла этой женщине, с которой, в сущности, провела больше времени в жизни, чем со своими родителями.

— Где вы научились так замечательно ухаживать за больными? — спросила она однажды и услышала в ответ:

— Ухаживала за своей матерью, когда она умирала.

Ивлин с болью в сердце поняла, что за долгие годы знакомства с мисс Перринг ни разу даже не задумалась о ее семье.

Мать тоже удивила ее. Ивлин ждала, что на нее рассердятся за тюрьму, голодовку и суфражисток, но об этом мать ни словом не упоминала. Зато приносила свое шитье в комнату Ивлин, устраивалась рядом и читала ей вслух любимые с детства книги: «Записки Пиквикского клуба», «Пака с Холмов» и «Алису в Стране чудес».

Странно было попасть в тюрьму школьницей, а очнуться уже взрослой, в мире, охваченном войной. За несколько месяцев ее болезни жизнь изменилась до неузнаваемости.

Хетти и Кезия охотно просвещали старшую сестру, наперебой рассказывая ей обо всем: кто второпях женился, кто записался в армию, кто поспешил скупить чуть ли не всю продуктовую лавку в первый же день войны.

— По Хиту каждый день маршируют солдаты, — возбужденно рассказывала Хетти. — Солдат вообще повсюду много, куда ни пойди, как будто в армию взяли всех до единого. Кит тоже рвется, но папа говорит, что он еще слишком молод и должен сперва доучиться. Вот Кит и вернулся в Оксфорд, но всем говорит, что его уже призвали. Только трусы и негодные по состоянию здоровья не идут в армию, говорит Кит, и еще иностранцы. В колледже у него теперь полным-полно солдат, и на студентов они глядят свысока. В половине колледжей устроили или солдатские казармы, или армейские госпитали, как рассказывал Кит. Он продержался всего три дня, а потом вернулся домой и заявил папе: или он отпускает его в армию, или он будет торчать дома, пока его не отчислят из Оксфорда за прогулы. А папа все равно твердит, что он еще слишком молод, но разве девятнадцать лет — это «слишком»? По-моему, это ужас — видеть, как твой брат сидит дома, когда в стране чрезвычайное положение. Но ты же знаешь папу.

Кезия и Хетти воспринимали войну с явной восторженностью. Обе ходили на митинги в поддержку армии, и в скаутском отряде Хетти уже начали заготавливать бинты для раненых — с точки зрения Ивлин, несколько преждевременно.

— Наша вожатая говорит, что важнее всего выглядеть как на параде и всегда следить за состоянием формы, — объясняла Хетти. — Говорит, что долг каждого англичанина или англичанки — поддерживать дисциплину и боевой дух и тем самым показывать войскам, как горячо мы их ценим. Замечательно, правда?

— А ты рассказала своей вожатой, что твоя сестра напала на полицейских? — забавляясь, спросила Ивлин.

— Глэдис рассказала, — ответила Хетти. — Вожатая говорит, что в мирное время все это еще куда ни шло, но во время войны надо забыть о наших разногласиях и сообща трудиться ради победы над гансами. Я пообещала, что так ты и сделаешь. Ведь правда же?

— Пожалуй, — отозвалась Ивлин.

Она слегка растерялась. Миссис Панкхёрст недвусмысленно высказалась, что нужды страны должны быть превыше нужд суфражисток. Ивлин понимала, что она права. Весь смысл суфражистской кампании заключался в том, чтобы максимально осложнять жизнь правительству. Но в военное время тратить понапрасну ресурсы правительства означало бы подвергать риску британских солдат. Так поступают предатели, и это не что иное, как игра на руку противнику. Разумеется, поступить так суфражистки просто не могли. Но все же…

Ее вновь наполняла та же бессильная ярость, которая не давала ей покоя чуть ли не все детские годы. Опять нашлось нечто столь важное, что ради заботы о проклятых мужчинах было отодвинуто в сторону множество женщин. «Стоит ли ради этого умирать?» — говорили ей Тедди и отец, подразумевая, что ни в коем случае не стоит. И вот теперь нашлось нечто неопределенное, связанное главным образом с соглашениями, альянсами и чужими битвами, и оказалось, что ради него умирать безусловно стоит. Не то чтобы она решительно возражала против этой ценности. И ни в коем случае не считала, что можно нарушать обещания и пренебрегать долгом перед нацией. Просто… довольно обидно было сознавать, что в представлении британцев права британских женщин стоят настолько ниже прав бельгийцев.

Поначалу с Тедди она виделась очень редко. Ивлин не знала почему: то ли ему до сих пор отказывали от дома, то ли она была слишком больна, чтобы принимать гостей. Долгое время ей так нездоровилось, что она вообще не замечала, кто с ней рядом. Но, когда все наконец начало налаживаться и у нее прояснилось в голове, она спросила о Тедди.

— Где он? — Ужасная мысль поразила ее. — Неужели ушел в армию?

Но не мог же он уйти, не повидавшись с ней или хотя бы не написав! Или мог?

— Нет-нет, конечно же, нет, — поспешила заверить ее мать.

— Или ты все еще сердита на него?

— Нет, — удивленно откликнулась мать. — Господи, да нет же! — И, заметив вопрос на лице Ивлин, продолжила: — Как же я могу сердиться на него? Да еще теперь, когда…

Она имела в виду вовсе не войну.

— Можно мне с ним увидеться? — спросила Ивлин. — Мне правда очень хочется.

— Ладно, — слегка обеспокоенно отозвалась мать: в то время Ивлин еще не разрешали даже сидеть в постели и все очень боялись расстроить ее. И Тедди привели к ней наверх.

— Привет, дружочек, — сказал Тедди. В его глазах мелькала настороженность, которой Ивлин раньше не замечала.

— Привет, — ответила она и протянула руку.

— Господи! — дрогнувшим голосом продолжал Тедди. — Не вздумай больше так меня пугать. Я думал, что постарею на десять лет за ту неделю, которую ты провела в тюрьме. А потом ты вышла и снова задала нам жару!

— Извини, — сказала Ивлин, и он взял ее за руку и пожал ее.

— Ничего. После тщательных размышлений я решил все же простить тебя.

У нее вырвался смешок, похожий на икоту. Стало быть…

— Тедди, — сказала Ивлин. — Тедди, ты ведь был на акции.

— Ну а как же иначе, — удивленно откликнулся он.

— Но я же так грубо обошлась с тобой.

— Да уж, ты повела себя некрасиво. Но неужели ты думала, что я отпущу тебя туда совсем одну?

Ее глаза наполнились слезами.

— И ты не сказал папе, куда я иду.

— Не сказал. Подумал, что это ни к чему. — Тедди поморщился. — По этому поводу, к сожалению, разразился скандал.

— Бедняжка…

Ну разумеется, ему пришлось в конечном итоге рассказать родителям, что с ней стало. До нее только сейчас дошло, какой удар принял на себя Тедди.

Ивлин утерла глаза. Боже мой, надо же было так влипнуть…

Теперь Тедди предстал в ином свете.

Перед ней был близкий человек, в котором она нуждалась.

Мужчина, способный прямо заявить, что она ведет себя как круглая дура, и все равно поддержать ее, когда она решит поступить по-своему. Такое под силу разве что одному мужчине из тысячи.

Беды только начинались: закрылась фабрика по производству джема, где работала Нелл.

— Но почему? — изумилась Нелл, услышав об этом от мастера.

— Управляющий ушел воевать, так? — ответил мастер. — И половина мужчин из цехов. Кто работать будет? И потом, — добавил он с важным видом, — джем сейчас людям не по карману. Да еще половина рынка закрылась. Не можем же мы и дальше сбывать джем гансам!

— Но ведь джем доход приносит! — возмутилась миссис Данбар, которая жила через две улицы от Нелл и должна была кормить четверых детей. — Джем все едят!

Мастер пожал плечами.

— Так открывай свою фабрику, — предложил он.

Этим разговор и кончился.

— Да не убивайся ты так, — сказала Нелл матери. — Найду я работу. Вот увидишь.

Но сказать это было легче, чем сделать. Половина предприятий Ист-Энда спешно закрывалась. А на уцелевших было хоть отбавляй желающих поработать.

Надомной работы тоже стало намного меньше, так как всех годных к службе мужчин из средних классов призвали в армию. Господа, видимо, считали делом чести для себя справляться без мужской прислуги, и все больше женщин садились за руль личных автомобилей и обходились без шоферов и лакеев.

— Патриотический долг! — яростно выпалила миссис Суонкотт, когда сыну миссис Приккет заявили, что в его услугах больше не нуждаются. Его прежняя хозяйка, миссис Томас, считала своим патриотическим долгом отпустить всех совершеннолетних мужчин на армейскую службу. — Вспомнили бы об этом долге, когда придет пора платить за жилье!

А через неделю и мать Нелл лишилась работы. Это был удар, но отнюдь не внезапный. Организация социалистов постоянно существовала на грани кризиса. В условиях вечной неорганизованности и недостатка средств война стала последней соломинкой, которая сломала спину и без того еле живому верблюду. Мастер объяснил миссис Суонкотт, что в Великобритании чрезвычайное положение, а в такое время юбки никто не покупает. И посоветовал ей попытаться устроиться в мастерскую, где шьют солдатскую форму, — «она в дефиците национального масштаба» — но нигде в окрестностях Поплара таких мастерских не нашлось. Миссис Суонкотт обратилась к суфражисткам с вопросом, не переехать ли ей куда-нибудь, где есть работа, и услышала, что смысла в этом нет: толпы женщин повсюду обивают пороги мастерских, где шьют армейское обмундирование. Миссис Суонкотт рыдала, Сидди хныкал, Билл бранился, а практичная Дот задала вопрос в точку:

— Что будем делать?

— Не знаю, — ответила мама, свирепо утирая глаза краем шали. — Что-нибудь придумаем. Не тревожься.

Но не тревожиться было невозможно. Жалованье матери Нелл значило гораздо больше, чем просто деньги. С тех пор как их отец ушел в армию, Берни и Дот давали бесплатные обеды в школе. Но теперь, поскольку их мама, трудоспособная женщина, не работала, по закону о бедных они лишались права получать еду даром.

— Но где же мне работать? — накинулась мать Нелл на учительницу. — У вас есть работа? Если да, я за нее возьмусь. Ведь нет же никакой!

— Сожалею, миссис Суонкотт. — Лицо учительницы и впрямь выражало сочувствие. — Мне бы очень хотелось помочь вам. Но закон есть закон.

— Если эти дети попадут в работный дом, — пригрозила миссис Суонкотт, — это будет на вашей совести. На вашей и вашего чертова закона о бедных!

— Мы ведь не попадем в работный дом, да, Нелл? — спросил Берни тем вечером, когда они сидели на крыльце дома, глядя, как на улице играют дети. Худое личико Берни побледнело сильнее обычного, глаза казались огромными. Он знал, что в работном доме не выживет.

— Конечно, нет, — ответила Нелл. — Не глупи. Все будет хорошо, как только папа пришлет нам деньги.

— Я мог бы работать, — продолжал Берни. — В моем возрасте мама уже работала. Ну ее, эту школу. Я мог бы стать посыльным, как Билл.

Нелл взъерошила ему волосы.

— Ты? — переспросила она. — Какое там! Кто даст тебе на вид четырнадцать лет? А если тебе еще нет четырнадцати, твое место в школе. Таков закон, вот и все.

— Да кому какое дело, — отозвался Берни и был, скорее всего, прав. Но все же…

— Иди в школу, Берн, — велела Нелл. — Мы справимся.

Теперь жалованье в дом приносил лишь Билл, работающий посыльным, а его едва хватало на еду и уголь. Цены взлетели сразу же, едва была объявлена война. Перекупщики разослали своих подручных по всем лавкам скупать запасы их товара, чем еще больше взвинтили цены. Все, что привозили раньше с континента, сразу же исчезло из продажи — как и все, что производили на заводах вроде прежнего места работы Нелл, которые закрылись. Те, кто мог себе это позволить, в панике расхватывали уголь, хлеб, мыло и консервы и этим окончательно осложняли положение. Осень превратилась для Нелл в каждодневное блуждание от конторы к конторе, от дома к дому, от завода к заводу в поисках работы. Но ее не было нигде. И всем, кого знала Нелл, приходилось так же тяжко. Все голодали. Все мерзли. У всех плакали младенцы, капризничали дети постарше, хворали те члены семьи, что послабее здоровьем. Все были в отчаянии, и с каждой тягучей неделей отчаяние росло.

Сильнее прочего тревожила плата за жилье. На одном из домов на той же улице Нелл увидела матерчатый плакат с надписью:

На протяжении нескольких недель матери Нелл лишь чудом удавалось заплатить за жилье миссис О’Фаррелл, а это означало, что и миссис О’Фаррелл не в состоянии вовремя расплатиться с хозяином их дома.

— Не хочется мне предупреждать вас о выселении, — говорила миссис О’Фаррелл, и она не кривила душой. Несколько шиллингов, которые миссис Суонкотт с трудом наскребала каждую неделю, были лучше, чем ничего, а кто знает, сколько времени понадобится, чтобы найти новых жильцов. — Но…

Мистер Суонкотт присылал письма из армейского лагеря. Всем солдатам после мобилизации полагалось денежное довольствие, но его не выдавали. Почему — он не знал. И понятия не имел, когда его выдадут. Он обещал сразу же прислать половину денег домой, когда получит их, но пока что еще не заплатили никому из мобилизованных. Обещания раздать бланки заявлений, чтобы жены получали часть довольствия служащих в армии мужей, так и остались обещаниями. В армии царила неорганизованность на грани хаоса. Никому не дали надлежащей амуниции. Не было даже казарм. Спать приходилось на соломенных тюфяках на полу церкви. Отец скучал по близким и передавал им привет. Когда их отправят во Францию, он не знал.

А тем временем миссис Суонкотт добывала деньги единственным оставшимся у нее способом. Изо дня в день она грузила домашними вещами детскую коляску, на которой еще недавно возила на фабрику готовые рубашки. Изо дня в день она вместе с другими женщинами отстаивала бесконечные очереди в ломбард, отдавала в залог все, кроме самого необходимого. Воскресную одежду детей. Фарфоровых собачек, раньше украшавших каминную полку. Шкаф. Стол. Кровать.

— Вскоре у нас не останется ничего, кроме нас самих, — скорбно говорил Берни. — А что дальше?

А дальше — работный дом. Почти как вся беднота, миссис Суонкотт жила в постоянном страхе перед работным домом. Это место, где отнимают детей. Там принуждают к тяжелой и грязной работе, а кормят впроголодь. И если избежишь голодной смерти, то наверняка умрешь там от еще чего-нибудь. Как уже умерло множество людей.

И с детьми больше не увидишься.

Нелл ходила в женскую организацию, стучалась в двери. Суфражистки, несмотря на все свое сочувствие, ничем помочь не могли. Ежедневно к ним ломились толпы таких посетителей, как Нелл и ее мать, и все рассказывали одно и то же. Но в организации выслушали и саму Нелл, и ее мать и пообещали известить их, если появится работа.

Но она так и не появилась.

Одна из молодых сотрудниц организации суфражисток объяснила Нелл, что ее мать могла бы подать заявление на пособие, полагающееся ей как жене солдата. Миссис Суонкотт весь день простояла в очереди в общественную администрацию Бромли наряду с сотнями других солдатских жен и членов их семей. Но деньги не приходили. Казалось, это симптом общей неорганизованности, в которую была ввергнута вся страна. Кому есть дело до женщин из Ист-Энда, когда у солдат, таких как мистер Суонкотт, нет даже обуви?

В отчаянии мать Нелл металась то в комитет надзора за исполнением закона о бедных, то к приходскому попечителю, снова к суфражисткам, а потом — в уже привычное унылое паломничество на биржу труда, в ломбард и любое место, где могла найтись работа.

— Когда будут писать историю этой войны, — сказала миссис Суонкотт, — надеюсь, не забудут про то, как умирали от голода жены и дети!

— Ага, как же, — подхватила пессимистично настроенная социалистка Нелл. — Напишут про «наших мальчиков», про всех, кто ушел в армию, и тех, кто обходился без шофера, чтобы помочь стране в военное время.

— Ну, тогда стыд им и позор. — Миссис Суонкотт злилась на господ будущих времен так же, как и на нынешних.

— Vive la чертова революция, — заключила Нелл.

Мэй всегда была не такой, как все. Но раньше это почему-то не имело значения. Правда, в школе ее слегка и беззлобно поддразнивали за суфражистский значок на воротнике пальто и за вегетарианство (на обедах она съедала гарнир, а отбивную оставляла или, к примеру, выбирала только овощи из рагу). Но Мэй знала, что подруги любят ее, даже если находят немного странной, и кому есть дело до того, что думают остальные девочки? Только не ей!

Но теперь все изменилось. В школе Мэй каждая ученица, и каждая учительница, и даже смотрительница и поденщица — все поголовно сделались патриотками. Школьная газета публиковала пламенные статьи под лозунгом «кто хочет, тот сумеет внести свою лепту». На уроках рукоделия вязали подарки солдатам. На английском писали патриотические сочинения о необходимости вступления Великобритании в войну.

— Ужас, — говорила Мэй маме. — Для них это все равно что… игра или что-то вроде. Неужели они не понимают, что люди погибают?

Но другим девочкам казалась романтичной даже эта сторона войны. Брат Барбары, подруги Мэй, ушел в армию, и Барбара со всей серьезностью говорила, как он горд честью умереть за свою отчизну и что погибнуть на поле боя лучше, чем от старости, в собственной постели, и он почти надеется, что все-таки погибнет, чтобы все могли им гордиться. Подобные взгляды озадачивали Мэй, но не девочек из ее класса, которые кивали и уверяли, что поступили бы точно так же, будь они мужчинами.

Мэй не принимала участия в этой патриотической деятельности. Она наотрез отказалась вязать вещи для солдат и вместо этого упрямо вышивала носовые платочки в подарок миссис Барбер. Вместо патриотических сочинений она писала о том, как это глупо — даже не попытаться добиться мира путем переговоров, пока не погибнут тысячи мужчин: парадоксальный идиотизм ситуации, яростно писала она, заключается в том, что об окончательном мире придется договариваться все равно, так почему бы просто не сделать это с самого начала? Барбаре она сказала, что считает ее брата недоумком, и поручилась, что он изменит свое мнение, как только окажется на поле боя среди трупов.

Неудивительно, что симпатии она не завоевала. О ней начали перешептываться. Девочка постарше, с которой Мэй даже не была знакома, подставила ей в коридоре подножку и засмеялась, когда все книги Мэй разлетелись в разные стороны. Однажды утром, явившись в класс, Мэй обнаружила выцарапанное на своей парте слово «предательница!». Судя по тому, как хихикали и шушукались остальные, в том числе и близкие подруги Мэй, все знали, кто это сделал. А классная наставница в ответ на жалобу Мэй лишь вздохнула и ответила:

— Но ты ведь сама напросилась, Мэй, разве нет?

Ученицы горели желанием напасть на кого-нибудь, и, поскольку в женской школе Брайтвью и ее окрестностях, как это ни прискорбно, не наблюдалось ни единого ганса, их гнев обратился на Мэй. Девочки, с которыми она раньше даже словом не перемолвилась, шипели ей вслед «предательница!» и «трусиха!», когда она проходила мимо.

— А если бы какой-нибудь ганс напал на твою мать? — требовали ответа они на переменах. — А если гансы вторгнутся в Англию и убьют всех нас? Вот что случилось бы, если бы все стали пацифистами.

— А вот и нет, — возражала Мэй. — Если все станут пацифистами, тогда и немцы тоже никуда не вторгнутся.

— Гансы не пацифисты, — презрительно оборвала Барбара.

Мэй с жаром принялась рассказывать, что среди знакомых ее матери есть несколько замечательных немецких суфражисток, а Барбара ничего не понимает. Но и этот шаг оказался ошибочным. Девочки добавили к списку оскорблений слово «гансофилка» и изводили Мэй непристойными описаниями действий, которых она якобы ждет от гансов. Все это не только озадачивало, но и ранило Мэй. Со спорами она еще могла примириться, даже когда спорить приходилось одной против целого класса. Это не шло ни в какое сравнение с уличными митингами, когда прохожие швыряли гнилыми овощами в ее мать. Но опыта столкновения с жестокостью и насилием, которыми сопровождалась школьная травля, Мэй не имела. На нее было нечего возразить. От нее было невозможно отбиться. Оставалось лишь терпеть, склонив голову.

Мэй чувствовала себя одинокой не только в школе. Вспыхнувшая война потребовала напряженной общественной работы, и миссис Торнтон ринулась в бой. В Национальном союзе женских суфражистских обществ собирались пацифистки, ведь они долгие годы заявляли, что, как только женщины получат право голоса, войны прекратятся навсегда. Однако пацифистские устремления разделяли далеко не все. Большинство суфражисток выросли в семьях среднего класса, где главенство короля, отечества и Британской империи считалось само собой разумеющимся. Более того, и глава Национального союза Миллисент Фоссет, и лидер более воинственного Женского социально-политического союза Эммелин Панкхёрст понимали, что суфражистское движение, выступив против войны, разом утратит симпатии общественности.

Миссис Панкхёрст сразу же высказалась от имени ЖСПС в поддержку войны, но в Национальном союзе не так быстро сдали позиции. На нескончаемых собраниях члены союза колебались между неохотной поддержкой и откровенной оппозицией. Ожидалось, что Миллисент Фоссет официально выступит с осуждением войны, но она не подавала никаких признаков готовности к подобным заявлениям. И все это означало чудовищную загруженность для матери Мэй.

Ко всему прочему прибавлялась работа в организации Женского движения за мир, а также в среде квакеров, которые в противоречивом, истинно квакерском стиле возрождали нечто под названием «Комитет дружеского содействия жертвам войны». Никто не знал в точности, в каком содействии нуждаются жертвы войны, но все были полны решимости выявить и обеспечить их нужды. Миссис Торнтон целыми днями металась: с заседания комитета на общественное собрание, а оттуда — на лекцию или к месту проведения пикета.

Но она все же нашла время однажды утром зайти в школу с жалобой. Однако и этот шаг не имел успеха. Классная наставница вежливо выслушала ее и объяснила, что женская школа Брайтвью со времен ее основания гордится патриотизмом учениц и что Мэй следовало бы поддержать соотечественников по примеру ее одноклассниц. Британские солдаты во Франции страдают от недостаточного снабжения, и если Мэй считает, что вышивать платочки важнее, чем помогать воинам согреться, — ну что ж! Что может поделать она, классная наставница? Миссис Торнтон в ярости пообещала немедленно забрать Мэй из этой омерзительной школы и перевести в одну из квакерских, Сибфорд или Сидкот, но Мэй уговорила ее не делать этого. Сибфорд и Сидкот были закрытыми школами с полным пансионом, а Мэй знала, как туго у них дома с финансами. И потом, в закрытую школу ей не хотелось. А тем более — уходить из Брайтвью. Уйти означало признать свое поражение. Капитулировать. А если Мэй капитулирует, что она за человек? Это же все равно, что вязать их несчастные носки, и будь она проклята, если согласится на такое.

Она начинала понимать, хоть и совсем чуть-чуть, как, должно быть, живется Нелл. Неуклюжая, ершистая и застенчивая Нелл не только одевалась так, как ей хотелось, но и выходила в таком виде на улицу, носила плакаты и распевала во весь голос. Мэй это нравилось, но она никогда раньше не понимала таких стремлений. А теперь, кажется, начинала улавливать суть. Если сдашься и станешь такой, какой хотят тебя видеть окружающие… нет, просто не сможешь. Это невозможно, если ты такой человек, как сама Мэй или Нелл. Мэй попросту не могла явиться в школу и объявить, что отныне война ей нравится. А Нелл — в один прекрасный день завить волосы. И дело было не просто в нежелании: она в буквальном смысле не представляла даже, с чего начать. Как только поймешь это, тебе не останется ничего другого, кроме как открыто и упрямо быть тем, кто ты есть.

Но утешить Мэй не могла даже Нелл, особенно сейчас, когда ей так трудно жилось. Мэй пыталась помочь, но Нелл обидчиво и гордо отвергала «благотворительность».

— Ты же не комитет защиты закона о бедных, — возражала она. — Ты моя девушка. Нельзя, чтобы ты давала мне деньги. И потом, как я буду объясняться со своей матерью?

Однако от угощения она не отказывалась, и миссис Барбер, которая, как ни странно, привязалась к Нелл, собирала гостинцы для ее семьи — пирог с патокой, запеканку, хлеб с сыром — перед тем, как Нелл отправлялась в долгий обратный путь домой.

— Ты могла бы переселиться сюда, к нам, — шепнула Мэй, когда они сидели рядом на ее узкой кровати и худая ладонь Нелл лежала в ее руке.

Нелл фыркнула.

— Не глупи, — посоветовала она. — Мне — и жить здесь? Ну уж нет. Надо просто найти работу, вот и все.

Теперь, когда беды Нелл настолько преумножились, казалось нелепым жаловаться ей на обидчиц из школы. Мэй и без того в присутствии Нелл зачастую чувствовала себя ребенком. А Нелл ни о чем и не спрашивала, все чаще замыкаясь в себе, чтобы пережить собственные невзгоды. Это смутно раздражало Мэй; Нелл должна была понять, что и ей непросто. Причем понять без лишних слов. Разумеется, самой Нелл гораздо труднее. Но это не значит, что ей должно быть все равно.

Ничего подобного она, конечно, не говорила вслух. Но думала. Жизнь не становится легче только потому, что чужие беды страшнее, — точно так же нельзя перестать чувствовать себя счастливой лишь по той причине, что кто-то другой более счастлив. Можно страдать из-за школьной травли, даже зная, что твоя девушка лишилась работы. Оттого, что на полях Франции гибнут люди, мать Нелл не становится счастливее, верно? От чужих бед чувствуешь себя еще хуже. По крайней мере, если хоть что-то человеческое тебе не чуждо.

Мэй могла бы утешиться, если бы Нелл хотя бы делала вид, что понимает ее принципы. Но Мэй подозревала, что их с мамой пацифизм Нелл только забавляет. Мэй и не надеялась, что Нелл когда-нибудь согласится с их мнением, ведь ее отец служит в армии. Но хоть попыталась бы.

Даже думать об этом Мэй было стыдно. Но ничего поделать с собой она не могла. В школе Мэй порой казалось, что она и ее одноклассницы живут в разных странах. А Нелл? Жизнь Нелл настолько отличалась от ее собственной, будто бы они жили на разных концах света.

Кристоферу Коллису — наконец-то! — разрешили поступить на военную службу. Он получил назначение в один из лондонских полков и сам не свой от радости отбыл в учебный лагерь. Наступление германских войск на Париж было остановлено, но битва на Эне закончилась без признаков явного преимущества той или иной стороны, и Кристофер возликовал: теперь война затянется как минимум на ближайший год. Мистер Коллис уступил ему, мать в душе тревожилась. Сестры чуть не лопались от гордости. Хетти сразу же принялась неумело, но с энтузиазмом вязать брату шарф цветов его полка, а Кезия оповещала всех и каждого, что ее брат теперь в армии.

Оба старших брата Тедди тоже ушли в армию. Стивен пока находился в лагере возле Рединга, а Герберта, который прошел курс офицерской подготовки в Мальборо и Кембридже и числился резервистом, уже отправили во Францию. Никто из знакомых Ивлин туда еще не попал, и Хетти с Кезией набрасывались на Тедди при каждом его визите и требовали рассказать им, каково воевать «там», но Тедди отвечал уклончиво. Герберт исправно писал матери письма, в основном содержащие просьбы прислать сигарет и сладостей, но скупые на подробности и в целом создающие впечатление неорганизованности, повсеместного, хоть и умеренного, хаоса и скуки.

— Он уже кого-нибудь убил? — допытывалась Кезия, и Тедди со смехом признался, что понятия не имеет, но даже если бы Герберт и убил кого-нибудь, вряд ли он сообщил бы об этом родителям.

Последние пару месяцев Ивлин довольно часто виделась с Тедди. Многие его товарищи по учебе ушли в армию, и ему, как казалось Ивлин, стало одиноко. Ей наконец разрешили спускаться в гостиную, Тедди составлял ей компанию — усаживался на другой конец дивана и рисовал смешные картинки, с их помощью рассказывая, что происходит в большом мире. По-видимому, немало студентов, изучавших живопись, считали себя интернационалистами и интеллектуалами, потому и не рвались воевать. Тедди говорил, что видит их точку зрения — если прищурится, издалека, — но это не мешало ему рисовать довольно ехидные карикатуры: на них длинноволосые художники в блузах высмеивали немцев, с которыми в это же время сражались с оружием в руках Кристофер, Стивен и Герберт. Ивлин видела, что Тедди раздражен своей причастностью к числу бездействующих художников, и это ее тревожило. Пока что сам он не проявлял энтузиазма к военной службе, но Ивлин знала, что он не станет долго сидеть сложа руки.

Больше им не разрешали оставаться наедине, поэтому приходилось терпеть присутствие или матери Ивлин, или мисс Перринг, которые устраивались в кресле со штопкой, вязанием или письмами, делая вид, что именно так и собирались провести день. В итоге разговоры получались скованными. Ивлин хотелось о многом поговорить с Тедди, но с глазу на глаз, о том, что касалось только их двоих, а вместо этого приходилось довольствоваться обсуждением солдат, студентов и книг. Это злило ее. Она чувствовала, что нечто огромное, таинственное и важное случилось с ней — и с ним, с ними обоими, но теперь оно, стиснутое в ней, не находило выхода. Каждый раз, когда он уходил, она клялась, что в следующий раз обязательно скажет ему все, что хотела, и не важно, услышит мисс Перринг или нет. И с нарастающим нетерпением принималась ждать его следующего прихода, потому что все время его отсутствия ей казалось, что она жива лишь наполовину и только и делает, что ждет… А когда он наконец приходил, смелость вновь изменяла ей. Как можно сказать человеку, что любишь его, если твоя мать сидит рядом, штопая отцовские носки?

В конце октября он явился с очередным визитом. Сидя на диване в гостиной перед огнем, закутанная в одеяло Ивлин вяло ковыряла вышивку на наволочке для диванной подушки, не законченную на прошлогодних уроках рукоделия. Услышав голос Тедди, она встрепенулась, а мать встала, чтобы поздороваться с гостем. Во время долгой паузы Ивлин слышала лишь невнятные голоса из коридора. Потом Тедди вошел в комнату один и прикрыл за собой дверь. Сердце Ивлин учащенно забилось.

— Привет, — нерешительно произнес он, теребя в руках шляпу.

— Привет, — откликнулась она. — Знаешь, лучше бы ты так не делал: засалятся поля.

— Что?.. А! — Тедди оставил шляпу в покое и огляделся, соображая, куда бы ее положить. Наконец пристроил на спинку дивана, потом передумал и переложил на кофейный столик. И сел в кресло. — Послушай… — начал он. — Я… то есть… пора бы уже… я что хотел сказать…

Речь не о ней. О войне. От разочарования она откликнулась более резким тоном, чем ей хотелось бы:

— Ты хочешь уйти в армию.

— Да, — подтвердил он. — По-моему, я должен. Поначалу я так не думал — не представляю себя в каске, а ты? Но… в общем, если уж мы об этом заговорили, оказалось, мне не нравится, когда другие делают за меня всю грязную работу.

— Хочешь сказать, что по сравнению со всеми, кто ушел в армию, ты чувствуешь себя подлецом, — подсказала она.

Тедди поморщился.

— Не стану отрицать — и это тоже, — кивнул он. — Но не только… есть дело, с которым надо справиться, для этого созывают добровольцев, и… ну, словом, если уж на то пошло, все мои оправдания неубедительны. Я подумал, ты могла бы меня понять.

— Пожалуй, — сказала Ивлин.

«А как же я?» — хотелось спросить ей, что было нелепо и по-ребячески, но она ничего не могла с собой поделать. Она понимала лишь одно: если он уйдет в армию, то уедет далеко и она не увидит его вновь много-много месяцев, а может, и вообще больше не увидит никогда.

— Поступай так, как считаешь нужным, — вместо этого сказала она, понимая, что этот ответ почти так же неудачен, как мысленный.

Хуже всего было то, что ей в принципе было нечего возразить. Разумеется, он не единственный разумный человек, продолжающий учиться, пока все остальные воюют во Франции. И само собой, если уж кому и ехать на войну, то молодым и неженатым мужчинам — таким, как Тедди. Но если обо всем этом было довольно просто думать отвлеченно, а применительно к Кристоферу с его коротко остриженными каштановыми волосами и в новеньком, с иголочки, мундире младшего лейтенанта и вообще легко, то патриотизм Ивлин дал сбой, стоило ей представить себе, как смешливого и кудрявого Тедди раздирает взрывом на куски. Вдумчивость, с которой Тедди оценил проблему, тоже вызвала у нее раздражение. Она знала, что Кит рвется в герои. Сама Ивлин любила тайком воображать себя в роли Эмили Уилдинг Дэвисон[15]. Но Тедди походил на бойскаута, который добровольно вызвался мыть посуду.

А как же «нет идеи, за которую стоит умирать», хотелось спросить ей. Неужели какие-то несчастные бельгийцы гораздо важнее, чем… чем была ее эмансипация? Она понимала, что воспринимает ситуацию чертовски эгоистично, и это осознание бесило ее.

— Ну и вот, — продолжал Тедди, — есть еще одно… то есть… — Она метнула в него такой взгляд, что он осекся. — Послушай, — сказал он, — ты хочешь за меня замуж или нет? Потому что я точно хочу жениться на тебе, но если ты нет… ну, мне кажется, можно было бы и сказать, просто чтобы я понимал, на что рассчитывать.

— Ты, наверное, думаешь, что я соглашусь — только потому, что ты намерен подставлять голову под выстрелы, — холодно предположила Ивлин.

Тедди вспыхнул.

— Вовсе незачем язвить по этому поводу. Не хочешь — значит, не хочешь, только и всего.

— Я не говорила, что не хочу, — возразила Ивлин. Ей вдруг стало стыдно. Этой минуты она ждала несколько месяцев, а когда наконец дождалась, то сама испортила ее. — О, Тедди, как грубо с моей стороны! Конечно, я выйду за тебя.

— Правда? Нет, ты правда согласна?

— Честное слово. Я хотела — с того самого дня, как ты пришел в суд, — хотела сама сказать тебе. Я… — она в замешательстве умолкла, — я с радостью выйду за тебя, — наконец договорила она. — Этого мне хочется больше всего на свете.

Тедди, похоже, не знал, куда деваться. Он схватил свою шляпу, снова отложил, опять взял в руки, некоторое время смотрел на нее, потом нахлобучил на голову. Уголки его губ подергивались и загибались кверху самым неприличным образом.

— А-а, — сказал он и наконец широко усмехнулся. — Здорово.

Позднее, когда закончились поздравления, восторги и объятия по случаю решения Тедди уйти в армию и были провозглашены тосты за здоровье всех присутствующих, Тедди поспешил домой, чтобы сообщить родителям хорошие вести, Хетти и Кезию отправили в постель, а Ивлин осталась одна на диване в гостиной. Как ни странно, ей совсем не хотелось спать. На коленях у нее лежала недовышитая подушка, но она не сделала ни стежка. Только смотрела на огонь в камине и думала: «Я помолвлена с Тедди! Я помолвлена и выхожу замуж!» Но ей казалось, что этого просто не может быть. Это события из воображаемого мира, где уже закончилась война. Где же они будут жить? Чем ей заниматься целыми днями? Будет ли у нее работа? А дети? Вдруг Тедди погибнет, мелькнула у нее мысль, но и она показалась нереальной.

Услышав шаги, она обернулась и увидела, что в гостиную входит отец. Он бесшумно прикрыл за собой дверь и сел рядом с Ивлин.

— Ну вот, — сказал он, — теперь у меня есть дочь, которая помолвлена и выходит замуж.

— Да, — кивнула Ивлин.

— И сын, который вознамерился свести счеты с жизнью как можно быстрее. — Он вздохнул.

Ивлин заметила, каким усталым выглядит папа. На своей работе в правительстве, которая всегда казалась ей скукотищей, он теперь пропадал целыми днями и часто засиживался до поздней ночи. Ивлин с внезапным раскаянием поняла, что толком не знает, чем именно он зарабатывает семье на хлеб. Давнее объяснение из ее детства — «папа занимается всякими цифрами для правительства» — вдруг показалось ужасно глупым, рассчитанным на малых детей. Ивлин только теперь осознала, как стар ее отец — старше отцов всех ее знакомых. Чувство вины кольнуло ее в сердце. До сих пор она ни разу, ни на минуту не задумывалась о том, что ее долг — заботиться о родителях, и впервые смутно догадалась, каким ударом стал для них уход Кита в армию. Любая другая дочь, поняла она, посочувствовала бы им и постаралась утешить. А она вместо этого повела себя немногим лучше, чем если бы сбежала с бродячим цирком.

— Кит просто пытается внести свой вклад, — неловко объяснила она.

Отец криво усмехнулся.

— О да, — согласился он. — Самым что ни на есть кровопролитным и эффектным способом, какой только ему доступен. Я-то знаю.

Ивлин не представляла, что ответить на это, и перевела разговор.

— Выше нос, — посоветовала она. — По крайней мере, теперь я буду вести себя как подобает. На всю оставшуюся жизнь стану примерной женой и хозяюшкой. Мог бы и порадоваться за меня.

Вопреки ее ожиданиям, отец выслушал ее заявление без энтузиазма.

— Моя Ивлин, — произнес он. — Помолвлена в восемнадцать лет. Вот уж не думал, что ты выйдешь замуж такой юной. Мне всегда казалось, что сначала ты захочешь повеселиться от души.

Ивлин изумилась.

— А я думала, тебе не терпится выдать меня замуж, — призналась она.

Отец улыбнулся.

— Ну надо же. Даже представить себе не мог, что ты уделяешь хотя бы толику внимания тому, чего хотим мы. Ты же никогда прежде так не делала.

Вдруг в душе Ивлин шевельнулась надежда.

— Папа! Мы с Тедди еще долго не поженимся — до конца войны уж точно, а может, еще подождем, когда Тедди закончит учебу. Нельзя ли… нельзя ли мне учиться в Оксфорде, пока я его жду? Тедди не против. Мне кажется, он только будет рад. А когда мы поженимся, я верну тебе долг. Или, может, пойду в учительницы или еще куда-нибудь — ума не приложу, на что я вообще гожусь, но вдруг мне за что-нибудь да будут платить. Пожалуйста, папа! Подумай только, сколько денег сбережет тебе Кит, служа в армии вместо того, чтобы учиться в университете. Неужели ты не хочешь, чтобы я хоть что-нибудь сделала в жизни?

Отец тяжело вздохнул. Он сидел, подавшись вперед, на одну половину его лица падала тень, на другую бросало теплый отсвет пламя камина. Ивлин ждала, затаив дыхание. Ей казалось, что вся ее жизнь лежит на чаше весов и стоит ей только не так вздохнуть, сесть или произнести неверное слово, как равновесие нарушится не в ее пользу.

— Неужели тебе не страшно? — вдруг спросил отец.

— А должно быть? Отчего?

— Ведь это же целое поколение молодых мужчин. Война в Европе нависла над ними, как дух будущего Рождества. И ты не боишься?

— Нет, — честно сказала Ивлин. — То есть… боюсь немного за Тедди и Кристофера. Но в основном я взбудоражена. А ты разве нет?

— Я? — переспросил отец. — По-моему, все это ужасно.

Он сложил ладони вместе жестом ребенка, повторяющего молитвы. Потом уронил лоб на подушечки соединенных пальцев и закрыл глаза. Ивлин удивилась: неужели и вправду молится? Немного погодя отец поднял голову:

— Если хочешь, дочка, поезжай в Оксфорд. Препятствовать тебе я не буду. Война и без того разрушит множество жизней — незачем рушить еще одну.

Шла дождливая суббота, худший день из возможных. Все Суонкотты терпеть не могли дождь. Дети, которым было некуда пойти и нечем заняться, от скуки ссорились друг с другом, капризничали и путались у всех под ногами. Мать раздражалась, потому что полы требовалось помыть, окна тоже, рамы смазать, а как сделать это, если все дети толкутся в доме? Дот и Берни, заразившись ее раздражением, шумно скандалили в углу безо всякой причины, Дот ущипнула Берни за руку, Берни дернул ее за волосы, Дот завизжала, сбила со столика, за которым на своем высоком стульчике играл Джонни, его катушку, Джонни расплакался и разбудил Сидди, который сразу завопил.

— А, чтоб вас всех! — вскипела мама. — Ни минуты покоя! А ну захлопните рты, все вы, а то я их вам позатыкаю! — Она сунула Сидди в руки Дот, вынула Джонни из стульчика и выставила младших детей в спальню. — И не вздумайте высунуться, пока не научитесь вести себя! — крикнула она им вслед.

В комнате остались только Нелл и Билл: Нелл срезала гниль с картошки, ведро которой ее мать купила по дешевке на базаре, а Билл корпел над башмаками Берни. На башмаках спереди отошла подошва и хлопала при ходьбе. Так как Берни не мог носить их в сырую погоду, кто-то должен был их починить.

Раньше починкой обуви занимался отец. В его жестяной коробке хранились обрезки кожи, сапожная игла, гвозди и баночка жира, чтобы смазывать кожу — благодаря этому она не пропускала воду. Теперь отцовская работа перешла к Биллу как единственному взрослому мужчине в семье, но Билл, похоже, понятия не имел, как чинят обувь. Поначалу он долго сидел, мрачно уставившись на башмаки. Потом наконец достал сапожную иглу и нерешительно начал разматывать суровую нитку.

Для Нелл, которая тоже была не в духе, это стало последней каплей. Почему она должна возиться с картошкой, а Биллу, который ничего не смыслит в сапожном ремесле, разрешено взяться за отцовскую работу?

— Да нечего там шить, — презрительно процедила она. — Смотри, там же гвозди вывалились. Надо забить новые. Как будто ты не знаешь!

Билл вспыхнул. Через три месяца ему должно было стукнуть семнадцать — непростой возраст для ноября 1914 года. Несколько его товарищей постарше уже вступили в армию и хвастали этим перед девчонками и другими мальчишками, вернувшись с призывного пункта. Они ясно дали Биллу понять, что место настоящих мужчин — на войне, только мелюзга сидит дома с матерями и сестрами. Мистер Суонкотт невольно заложил фундамент для подобных взглядов. Билл обожал своего отца-солдата, с раннего детства с удовольствием слушал его рассказы об армейской жизни, о бурах и «туземцах» Африки. Хорошо понимая, каким авторитетом он является для сыновей, мистер Суонкотт держал их в армейской строгости.

«Подберись, рядовой! — говорил он. — Ну-ка, умойся и надрай ботинки, а то живо вылетишь у меня из полка!»

Годами Билл мечтал уйти в армию, как отец, и горше всего ему было думать о том, что война с Германией, которую так долго предрекали, уже началась, а он на нее чуть-чуть не успел. К тому времени, как он достигнет призывного возраста, все уже кончится. А пока Билл чувствовал себя не вполне мужчиной, да еще Нелл прицепилась к нему с этими башмаками.

За годы Билл немало натерпелся от Нелл. Младшая сестра, которая лучше него играла в крикет и футбол! Младшая сестра, которая наряжалась мальчишкой, и плевалась, и дралась, и курила трубку, и бранилась! Билл считал своим долгом брата защищать ее и обычно так и поступал, но порой она ему крепко досаждала. И благодарности от нее не дождешься! Почему бы ей просто не вести себя так же, как все девчонки? Она что, не понимает, что болтают о ней люди? Даже теперь, когда им так тяжко, она так и не перестала чудить и рядиться. Кому придет в голову дать ей работу, увидев, что она одета как парень? Да еще эти ее придирки! Это уж слишком.

— Ты сдурела? — возмутился он. — Совсем того? И вообще, тебе-то откуда знать?

— Да уж знаю, и побольше твоего! — язвительным тоном откликнулась Нелл. Ей все утро не терпелось на ком-нибудь сорвать злость. — Может, картошку почистишь, пока я покажу тебе, как чинить обувь?

— Ах ты!.. — Билл выругался.

Мать прикрикнула: «Уильям Суонкотт!», но он ее не слушал.

— Думаешь, самая умная? — вскипел он. — Будто не знаешь, что все над тобой потешаются! Да кто тебя замуж возьмет такую? Кто тебе даст работу? Будь ты настоящим мужчиной, думала бы, как накормить малых, а не разгуливала ряженой в парня! Не можешь вести себя как женщина, так веди хотя бы как мужчина, оденься поприличнее и найди работу, черт бы тебя побрал!

Каждое его слово больно ранило Нелл: она понимала, что он совершенно прав. Но…

— По-твоему, я сама не знаю? — крикнула она. — Но во что мне одеться, чтобы быть как девчонка? Как? Ну, отвечай же! Что мне прикажешь надеть?

На этот раз права была она: одеться ей не во что. Единственное платье, которое ее заставляли надевать по воскресеньям, когда она собиралась в воскресную школу вместе с остальными детьми («Время, когда мы с отцом можем спокойно перевести дух, — воскресенье! Ну-ка кыш из дома!»), отнесли в ломбард еще в августе. Как и выходное платье матери. В любом случае Нелл была ниже ростом, чем ее мать, но шире в груди, так что материнские платья ей пришлись бы не по размеру. В лучшие времена мать что-нибудь бы да придумала — ведь сшила же она из старой простыни наряд для Дот к ежегодному празднованию Майского дня у суфражисток, и несколько раз случалось, что они с Нелл за одну ночь успевали что-то сшить — брюки, рубашку или юбку, когда вдруг выяснялось, что прежние уже безнадежно истрепаны. Но сейчас у них не было ни денег на ткань, ни ниток.

— А заранее об этом позаботиться не могла? — бушевал Билл. — Или ты дитя малое? Никакой ты не мужчина, так перестань прикидываться, черт бы тебя побрал! Эту войну выиграют мужчины, а не девчонки в обносках братьев! Ты и одного-то ганса не убьешь. Ни в жизнь!

Он чуть не плакал. Как и Нелл, к ее ужасу. Она знала, что о ней судачат, и понимала, что настоящим парнем ей не стать. Но услышать такое в своей семье! От Билла! Ей даже в голову не приходило, что он относится к ней вот так.

— Ага, можно подумать, ты много убил! — огрызнулась она. — Если так рвешься воевать, чего же в армию не идешь? — И она презрительно окинула его взглядом. — Думаешь, на твоем месте я бы здесь сидела? Да черта с два!

Он накинулся на нее с кулаками. Она не осталась в долгу: у суфражисток она научилась приемам, умела постоять за себя, вдобавок на улицах Поплара ей не раз приходилось драться голыми руками. Нелл знала не только джиу-джитсу и лучшие способы нападения на полицейских, но и уловки, которыми пользовались в уличных драках мальчишки Ист-Энда. Правда, Билл был выше ее ростом, крепче и кипел яростью, но она все равно побеждала. Дети жались в дверях комнаты, Дот визжала, Берни плакал:

— Перестаньте! Не надо!

— Довольно! Довольно, говорю! Прекратите немедленно!

Худая рука схватила ее за локоть, костлявое плечо втиснулось между ними. Мать с силой оттащила Билла за воротник — как делала с давних пор, когда оба они были младше, чем Берни и Дот сейчас.

— Вон из дома! — Биллу досталась оплеуха. — Какое мне дело до дождя! Ступай в парк, домой к Джиму, куда угодно. И не возвращайся, пока не образумишься. Понял меня?

Билл выругался, провел ладонью по щеке — Нелл с раскаянием заметила на ней царапину, хоть и не глубокую, — и вышел. Мать напустилась на младших детей.

— Мама, мама, Нелл плачет! — воскликнула Дот.

— И вы тут еще! — закричала мать. — А ну марш в другую комнату и играйте мирно, не то надеру уши обоим!

Они исчезли за дверью. Мама порылась в кармане, отыскала носовой платок и протянула его Нелл, и та приняла, злясь на себя. Надо же, разревелась из-за проклятого Билла! Сокрушенно цокая языком, мать села к столу и начала чистить картошку вдвое быстрее, чем получалось у Нелл.

Наконец Нелл кое-как успокоилась. Она подсела к матери, протянула ей платок и пробормотала:

— Извини.

— Да ничего. — Мать сунула платок в карман. — Бог свидетель, сколько раз мне выть хотелось с тех пор, как началась эта проклятущая война! — Она начала резать картофелины на четыре части — только нож и мелькал. И вдруг решительным тоном спросила: — Ты ведь понимаешь, что Билл не нарочно, да?

Нелл пожала плечами. Билл и хотел, и не хотел ее обидеть, и она знала это. Все запуталось. И он был одновременно и прав, и нет.

Мать выпрямилась и окинула ее недовольным взглядом.

— Боже мой, детка, — воскликнула она. — Ты хоть знаешь, как я тобой горжусь? Весь мир старается сбить нас с ног, а ты не сдаешься — ведь так? Бог создал этот мир не таким, как тебе хотелось бы, и ты готова разрушить его к чертям и перестроить на свой лад, да?

Нелл заморгала. Мать никогда не говорила, что гордится ею. Ни разу. Такие разговоры она обычно не заводила. Покрикивала, распоряжалась, целовала, тревожилась, но ни словом не упоминала, что гордится.

— Понимаю, достойной дочерью меня не назовешь… — неловко начала она.

Мать присвистнула.

— «Достойной дочерью»! — повторила она. — Что же я, королева Британии какая, черт бы ее побрал? Ты моя дочь, и этого мне достаточно. А теперь ступай, найди брата и помирись с ним, слышишь?

Она подтолкнула Нелл к двери, и Нелл нехотя вышла. Дождь все еще лил как из ведра. Нелл прошла по Кони-лейн в одну сторону, потом в другую, но Билла нигде не заметила. Видно, он ушел к одному из приятелей. Как поступила бы сама Нелл на его месте.

Втянув голову в плечи и жалея, что у нее нет куртки, она торопливо зашагала к большим улицам. Под навесом у какого-то магазина вынула из кармана кисет. Он был почти пуст, но остатков табака хватило на полтрубки. Раскурив ее, Нелл затянулась и медленно выпустила дым.

Разобраться в своих чувствах ей не удавалось. К маме, Биллу, ко всему. Их было слишком много, не уместить в голове. Среди них преобладало отчаяние. Ей нигде нет места. Нигде и никогда. Встреча с Мэй подала ей надежду, побудила поверить, что где-то в мире есть такие же люди, как она. Может, это и правда, но только если ты такая, как Мэй. А если выросла в семье, как у Нелл? Никакой надежды. Если даже Билл относится к ней как к… И хуже всего, что он прав. Разве сможет она и впредь одеваться, как ей нравится, если это означает работный дом для Берни, Дот, Джонни и Сида?

Но как она могла вдруг взять и перемениться? Мысль о том, чтобы одеться как мама, в платья с нижними юбками, наполнила ее настолько острым физическим отвращением, что ее чуть не вырвало. Это же все равно что… что выйти замуж за Джорджа, или Альберта, или Робби, или за одного из парней с их улицы, да еще и притворяться, будто любишь его. Все равно что войти в Антисуфражистскую лигу и выступать с протестами против мисс Панкхёрст. Как нарядиться в немецкую форму и стрелять в отца. Немыслимо. Все это немыслимо. Никуда не денешься и ничего не сделаешь. Одно время она считала Мэй убежищем, но Мэй оказалась лишь отдушиной, за которой открывался мир, куда ей, Нелл, никогда не попасть.

Прислонившись к стене, она закрыла глаза. Вот бы умереть, возникла у нее отчетливая и ясная мысль. Ей было холодно, она проголодалась и устала как никогда в жизни. Думать о том, что придется возвращаться домой, а назавтра вставать и проживать очередной день, было невыносимо.

Ни к каким приятелям Билл не пошел. Слишком разозлился. Ссора задела его за живое. И, хоть он ни за что бы в этом не признался, его тревожило, что Нелл, пожалуй, права.

Руки в карманах он сжал в кулаки и мысленно, но яростно проклял весь мир за то, что ему всего шестнадцать — как раз в то время, когда в армию берут только мужчин от восемнадцати до тридцати восьми лет. Важно то, что происходит на континенте, и здесь, дома, он — мальчишка, а те, кто сражается во Франции, — вот они мужчины.

Спотыкаясь, он шел по улице, шлепал башмаками по лужам, поднимал мелкие грязные брызги. Границы виделись ему линиями, нарисованными на песке: Те, Кто Был Там, и Те, Кто Не Был.

Впрочем, большинство знакомых ему парней побывать «там» еще не успели. Они находились в армейских лагерях. И время от времени приезжали на Кони-лейн в отпуск — щеголяли перед девчонками в новеньких, еще не обмятых мундирах и начищенных сапогах. Но рано или поздно они окажутся «там».

А он — нет.

Она все так и стояла на месте, с трубкой в руке, когда вдалеке показался Билл. В ярости он бродил кругами по улицам Поплара, думая обо всем, что и как именно должен был сказать сестре. Но в то же время он не мог не гадать, неужели его мать права. Ведь Нелл, в сущности, неплохая. Со странностями, правда, но у кого их нет? А брату полагается горой стоять за сестру, разве не так? Само собой, все, что он ей наговорил, — чистая правда, но… все-таки напрасно он это сделал.

Он сердито посторонился, пропуская женщину с коляской, и вдруг увидел Нелл — уткнувшись головой в стену табачной лавки, она стояла с закрытыми глазами. Ее темные волосы влажно блестели от дождя, рубашка прилипла к груди. Биллу она показалась безнадежно сломленной, и он испытал потрясение и стыд. Мужчина не должен доводить девчонку до такого состояния, даже если эта девчонка со странностями. Женщины — чувствительные создания, это всем известно. Поэтому обходиться с ними надо ласково, а не бить в морду, как парней. Хоть Нелл и выглядит как мальчишка, но на самом деле она девчонка, и уж ему-то не стоило об этом забывать, даже если ей хочется.

Билл подошел к ней и прислонился к стене, толкнув Нелл плечом. Она вздрогнула от неожиданности, отшатнулась, а потом увидела, кто рядом. По ее глазам Билл понял, что она опять замкнулась в себе, насторожилась, готовясь к новому нападению.

— Слушай, — смущенно заговорил Билл, — напрасно я наговорил тебе всякого. Не надо было. Ты… извини меня, ладно?

Нелл смотрела на него настороженным и в то же время безжизненным взглядом.

— Да ладно, не важно, — выговорила она. — Забудь. — И прикрыла глаза.

Уже начиная паниковать, Билл возразил:

— Нет, важно. Я правда виноват и прошу прощения. Ты мне веришь?

Нелл вглядывалась в глаза Билла так долго, что он уже думал, ответа не дождется. И ему стало страшно. Он ведь не хотел. Вернее, не хотел обидеть ее настолько сильно.

— Нелл… — пробормотал Билл. — Нелл, старушка. Мы ведь друзья, правда?

Только тогда она как будто очнулась и увидела его. И пыхнула дымом своего мерзкого дешевого табака.

— Хорошо, — сказала Нелл, — как хочешь. Да какая, к чертям, разница?

Но он заметил, что она так и не извинилась.

Миссис Барбер была не в духе. И месила тесто для хлеба на завтра, с силой швыряя его об кухонный стол. Устроившаяся на кухне Мэй наблюдала за ней. Мама уехала читать антивоенную лекцию в Саутгемптон. В последнее время она часто где-нибудь выступала. С точки зрения Мэй, лекции были лучше заседаний комитета, на лекции она могла увязаться за матерью и помогать, раздавая листовки. Но завтра в школу, а мама должна была вернуться уже за полночь, поэтому Мэй пришлось остаться с миссис Барбер.

— Твоей матери лучше поостеречься, — ворчала миссис Барбер. — Не то рано или поздно навлечет на себя беду.

— Мама? — удивилась Мэй. — С чего вдруг? Кто-нибудь что-то наболтал?

— Наболтал, а как же! — Миссис Барбер шмякнула тестом об стол. — Этому Джону Кэтлину стоило бы подумать головой, пораскинуть мозгами как следует! Вот еще выдумал — твоя мать в сговоре с немцами! — Джон Кэтлин — почтальон и заклятый враг миссис Барбер. — Хорошо еще, — продолжала она, — мне хватило ума объяснить ей, что не следует выписывать иностранные газеты, да еще немецкие. Пойдут слухи.

— Вы про газету Jus Suffragii? — уточнила Мэй. — Дорогая миссис Барбер, она же не немецкая! А название на латыни. Это издание Международного альянса за избирательные права женщин.

— Ха! Значит, он болван. Будто бы немцы станут писать газету на латыни!

Jus Suffragii издавали на английском и французском языках, но Мэй не стала поправлять собеседницу.

— Знаете, — заговорила Мэй, — в одном номере опубликовали письмо немецких суфражисток — они передавали привет всем остальным. И мы поздравляли их перед Рождеством. Ведь женщинам войны не нужны, миссис Барбер, особенно суфражисткам. Все мы за равенство и справедливость и чтобы никакую группу людей не считали лучше остальных.

— Скажи это миссис Панкхёрст, — мрачно откликнулась миссис Барбер.

Миссис Панкхёрст не так давно недвусмысленно высказалась о том, что ради борьбы за Британию следует отказаться от борьбы за избирательное право для женщин.

— Мама говорит, — сказала Мэй, — что женщины из Международного альянса хотят организовать мирную конференцию только для женщин, с участием представительниц всех стран, входящих в альянс. Говорит, она пройдет в Нидерландах. Замечательно, правда?

— Мирная конференция! — фыркнула миссис Барбер. — Что в ней толку? Милочка, женщинам эту войну не остановить. На такое только мужчины способны, а они не станут. Они же как мальчишки. Окажись у меня в детской мистер Асквит и кайзер, я сталкивала бы их лбами, пока не согласились бы поцеловаться и помириться.

Мэй захихикала.

— Ручаюсь, кайзер не стал бы, — сказала она. — Он точно был несносным мальчишкой. Но знаете, миссис Барбер, все ведь не так. Воюют не мистер Асквит и кайзер, а простые люди, такие как мы. И если даже кому-то не хочется воевать, он просто вынужден смириться. Была прекрасная статья на эту тему, мне мама показывала. Там говорилось, что правительству не следует позволять принимать решения во внешней политике, пока все граждане страны не проголосуют за эти решения — все, понимаете? И женщины тоже. Женщины ни за что не проголосовали бы за войну, миссис Барбер, так только мужчины делают. Если бы нам только дали право голоса, войны вообще прекратились бы, навсегда.

Давние доводы вспоминались легко, но теперь они казались немного неубедительными даже самой Мэй. Она уже успела увидеть, с какой удручающей готовностью женщины посылают своих мужей и сыновей во Францию. Миллисент Фоссет возмутила маму заявлением, что даже заикаться о мирных переговорах — уже предательство, и это заявление обескураживало как идущее вразрез с официальной позицией большинства членов ее организации. Если старая миссис Панкхёрст переменила мнение — это одно дело, но чтобы и миссис Фоссет!..

Миссис Торнтон в бешенстве вышла из организации — и, следует отметить, не только она одна. Но все равно. Мэй импонировала сама мысль о современной женщине, женщине двадцатого века, способной избавиться от устаревших традиций викторианской Англии. Глубокую подавленность внушало открытие, что и современная женщина, оказывается, в своем национализме и стремлении развязывать войны недалеко ушла от женщины викторианской эпохи.

Миссис Барбер понимала это так же хорошо, как и Мэй, но молчала. Мэй и ее мать она любила, как родных детей, но считала обеих неисправимо наивными и не видела причин избавлять их от странной и забавной веры в присущую человеку доброту. Квакеры считали, что Бог есть в каждом. Но миссис Барбер думала, что существуют и исключения.

— Да уж! — сказала она Мэй. — Мысль чудесная, детка, но мистер Асквит, знаешь ли, не пустит твою мать в Нидерланды вести переговоры с немцами. Да еще, пожалуй, арестует ее как шпионку и отправит в тюрьму.

— Маме все равно, — заявила Мэй. — И мне тоже. Пусть мистер Асквит только попробует!

Этот декабрьский день нагонял тоску. Нелл, которой было невыносимо даже думать о возвращении домой, повернула вместо этого к дому Мэй. По крайней мере, у нее тепло. (Хотя на самом деле не очень: камин в гостиной вечно капризничал, чадил и гас, а в комнате Мэй огонь летом разводили, только когда она болела. Так что у нее холоднее, даже чем у Нелл. Но Мэй охотно одалживала гостье свои свитера. И еще они прибегали к другим способам согреться, когда оставались вдвоем.)

По крайней мере, там тихо. И можно было спокойно подумать.

И есть еда.

Но еды в последнее время стало меньше, чем прежде. Никто теперь не ест вдоволь, даже господа. Нелл никогда не знала толком, сколько денег у семьи Мэй, и, конечно, не спрашивала. У них и прислуга, миссис Барбер, и красивый дом, и дорогущая школа для Мэй, да и сама миссис Торнтон явно из благородных. Но вместе с тем Мэй носит штопаную, поношенную и неказистую одежду, а ее матери приходится работать, да еще этот неисправный камин и воркотня миссис Барбер, что хлеб дорожает и едят они одни овощи. Если питаешься одними овощами, значит, не при деньгах и не можешь позволить себе жаркое хотя бы по воскресеньям. А в семье Нелл даже сейчас, в нужде, чай заедали хлебом с говяжьим жиром.

Так что все это выглядело загадкой. Видно, у благородных свои правила. Хотя насчет еды никто ни слова не говорил, у Нелл сложилось впечатление, что все сочувствуют ей, все рады ее приходам, но, пожалуй, все-таки невежливо заходить в гости постоянно. Особенно при нынешних ценах, да еще когда мама Мэй так занята своей антивоенной работой, что ей некогда давать уроки музыки.

Это, само собой, не значит, что лучше к ним носа не казать. Но все-таки… М-да. В общем, она поняла.

Нелл и вправду понимала. Она была болезненно самолюбива и скорее умерла бы, чем дала миссис Барбер повод считать, что она пользуется щедростью Мэй. В итоге она отклонила столько приглашений, что Мэй уже терялась в догадках, не зная, чем оскорбила ее. Да еще стояла глубокая осень, и посидеть в парке, как летом, было уже нельзя. А у Мэй — учеба и уроки по вечерам. И много других «да еще и»…

Но совсем не видеться с ней Нелл не могла. Мэй была для нее как опиум. Как бренди в морозный день. Как удар током. От нее все зажигалось. При чем тут мелочные мысли о хороших манерах, если ее ждет Мэй?

И она все равно приходила.

Просто приберегала Мэй для самых тягостных и безысходных дней.

Сегодня выдался как раз такой. Тем утром ей предложили работу помощником молочника. Но на новом месте она продержалась всего пять минут, а потом прежний помощник, явившийся с опозданием, завопил ожесточенно и ревниво:

— Да как же вы могли нанять ее, мистер? Она же девчонка!

— Сдурел, что ли? — грубо оборвал его молочник и вдруг засомневался: — Это правда?

Нелл медлила, а тем временем мальчишка продолжал вопить:

— А как же! Это же сестра Билла Суонкотта! Гляньте на нее — у нее сиськи!

— Заткни пасть! — яростно выпалила Нелл, но было уже поздно. Случилось непоправимое.

— Чего это ты так вырядилась? — возмутился молочник. — Мерзость это, вот что я скажу. Вроде тех мегер, которые ходят тут — то стекла бьют, то еще чего. Чокнутые, вот кто они. Под замок бы их посадить, пока не угробили кого-нибудь. Что это твоя мать затеяла, если разрешает тебе разгуливать в таком виде? Я, дорогуша, не шучу, никто не даст тебе работу, если ты вон что вытворяешь.

Чувство вины и горечи терзало ее весь день, пока наконец она, понимая, что больше не выдержит, не явилась к Мэй без приглашения и предупреждения.

Дверь открыла миссис Барбер.

— Привет, — сказала она, — неужели мама не объясняла тебе, что невежливо являться в гости к ужину, не предупредив об этом заранее? А если бы у нас были другие планы?

Ни о каких предупреждениях Нелл от матери и слыхом не слыхивала, удар оказался болезненным.

— Извините, — потупилась она. — Обычно я предупреждаю, мэм, честное слово. И кормить меня не надо, есть я не хочу. А если Мэй занята, я могу уйти. Я не хотела доставлять вам хлопоты, мэм, вот ей-богу, не хотела.

— Ну ладно. — Лицо миссис Барбер почти неуловимо смягчилось. — Так уж вышло, что миссис Торнтон сегодня на заседании комитета и у нас остался ее ужин. А из этого дома, надеюсь, гости никогда не станут уходить голодными. Но на будущее запомни, что я сказала, слышишь?

— Да, мэм, — кивнула Нелл, — спасибо, мэм. — И она юркнула в дверь.

Мэй, услышав ее голос, уже спускалась.

— Привет! — воскликнула она. — Не обращай внимания. Она рвет и мечет, потому что мамы всю неделю по вечерам нет дома. Вот миссис Барбер и считает, что она доработается до туберкулеза или чего похлеще. Слышала когда-нибудь такую нелепость? И кстати, что стряслось?

Нелл попыталась объясниться:

— Да вообще-то ничего…

Но чем дольше она рассказывала, тем сильнее волновалась. Ее история уже близилась к концу, когда она с ужасом заметила, что ее голос дрожит, на глаза наворачиваются слезы. Она сейчас расплачется! А она никогда не плачет! Мальчишки не ревут, а если с ними и бывает такое, то с Нелл — никогда. Жизнь в тесноте приучала держать чувства на замке, и Нелл владела этим искусством в совершенстве. А теперь, у Мэй, чуть не разревелась из-за какой-то ерунды!

— Нелл! — ахнула Мэй. — Нелл, все хорошо. Ну-ну, не надо. Но каков негодяй! Не слушай таких людей. Ты же обычно на них внимания не обращаешь, правда?

Нелл шмыгнула носом и вытерла его рукавом. Ужас! Совсем не так полагается вести себя, особенно в присутствии своей девушки. Когда тяжко, мужчинам позволительно напиться, но только не лить слезы, ни в коем случае. Нелл не помнила, чтобы когда-либо видела своего отца плачущим. Даже когда умер малыш. Даже когда Берни заболел дифтерией. Никогда.

— Не-а, — выговорила она и отвернулась. Ей казалось, что сочувствия в довершение ко всем бедам она не вынесет. Жестокость еще терпима, а доброта — это уже слишком.

— Тс-с, тише-тише. Нелл, милая Нелл… — Мэй приложила ладони к ее щекам и принялась целовать глаза, губы, нос. Нелл дрожала. — Нелл, Нелл, любовь моя. Не важно, что думают другие. Я люблю тебя. Вот что имеет значение. Дорогая моя Нелл, не плачь, пожалуйста.

Нелл отшатнулась.

— Как ты сказала?

— Я люблю тебя. А ты разве не знала?

Нелл растерянно моргала, уставившись на Мэй. Протерла глаза, чтобы выиграть время, осмыслить услышанное. Мэй любит ее! Ее, Нелл! Мэй, сияющая звезда, любит ее! Невозможно. Она была ошеломлена.

— Ты не рада? Если не хочешь, больше я не стану так говорить.

Не рада? Слово «радость» не выражало и доли чувств, захлестнувших Нелл. Как будто весь ее мир перевернулся с ног на голову. Столько счастья она едва могла вместить.

— Ты любишь меня?

— Да.

— Ты с ума сошла?

— Вряд ли. — Мэй засмеялась. — А что? Неужели ты меня не любишь?

Но Нелл до сих пор не разобралась в себе. У Мэй все просто: есть два человека, они любят друг друга, вот и все. Но для Нелл она была не просто любимой. В ней заключались и радость, и мука, и волшебство, и ужас, и страсть, и надежда, и отчаяние, и тайна, и истина, и грех. Мэй — ее центр притяжения в безумном мире. Она все, что только есть у Нелл. Как же можно просто взять и назвать это «любовью»?

Но если это не любовь, тогда что же?

— Продолжай, — слабо попросила Нелл.

Мэй взяла ее за руки.

— Все хорошо, — мягко произнесла она. — Я никуда не денусь. Я принадлежу тебе, а ты принадлежишь мне. Ты ведь понимаешь, правда? Когда во всем разберешься, мы снова поговорим. Я люблю тебя. Честное слово. И буду ждать.

Первые шесть месяцев войны прошли для Ивлин как в тумане. Она ощущала непривычную отстраненность — не только от мира, но и от себя. Все, чему раньше подчинялись ее дни, исчезло: школа, Тедди, школьные подружки, даже суфражистки. В обычных обстоятельствах она начала бы «выезжать в свет». В ее жизни появились бы приемы и балы. Подруга Ивлин, Джойс, побывала на балу, устроенном для развлечения военных, и на втором, с целью сбора средств для бельгийских беженцев. Но Ивлин долгое время была слишком слаба для балов.

К счастью для нее, немного окрепнув, она обнаружила, что подготовка к вступительным экзаменам в Оксфорд отнимает у нее почти все время. Для того чтобы выдержать эти экзамены, она должна была знать гораздо больше, чем полагалось ученицам маленькой частной школы средней руки. Еженедельно она брала уроки латыни и греческого у мисс Демпси, а также посещала курсы подготовки к экзаменам для юношей Хампстеда, сражаясь с Евклидом и запутанными премудростями геометрии. Работа была непростой, но именно она как нельзя лучше подходила Ивлин, вдобавок она испытывала облегчение от возможности беспокоиться о спряжениях и неправильных глаголах, а не о том, что могло вскоре случиться с Тедди и Кристофером. Стоило Ивлин ненадолго освободиться, как на ее время посягала мать, настаивающая, чтобы она участвовала в насыщенной светской жизни обитателей Хампстеда, принадлежащих к среднему классу: события этой жизни составляли бесконечные чаепития, званые ужины, партии в бридж, церковные благотворительные базары и заботы о военных, означающие главным образом вязание. Ивлин с матерью ходили на курсы первой помощи при Красном Кресте, их с воодушевлением сопровождала Кезия, которая страстно желала, чтобы война не закончилась, пока она не повзрослеет и не отправится во Францию служить санитаркой.

Как Кристофер, так и Тедди получили назначение в лондонские полки. Ни того ни другого еще не отправили во Францию: полк Тедди расположился лагерем неподалеку от Брайтона, а полк Кристофера — где-то в Кенте. Кристофер свирепо возмущался затянувшимся пребыванием в Англии, а Тедди, по-видимому, ничего не имел против. Ивлин он присылал письма с реалистичными карандашными набросками солдат, брайтонских детей, играющих на улицах, натюрмортов в витринах сувенирных лавок, армейских казарм и револьверов.

«Пожалуй, лучше всего будет сжигать эти рисунки сразу после получения, — жизнерадостно писал он. — Ужас, что может произойти, если они попадут не в те руки». Но Ивлин, конечно, ничего не сжигала, а прикалывала полюбившиеся ей рисунки к раме зеркала на своем туалетном столике и в минуты хандры и уныния разглядывала их. Она и не ожидала, что ей будет настолько недоставать Тедди. Как нелепо было ощущать себя героиней дешевого романа! Ивлин твердо заявляла себе, что она современная женщина и что у нее есть дела поважнее беспокойства за своего кавалера. Но эти заявления мало чем помогали. Она все равно скучала по Тедди.

Экзамены в Оксфорд проходили на Пасху, зал заполнили серьезные школьники. Почти все они не собирались продолжать учебу, если к октябрю война еще не закончится.

— Но к тому времени, разумеется, ей наверняка придет конец, — хмуро объяснял Ивлин один из них. — Мне чертовски не повезло родиться в августе.

Ивлин лишь мысленно выразила надежду, что он прав.

На Кони-лейн заметно поубавилось парней. Биллу казалось, что все они ушли в армию — во всяком случае, кому уже исполнилось восемнадцать, — но когда он обмолвился об этом в разговоре с матерью, то услышал от нее:

— Что ты мелешь! А как же Кларенс? А Робби? А Ленард, сын Долли Иви, — где же ему еще быть, по-твоему, как не здесь?

— Лен Иви — штрейкбрехер[16] и зануда, — возразил Билл. — Если он и уйдет в солдаты, то наверняка дезертирует. Ты что, мама, думаешь, я такой же, как он?

— Ну-ка веди себя повежливее, когда говоришь со старшими… — начала мать, и недавний разговор был забыт.

Билл мечтал, чтобы его призвали: тогда ему придется уйти в армию, что бы там ни говорила мать. Если к тому времени, как ему стукнет восемнадцать, война еще будет продолжаться. А этого может и не быть.

Он начинал смутно подозревать, что эта война — не просто приключение или шанс послужить родине. И что для молодых мужчин его поколения она станет определяющим опытом, чем-то вроде масонства, к которому либо принадлежишь, либо всю жизнь осознаешь, что, когда был подходящий момент, ты упустил свой шанс.

В 1915 году Биллу было семнадцать лет. В армию берут лишь с восемнадцати, а за границу отправляют служить тех, кому уже есть девятнадцать. Если война каким-то чудом не затянется еще на полтора года, ему не светит побывать на ней.

Но офицеры на призывном пункте не спрашивали документов. И, если призывник говорил им, что ему девятнадцать, ему верили на слово. Вот так и Томми Паркин в прошлом месяце ушел служить, а ведь он младше Билла. Все на Кони-лейн знали, что ему всего шестнадцать, но никто и слова не сказал. Сейчас он в учебном лагере, а Билл все еще здесь, крутит педали, мотаясь по Ист-Энду на дядином велосипеде. Он ни за что бы не признался, но слова Нелл до сих пор растравляли ему душу. А она сама ушла бы служить, если бы в армию брали девчонок?

Он не знал. Но иногда думал, что могла бы. Она ничего не боялась, их Нелл. Бывали времена, когда он размышлял, неужели она сказала правду. И она способна быть мужчиной в большей степени, чем когда-нибудь станет он.

Жизнь у них дома стала чуток полегче. Отец наконец начал присылать им часть своего денежного довольствия, что было кстати. А до того мисс Панкхёрст и суфражистки Ист-Энда открыли дешевый ресторан в помещении женской организации. За еду там полагалось платить, поэтому суфражистки говорили, что это не благотворительность в чистом виде, но матери Нелл они дали даром целый лист талонов на обеды и сказали приходить за новыми, если работы так и не найдется.

В ресторане готовили рагу из тех, какие нравились матери Мэй, — с бобами, чечевицей, горохом, всякими кореньями прямо с кожурой. На вкус Нелл, рагу было жидковато, но ей нравилось питаться овощами, как Мэй. Однако кое-кто из женщин Ист-Энда считал такое меню возмутительным.

— За кого они нас принимают — за скот? — негодовала миссис Дэвид. — Вот вы бы разве стали есть этакую дрянь, мисс?

— Разумеется, стала бы! — отозвалась женщина, которую суфражистки наняли стряпать. Ее пыл показался Нелл близким, она украдкой усмехнулась. — А вы разве не знаете, что половина пользы от овощей — в их кожуре? Ну как же, во время «картофельного голода» в Ирландии…

Но Нелл не хотелось слушать про то, как голодали ирландцы. Она взяла свою миску с бобовым рагу, хлеб и отошла искать своих. Мать устало улыбнулась ей.

— Почему бы властям не устроить что-нибудь такое? — спросила она. — Вместо того чтобы перекладывать эту задачу на женщин?

— Им некогда — делают оружие, — коротко объяснила Нелл. Она нечасто соглашалась с матерью Мэй, но в этом случае пришлось признать, что в ее доводах есть смысл.

Биллу казалось унизительным принимать подачки от женщин. А это и вправду были подачки, хоть женщины не считали свое дело даже благотворительностью. Обеспечивать семью — обязанность мужчины. Конечно, никто и не рассчитывал, что семнадцатилетний парень сможет прокормить семерых. И все-таки. Билл уже ходил в доки, спрашивал, не возьмут ли его на отцовское место, но всерьез с ним об этом даже говорить не захотели. Сейчас столько мужчин осталось без работы, и естественно, никто не поручил бы такому зеленому юнцу сложное дело. И ему пришлось все так же работать на дядю. Мальчишкой-посыльным из лавки.

Отцу Билла нравились суфражистки из Ист-Энда, он считал их отчаянными и смелыми. Но Билл знал, что они выступают против войны — во всяком случае, Сильвия Панкхёрст. Достаточно было почитать газеты, которые валялись повсюду в женской организации, чтобы в этом убедиться. И теперь его точила мысль, что он принимает еду от предательниц, настроенных против британцев.

Призывные плакаты в Попларе и Бау попадались на каждом шагу. Мужчины с них указывали на зрителя пальцем, кричали на него, стыдили. Билл видел, как женщины раздавали белые перья мужчинам в штатском, а не в военной форме — это происходило прямо на оживленной улице, на глазах у всех. Когда кому-то давали белое перо, это означало, что он трус. Когда Билл увидел их на улице, он ехал на велосипеде, поэтому ему перо не дали. А ведь могли и дать.

Снаружи на стене лавки дяди Джека висел плакат:

Всякий раз, когда Билл проходил мимо этого плаката, он казался ему обвинительным актом. Он всегда говорил, что уйдет в армию, как его отец, едва ему стукнет восемнадцать. Но какой смысл идти в армию, если война уже закончилась? Каково ему будет служить под началом тех, кто побывал на ней?

Билл проходил мимо плаката, и с каждым разом его решимость росла. И вообще, на подготовку новобранцев уходит столько времени. Даже если он уйдет в солдаты завтра же, ему, возможно, вообще не доведется побывать во Франции. Но это будет уже не важно. Он хотя бы сможет говорить, что сам записался в армию. Тогда никто не станет насмехаться над ним.

Был сырой мартовский день, Билл припозднился с работы. На кухне царила неразбериха, как всегда перед ужином: Дот и Берни рассорились, пока накрывали на стол, Сидди плакал, потому что ему не дали поиграть с хлебным ножом, Нелл жаловалась всем, кто соглашался слушать ее, что пороги заводов обивают несметные толпы, готовые работать поденно. Почему правительство не пристроит их работать на фермах, растить овощи или еще что-нибудь, если в стране такой адский дефицит любой еды?

Билл сдернул с головы кепку, швырнул ее на стол и объявил:

— Можешь занять мое место, если хочешь. Я ухожу.

— Что?.. — Нелл уставилась на него. — С чего вдруг?

Билл отвел глаза.

— В армию записался, вот с чего.

Она не сводила с него глаз. Он ответил ей вызывающим взглядом. Ну и кто здесь теперь мужчина?

— И думать забудь! — Мама подняла глаза от кастрюли, за которой следила, и поединок взглядов закончился. — Уильям Суонкотт, ты сию же минуту пойдешь обратно на призывной пункт и скажешь, что тебе всего семнадцать. Я не шучу! Какой бы ни была война, мы еще не настолько отчаялись, чтобы посылать детей на фронт, и с тебя начинать не собираемся.

— Нет, — отрезал Билл. Он снял куртку и повесил ее на крючок за дверью. И повернулся лицом к матери. — Я уже сказал им, что мне девятнадцать, поэтому меня наверняка отправят во Францию. Ты меня не остановишь, мама. Это и моя война. Как только осмотрюсь, буду присылать домой деньги и все такое.

Нелл, пристроившись у огня, видела, как мать соображала, не броситься ли на призывной пункт самой, и уже готова была так и сделать, но передумала.

— И вообще, — продолжал Билл, — все уже решено. Я не могу отказаться, это будет дезертирство. Представь, что сказал бы папа, если бы узнал, что я дезертир!

Мать попыталась возразить, но Нелл уже видела, что толку от этого не будет. Билл добился своего.

Она смотрела на него, раздираемая завистью и тревогой, раскаянием, гордостью и страхом.

В какой мере в его поступке виновата она?

Нелл лежала в постели Мэй и разглядывала пятна копоти на потолке. Мэй говорила о всеобщей мобилизации, скорое объявление которой они с матерью предвидели и считали катастрофой. Нелл ловила себя на мысли, что на тревоги ей просто не хватает сил. Если солдат недостаточно, надо откуда-то взять их, разве нет? Ведь объявили же немцы всеобщую мобилизацию. И если мы хотим разгромить их, значит, и нам пора сделать то же самое. Это казалось Нелл настолько очевидным, что доводы Мэй против мобилизации озадачивали. Но спорить с Мэй бесполезно. У Нелл не было ни единого шанса убедить ее прислушаться.

Чем дольше шла война, тем труднее было Нелл находить в себе сочувствие пацифизму Мэй. Особенно сейчас, когда у ее отца в разгаре первый бой — где-то в забытом богом бельгийском захолустье под названием Ипр: никому не известно даже, как оно произносится, это название. Раньше Нелл казалось, что бои продолжаются день или два: с одной стороны выстраиваются наши, с другой — враги и стреляют друг в друга, а когда дым рассеется, считают потери и объявляют, что победила та или другая сторона. Но в этой войне сражения все длились и длились, и все на том же Ипре, и невозможно было забыть, что отец там. И не вздрагивать от каждого стука в дверь, боясь, что принесли телеграмму. И с замиранием сердца читать списки погибших в газетах, но не читать их было еще страшнее. Представить только, если с отцом что-то случилось и если об этом первыми узнают другие, к примеру миссис О’Фаррелл! Нет, даже думать невыносимо.

— …Мама считает, что для убежденных противников войны могли бы сделать исключение. Но я на это не рассчитываю. В этой дурацкой стране, похоже, вообще никто не верит в пацифизм. Даже ты на самом деле не веришь.

Нелл надеялась, что дядя возьмет ее вместо Билла на работу, но напрасно.

— Ты что, шутишь? — изумился он, когда она пришла к нему с просьбой. — Пусть твоя мама научит тебя шить, детка, ты уже взрослая, нечего тебе болтаться без дела.

И он взял вместо Билла на работу ее двоюродного брата Лайонела, хоть ему еще и четырнадцати не исполнилось. Вдобавок он был не только вороватым, но и тупым: любое объяснение приходилось повторять ему по три раза, чтобы до него наконец дошло. Нелл не знала, плакать ей или смеяться.

— А? — Она спохватилась: Мэй явно ждала от нее ответа. — В пацифизм я верю! И хочу мира так же, как ты. Просто… понимаешь, ведь война уже идет, так? По-моему, нет ничего хорошего в том, чтобы нам не воевать, этим мы разве что поможем немцам победить.

— Но речь не о том, что в этом хорошего. — Мэй села в постели.

Нелл заметила, как азартно разрумянилось ее худое личико, и чуть не застонала. Квакеров потому и назвали квакерами, то есть «трепещущими», что в них якобы трепетала сила Святого Духа. Вот и Мэй такая, мрачно подытожила Нелл.

— Когда ты против войны по религиозным убеждениям — а мы против, потому что в Библии сказано «не убий», и с этим не поспоришь, правильно? — тогда уже не важно, что случится после того, как кого-нибудь убьешь. Суть вот в чем: убийство — это неправильно, и точка, значит, и все, что случается после него, тоже, и не важно, какими хорошими кажутся тебе последствия.

— Чушь какая! — наконец распалилась Нелл. — То есть если какой-то ганс собрался взорвать школу, а у тебя будет возможность застрелить его, но ты этого не сделаешь, потому что квакерша, — и пусть себе взрывает школу? Тогда дети погибнут, и ты будешь в этом виновата. Значит, не только тот ганс их убил, но и ты ему помогла.

— А вот и нет! — с восторгом возразила Мэй. — С какой стати! Ты еще скажи, что детей убили их родители, потому что отправили в школу. В жизни все совсем не так. И потом, неизвестно еще, взорвет он школу или нет. Может, передумает. Вдобавок неизвестно, что будет, если ты его убьешь. Может, все его друзья в отместку взорвут кенсингтонскую «Олимпию». Если так рассуждать, — победно продолжала Мэй, — можно делать что угодно, если считаешь, что цель оправдывает средства. Можно, к примеру, убить маму и раздать ее деньги бедным. Или короля — у него же полным-полно денег. Ручаюсь, ты спасешь сотни жизней, если убьешь короля, продашь драгоценности короны и раздашь деньги детям бедняков. Но ты этого не сделаешь. Потому что так нельзя. Вот и все.

Потому-то Нелл и не любила спорить с Мэй. Мэй была не права. Нелл в этом даже не сомневалась. Но Мэй умела так вывернуть все доводы, что любая попытка разобраться в ее словах только усиливала путаницу.

— Но это же не настоящий ганс, — попыталась оправдаться Нелл, решив пропустить мимо ушей неожиданное подстрекательство к свержению монархии. — Он выдуманный. А если предположить, что тебе известно: ты могла бы спасти детей. И есть настоящий ганс с настоящим оружием, который прямо сейчас стреляет в людей. А ты — снайпер и можешь остановить его. И ты это сделаешь, ведь так?

— Нет, ни в коем случае, — отрезала Мэй. — И не называй немцев гансами, это некрасиво. Ни в каких детей немцы не стреляют, а если стреляют, то не больше нашего: это все пропаганда, так мама говорит. Но в любом случае я не стала бы убивать его. Я попыталась бы остановить его мирным путем, не причиняя ему вреда. Вызвала бы полицейских…

— И те застрелили бы его. Ну и какая разница, кто это сделал? Почему тогда не ты?

— Потому что они полицейские! Можно быть против армии, но за полицию! Полицейские стараются не убивать людей, если этого можно избежать. А солдаты в армии убивают всех, кого только могут! Если бы мы отправили армию полицейских взять под стражу немцев, я бы нисколько не возражала!

— А я бы — да! — заявила Нелл. — Их разнесли бы в клочки.

— Ну что ж, это было бы прискорбно, — с достоинством заключила Мэй.

Нелл прыснула. После паузы Мэй рассмеялась вместе с ней.

— Боже мой! — давясь смехом, простонала Нелл. — Ну и выдумщица ты! Ты хоть сама-то понимаешь?

— Но ты же все равно любишь меня? — спросила Мэй.

В последнее время она часто задавала этот вопрос таким тоном, словно дразнила Нелл, подшучивала над ней, не относилась всерьез. Так она пыталась приучить Нелл к этой мысли. С помощью уловки убедить ее: не важно, любят они друг друга или нет. Но на самом деле это было важно. А как же иначе? И чем дольше отмахивалась от этих мыслей Нелл, тем хуже было для нее, и она это понимала. Мэй больше ни разу не сказала, что любит ее. Но эти слова, будучи однажды произнесенными, уже не забывались.

С другой стороны, разве Нелл не любит ее? А если да, почему так боится признаться в этом?

Стараясь вести себя как можно беспечнее, она поцеловала Мэй в макушку, чтобы не встречаться с ней взглядом.

— Конечно, да, — сказала Нелл. — Ты моя девушка, ясно? Хоть и чудачка.

Телеграмму принесли в субботу, когда вся семья ужинала.

— Это для мисс Ивлин, — сообщила Айрис, и Ивлин вздрогнула. Никто и никогда не слал ей телеграмм, только дальние родственники на восемнадцатилетие. Наверное, эта от Тедди.

Так и оказалось. Телеграмма гласила: «ОТБЫВАЕМ ПОНЕДЕЛЬНИК РОДИТЕЛИ ЗАВТРА ЕДУТ НА МАШИНЕ ТЫ СМОЖЕШЬ? ЛЮБЛЮ Т».

— «Отбываем»? — воскликнула Хетти, читая телеграмму через плечо старшей сестры. (Неужели этих несносных детей никто не научил хорошим манерам?) — То есть во Францию, да? Он едет во Францию!

— О, дорогая! — Мать протянула руку Ивлин, но та ничего не замечала.

— Мистер и миссис Моран едут в Брайтон попрощаться, — сообщила она. — Тедди хочет, чтобы я присоединилась к ним, — можно?

— Завтра? — Мать переменилась в лице. — Боже мой, нет, едва ли.

— Это еще почему?

— Видишь ли… — Лицо матери исказила гримаса. — Дорогая, это ведь армейский лагерь.

— Родители Тедди тоже едут, — напомнила Ивлин. — И я не собираюсь бродить там в одиночестве и ждать, когда меня растлят!

Слово было выбрано как нельзя более неудачно. Отец прикрикнул:

— Ивлин!

Хетти полюбопытствовала:

— А что значит «растлят», папа?

Кезия с возмутительным чувством превосходства снизошла до объяснений:

— Это ужасно грубо, Хет, тебе нисколечко не понравится.

— Пожалуйста, не надоедай, Ивлин, — попросила ее мать. Как будто обращалась с капризным ребенком! — И кроме того, — это было сказано непререкаемым тоном, — как тебе известно, завтра приезжает тетя Мэри, так что ты просто не сможешь поехать. Не передашь мне горчицу, Кезия?

Кезия со строптивым выражением лица передала ей горчицу. Ивлин сидела ошеломленная. Что это было? Неужели мать только что не разрешила ей съездить к Тедди? Но ведь она уже не школьница. Ей восемнадцать. Она помолвлена. Если с Тедди случится что-нибудь ужасное, возможно, эта встреча окажется для них последней. Ее вновь охватило сбивающее с толку ощущение: она взрослая, и с ней происходят события, способные изменить всю жизнь, а люди рядом с ней по-прежнему относятся к ней как к капризному ребенку.

— Ты не запретишь мне, — произнесла она. — Ты просто не имеешь права.

— И все-таки запрещаю, — непреклонно отозвалась мать. Она и без того слишком избаловала Ивлин поблажками, и вот к чему это привело. Родителей Тедди она очень любила, но до сих пор не могла простить матери Тедди кошмарную встречу с суфражистками — видимо, из-за нее Ивлин и влипла в ту историю. Доверить этим людям свою дочь — ну уж нет!

Миссис Коллис уже настрадалась, пока ее дочь сидела в тюрьме, и была вынуждена смириться с новыми страданиями, согласившись отпустить дочь в университет. Но она не допустит, чтобы Ивлин стала матерью-одиночкой, тем более что Тедди едва ли сможет жениться на ней, если его убьет взрывом на войне.

Однако объяснять все это за обеденным столом она не собиралась, и, поскольку Ивлин имела чрезвычайно смутное представление о том, откуда берутся дети, часть материнских опасений остались совершенно неизвестными ей. Ивлин ужаснулась.

— Но ведь он может погибнуть, — сказала она. — Может, для меня это последний шанс увидеть его. А если бы на его месте были Кит или папа? Представь, каково бы тебе пришлось! Вообрази, что с тобой будет, если его и вправду убьют!

— Как-нибудь переживу, — ответила мать, прекрасно понимая: если с Тедди что-нибудь случится, этот разговор ей предстоит вспоминать до конца своих дней.

— Надеюсь, Кита разорвет взрывом на куски, и тогда ты наконец поймешь меня! — в бешенстве выпалила Ивлин и была с позором выставлена из комнаты.

На следующее утро, когда она спустилась к завтраку в полной готовности дуться и негодовать, на столе ее ждало письмо. В нем сообщалось, что она принята на отделение классических языков и литературы в Сомервиль-колледж, занятия в котором начинаются в октябре. Это известие потрясло ее и лишило дара речи.

За столом, как обычно, было шумно. Хетти и Кезия препирались из-за губной помады.

— Алая помада, — твердила Кезия, — и длинные красные ногти, прямо как когти, — вот какие у меня будут! И брови как нарисованные. И…

— Губная помада — это вульгарно, — перебила Хетти, но Кезия высокомерно процедила:

— Ничего ты в этом не смыслишь, хоть тебе уже двенадцать.

— Смыслю! — негодующе закричала Хетти. — Еще как смыслю! Вожатая говорит…

Ивлин бросила письмо на стол.

— Если кому-нибудь интересно, — объявила она, — я поступила учиться. В Оксфорд.

Последовала пауза, вся семья осмысливала известие. Потом отец воскликнул:

— Боже мой! Поздравляю!

Кезия рассмешила всех возгласом «Вот те раз!». Ивлин нахмурилась. Ей по-прежнему хотелось злиться, а не ликовать и принимать поздравления. Острее всего она ощущала досаду: важный момент ее триумфа был непоправимо испорчен ужасом отъезда Тедди на фронт.

Позднее наверху, у себя в комнате, она излила душу в длинном и яростном письме. «Все, что я делаю, отодвигают на задний план проклятые мужчины», — написала она, а потом изорвала письмо. Невозможно злиться или проявлять эгоизм в письмах к тому, кто сейчас собирает вещи, чтобы уйти на войну. Ведь такое письмо может оказаться последним.

Во внезапном приступе бешенства она думала: никто и никогда не поймет, каково это — услышать, что есть нечто важное, важнее всего в мире, согласиться с этим, верить в это, а потом увидеть, как его выхватывают у тебя из-под носа.

И что хуже всего, она так и не могла понять, что для нее важнее — право на образование, право голоса для женщин или же Тедди и только он один.

В начале 1915 года миссис Торнтон посвящала себя новой задаче — помощи в организации женского мирного конгресса.

Местом его проведения должна была стать Гаага, участниками — представительницы всех воюющих стран и многих других, соблюдающих нейтралитет. И не только суфражистки, хотя организацией занимались главным образом они: приглашены были всевозможные женские организации, в том числе женщины-юристы, фабричные работницы.

— Мама говорит, — объясняла Мэй, помогая миссис Барбер чистить столовое серебро, — что воюющие страны не могут обратиться к нейтральным по поводу мирных переговоров из опасения показаться слабыми. А женщины могут. В отличие от мужчин, показаться слабыми мы не боимся. Только представьте! А вдруг нам удастся остановить войну — таким женщинам, как мы?

— Когда удастся, тогда я и поверю, милочка, — с сомнением отозвалась миссис Барбер — по мнению Мэй, настроенная слишком приземленно и прозаически.

Самой Мэй конференция казалась настоящим чудом: это была и надежда, и возмездие, и гордость, и доказательство — доказательство тому, что женщины способны на все то же, что и мужчины. Остановить войну! А что тут такого? Женщины всегда вели переговоры и улаживали споры мирным путем у себя дома, по всему свету. Этот способ положить конец конфликтам гораздо лучше стрельбы из окопов — разве нет?

Вот оно, настоящее миротворчество, мысль о котором наполняла Мэй радостью. Не то что так называемая борьба за мир, когда просто не вмешиваешься, пока немецкие солдаты стреляют в детей. Мирный конгресс — способ остановить не только одного стрелка, но и всех стрелков сразу, остановить насовсем.

Насколько понимала Мэй, никто и не собирался вести разговоров с воюющими сторонами. Никто, кроме женщин. А вдруг они и вправду добьются заключения мира?

Вот удивится и разозлится Барбара!

Почти всю первую половину 1915 года Мэй жила ожиданием конференции. И умоляла мать позволить ей надписывать конверты, сворачивать письма — готова была оказывать любую посильную помощь. Великобританию должны были представлять на конференции сто восемьдесят женщин, в том числе и кумир Нелл — Сильвия Панкхёрст. Миссис Торнтон тоже собиралась туда. По сравнению с прошлым годом эта задача усложнилась — из-за введения каких-то непонятных паспортов. Надо было подать заявление и получить паспорт до того, как покинешь страну: видимо, их ввели для того, чтобы помешать гражданам свободно ездить в Германию и брататься с врагами.

— Но вы же и впрямь собираетесь брататься с врагами, — указала миссис Барбер.

— Очень на это надеюсь! — отозвалась миссис Торнтон. — Но вы не волнуйтесь, — добавила она, вынимая булавки из шляпы и бросая ее на комод. — Разве мы, женщины, можем кому-нибудь навредить?

Поначалу казалось, что британское правительство придерживается того же мнения. Но за неделю до конференции выяснилось, что всем женщинам отказано в разрешении на выезд: Министерство внутренних дел сочло проведение политической конференции так близко к линии фронта «нецелесообразным». Одной из организаторов удалось добиться встречи с министром, и тот согласился выдать паспорта двадцати четырем женщинам, в число которых миссис Торнтон не вошла. Но радость была недолгой. Почти сразу после этого было объявлено, что приказом адмиралтейства до дальнейшего распоряжения прекращено все движение судов по Северному морю.

— Ну что ж! — сказала миссис Торнтон. — Теперь уже не скажешь, что правительство не воспринимает нас всерьез!

— Можно подумать, им хочется воевать, — заметила Мэй. Но ей пришлось признать, что публичное осуждение такого рода выглядит лестно.

Однако газеты были иного мнения. «Дейли экспресс» опубликовала статью, в которой активисток движения за мир называли «сумасбродками» и «скорбными старыми девами». Другие газеты язвили в том же духе.

Миссис Торнтон оставалась невозмутимой.

— Пусть лучше высмеивают, чем игнорируют, — говорила она. — Насмешки выдают их беспокойство.

В конце концов было решено следующее: поскольку выдать паспорта женщинам все же пообещали, лучше всего доставить всех делегаток в Тилбери, тем более что, как выяснилось, единственному судну все же разрешат отплыть в Голландию. Из Лондона был отправлен экстренный поезд, и Мэй с миссис Барбер пришли проводить его. Обе разволновались в предвкушении встречи со всеми знаменитыми суфражистками — особенно миссис Барбер, поклонница прославленной пацифистки леди Оттолайн Моррелл. Но с вокзала они вернулись приунывшими: к отходу поезда они опоздали.

— Может, в следующий раз, когда твоей маме понадобится новая затея, выступим за равные права на поездки к морю? — спросила миссис Барбер.

Но оказалось, что на равные права для женщин вообще не стоило рассчитывать. Сперва представительницам Великобритании сообщили, что для обработки их паспортов до отплытия судна попросту не хватит времени. Потом попросили не беспокоиться: будет еще один корабль. Наконец паспорта были выданы. Но, выдавая их, министр внутренних дел известил женщин о том, что новым приказом адмиралтейства в транспорте им отказано.

Негодующие британские «миротворицы», а вместе с ними и миссис Торнтон ждали в Тилбери. Так они прождали неделю. Потом вторую. А тем временем другие женщины в Нидерландах выдвигали условия мирного договора и рассуждали о том, каким образом активистки женского движения могут содействовать заключению этого мира. А в Бау ждала вестей от матери Мэй. Она взяла с матери обещание присылать ей телеграмму при каждой хорошей вести, пусть даже самой крошечной, даже если отпустят всего одну шлюпку с единственной делегаткой, — словом, если произойдет хоть что-нибудь.

«Только дай мне знать, мама, — пообещай!» — писала Мэй, и мать обещала.

Но ни одной телеграммы Мэй так и не получила.

А потом конференция закончилась, но на нее никто так и не попал.

В мае война неожиданно подошла к порогу Суонкоттов.

С начала 1915 года газеты только и писали, что о новых подводных лодках. Не довольствуясь обстрелом военных кораблей, подводные лодки начали нападать на торговые, перевозящие продукты и другие грузы для Великобритании. Все в Попларе соглашались, что ничего другого от немцев ждать и не следовало. Но Мэй возражала, что мы на Адриатике поступаем точно так же и чем же лучше военно-морская кампания, цель которой — голод гражданского населения Германии?

Мэй приобрела досадную привычку всплывать в памяти Нелл, когда та совсем не ждала ее.

О потоплении «Лузитании» Нелл услышала от коллеги. На заводе, где делали бутылки, она уработалась за день сильнее, чем за целую неделю, и, как остальные девчонки, теперь собиралась домой. На улицы как раз вышли газетчики с поздними выпусками. В коридоре появилась женщина-мастер с газетой в руках.

— Слышали новость? — спросила она.

Ее сразу обступили со всех сторон. «Германские пираты обстреляли торпедами „Лузитанию“», — гласил заголовок. Пассажирское судно. Даже не британское — лайнер нейтральной Америки. Без предупреждения атакованный вражеской субмариной.

— Говорят, тысяча человек погибла! — сказала мастер.

Тысяча. Девчонки замерли: это было уму непостижимо. Словно новый «Титаник», только на этот раз погибший по вине людей. Война. Нелл как наяву услышала голос Мэй: «Ну теперь-то ты видишь, какой ужас эта война?»

Но заводские девчонки рассуждали иначе.

— Стыд и срам, вот что это такое! — заявила Бетти, работавшая рядом с Нелл. — Как можно торпедировать пассажирский корабль? С женщинами и детьми на борту?

— Вот такие они, эти боши[17]! — с яростью, изумившей Нелл, откликнулась другая девчонка. — Им плевать на людей — лишь бы выиграть войну. Все они одинаковы. Надо показать им, что мы такого не потерпим, вот и все!

Голос Мэй в голове Нелл спросил, каким образом клятвы вести войну «до последнего солдата», по заявлению британского правительства, свидетельствуют о стремлении беречь человеческие жизни. Нелл подумала, что уж на этот раз Мэй не права: одно дело — стрелять торпедами в судно с женщинами и детьми, и совсем другое — убивать солдат, которые ведь тоже пытаются убить тебя, и все равно слова заводских девчонок неприятно поразили ее.

— Далеко не все немцы одинаковы, — осторожно заметила она, думая о Мэй.

Но ее не слушали.

— Они не то что мы, — решительно заявляла работница. — Их не растили в цивилизованном обществе, как наше.

Возвращаясь домой, Нелл наслушалась на Кони-лейн куда более кровожадных высказываний. Как и следовало ожидать, ее мать восклицала: «Как не стыдно!» и «Бедные детишки!» Но под влиянием мисс Панкхёрст и, возможно, выпусков «Женского дредноута», которые Нелл таскала домой, о немцах она почти не упоминала.

Миссис О’Фаррелл принесла почту, свирепо бормоча что-то вроде «поучить бы их уму-разуму», но никто ее не слушал — приближался обед, на кухне царил обычный для воскресений предобеденный хаос: шестеро человек собрались в одной комнате и спешили утолить голод в тесном пространстве, в итоге места не хватало всем сразу.

После обеда Нелл, которой не сиделось на месте, вышла побродить по улицам. Дети играли в армию, маршировали туда-сюда с метлами, держа их как винтовки. Нелл так и подмывало объяснить им, что это не игра и что их братья и отцы сражаются и умирают в настоящем бою.

Но дети, наверное, и без нее это понимали.

Мальчишки постарше, собравшись на углу улицы, обсуждали «Лузитанию». Нелл пристроилась на низкой изгороди рядом с ними. Говорили все то же, что и девчонки на заводе, но общий тон высказываний был немного иным. Почти как в словах миссис О’Фаррелл: «Кто-то должен проучить их».

И все собравшиеся согласно кивали.

— Возьмем миссис Данкс, — разглагольствовал Джордж Кормак. — Вот уж кому я никогда не доверял, так это ей. Что ей вообще надо у нас в стране? Почему не катится к себе на родину, где ей самое место?

Миссис Данкс была немкой, женой мистера Данкса, хозяина табачного магазина на углу. Нелл резонно возразила:

— Ну, она же замужем за мистером Данксом. У нее здесь дети, верно? И вообще, в Германию больше никого не пускают, вы сами знаете.

— Ручаюсь, гансам разрешили бы вернуться, если бы они захотели, — заявил Джордж. — А как же! Мне вот на ее месте было бы стыдно жить во вражеской стране. Наверное, она шпионка.

Его слушатели согласно загалдели.

Нелл присвистнула:

— Шпионка! За кем ей шпионить здесь, в Попларе?

— Мало ли. — Робби Фарр держался непреклонно. — Скажем… ну, сейчас ведь в Попларе полно солдат, и… потом, боевой дух… Гансам же надо знать, каков боевой дух в тылу, так? И вообще, — с негодованием продолжал он, — даже если она и не шпионка, не в этом суть. Немцы — они не такие, как мы. Джордж прав. Надо дать им понять, что их здесь больше не желают видеть.

В толпе мальчишек снова поднялся ропот, на этот раз в нем чувствовалась целеустремленность. Джордж наклонился и подобрал с земли камень. И стал будто бы машинально перебрасывать его из руки в руку.

Как по сигналу, Робби тоже поднял камень, уже побольше. Остальные настороженно последовали их примеру. Нелл видела, как некоторые нерешительно переглядывались — неужели до этого дойдет? И вправду, неужели они решили зайти так далеко? Да нет, не может быть! Но ощущения были теми же, что и перед суфражистскими акциями: та же настороженность, общее ожидание, взвинченность. Если Нелл размахивала плакатами, то кое-кто из женщин бил камнями окна и бросался на полицейских, добиваясь ареста. Она уловила возбуждение, за которыми обычно следовало упоительное ощущение свободы и ликования. Как бывало в детстве во время драки. Как случалось, когда наконец Нелл не выдерживала и говорила кому-нибудь в лицо все, что о нем думала. Это была радость насильственных, жестоких и запретных действий. Восхитительная, но опасная. Она могла привести к гибели — кого-нибудь, не тебя, так твоего противника.

Но мальчишки об этом не знали. Они стояли, настороженно переглядываясь и посматривая на Джорджа, который по-прежнему перебрасывал камень из одной ладони в другую. Еще минута — и он почти лениво двинулся прочь, словно думал о чем-то совсем другом. И мальчишки последовали за ним.

Нелл нехотя спрыгнула с изгороди и направилась за толпой.

— Вы куда? — спросила она, хотя уже знала ответ — конечно же, знала. — Джордж, это не смешно.

— А при чем тут шутки? — откликнулся Робби.

Джордж молчал.

Так же молча и неторопливо, словно в задумчивости, они дошли до оживленной улицы. Большинство магазинов были, само собой, закрыты, ведь шло воскресенье, но паб на углу еще работал, и горстка мужчин стояла возле него с пивными кружками, провожая взглядами проезжающие машины и пересмеиваясь. Пробежал мальчишка-газетчик, выкрикивая: «Лузитания!» Проехал автобус с женщиной-кондуктором на подножке, битком набитый возвращающимися с работы людьми. Нелл знала, что бо́льшую часть лондонских омнибусов отправили во Францию. И теперь они доставляют на фронт солдат. Вспомнив об этом, она приуныла. Даже автобусы укатили воевать.

По пути мальчишки то и дело наклонялись и подбирали камни. Минуя развалившуюся церковную ограду, они туго набили карманы. В Нелл, случалось, швыряли камнями. Они били больно, но увернуться от них было легче, чем от каких-нибудь мокрых объедков, которые застревали в волосах и пачкали одежду. Однако она знала, что не всем суфражисткам так везет, как ей. Однажды брошенным камнем мисс Арвин сломали руку. И потом, Нелл никогда еще не видела, чтобы восемь мальчишек собирались забросать камнями единственного человека. Ей было тревожно.

— Вы что же это, будете швыряться камнями в миссис Данкс? — с беспокойством спросила она.

— А сколько детей они убили на «Лузитании»? — возразил Робби. — Им плевать, да? Это война. А не веселая прогулка.

— Но вы же не воюете с миссис Данкс, — напомнила Нелл. В голове у нее вдруг зазвучал голос Мэй, рассказывающей о немцах, которых отправили в лагеря для интернированных лиц: «Как будто они враги!» На это Нелл ответила: «Они и есть враги». Они — само собой. Но не миссис Данкс.

С табачным магазином Данкса соседствовал еще один паб. Магазин был, конечно, закрыт, но в окнах квартиры над ними виднелся свет.

— Они дома, — заметила Нелл.

— Вот и хорошо, — кивнул Джордж, размахнулся и метнул камень в окно.

Стекло с оглушительным звоном разлетелось вдребезги. Прохожие начали останавливаться, но никто не вмешивался. Мальчишки помладше радостно завопили. Один, на год старше Берни, кинул камень в другое окно. Снова грохот. Чудовищный. Нелл передернуло. Остановить их не удалось.

— Грязные боши! — выкрикнул Джордж, остальные поддержали его:

— Гансофилы!

— Колбасники!

— Детоубийцы!

— Прекратите! — потребовала Нелл.

Дверь квартиры открылась, вышел мистер Данкс — крупный краснолицый мужчина с грозно вскинутой кочергой в руке.

— Какого дьявола вы тут устроили? — рявкнул он.

Мальчишки притихли. Впервые за все время у них на лицах отразилось смущение. Они переглядывались друг с другом и со своим вожаком. Робби смело выпалил:

— Скажите своей жене, пусть катится домой.

— Она и так у себя дома, — ответил мистер Данкс, сделал шаг вперед, и мальчишки попятились.

Может, этого хватит. Этим все и кончится. За спиной мистера Данкса, в темном дверном проеме, Нелл увидела бледные лица нескольких детей, в том числе мальчика чуть старше Джонни, с густой копной белокурых волос. Знает ли их отец, что они стоят за ним?

Теперь и посетители паба заметили, что происходит неподалеку. Один из них, здоровяк с рыжей бородой и татуировкой-якорем, подошел поближе, заглянул в разбитое окно табачного магазина и преспокойно, со зловещей неторопливостью в движениях, вытащил оттуда упаковку сигар.

— Военные трофеи — да, пацаны? — произнес он, вскрыл упаковку, вытащил сигару и сунул ее в рот. Потом все так же нарочито медленно зажег спичку и закурил.

— Так нельзя! — не выдержала Нелл. — Прекратите сейчас же! Что вам сделала миссис Данкс?

В верхнем окне возникло еще одно детское лицо. Незнакомец погрозил ему кулаком, подхватил с земли камень и прицелился в то самое окно. Детское лицо исчезло. Камень просвистел в воздухе, стекло разбилось.

— Скотина! — взорвалась Нелл.

Незнакомец обернулся к ней.

— Чего?.. — начал он, но ответить Нелл не успела — помешал яростный вопль:

— Эй ты! Да, ты, Джордж Кормак! Твоя мать знает, чем ты занимаешься?

Это была миссис Коэн, одна из суфражисток. Схватив Джорджа за плечи, она встряхнула его.

— Бьешь, значит, окна мирным гражданам? Да как же тебе не совестно! А тебе! — Она обернулась к Нелл.

Нелл поспешила заверить:

— Это не я! Я старалась их остановить!

— Плохо старалась, значит! — отрезала миссис Коэн и гневно уставилась на незнакомца с трофейной сигарой. — А ну проваливайте домой, живо!

Незнакомец невозмутимо выдержал ее взгляд, присмотрелся к старому значку «Голоса женщинам» на воротнике пальто. Потом вынул изо рта сигару и медленно, старательно раздавил ее каблуком на тротуаре.

— О женщинах вроде тебя, — процедил он, — мне даже думать противно. Сама вали домой, к своей мелюзге, — там тебе самое место.

И он наотмашь ударил миссис Коэн по лицу.

Мальчишки ахнули. Мистер Данкс оттеснил своих детей за дверь, вышел и прикрыл ее за собой.

— Ах ты ж сволочь, — почти радостно воскликнул он и ринулся вперед, вскинув кочергу.

На подмогу незнакомцу уже спешили из паба его приятели. Миссис Коэн вопила:

— Трусы! Чего же вы не во Франции, если так рветесь в драку с немцами?

Нелл ввязалась в схватку. И впервые почти за целый год воспряла духом. Вот оно — то, что надо! Вот зачем нужны были удары кулаком, костяшками, все приемы джиу-джитсу, которым учили ее суфражистки много месяцев назад в Виктория-парке. Мэй осуждала насилие, но лишь потому, что понятия не имела, каким великолепным оно способно быть.

Праведным гневом, сосредоточенным в кулаке.

Наконец-то!

К тому времени, как подоспела полиция, у нее уже был весь бок в синяках, рука в крови и воронье гнездо на голове. Миссис Коэн пришлось хуже: три трещины в ребрах и нога, на которую она вряд ли сможет ступить в ближайшую неделю. Но Нелл не жаловалась. Миссис Коэн назвала ее героиней, Джордж и остальные мальчишки глядели на нее хоть и хмуро, но все же с восхищением. Никто на Кони-лейн не владел джиу-джитсу, кроме Нелл. Правда, Мэй лишь фыркнула: «Ты что, врезала ему кулаком?», когда услышала от Нелл о случившемся, но Нелл это нисколько не задело. Она ни о чем не жалела.

Данксы закрыли свой магазин и уехали из Поплара. Нелл так никогда и не узнала, что с ними стало.

Впервые за все время война стала ощущаться как реальность.

Война продолжалась уже больше года. Где-то в Бельгии мистер Суонкотт дослужился до сержанта. Семье он присылал бодрые письма — впрочем, как всегда. Отец был не из тех, кто ворчит и жалуется. Жутких подробностей о жизни в окопах уже наслушались все, но Нелл знала: каким бы отчаянным ни было положение, отец ни единым словом не встревожит мать. В письмах он рассказывал про сытную кормежку и отличных ребят — товарищей по взводу, просил поцеловать от него малышей. И только.

Семью Суонкотт снова выручила суфражистская организация Ист-Энда. Мисс Панкхёрст открыла фабрику игрушек. Раньше большинство игрушек привозили в Великобританию из Германии, теперь они стали дефицитом. Мисс Панкхёрст заказала своим знакомым из школы искусств эскизы плюшевых зверюшек и деревянных игрушек, и женщины Ист-Энда занялись их изготовлением. При фабрике были устроены ясли для младенцев и детей постарше, которые еще не ходили в школу, и там малышей, чудом избежавших голодной смерти, обеспечивали молоком и другой едой.

— И платят они по-человечески, мама, — уверяла Нелл, но ее матери уговоры и не требовались.

Мисс Панкхёрст она очень любила, от яслей пришла в восторг: игрушек там было больше, чем Джонни и Сидди повидали за всю свою жизнь, — даже лошадка-качалка точь-в-точь как живая, из книжки, которую Нелл помнила еще с младших классов школы. Послушать мать Нелл, так ничего лучше этих яслей с ней в жизни не случалось.

Матери Нелл поручили шить мягкие игрушки: работа несложная, а оплата и вправду достойная. Суфражистки не гнались за производительностью труда и не вели подсчет часов, и для матери Нелл, которой обычно платили сдельно, переход на почасовую оплату стал переменой к лучшему.

Никто из женщин Ист-Энда раньше не занимался бизнесом, поэтому на первых порах случались заминки, но в целом игрушки пользовались спросом. Среди них были и пупсы всех цветов кожи, какие только встречались в Ист-Энде, — черные, белые, коричневые — и всевозможные мягкие зверюшки помимо обычных медведей. Партию игрушек заказали даже для магазина «Селфриджес».

— Подумать только! — восклицала миссис Суонкотт. — А в «Селфриджес» ходят герцоги и герцогини. Может, кто-нибудь из них купит нашу игрушку детишкам!

— Жаль, мы не зашили в них гранаты. — отшутилась Нелл.

Шитье было привычным делом для многих женщин, но лишь некоторым случалось работать с деревом. Мисс Панкхёрст разыскала немца по фамилии Нидерхофер, чтобы выяснить у него, как делают игрушки в Германии. Услышав о нем, Нелл украдкой усмехнулась: нанять немца на работу могло прийти в голову только мисс Панкхёрст. Некоторые сотрудницы фабрики не стали скрывать недовольства, узнав об этом, но, само собой, мисс Панкхёрст в глаза никто и слова не сказал. И вскоре оказалось, что вежливый, почтенный мистер Нидерхофер пришелся по душе многим. Как и Нелл, когда она зашла к матери на работу. Пожалуй, размышляла она, миссис Торнтон права насчет немцев, но признать это было непросто.

Денег, которые зарабатывала мать Нелл, вместе с половиной довольствия, которое присылал им отец, хватало, чтобы семья держалась на плаву. Нелл так и не сумела найти постоянную работу, но хваталась за любую поденную и разовую — там требовалось понянчиться несколько часов с малышом, тут — помочь дяде в лавке. Но все равно было досадно сознавать, что даже теперь, когда все отчаянно искали замену работникам-мужчинам, ушедшим на фронт, мало кто соглашался нанимать женщин. Первые несколько месяцев войны Нелл вообще казалось, что девчонкам позволяют только вязать носки, служить медсестрами и санитарками и больше ничего.

Надежды Билла тоже не оправдались: он по-прежнему торчал в армейском учебном лагере, ожидая отправки на фронт. Похоже, никто так и не сообразил, что ему всего семнадцать. Родным он из чувства долга писал короткие и скучные письма на оборотах писем, которые посылала ему мать: «Погода хорошая. Мы еще не во Франции. Привет всем». Нелл была благодарна уже за то, что пока незачем беспокоиться о нем. Тем более ужасающим стало очередное известие.

Нелл опять перепала работа на день — посидеть с детьми соседки, пока сама она навещала раненого мужа в лондонском госпитале. Телеграмму принесли в отсутствие Нелл, и, едва войдя в дом, она догадалась, что сказано в этом послании.

Отец. Ее любимый папа погиб.

Но оказалось, что нет, не папа. А Билл.

Билл. Несовершеннолетний Билл, которому вообще не полагалось быть в армии. Во Францию он так и не попал — погиб в результате несчастного случая на учениях. Нельзя было даже сказать, что он умер за отечество, хоть, по мнению Нелл, строго говоря, именно так и обстояло дело. Билл. Билл, который так стремился быть мужчиной и ушел в армию только потому, что она наговорила ему обидных слов.

И теперь его больше нет.

Нелл словно закаменела. Мать плакала, Берни и Джонни — тоже. Мертвенно-бледная Дот стояла у стола, теребя пальцами юбку.

Нелл никак не могла осознать, что случилось, ей казалось, что все это происходит не по-настоящему. В голову лезли почему-то мысли о предстоящих делах: кому-то придется сообщить отцу (мать едва умела писать, царапала, как курица лапой, поэтому обычно диктовала письма Берни или Нелл). Кому-то надо готовить ужин. Теперь им не будут присылать денежное довольствие Билла, значит, кому-то придется восполнять эту потерю.

Билл мертв.

Это ее вина.

— Мама… — начала она, помолчала и решила: — Поставлю чайник, — потому что не придумала, что еще сказать.

Заговорил Берни:

— Мама, вот я вырасту, стану солдатом, как Билл, и они у меня поплатятся за то, что с ним сделали!

Мать вскинулась:

— Еще чего! Черта с два!

Берни заспорил, а Нелл, к ее ужасу, вдруг охватило нестерпимое желание рассмеяться, потому что, даже если бы ей понадобилось сесть и представить себе сцену «семья получила трагическое известие о гибели сына», ничего подобного ей бы и в голову не пришло. Но тут мать снова разрыдалась, и пошла, и пошла проклинать — и кайзера, и правительство, и немцев, и самого Билла, и слезы лились ручьем, Нелл не на шутку перепугалась.

Теперь Нелл стала в семье за старшую. Как кормилица.

Потому что Билл умер.

— Мама, прошу тебя! — взмолилась она и обратилась к Дот: — Сбегай скорее к дяде Джеку за бренди, хорошо? У мамы шок.

Совсем как кролик, которого Нелл однажды вспугнула на поле в Кенте, Дот юркнула за дверь и сбежала вниз по лестнице.

А потом собрались и дядя Джек, и миссис О’Фаррелл, и две старших дочери миссис О’Фаррелл, и Джинни, живущая дальше по той же улице, и тетя Моди — она заваривала чай, Джинни резала хлеб и мазала его маслом к ужину, кто-то подавал маме сигарету, и Нелл снова стала ребенком.

Но ничего не забыла.

«Это моя вина, — думала она, глядя, как целая толпа толчется в тесной комнатушке. — И я должна ее загладить».

Но как это сделать, она не представляла.

Позднее Нелл тихонько ушла из дома и направилась к Мэй, чтобы рассказать ей про Билла. Она почти не сомневалась, что услышит в ответ что-нибудь обидное. Не умышленно обидное, просто то, что Нелл мысленно называла «ударом прямо в кирпичную стену». На языке Нелл это означало: Мэй из тех людей, которые способны пробить брешь в чьей-нибудь чужой кирпичной стене, как будто так и надо, и даже не извиниться, если хозяин стены попробует помешать, да еще и попытаться убедить его в своей правоте.

Именно так поступали и суфражистки, и некоторые в буквальном смысле пробивали дыры в стенах.

Но, когда так же действовала ее девушка, это вызывало у Нелл чувство опустошенности. Как должно было вызвать и теперь, когда ее брат умер.

Нелл почти не сомневалась, что Мэй скажет: поделом Биллу, не надо было записываться в армию. Или примется рассуждать: мол, вот оно — доказательство, что эта война ужасна (как будто никто, кроме нее, раньше не замечал, что в войнах гибнут люди). Но ничего подобного Мэй не сделала. Она выказала и шок, и сочувствие, и внимание, написала матери Нелл письмо с соболезнованиями, чего Нелл совсем не ожидала, рассказала о случившемся миссис Барбер (ее мать задержалась на заседании какого-то комитета), и миссис Барбер ахнула, посочувствовала матери Нелл и дала самой Нелл яблок в тесте, чтобы та отнесла их домой детям.

Нелл следовало бы вздохнуть с облегчением, а ее не покидало чувство острой неловкости. Ей хотелось разозлиться на Мэй, но вместо этого пришлось быть благодарной ей.

А она терпеть не могла быть благодарной, особенно когда речь шла о Мэй, которая с легкостью отдавала гораздо больше, чем могла когда-либо вернуть ей Нелл.

Трудными выдались и осень, и зима.

Все лето в газете Jus Suffragii публиковали статьи об успехе, который имел мирный конгресс, а Мэй почему-то испытывала гнетущее чувство. Может, миссис Барбер и девчонки в школе правы. И если людям в самом деле хочется стрелять друг в друга, может, суфражистки и впрямь спятили, считая, что им под силу остановить этих людей?

Участницы недавно учрежденного Международного женского комитета в поддержку прочного мира («Ох и мастерицы вы придумывать названия!» — высказалась миссис Барбер) были полны оптимизма. Они единодушно согласились, что следующим делом надо убедить лидеров стран, соблюдающих нейтралитет, таких как Америка, организовать мирные переговоры между воюющими странами. Представительницы, побывавшие на конференции, поставили перед собой задачу встретиться с как можно большим количеством правительственных чиновников. Даже наблюдать за происходящим издалека было увлекательно. Миссис Торнтон знала нескольких женщин, участвующих в этих встречах, и часто прибегала к Мэй и торжествующе объявляла: «Хорошие вести, дорогая! Вудро Вильсон[19] согласился встретиться с нами!» Мэй часто гадала, что сказали бы девочки из ее школы, узнав, как усердно пацифисты колесят по всей Европе ради встреч с госсекретарями, премьер-министрами и даже с самим президентом Соединенных Штатов. Миссис Торнтон тоже чрезвычайно высоко оценивала их шансы на успех: кажется, в Швеции пообещали заняться организацией мирной конференции, если суфражистки сумеют доказать готовность воюющих стран к мирным переговорам. И, поскольку все воюющие страны якобы проявили такую готовность, это был обнадеживающий признак.

— Только представь! — говорила мать. — А вдруг такие женщины, как мы, и впрямь положат конец войне!

— Тогда нам наверняка разрешат голосовать, — откликалась Мэй.

Но ей становилось все труднее изыскивать в себе оптимизм по отношению к Международному женскому комитету в поддержку прочного мира и предстоящим переговорам. Откуда на пустом месте вдруг возьмется хоть что-нибудь?

Для Нелл это был период едкого, пробирающего до костей горя. После смерти Билла всех Суонкоттов охватило нечто вроде безнадежности. Конечно, и раньше они сталкивались с трудностями. Но, по крайней мере, им было за что бороться… хоть за что-нибудь. И знать при этом, что рано или поздно все плохое кончится. Надо лишь пригнуться и упрямо пробиваться вперед.

А теперь… каждого из них будто покинула душа. Хоть мама и делала вид, что все у них в порядке, все просто замечательно.

— А ну-ка хватит топтать своими грязными башмаками мои чистые полы! И прекратите драться, ради всего святого, неужели нельзя хоть на минутку угомониться, чтобы никто не орал как резаный? Быстро выметайтесь вон отсюда, оставьте меня в покое!

Одно и то же повторялось постоянно, или так казалось. Это изнуряло. Малыши тоже все чувствовали. Дот вечно была такой… злой. Стоило попросить ее о чем-нибудь — принималась скандалить: «С чего вдруг? Почему это я должна сидеть с ним? А сама не можешь? С какой стати я должна пропускать школу из-за стирки? Почему не Нелл? Она же все равно не работает. Ну тогда Берни — почему он не может?» Нелл сама была такой в возрасте Дот (и подозревала, что у нее Дот и переняла эти замашки). Но Нелл даже представить себе не могла, насколько раздражала раньше окружающих своим поведением.

А Берни, наоборот, вел себя тише некуда. Тихоням не на что рассчитывать там, где живут ввосьмером — правда, теперь уже вшестером — в двух комнатах. Но Берни был таким всегда. (Нелл тоже часто молчала, но если уж чего-нибудь хотела, то добивалась своего с боем. А Берни только переживал и беспокоился, как пес из-за косточки.) Он был любимым братом Нелл — тощие торчащие коленки, локти и круглые голубые глаза. Она тревожилась за него. Тревожилась постоянно.

— Все хорошо, Берн? — спросила она, и он отвлекся от своего хлеба с маргарином и, в свою очередь, спросил:

— Нелл, а если кто-нибудь застрелит папу?

— Папу? Еще чего! Ему даже буры в Южной Африке ничего не сделали, забыл? А теперь он старше и умнее, чем был тогда. Немцы наверняка боятся, как бы он не перебил их всех.

И она улыбнулась, но в голубых глазах Берни по-прежнему читалось сомнение.

А потом в начале декабря отца все-таки ранили. Слава богу, неопасно — просто шрапнельный осколок засел в ноге. Но это означало, что несколько месяцев он проведет в Англии — сначала в госпитале, затем — выздоравливая дома. И все это время не будет получать ничего.

Он просился в какой-нибудь лондонский госпиталь, но из-за бюрократического хаоса попал в Ливерпуль. Мать Нелл ухитрилась наскрести денег на поездку к нему, но их хватило лишь для нее одной. Вернувшись, мать рассказала, что отец держится молодцом, только волнуется за семью. Берни и Джонни он передал в подарок кокарды, отнятые у немецких военнопленных, Дот — деревянную куколку и поцелуи всем остальным.

Так семья лишилась и денег Билла, и отцовских денег за каких-нибудь пару месяцев. Как будто вернулся прошлый год. «Каждый раз, стоит нам хоть чуть-чуть выкарабкаться, — в бешенстве думала Нелл, — что-нибудь опять идет не так. Меньше денег — значит, придется туже затянуть пояса. Меньше еды — никакого мяса, один хлеб для всех. Опять придется брать в долг у дяди, а с ним только-только расплатились за все, что задолжали в прошлый раз. Невыносимо. Столько усилий, и все это — лишь бы удержаться на плаву. И ради чего? Ради двух жалких комнатушек, темных, сырых, страшно холодных зимой. Какой в этом смысл? Какой смысл вообще во всем?»

Даже Мэй не радовала Нелл. Мало того, Мэй начинала раздражать ее своей широкой неловкой улыбкой и азартными уверениями в необходимости очередной безумной затеи ее матери с целью улучшения жизни в обществе. Все это казалось настолько… незначительным. Кому какое дело до немцев в лагерях для интернированных лиц? Или до несчастных пацифистов, не желающих воевать? С чего они взяли, что сумеют хоть что-то изменить?

Если бы пуля прошла на дюйм левее, Билл остался бы жив. Если бы осколок шрапнели пролетел на дюйм правее, отец погиб бы. Вот что на самом деле важно. Вот что многое меняет.

А все прочее — пустая болтовня.

В двух комнатушках на Кони-лейн стоял почти невыносимый холод. Уголь вздорожал так, как никогда прежде на памяти Нелл, а деньги требовались в первую очередь на еду. Конечно, зимы всегда холодные, но нынешняя казалась особенно лютой. Может, потому что всем постоянно хотелось есть.

Хуже всего было по утрам. Ночью еще куда ни шло: все они спали в одной постели, тесно прижавшись друг к другу, поэтому умудрялись согреться. Но просыпаться и видеть, как изнутри на оконных стеклах расцвели ледяные узоры, похожие на резные листья папоротника, доставать из-под кровати ночной горшок с замерзшим содержимым, выбираться из постели, голыми руками нашаривать промерзшие насквозь башмаки и обуваться, разводить огонь, готовить завтрак — все это было невыносимо. Руки Нелл стали красными и обветренными от постоянного, каждодневного холода. На обеих кистях рук и ступнях появились ознобыши — красные, вспухшие волдыри, из-за которых она морщилась и вскрикивала от боли всякий раз при ходьбе или попытке делать что-нибудь руками. День стирки превратился в пытку: больно было окунать израненные руки в ледяную воду для полоскания, больно стоять в мороз на дворе и вертеть рукоятку, отжимая между валиками белье. Проснувшись на следующее утро, Нелл видела, что выстиранная одежда, висящая под потолком на веревках, сплошь покрыта тонким слоем инея. Прежде чем одеться, иней приходилось стряхивать руками.

Вынести это было невозможно.

И все равно приходилось.

Ознобышами страдала вся семья. Они просто появлялись каждый год. У всех, даже у таких богачей, как Мэй. Даже у детей. Как бы мама ни кутала Сидди, ему всегда было холодно. А в этом году особенно. Самой себе Нелл казалась хрупкой и ломкой, словно лишилась всех запасов силы, всего того, что прежде не давало ей сломаться. Любая мелочь была способна сбить ее с ног, каждый удар становился болезненным.

Дети постоянно были простужены. Сидди кашлял так, что всякий раз у Нелл щемило сердце. Малыши вроде Сидди обычно так не кашляют. Значит, рано или поздно кто-нибудь из них сляжет — скорее всего, Берни.

Берни всегда был слаб здоровьем. Течение его жизни то и дело нарушали болезни: дифтерия, ревматическая лихорадка, сильный грипп, который чуть не прикончил его в возрасте четырех лет. Берни всегда казался существом не от мира сего — может, это было следствием его частых и затяжных болезней. Мать относилась к нему как к любимчику, нисколько не стесняясь этого.

«Детям даешь столько любви, сколько им нужно», — однажды сказала она, и Нелл подумала, что это, пожалуй, правда. Мать почти не вмешивалась в ее жизнь, за что Нелл была ей благодарна, но вставала на защиту старшей дочери, когда ей это требовалось. А Берни доставались от нее длинные бессонные ночи: мать просиживала их возле его постели, когда он болел, работала дома, рядом с ним, пока он не мог ходить в школу, и оберегала его от всех, создавая защитную зону чуть ли не в милю шириной.

Тем утром, когда Берни проснулся в слезах, весь горячий на ощупь, они вызвали врача. Им пришлось, несмотря на расходы. Врач сказал то, что они уже и сами заподозрили: пневмония. От пневмонии дети умирают. Мать поспешила в общественную больницу, надеясь, что там найдется свободная койка, но все места были заняты солдатами, а болезням гражданских лиц уделяли внимание во вторую очередь.

— Согрейте его как следует и давайте обильное питье, — велел врач. На большее ему не хватило времени: оба его коллеги ушли на фронт, вся работа в больнице легла тяжким грузом на его плечи.

«Согрейте его как следует» — легко сказать, но почти невозможно сделать там, где уголь стоит вдвое дороже, чем до войны. Миссис Торнтон отдала им все запасные одеяла и свитера, хотела дать им денег, но Нелл отказалась, и мать Мэй не стала настаивать. За одеяла Нелл была благодарна, но рассеять жуткий холод их комнаты мог лишь уголь. А уголь стоил денег.

Нелл нужна была работа. Она понимала это, но трудно найти работу, если сидишь с Берни, пока занята мать. Берни был хоть и не тяжелым пациентом, но требовал внимания. Если он принимался плакать, Нелл не знала, как его утешить. От жара он бредил — однажды в бреду ему показалось, что отец вернулся домой с войны с ожогом на всю половину лица, как у человека, которого они видели в садике возле больницы, и он расплакался и долго был безутешен. В другой раз ему привиделось вторжение немцев, марширующих по улицам. Именно такая работа была особенно ненавистна Нелл — сидеть одной рядом с Берни в затемненной комнате. Она всегда терпеть не могла сидеть смирно.

Когда Дот возвращалась из школы и могла побыть с Берни, Нелл снова пускалась на поиски работы. Впрочем, ее появилось больше, чем в начале войны, более прибыльные места стали наконец доставаться женщинам. Их брали даже служащими на станции подземки, и поговаривали, что скоро разрешат водить автобусы — вообразите только, женщина — шофер автобуса! Удивительно, правда? Появлялась работа и другого рода — непосредственно связанная с войной. Одна знакомая Нелл осматривала и чистила винтовки, которые привозили с фронта.

«Так ты за войну или против?» — ласково спросила мать, услышав от Нелл рассказ об этой работе. Но Нелл не знала, что ответить. Она была за защиту Англии от немцев и против войны, под тяжелой пятой которой очутились женщины вроде ее матери и такие дети, как Берни. И она сама. Но, если уж на то пошло, она против опять становиться тем, кто лишился всего, что имел. Уже в который раз. И согласна с мисс Панкхёрст: да, война приносит прибыль только богатеям и больше никому. И все же… глядя, как солдаты маршируют по Ист-Индия-Док-роуд, она втайне мечтала стать новой Полли Оливер — героиней песни, которая коротко остриглась, вымазала лицо темной мазью «и в Лондоне славном стала солдатом».

Вот только она и так в Лондоне, и никакой он не славный. Как, судя по отзывам, и Франция.

Близилась весна. Значит, будет новое наступление — они всегда начинаются весной, и к тому времени папа вернется в строй и наверняка снова попадет на фронт. И чем дольше он там, а она, Нелл, здесь, тем горше ей осознавать это.

В таком расположении духа она просматривала объявления на бирже труда. Места были на новом снарядном заводе, который открывался на окраине Лондона. Значит, придется уехать из дома и подыскать жилье поближе к заводу, но деньги того стоят. Двенадцать шиллингов в неделю. Даже если она заплатит за свое жилье и стол и наймет кого-нибудь присматривать за Берни, деньги еще останутся, чтобы посылать их маме и детям. Чем дольше Нелл размышляла, тем привлекательнее казалось ей предложение. Жить одной, вдали от бдительных маминых глаз. Снимать комнату, может, вместе с другими девчонками с того же завода. Собственная кровать! Деньги, которые можно тратить на табак, на газеты, на что угодно. И вдобавок стараться ради полей битвы, поглотивших мальчишек и мужчин Поплара. Может, ей даже удастся изготовить снаряд, которым когда-нибудь выстрелит отец или один из мальчишек с их улицы — например, Моше Айерс или Джимми Митчелл. Возможно, ее руки спасут кому-нибудь жизнь — или отнимут ее.

Даже это неожиданно возбуждало. Насильственные действия суфражисток неизменно волновали Нелл — ее радовала возможность выплеснуть накопленную энергию и раздражение, лягнуть полицейского, разбить окно или изготовить себе «субботний вечер», а потом незаметно пронести его на митинг в кармане куртки. «А снарядами, которые я научусь делать, можно убивать людей, — думала она, переписывая адрес завода. — Не просто можно. Ими будут убивать».

Одна загвоздка: как, скажите на милость, ей объяснить все это Мэй?

Миссис Торнтон ушла на очередной митинг в поддержку какой-то кампании. А Нелл заглянула к Мэй на ужин.

В последнее время она стала чаще ужинать у подруги. Поначалу она принимала приглашения нехотя — «это что, благотворительность?», но Мэй упорно продолжала звать ее.

— Это помощь твоей маме. Только представь, сколько ты съела бы дома! А так она сможет разделить твою порцию на всех. И потом, это важно для кампании. Благодаря тебе о положении женщин Ист-Энда имеют ясное представление такие видные активистки суфражистского движения, как моя мама. Подумай, сколько пользы ты приносишь.

Мэй и Нелл поужинали вдвоем в столовой. На стол подали овощное рагу, затем яблочный пирог. Миссис Барбер по-прежнему задумчиво поговаривала о славной отбивной, но признавала, что стряпать для вегетарианцев гораздо проще, особенно теперь, когда мясо стоит возмутительно дорого.

За ужином Нелл вела себя тихо. Она по-прежнему ощущала свою неуместность за столом Мэй, хотя они с миссис Барбер, по-видимому, понимали друг друга. В отличие от большинства людей, миссис Барбер сразу же, как только ей впервые представили Нелл, приняла ее без вопросов — видимо, насмотревшись на всех «чудаков», которых миссис Торнтон приводила к себе в гости после собраний фабианцев и суфражисток. Для Нелл такое отношение многое значило. Но, как она призналась однажды Мэй, само наличие в доме прислуги ее смущает.

— Разве это не странно, что в вашем доме живет человек, который вам не родня? — спросила она у Мэй.

Мэй ответила:

— Миссис Барбер нам как родная. Когда я была маленькой, она заботилась обо мне ничуть не меньше, чем мама.

— Но если вы платите ей за это, значит, никакая она не родная, — твердо возразила Нелл.

Мэй считала, что Нелл не права — миссис Барбер она любила так же крепко, как мать, — но она понимала, как странно, должно быть, выглядят их отношения со стороны.

После ужина девочки ушли наверх, в спальню Мэй. За окном уже стемнело. Мэй задернула шторы и зажгла газовую лампу. Ей всегда нравилась интимность полутьмы, особенно когда Нелл была рядом. Она протянула к ней руку.

— Все хорошо? — спросила она.

Нелл кивнула.

— Ага, — подтвердила она, но ее ответ прозвучал неубедительно. — Просто… — Она замялась, а потом разом выпалила: — Мне надо кое-что сказать тебе.

— Хорошо, — кивнула Мэй.

Нелл отвела взгляд, уставилась на тени в углу комнаты. Она просто не могла смотреть Мэй в глаза.

— Я нашла работу, — объявила она.

— Работу?

— Ага.

Мэй догадалась: что-то подкрадывается к ней, таится поблизости. Злой и страшный серый волк, готовый ее сожрать.

— Какую работу? — настороженно спросила она.

— На заводе, — ответила Нелл, еще немного помялась и с явным нежеланием добавила: — Вроде как делать снаряды.

Мэй примерно догадывалась, что услышит, — какая еще работа могла вызвать такую нерешительность у Нелл? И все-таки известие стало для нее ударом.

Нелл была единственной отдушиной. Слишком мало осталось тех, с кем Мэй чувствовала себя в безопасности. И слишком мало мест, где ей было незачем оправдываться. Слова прозвучали как предательство и ранили ее сильнее, чем она ожидала.

— Ты ведь откажешься, да? — спросила Мэй.

— Не выйдет, — ответила Нелл. — Из-за Берни. — И она безнадежным тоном добавила: — Ты же сама понимаешь.

— Нет, не понимаю!

— Да уж, — устало согласилась Нелл. — Куда тебе.

— Я сожалею о Берни. Честное слово. Но… неужели это так сложно — не соглашаться на такую работу? Люди из верности принципам решаются и не на такое. Идут в тюрьму! Объявляют голодовки!

«Идут на войну, — мысленно подхватила Нелл, но промолчала. — Они идут на войну и погибают, как погиб Билл, как может погибнуть мой отец, и если у них не будет оружия, с которым можно сражаться, они все равно не в состоянии взять и вернуться домой, что бы там ни говорили квакеры. Им останется просто умереть.

А в нашей семье смерть уже побывала. Умер Билл. И все из-за меня. Из-за того, что я ему наговорила… и даже не извинилась. — Проходили недели, а эти мысли все сильнее тревожили ее. Билл извинился за то, что сказал ей, а ей в голову не пришло сделать то же самое. — Если умрет и Берни, и опять из-за меня… я этого не вынесу.

И ты должна была понять это без объяснений, — мысленно продолжала она, вдруг вскипев. — Любой понял бы такое. Что же это за человек, если принципы для него важнее жизни ребенка?»

— Дело не во мне, — попыталась объяснить она. — А в Берни! Я же тебе говорила! Нельзя просить других умирать за то, во что ты веришь!

— Отчего же? — Мэй находила доводы стремительно, как ее мать. — Ведь правительство так и делает, разве нет?

Эта капля стала последней.

— Почему бы тебе… — начала Нелл. — Почему бы тебе не остановиться, черт возьми? Хотя бы на минуту! Да, у тебя ловко выходит рассуждать, но это не одно и то же, и ты это понимаешь! Эти солдаты — они добровольцы. Мой отец — доброволец. Билл был добровольцем. И они ушли добровольцами на войну не потому, что их одурачило правительство, вовсе нет! А потому, что это их долг, потому, что они отважные, потому что хотели… хотели защитить свою страну! Защитить свои семьи! Не дать кайзеру явиться сюда и превратить Англию в проклятую Германию!

— Твой отец ни на что не соглашался добровольно! — Голос Мэй стал пронзительным. — И Билл записался в армию не потому, что был отважным! А потому, что ему осточертело сидеть дома и видеть, что к нему относятся как к ребенку! Ты сама так сказала…

Нелл вздрогнула, как от пощечины. Так нельзя. Просто нет, и все. Нельзя говорить тому, чей брат погиб, что он вовсе не был храбрым. Нельзя делать из него довод в споре. Надо же иметь хоть толику уважения, черт бы его побрал!

Что она за человек, эта Мэй, если даже такого не понимает?

Нелл не верила своим ушам. Не могла поверить. И так злилась, что, будь Мэй ее женой, ударила бы ее.

— Ни слова больше против моего отца! — потребовала она. — Или Билла! Мой отец добровольно ушел воевать с бурами, а это одно и то же! И пробыл там несколько лет, защищая тебя и твою глупую мамашу, хотя мог погибнуть в любую минуту, а тебе совести хватает насмехаться над ним! Да как ты смеешь хотя бы заикаться насчет Билла? Как смеешь, черт возьми? Ради всего святого, имей хоть каплю уважения!

Мэй побелела.

— Уходи, — сказала она.

— Ты послушай…

— Я не шучу. Вон отсюда немедленно и больше не приходи никогда.

— Ладно, и не подумаю! — Нелл вскочила, накопившаяся за год ярость заструилась по ее жилам. — Ни черта ты не смыслишь, ясно? — добавила она. И сплюнула на пол. — Надо было уйти еще несколько месяцев назад!

И она ушла.

Ей понадобилось пройти пешком немалое расстояние, чтобы выплеснуть гнев. Поначалу она была слишком зла, чтобы думать. В голове вертелось все то, что надо было сказать Мэй и ее идиотке-матери — взрослой женщине, которая считает, что помогать немецким пленным важнее, чем детям у себя на родине, чуть ли не на пороге дома! Господи ты боже мой! Но от быстрой ходьбы гнев постепенно начал утихать.

Поначалу она шагала куда глаза глядят по знакомым улицам Ист-Энда. Затем заметила, что ноги сами ведут ее к Кони-лейн, и свернула в сторону. Возвращаться домой было невыносимо. Она не выдержит тесноты этих комнат без тишины и покоя, без единого укромного уголка, где можно просто спокойно посидеть одной. К тому же мать обязательно спросит про Мэй, а этого она уж точно не вынесет.

«Не могу, — думала она. — Не могу».

И повернула в ту сторону, откуда пришла, к Виктория-парку. Быстрая ходьба пришлась ей под настроение в те минуты. Домой нельзя. К Мэй тоже. Ей некуда идти. Гнев уже выветрился, и она ощущала лишь усталость и неподъемный груз отчаяния.

Она ведь знала, что так все и будет. Шагала в сумерках и думала: она с самого начала предвидела такое. А как же иначе? И вообще, чем она могла привязать к себе такого человека, как Мэй? О книгах, которые читала Мэй, она и не слыхивала. Ей ни в жизнь не уследить за безумными скачками в ее рассуждениях (хотя втайне она не раз гадала, по чьей вине — ее или Мэй). Мэй считала своим долгом помогать немцам и пацифистам. А Нелл — облегчать жизнь обычным женщинам вроде ее матери и помогать таким солдатам, как ее отец, которые умрут без оружия. Они обе хотели мира и обе хотели голосовать. Только смотрели на одно и то же под настолько разными углами, что удивительно, как они вообще надеялись хоть когда-нибудь понять друг друга. На какую совместную жизнь они могли рассчитывать? Где бы они могли жить? Чем заниматься?

Нелл почти не сомневалась, что Мэй не задумывалась, каким могло быть их совместное будущее и могло ли оно быть у них вообще. Сама Нелл никогда не заикалась о нем — слишком уж невероятным и далеким оно казалось. Но все же иногда представляла его себе.

В этих мечтах у них была комната или две — скромные, без излишеств. Но их собственные. Только для них двоих. Нелл была одержима мыслью о личном пространстве, комнате, которая принадлежала бы только ей. И то, что в своих мечтах она разрешала Мэй поселиться рядом, было великой честью, о чем Мэй даже не подозревала.

Они стали бы работать, они обе. Где и как, Нелл не представляла, но, когда давала волю своему воображению, ей виделась работа ради дела, в которое они бы свято верили, по примеру мисс Панкхёрст. Но все это, конечно, возможно лишь после войны…

После войны… Они станут активистками, социалистками, феминистками. Займутся всем тем же, что и лучшие из женщин, каких только знала Нелл. Они попадут в мир Мэй — в тот самый мир, в котором, если верить Мэй (а Нелл до сих пор не знала толком, верит ли ей), их… ненормальность… окажется приемлемой и простительной.

В это видение Нелл не верилось. Однако оно нравилось ей. И манило ее, как манит изгнанника родина. Ей казалось, что всю жизнь она провела запертая в клетке, а Мэй выпустила ее. А теперь…

Теперь все разом исчезло.

В ней нарастал всхлип, и она стиснула зубы, чтобы сдержать его. Ей нельзя реветь. И она не станет. Но как же она устала. Как будто всю жизнь сражалась за то, что просто не могла получить, за то, что невозможно иметь, потому что его не существует. Суфражистки, может, когда-нибудь и получат избирательное право, а она… откуда у нее возьмется то, чего она хочет, если даже она сама не знает, что это? Жить в мире, где ее считают своей и любят просто за то, что она есть. Возможно ли такое? Благодаря Мэй она разрешила себе думать, что да, пожалуй. Но как? Ведь они с Мэй по-прежнему живут все в том же старом мире. Нельзя требовать, чтобы целый мир изменился в угоду тебе одной.

Она дошла до моста через Лаймхаус-Кат — длинный и узкий канал, проходящий через весь Бау. И остановилась. Еще ни разу за всю свою жизнь она не чувствовала такой усталости и безнадежности. Весь мир катился в тартарары, и вместе с ним — принадлежащая ей частица мира. Как вокруг темно! Она ни разу не бывала в Виктория-парке в темноте — какой он на вид? Вдруг она вспомнила, что парк, конечно, уже закрылся. Ворота заперты. Это осознание стало последней каплей. Ей захотелось упасть прямо там, где она стояла, и больше не вставать. Уснуть навсегда.

Она посмотрела с моста на темную воду в канале. В прошлом году в нем нашли утопленницу. Самоубийцу. Нелл не умела плавать, а вода казалась ледяной. Утонуть в ней будет проще простого.

От этой мысли ей вдруг стало легче. Можно просто сдаться. А почему бы и нет, в конце-то концов?

Не то чтобы ей хотелось умереть. Просто она слишком устала от жизни. Да и ради чего ей жить? За что бороться? Война отняла у нее даже славные битвы за свободу. Разве свобода женщин сейчас имеет значение? Разве имеет значение хоть что-нибудь?

Она положила ладони (совсем загрубевшие) на перила моста.

— Все путем, парень?

Вопрос застал ее врасплох. Какой-то мужчина, наверное лодочник с канала, с озабоченным видом вглядывался в нее. Смущенно и неловко она опустила ногу.

— М-м… ага. Я так просто…

Она его не убедила.

— Что бы ни стряслось, утро вечера мудренее, можешь мне поверить.

Господи! Ее лицо жарко вспыхнуло от стыда. В голове билась единственная мысль: уйти, убежать как можно быстрее, пока он не завел расспросы, ожидая от нее ответов. А вдруг он вызовет полицию? Самоубийство — это ведь преступление? Убийство самой себя? Тогда ее посадят в тюрьму. И что скажет мама?

— Ага, — кивнула она. — Только я вовсе… я просто… мне пора домой.

И она побрела прочь к дороге. Назад на Кони-лейн, навстречу завтрашнему дню.

Мэй твердила себе, что ей дела нет до Нелл. Вообще. Что у них с Нелл может быть общего, если не считать некоторых странностей? Ровным счетом ничего. Нелл бросила школу в четырнадцать ради работы на фабрике. И не верила в то же, во что верила Мэй. Даже в Бога не верила! А ее отец воевал!

Такой одинокой, как теперь, Мэй даже в школе себя не чувствовала. Девчонкам наконец надоело дразнить и оскорблять ее — уже кое-что. Может, они сожалели о том, как обращались с ней, а может, им просто наскучило. Так или иначе, никто не предпринимал попыток возобновить травлю, а Мэй была слишком горда, чтобы напоминать о себе. Она не замечала остальных, и они ее не замечали. От этого сперва стало легче, а потом — еще тяжелее, чем когда ее изводили. Как будто она исчезла. Странное, вызывающее растерянность ощущение. Одиночество.

Сильнее всего Мэй скучала по Нелл, когда ей становилось одиноко: хоть Нелл и не соглашалась с ней и даже не понимала ее, зато сейчас она догадалась бы, что с ней происходит. Мама тоже понимала ее, но в последнее время она была слишком занята. А когда изредка оставалась дома вечерами, продолжала давать уроки музыки, которые упрямо втискивала в свое плотное расписание. Чаще всего Мэй проводила вечера с миссис Барбер, хоть и резковатой, но не чуждой сочувствия.

— Все они просто дуры и злюки, вот кто они такие, — ободряющим тоном говорила миссис Барбер. — Пойдем, поможешь мне готовить тянучки. А про девчонок и думать забудь.

Тянучки они готовили вдвоем с тех пор, как Мэй была совсем маленькой. И даже сейчас, хоть она уже и выросла, любимые сласти служили ей утешением. Но ей невольно вспоминалась Нелл: ей тоже понравилось бы делать тянучки, а ее братьям и сестрам — лакомиться ими.

— А куда пропала та твоя подружка в брюках? — спросила миссис Барбер. — Может, пора бы уже помириться и забыть, из-за чего вы рассорились?

— Нелл для меня умерла, — напыщенно заявила Мэй. — Пожалуйста, больше не упоминайте ее имени.

Но она, конечно, кривила душой. Чем дольше она не виделась с Нелл, тем сильнее скучала по ней. И надеялась, что, может, Нелл все-таки придет к ней с извинениями за свои слова, но та не появлялась. А саму Мэй ничто на свете не заставило бы просить у нее прощения. Извиниться — значит сдаться, а она просто не могла. Если она сдастся, рухнет все сразу, у нее ничего не останется. Тогда она ничем не будет отличаться от тех горе-суфражисток, которые отказались продолжать борьбу, как только началась война.

Борьбу прекратили хоть и не все суфражистки, но многие из них. Теперь повсюду вспыхивали споры о работе в мирное время и работе во время войны и о том, должны ли сотрудницам военного завода платить столько же, сколько и сотрудникам, а избирательное право больше, похоже, никого не интересовало. Мэй, конечно, было не все равно. Угнетало только, что поучаствовать в маминой общественной деятельности ей никак не удавалось. Мэй побывала на нескольких антивоенных маршах и местных митингах. Но в основном мама пропадала на заседаниях каких-нибудь комитетов и митингах в провинциальных городах. Никто, думала Мэй в приступе ослепляющей ярости, никто не понимает, каково это — посвятить свою жизнь тому, что ты считаешь самым важным на свете, и вдруг обнаружить, что это самое важное выхватили у тебя из-под носа.

И обиднее всего было сознавать, что она так и не разобралась толком, что для нее важнее всего на свете: то ли суфражистки, то ли мама, то ли Нелл.

На собрании квакеров одни и те же вопросы вертелись у нее в голове, не давая сосредоточиться. Даже у квакеров ей не было покоя. В другой церкви можно просто сидеть и слушать священника, а здесь надо слушать Бога, что намного труднее. То, что говорит Бог, касается лишь его и тебя. И каждому он говорит что-то свое. Вот почему некоторые молодые мужчины-квакеры ушли в армию, а другие — нет, и община с уважением отнеслась к решению каждого. Каждый мужчина должен был принять это решение сам. Останется он или уйдет, касается только его и Бога.

Тем утром Мэй задалась вопросом: а может, решение Нелл тоже не касается никого, кроме Бога и самой Нелл?

Вот только квакеры размышляли о своих решениях. Молились о них. А Нелл? Думала ли она?

Женщина, сидевшая впереди Мэй, встала и заговорила о нападениях немецких подводных лодок в водах Ла-Манша. Она просила квакеров помолиться о моряках торговых судов, которых война задела не по их воле и выбору. Еще один член общины призвал квакеров помолиться о немецких призывниках, служащих на подводных лодках, потому что они попали туда тоже не по своей воле. Старик встал и заговорил о выборе — что он означает? Правильно ли считать, что у всех этих людей не было выбора? Ведь выбор есть у всех и всегда. Моряки могли дезертировать, отказаться служить, подать в отставку. Или все-таки есть в жизни вещи, которые просто не выбираешь? И решения, которые можно принять лишь так, а не иначе, или перестанешь быть самим собой?

Все эти слова оказались невероятно уместными. Порой на молитвенных собраниях такое случалось. Старик как будто обращался к Мэй. «У меня нет выбора» — так сказала Нелл. Но Мэй считала, что это неправильно. Суфражистка вроде Сильвии Панкхёрст не взялась бы делать снаряды, даже если бы ее младший братишка был болен. А сама Мэй взялась бы, если бы заболела мама? А мама, если бы болела Мэй?

Она знала, что кое-кто из квакеров ни за что не согласился бы на такое. Американский квакер Джон Вулман расстался с женой и дочерью, чтобы отправиться в Англию и убеждать английских квакеров не поддерживать работорговлю. Он так и умер в Англии, больше ни разу не увидев близких. Мэй всегда восхищалась им. А теперь засомневалась. Что подумала бы она сама, если бы мама, вместо того чтобы согласиться делать снаряды, предоставила ей умереть?

Этого она не знала. Но предательство Нелл, как удар под дых, потрясло ее, переполнило горем. Мэй смутно ощущала происходящее как битву между такими людьми, как мама и она сама, с одной стороны, и такими, как Барбара и другие девчонки из школы, — с другой. И хотя она всегда знала, что убеждениям Нелл недостает твердости, она надеялась, что Нелл понимает ее, и неважно, что самой Нелл подлинное рвение недоступно. Надеялась, что она уважает выбор, сделанный Мэй и ее матерью.

«Дело ведь не в заводе, — мысленно объясняла она воображаемой Нелл. — Завод я еще могла бы простить! Дело в том, что ты, похоже, вообще не понимаешь, что и почему важно для меня! И тебе как будто все равно!»

Сама Мэй никогда в жизни не испытывала подобного равнодушия. Она не понимала, почему Нелл так важно одеваться по-мужски, — впрочем, ей это даже нравилось, зато понимала, что для нее это действительно важно, и была готова умереть, отстаивая право Нелл носить брюки. И она полагала, что Нелл точно так же относится к ее маме и к ней самой.

«Но оказалось, что нет, — мысленно продолжала она. Ей полагалось слушать Бога, а хотелось говорить с одной только Нелл. — Оказалось, что тебе вообще все равно».

Отчасти она понимала, что несправедлива, но остановиться никак не могла.

Как странно, часто думала Ивлин. На войне могло случиться что угодно, любая катастрофа, а здесь, в Англии, об этом узнавали по прошествии нескольких дней, а иногда и недель.

Вот так сидишь, занятый своим делом, и даже не подозреваешь о том, что твоему миру, возможно, уже пришел конец.

Ивлин вернулась из Оксфорда в родительский дом на длинные летние каникулы. С каждым приездом она узнавала о переменах в доме. На этот раз оказалось, что мисс Перринг уволилась и поступила на службу в министерство военного снабжения.

— Видела бы ты ее! — восторженно рассказывала старшей сестре Кезия. — Она сошла вниз и объявила маме, что считает своим долгом поддержать родину в войне теперь, когда мы с Хетти уже взрослые и можем позаботиться о себе сами. Представляешь? Добрая старушка Перринг! Мы с Хетти были уверены, что она пойдет лечить раненых или что-нибудь вроде, а она взялась за самую нудную работу, с какой только могла справиться. Мама была в ужасе, а мы с Хетти рады, что она ушла. Гораздо приятнее, когда никто не стоит над душой.

Айрис в прошлом году тоже ушла на военный завод, в итоге почти вся домашняя работа легла на плечи кухарки, мамы, младших сестер, а на каникулах — и самой Ивлин. Хетти уже исполнилось тринадцать, Кезии — четырнадцать, и, строго говоря, мисс Перринг была права: в ее заботах девочки больше не нуждались. Но мама поражалась тому, сколько времени, оказывается, уходит на то, чтобы подгонять их, не давая опоздать в школу, к ужину или засидеться допоздна с уроками.

Еды в доме стало еще меньше, чем на пасхальных каникулах. В этот раз Ивлин выслушивала от матери главным образом жалобы на дефицит, очереди и цены на сливочное масло, и эти стенания за два проведенных дома дня осточертели ей настолько, что хотелось визжать. Но почти сразу у нее появилась еще одна причина для беспокойства, и настолько серьезная, что все мамины тревоги из-за еды в сравнении с ней казались ничтожными.

Приближение масштабного наступления всегда ощущалось заранее. Мужчинам не полагалось распространяться о нем, но они все равно нарушали этот запрет. Например, вставляли в письма фразы вроде «нас перебрасывают ближе к фронту» или «всем нам выдали новую амуницию». Иногда они просто прощались с близкими или писали, что любят их. Порой даже прибегали к шифрованным сообщениям: Кит торжественно предупредил близких, что, если он когда-либо упомянет в письме «Остров сокровищ», это будет означать, что наступление вот-вот начнется, и до смерти перепугал родителей годом ранее, когда, забывшись, разразился в письме жизнерадостным рассказом, как его определили на постой вместе с самым настоящим капитаном Флинтом. И такие письма получали не только они. Но и все. Все, у кого сын, брат или любимый «служил за границей».

Июнь заканчивался, а Ивлин казалось, что все вокруг только и говорят что о предстоящем большом наступлении. Миссис Уэйтинг, дочь которой служила в добровольном медицинском отряде при госпитале в Рединге, за бриджем обмолвилась, что в госпитале ждут на следующей неделе поступления ста пятидесяти раненых. Это известие было преподнесено как пикантная сплетня. Ивлин затошнило. Она невольно переглянулась с матерью и увидела на ее лице отражение собственных чувств.

Накануне наступления артиллерия усиливала обстрел вражеских позиций. На протяжении нескольких дней со стороны Франции слышались глухие отзвуки далекой канонады, порой земля содрогалась под ногами. А при самых мощных артобстрелах мелко вибрировали стены лондонских домов. Эти звуки и ощущения преследовали Ивлин даже во сне. Постоянный страх чувствовался как тяжесть, лежащая на груди. Или палец, на который нервы накручивались все туже и туже, — так ребенок играет с резинкой, пока она не порвется или палец не побелеет от нарушенного кровообращения. Артиллерийские залпы действовали на нервы всем. Кезия однажды уронила джем, испачкала спереди школьную блузку, и мама разбранила ее за неосторожность, а Кезия, ко всеобщему изумлению, разрыдалась прямо за столом.

— Если пушки слышны даже здесь, какой же грохот стоит вблизи фронта? — спросила Ивлин.

— Невыносимый, — ответил отец. Он свернул газету, демонстративно оставил ее на столе, за которым завтракал, и вышел из комнаты.

Первого июля пушки умолкли. Хетти бросилась в комнату Ивлин сообщить ей об этом, как будто такую тишину можно было не заметить.

— И что это значит? — спрашивала Хетти.

— Дурында, — фыркнула Кезия, возникая за спиной сестры. — Это значит, что битва началась.

Тем же утром пришло письмо от Кристофера. Оно было нацарапано карандашом на грязном обрывке бумаги и состояло всего из нескольких строчек:

«Страшно занят — некогда читать „Остров сокровищ“. Скоро узнаем, какой я храбрец на самом деле. Надеюсь и молюсь, что вы сможете мной гордиться. Целую всех девочек, с любовью ко всем вам,

Кит».

Странно: религиозность Киту была не свойственна, и, насколько знала Ивлин, он никогда и ни о чем не молился.

Тем вечером газетные заголовки трубили:

Те времена, когда газета принадлежала отцу Ивлин и только ему одному, давно миновали. Теперь даже кухарка, двое братьев которой служили на Западном фронте, могла кого угодно просветить насчет тонкостей Верденской кампании. Семья расстилала газету на большом столе в гостиной и собиралась вокруг него.

— «Наши потери невелики», — прочитала Хетти один из заголовков. — Смотрите!

Миссис Коллис ответила ей пренебрежительным взглядом.

— Невозможно, — сказала она, — атаковать противника на участке фронта протяженностью двадцать миль и не понести тяжелые потери. Неужели ты еще настолько мала, что веришь газетным заголовкам?

Хетти обиделась.

— Ну и что, — возразила она, — битва-то все равно кончилась.

— Ничего подобного, — сказала мать. — Только началась.

Тедди, известный своей нелюбовью к длинным и подробным письмам, прислал даже не письмо, а рисунок, который прибыл спустя почти неделю после начала битвы. На рисунке он изобразил самого себя, одетого в армейскую форму и прислонившегося к стенке окопа. Мужчины вокруг него тоже были одеты в форму и сжимали винтовки. Ивлин узнала среди солдат Кита, Стивена и Герберта, хотя знала точно, что Герберт в наступлении не участвует — он в лондонском госпитале с брюшным тифом. На рисунке мужчины всматривались в сторону нейтральной полосы, ожидая приказа наступать, а Тедди — в противоположном направлении, на развернутое письмо в своей руке. Над письмом, словно джинн на иллюстрации из «Тысячи и одной ночи», всплывало удивительно тонко прорисованное карандашом лицо Ивлин. Удивительно, как он сумел так точно нарисовать ее — видимо, по памяти и благодаря двум довольно официального вида снимкам, которые она ему подарила. Ей вдруг вспомнился зал суда, тот день, когда ее отправили в Холлоуэй и она пыталась как можно лучше сохранить в памяти его лицо. А теперь силилась вспомнить, как он выглядел, но лишь смутно представляла себе волнистые волосы и смешливое лицо. Однако он нарисовал ее с безупречной точностью, вплоть до манеры наклонять голову и прядей волос, выбивающихся из прически.

Тедди часто посылал ей рисунки, на которых изображал самого себя. Обычно они были карикатурными — на них он смеялся над Ивлин, посылал ей воздушные поцелуи, ужасался окрикам начальства, армейскому пайку или крысе, комично выглядывающей из его кружки. Но в нынешнем рисунке не было ничего забавного. Форма Тедди вытерлась и запачкалась, его сапоги облепила грязь. В одной руке он держал письмо, а в другой — винтовку. И его взгляд, обращенный на нарисованную Ивлин, был старческим, задумчивым и грустным.

Под рисунком он подписал: «Стоит ли ради этого умирать, Ивлин?», поставил свою подпись и дату. «Эдвард Моран, июнь 1916 года».

Этот рисунок был отправлен неделю назад. Ивлин уставилась на нарисованного карандашом солдата. Ее мутило. Она понятия не имела, жив ли до сих пор изображенный на рисунке человек.

Они воевали уже два года. Неужели эта война не кончится никогда? Нелл казалось, что она длится уже целую вечность и будет идти всегда, и с каждым днем вести были все хуже. Капитуляция Эль-Кута, гибель Китченера, страшные, кровопролитные, затяжные сражения Верденской мясорубки. Никто не говорил напрямую, что британская армия терпит поражение, но все думали об этом, и каждый разговор о войне сопровождался невысказанной мыслью: сколько еще так может продолжаться?

Нелл размышляла, случалось ли людям когда-либо раньше с таким пристальным вниманием следить за тем, что происходило в далеких странах. От хороших вестей настроение поднималось на целый день, от плохих падало ниже некуда. А последних было гораздо больше. Они давили, как настоящая тяжесть. И заставляли теряться в догадках, что случилось с миром. И что случилось с людьми, если они довели мир до такого отчаянного положения? И каким останется мир, когда все будет кончено?

Нелл жила в пансионе, устроенном для девушек со снарядного завода. Почти все они были старше, но ненамного: самая старшая из них встречала тридцатилетие, большинству исполнилось восемнадцать или девятнадцать лет.

Нелл плохо помнила, как попала сюда. Первые недели после разрыва с Мэй она провела как в тумане. Просыпалась рывком, понимала, что надо вставать, одевалась, завтракала и ближе к середине дня осознавала, что не помнит даже, как он начался. Наверное, ей — а вероятнее, ее матери — посчастливилось разыскать этот пансион (она смутно припоминала разговор о каком-то объявлении в газете), но в остальном дни и целые недели слепились в один ком, пролетали мимо, а она ничего не замечала. А когда миновал целый месяц, вдруг однажды днем огляделась по сторонам и впервые осознала, где очутилась.

Пансион размещался в большом викторианском доме рядовой застройки, на грязноватой, некогда, должно быть, фешенебельной улице. Девушки жили в общих спальнях, по восемь человек в комнате, от соседок можно было отгородиться, задернув занавесочки вокруг своей кровати. Некоторые девушки были недовольны соседством, но Нелл, у которой с тех пор, как она перестала помещаться в ящик из-под апельсинов, никогда не было отдельной кровати, такое жилье казалось немыслимо роскошным.

Хозяйка пансиона кормила их завтраками и ужинами. Еда изысканностью не отличалась — «время военное!» — Нелл не сомневалась, что за нее они переплачивают, но все же это было гораздо лучше хлеба с маргарином. В маленькой кухоньке девушки сами готовили чай и какао, а Нелл покупала хлеб и мясные консервы и делала сэндвичи, которые брала с собой на работу. Она чувствовала себя до смешного взрослой и важной. Но поначалу скучала по уютному шуму и тесноте родного дома. Очень странно было в первую ночь засыпать в комнате, где нет ни одного знакомого человека. Но, к ее удивлению, к новой жизни она быстро привыкла. Да и после длинного рабочего дня сил и времени на тоску по дому уже не оставалось.

Соседки поддразнивали ее мужской одеждой реже, чем она ожидала. Но первый день был ужасен: проходя по общей спальне, она сразу заметила, как девушки переглядываются у нее за спиной. Потом начались шепотки и неизбежные колкости.

— Слушай, это не смешно: ты хоть понимаешь, что это женская комната?

Ну и как, черт возьми, она должна была ответить?

И еще:

— Ты только не обижайся, но что ты вообще такое? Пегги говорит, что девчонка, но ведь на самом деле нет, правильно?

«Что ты такое?» И вправду, что? Как объяснить, если даже она сама этого не знает?

Но после первых дней все улеглось. Помог ее возраст. Она же еще совсем ребенок — неинтересно дразнить ее. А может, все просто занялись своими заботами: братьями и любимыми на войне, денежными затруднениями, неудачными свиданиями. Или просто когда все вокруг постарше, уже не так важно, как ты выглядишь и похожа ли ты на остальных.

Несмотря ни на что, общие спальни пансиона были сугубо женским уголком. По вечерам в субботу в них крепко пахло духами, на подоконники сыпалась пудра из забытых впопыхах пудрениц, со спинок кроватей свисали чулки. Никогда еще Нелл не чувствовала себя такой лишней, никогда ей не было настолько неловко, как в те моменты, когда она, сидя на кровати в старых штанах Билла, наблюдала, как ее соседки прихорашиваются, собираясь в кино. Оказывается, быть женщиной можно по-разному. Например, как мама — с ее младенцами, домашними хлопотами и грубоватыми ласками. Или как работницы со снарядного завода: с папильотками, губной помадой, свиданиями за углом, подальше от глаз хозяйки пансиона. Или как суфражистки. Сидя в спальне и наблюдая за девчонками, Нелл, пожалуй, впервые поняла, как ей повезло встретиться с такими активистками, как мисс Панкхёрст, для которых быть женщиной означало делать что-нибудь. Бороться. Работать. Даже миссис Торнтон со всеми ее комитетами… она хотя бы не сидела без дела. В своем отношении к матери Мэй Нелл так и не определилась, но соглашалась быть уж лучше такой, как она, чем как Герти, которая занимала кровать напротив нее и единственной целью которой в жизни было обзавестись парнем.

На заводе Нелл, как и всем остальным, приходилось переодеваться в форму: длинное мешковатое синее платье и синюю шапочку, под которую полагалось подбирать волосы. Никого из девушек на завод в своей одежде не пускали, опасаясь, что какая-нибудь металлическая застежка высечет искру и вызовет взрыв. Запрет распространялся даже на металлические крючки и петли на корсетах и, конечно, на украшения, шпильки для волос и подбитые гвоздями ботинки Нелл. Обуваться следовало в громоздкие деревянные башмаки, как на фабриках. Полы на заводе были устланы асбестом — опять-таки во избежание пожаров, по этому рыхлому ковру они добредали до своих рабочих мест.

Рабочую форму ненавидели все девушки. И громко жаловались: «С какой стати над нами так издеваются, уродуют нас?»

Нелл тоже, конечно, терпеть не могла заводскую форму, но сходство между работницами втайне будоражило ее. Очутившись на заводе, каждый первым делом замечал слившиеся в одно пятно синие платья. И только присмотревшись, начинал различать лица: глаз, щеку, прядь волос, выбившуюся из-под шапочки. В мешковатых платьях не было ровным счетом никакой эротики. Но удивительное дело: даже в одинаковой одежде девушки ухитрялись выглядеть по-разному — благодаря сумочкам, манере носить шапочку, пудре, губной помаде или полному отсутствию макияжа. Каждая такая мелочь полностью преображала их.

Дни были длинными, работа — тяжелой и, что бы там ни трубили газеты о сотрудницах военных заводов, разодетых в меховые манто, низкооплачиваемой, хотя Нелл получала больше, чем когда упаковывала джем. Нелл знала об этой проблеме от суфражисток. И мать, и дочь Панкхёрст яростно сражались за равную оплату для работников и работниц военных заводов, но добились лишь одного: за каждый изготовленный снаряд всем работникам должны были платить одинаково, хотя завод ловко обошел это требование, введя почасовую оплату. И все же заработков Нелл хватало, чтобы отдавать остатки маме и Берни, когда по воскресеньям она навещала родных. Вдобавок она понимала, что облегчает матери участь, избавив ее от необходимости кормить лишний рот.

Ее работа на заводе заключалась в наполнении «втулок» — тех же гильз, только больше размером. У нее был стол со стеклянным колпаком над ним, под колпак она просовывала руки и крепко набивала втулки чем-то вроде мелкого черного камня — взрывчатой смесью. Дело было несложным, скоро Нелл освоила его — в сущности, оно мало чем отличалось от другой монотонной заводской работы, хоть рекламные плакаты всячески нахваливали девушек, помогающих выиграть войну. Единственное различие заключалось в том, что черная взрывчатка окрашивала кожу в ярко-желтый цвет. И волосы тоже, если они выскальзывали из-под шапочки, и большинство девушек щеголяли рыжевато-желтыми прядями вокруг лица. К этому быстро привыкали, ведь все выглядели одинаково. Некоторые девушки усердно оттирали кожу по вечерам, старались смыть краску, или что там еще пачкалось, а потом целыми часами запудривали пятна на лицах и руках. Другие носили эти пятна с гордостью, как медаль за доблестную службу.

Нелл было некогда предаваться мыслям о Мэй, и она только радовалась этому. И старалась не вспоминать о шести днях, проведенных в Попларе, пока решался вопрос с ее жильем и самыми необходимыми вещами. Все это время она была на взводе, срывалась, кричала на Дот и Джонни, стоило им прикоснуться к ее вещам, орала на мать, чтобы не лезла, по каждому пустяку закатывала скандал. К счастью, близкие приписали это волнению перед отъездом из дома и поступлением на новую работу, но она поклялась себе никогда больше так не распускаться. Впредь она старалась держать себя в руках и потому радовалась длинным рабочим дням, непривычному окружению и сильной физической усталости. Даже если бы Мэй простила ее за работу на военном заводе, им все равно было бы почти некогда видеться: редкие выходные она проводила у родных в Попларе, помогая матери со стиркой и с младшими детьми. Сидди уже исполнилось два года! А Джонни — пять! Двенадцатилетний Берни за последние два месяца здорово вытянулся. И был все такой же тощий — как все остальные, но в глаза бросалась в первую очередь худоба Берни. В сумерках его можно было спутать с вымахавшим сорняком. Он долго поправлялся после пневмонии, и Нелл знала, что мать по-прежнему тревожится за него. Наверное, и всегда будет. И за отца, который наконец вернулся в Бельгию, в свой прежний взвод. Нелл и ее мать не знали, радоваться этому или нет: в деньгах, которые он присылал им, они, безусловно, нуждались, но с его возвращением в строй их вновь начали одолевать опасения, как бы с ним не случилось чего-нибудь еще.

Среди ощущений Нелл преобладала тупая усталость. Что-то вроде ноющей боли. Как будто раньше она ощущала нечто важное, а потом это чувство исчезло. Никому, думала она вяло, не понять, каково это — когда нечто преобразило всю твою жизнь, ты поверила, что важнее этого нет ничего на свете, а потом это важное вдруг выхватили у тебя из-под носа.

Вдобавок она так и не могла разобраться, что для нее важнее всего на свете: суфражистки, ее семья или Мэй.

День проходил за днем, и вскоре даже Хетти стало ясно, что этот бой — битва на Сомме — отличается от всех прочих. С каждым днем газеты, казалось, все сильнее впадали в истерику по этому поводу. Знакомые матери Ивлин говорили только о том, чей сын попал в район ожесточенных сражений, а чей избежал этой участи. Через неделю после начала битвы мистер Коллис повез всю семью на концерт. По пути туда они увидели, как на вокзале Чаринг-Кросс из санитарного поезда выгружают раненых. Десятки, а может, и сотни. От ходячих легкораненых до лежащих в беспамятстве на носилках и сидящих в инвалидных креслах. С обрубками конечностей. С полностью забинтованными лицами. Страшное зрелище, внушающее ужас.

Миссис Коллис торопила: «Идемте же, девочки, не надо глазеть», но и сама не могла отвести взгляд. Как и Ивлин, которая и не старалась. Она почти не сомневалась, что среди этих мужчин увидит и Тедди — как в том душераздирающем рассказе, опубликованном в «Журнале для девушек». Но нет, его на вокзале не оказалось.

Почти две недели они не получали от него вестей. Через девять дней после начала битвы принесли открытку от Кристофера — он сообщал, что с ним все хорошо, и обещал вскоре отправить письмо. Родители Тедди из письма Стивена узнали, что его батальон пока не участвует в битве, хотя готовится к переброске к линии фронта в ближайшие недели. Но о Тедди они не знали ничего.

Ивлин не переставала вспоминать последнюю встречу с ним. Она состоялась примерно за месяц до его отъезда во Францию: он отправил ей из лагеря телеграмму, сообщая, что ему неожиданно дали отпуск на три дня. Она несказанно обрадовалась и ужасно разволновалась: каково будет снова встретиться с ним после долгой разлуки? Чем бы с ним заняться в эти три дня? Чего он захочет — в театр и на концерт или на тихие прогулки по Хиту? В любом случае все должно пройти идеально — она твердо знала, потому что, возможно, эта встреча станет для них последней.

И конечно, у нее совершенно вылетело из головы то обстоятельство, что и его родители, бабушки с дедушками, товарищи по учебе и брат тоже, возможно, увидятся с ним в последний раз. Вдобавок никто и не подозревал, что из лагеря он привезет список вещей, которые абсолютно необходимо собрать перед отъездом во Францию. Когда же это выяснилось, им пришлось посвятить целый день беготне от одного магазина к другому и покупкам с устрашающими названиями вроде патронных обойм, морфия и ружейного масла. А следующий день прошел в суете встреч с родными и знакомыми, в итоге они едва не опоздали на вечер в мюзик-холл. Ивлин помнила, как постоянно ловила себя на мысли, что этот мюзик-холл, возможно, станет последним, какой увидит в жизни Тедди, и она одергивала себя, ругая глупой гусыней.

В последний день отпуска его родители в неожиданном приливе тактичности словно спохватились и вспомнили, как мало времени провели вдвоем их сын и Ивлин. И попрощались с ним дома, отправив Ивлин провожать его на вокзал одну.

Добравшись в подземке до Лондонского моста, они ждали на перроне. К брайтонскому поезду собралась тьма народу, в том числе много солдат — видимо, тоже возвращающихся в лагерь. Одних провожали возлюбленные или родственники, другие уезжали одни. Если Тедди и узнал кого-то из них, здороваться он не стал.

Как и на протяжении всего отпуска, Ивлин думала: странно видеть его в мундире, с остриженными кудрями и редкими усиками, которые он начал отпускать. Она вновь поразилась мысли, что он не похож сам на себя, как будто хорошо знакомого ей человека обкорнали со всех сторон и втиснули в непривычную и даже жутковатую рамку. И она даже не знала, нравится ей это или нет.

Они смущенно стояли на перроне, не прикасаясь друг к другу. Хоть оба и не признавались в этом, их пугало предстоящее прощание. Если они и вправду видятся в последний раз, какие бы слова они ни произнесли, их будет недостаточно. Но немыслимым казалось разрыдаться, повиснуть на шее, устроить сцену, подобно одной ужасной матери неподалеку. Ивлин понимала: надо держаться бодро, жизнерадостно, энергично и все в таком же духе. Но, поскольку никогда в жизни она не вела себя бодро или энергично и поскольку на самом деле ей хотелось разрыдаться, ее не покидало чувство неловкости, досады и раздражения.

Взглянув на нее, Тедди сказал:

— Не вешай нос, дружочек, не все так плохо. Это же только Брайтон.

Она попыталась улыбнуться.

— Сама знаю, — ответила она. — Извини. Некрасиво с моей стороны. Просто я… — Она осеклась и продолжала: — Слушай, помнишь, после той акции, ну, с королем, когда ты говорил мне, что не можешь представить себе дело, ради которого стоит умирать? Тебе не кажется, что это?.. То есть…

— То есть не был ли я фарисействующим болваном? — подсказал Тедди. — Ничего, я оценил иронию.

— Нет, я не об этом. В любом случае ты был совершенно прав. Идиотская затея.

— Естественно. Как все, что делается из лучших побуждений.

Ивлин заморгала, не зная, что сказать дальше. Так он поменял мнение? И решил, что она все-таки была права? Ей хотелось выяснить, но время истекало. А ей не давал покоя еще один, более насущный вопрос.

— Я вот о чем… — Она поколебалась. — Тедди, ты правда считаешь, что ради этого стоит умирать… честно?

Он взглянул на нее, и она опешила, увидев, каким серьезным стало выражение его лица. Она ждала самоуничижения или шутки — мол, он ушел в армию только потому, что все его приятели-художники сделали то же самое, и «Англия ждет!», и «ученики частных школ вносят свою лепту».

— Считаю ли я, что ради Бельгии стоит умирать? Пожалуй, но я бы лучше побыл живым. Не то чтобы я испытывал неприязнь к бельгийцам, но ведь я с ними не знаком, как ты сама понимаешь. Считаю ли я, что ты… и Хетти, и Кезия, и мои родители… считаю ли я, что вы все стоите, чтобы?..

Он остановился. Она поняла: вот он, момент, когда ей полагается броситься к нему на шею. А она испытала лишь раздражение. Почему именно Тедди сейчас шутит насчет готовности умереть за родину? Если уж кому-то из них и суждено было пожертвовать собой ради благого дела, ей казалось, что это будет она.

И черт побери, ведь не сказать даже, что он не прав! С Тедди, уже не в первый раз думала она, было бы гораздо проще иметь дело, если бы он пореже оказывался настолько правым.

— О, великолепно! — выпалила она так громко, что влюбленные парочки по обе стороны от нее (которые, как она с горечью заметила, успешно перешли от бодрости и жизнерадостности к пафосу) с удивлением обернулись. — Полагаю, ты ждешь от меня благодарности? Потому что теперь, когда тебя разнесет взрывом на куски, я, по крайней мере, буду знать, что виновата в этом сама. Ты мог бы…

— Ивлин Коллис, — перебил Тедди, — я люблю тебя так, как больше никого и никогда, но ты самая несносная грубиянка в мире. Неужели нельзя просто умолкнуть и поцеловать меня?

Ивлин открыла рот и снова захлопнула его.

— Ладно, — сказала она.

Он наклонился и поцеловал ее в губы. Поначалу было горячо, влажно и неловко и вдруг перестало. Он, кажется, точно знал, как надо действовать. Неужели уже с кем-то целовался? Она решила, что наверняка. С кем? Когда? Она зажмурилась, потом снова открыла глаза и отстранилась, ужасаясь самой себе. Целоваться с мужчиной прилюдно! Да еще и упиваться поцелуем! Господи, что подумают другие пассажиры? Она застыдилась, разозлилась, и хуже всего, нечто коварное, чисто женское в ней так и засияло и не желало униматься.

Долгую минуту они смотрели друг другу в глаза. Тедди покраснел и с трудом сдерживал совершенно неуместную улыбку, готовую расцвести на губах. Ее щекам было жарко. Хотелось сбежать как можно быстрее и, как ни странно, шагнуть к нему и поцеловать снова.

— Как долго мне этого хотелось, — признался он.

— О! — невпопад отозвалась она. — Тебе понравилось?

— Балда, — сказал Тедди. — Ну конечно же! — Его губы одержали верх над хорошими манерами, и он просиял. — Рискну предположить, что ты сочтешь меня до ужаса необузданным, — начал он, — но не могли бы мы повторить?

Это был единственный раз, когда она поцеловала его. И с тех пор не переставала гадать, сделает ли это когда-нибудь вновь.

В июле 1916 года Мэй исполнилось семнадцать.

По мнению некоторых девочек из ее класса, семнадцать лет — практически взрослость. Одна или две из них уже покинули школу; одна волонтерствовала в лондонском госпитале, другая помогала ухаживать за братом, который вернулся из армии инвалидом. Но большинство еще продолжали учиться.

Однако пыл и рвение первых лет войны уже угасли. Война стала обычным явлением, да еще и пренеприятным. Взрослые все еще могли вести — и вели — разговоры о «великом самопожертвовании» и «отважных героях», в газетах публиковали письма матерей, прославляющих подвиги их погибших детей. Но, как ни странно — а может, и совсем не странно, девочкам из класса Мэй стало все равно. У каждой кто-нибудь из знакомых юношей воевал во Франции, или в Италии, или в Египте, или в Бельгии, или в Турции, или в Палестине. У некоторых на войну ушли братья, или отцы, или близкие родственники. У Барбары даже был возлюбленный, который служил в Египте, — вернее, это она утверждала, что он ее возлюбленный, юноша, который жил на той же улице и записался в армию в день своего восемнадцатилетия. Но ура-патриотизм первых лет сменился скукой, а в некоторых случаях и цинизмом. Теперь, когда учителя заводили речь о славе и самопожертвовании, девочки лишь хихикали, зевали и закатывали глаза. Признаком умудренности опытом считалось быть выше национализма взрослых. Несколько учениц выпускного класса открыто объявили себя пацифистками. Даже в предвыпускном классе был утрачен интерес к войне — разве что кто-нибудь жаловался на дефицит продуктов, а также на скучный и скудный рацион, состоящий из тонких ломтиков хлеба, водянистого рагу и нескончаемого сероватого маргарина.

Как-то между делом, не говоря громких слов и вообще не признавая это вслух, девочки помирились с Мэй. Примирению в какой-то мере способствовал и погибший в апреле брат Барбары. Никто, разумеется, не стал припоминать Барбаре, как в 1914 году она уверяла, что лишь порадуется такому исходу. Когда же это действительно произошло, оказалось, что радоваться подобным событиям невозможно и это очевидно всем. Мэй тоже не стала злорадствовать: «Я же тебе говорила!» Может, и она повзрослела; случись это в 1914 году, она бы не удержалась. В тот же день перед уроком гимнастики Мэй догнала Барбару и тихонько сказала:

— Сочувствую, очень жаль Джона.

В прошлом году Барбара фыркнула бы, отвернулась, притворилась, что не слышит. Но теперь, наверное, сочла их ссоры слишком мелочными, поэтому просто кивнула:

— Спасибо.

Больше об этом не было сказано ни слова. Но с тех пор Мэй заметила, что никто из девочек в ее классе не горит желанием продолжать травлю. Не то чтобы они подружились с ней, но не отказывались поделиться листом промокашки или передать соль. А через несколько недель Мэй попала в одну хоккейную команду вместе с несколькими девочками из ее класса, и у нее появилось с кем ходить в раздевалку с истории или дружески обсуждать тактику игры. Ей досталась роль в школьной постановке — небольшая, но со словами, и Мэри Уотерфилд из ее класса, занятая в тех же сценах, что и она, однажды всю прогулку признавалась ей на чудовищном французском (это было одним из школьных заданий), как сильно она волнуется. Потом Уинифред и Джин решили устроить представление с песнями и комическими сценками, чтобы собрать деньги для голодающих детей Бельгии, и пригласили Мэй участвовать, а Мэй уговорила Барбару прочитать какие-нибудь стихи и даже сумела прикусить язык, когда Барбара объявила, что будет читать этого кошмарного, насквозь патриотического «Горация на мосту»:

Мэй почти не сомневалась, что Барбара считает ее позорным этруском и выбрала эти стихи нарочно, но улыбалась как ни в чем не бывало и даже предложила Барбаре роль в своей сценке с влюбленными, ждущими писем. Из других классов приходили посмотреть и сказали, что им понравилось, и казалось, все заключили негласное соглашение положить конец остракизму Мэй.

А может, Барбара выбрала эти стихи в память о Джоне.

Дома тоже кое-что изменилось. В начале 1916 года правительство наконец объявило всеобщую мобилизацию. Ирландию от нее освободили — что наглядно доказывало, как сердито заявила миссис Торнтон, что случается, когда народ грозится ответить на принятие закона бунтом. И вообще, почему пацифисты Британии так покорно позволили принять его?

— Потому что они пацифисты? — насмешливо предположила Мэй. — Мама, неужели ты правда считаешь, что квакеры должны были поднять бунт?

— Нет, что ты, — спохватилась мать.

К своему удивлению, Мэй заметила, что вид у нее усталый. Мамам не полагается выглядеть усталыми. Мамы всемогущие и всезнающие; для Мэй мама как человеческое существо, притом весьма потрепанное и видавшее виды, стала совершенно новым и далеко не самым приятным понятием.

С началом мобилизации переменилось все. Один из пунктов закона о ней гласил, что призывники могут добиться освобождения от призыва по соображениям «совести». Но, поскольку нигде не уточнялось, что представляет собой отказ от воинской службы по убеждениям совести, почти всех молодых мужчин, обращавшихся за освобождением, либо отправляли в тюрьму за дезертирство, либо, чтобы отвязаться от них, переводили в небоевые подразделения. И так как эти «небоевые» подразделения могли заниматься чем угодно, в том числе и рытьем окопов, естественно, большинство отказывалось от такого перевода.

За пределами квакерских и суфражистских кругов большинство людей, по-видимому, придерживалось весьма низкого мнения об отказниках совести. Мэй вспомнила, как спорила об этом с Нелл. Разве не лучше убить единственного человека, если это спасет жизнь десяткам других людей? К тому же доводу прибегали на судах над отказниками совести. Мэй понимала, что некий смысл в нем есть, если не принимать во внимание Бога. Сложность с верой в Бога заключается в том, что приходится поступать так, как он тебе велит, даже если это кажется безумием. Надо было так и сказать Нелл. Интересно, что бы она ответила.

Тот разговор был единственным, когда Нелл сказала, что любит ее. Мэй задумалась, правда ли та ее любила. И скучала ли по Мэй все эти долгие месяцы так, как Мэй скучала по ней.

Митинги против мобилизации каждую неделю проводили в Финсбери-парке молодые мужчины, ждущие повестки. Мэй ходила почти на каждый митинг — чаще одна, но когда у матери находилось свободное время — вместе с ней. Продавая «Дейли геральд» и другие издания, выступающие против мобилизации, Мэй замечала, что с каждой неделей на митинг приходит все больше народу — или так ей только казалось? Появлялись и пропагандисты; чуть ли не всякий раз трибуну переворачивали сторонники войны. Но выступления все равно продолжались. Мэй написала об этом статью для школьного журнала, и редакция безропотно опубликовала ее; однако у девочек статья почти не нашла отклика. А Уинифред по секрету рассказала Мэй о том, что узнала от брата: кому-то в его батальоне уже довелось участвовать в суде военного трибунала над отказником совести, и брат Уинифред считал, что это просто позор.

Вот так и обстояло дело.

Солдаты с фронта обычно слали почтовые карточки. Чаще всего они приходили после большого наступления, и само их появление уже было радостной вестью, а отсутствие — бедой.

Джойс, подруга Ивлин, называла их «карточками из ада», а мисс Кент — «открытками от мертвых».

— Потому что если даже сейчас они живы, то скоро погибнут, разве нет?

Мисс Кент в прошлом году жила по соседству с Ивлин и отличалась склонностью впадать в истерику всякий раз, когда речь заходила о войне. Она приехала из городка, целый батальон из которого однажды не вернулся из боя. Так как в этом батальоне служили оба родных брата мисс Кент, ее двоюродный брат, их мальчишка-садовник и наемный работник, циничное отношение мисс Кент к разговорам о «великом самопожертвовании» и «наших храбрецах» было вполне понятным. Большинство девушек колледжа избегали ее, словно ее несчастье могло оказаться заразным. Познакомившись с этой девушкой, Ивлин сочла разговоры с ней проверкой на простую человеческую порядочность, но по мере того, как война затягивалась и нервотрепка с ожиданием писем усиливалась, начала мало-помалу терять мужество. Утешить человека, зная, что у него жених на фронте, — это ведь тоже простая человеческая порядочность, разве нет?

К женихам мисс Кент относилась цинично — на том основании, что большинство девушек были помолвлены лишь из-за войны. В случае Ивлин, строго говоря, она не ошиблась и все же не улавливала сути. Ведь они с Тедди были бы помолвлены в любом случае.

— Я все равно не вышла бы ни за кого другого, — пыталась объяснить Ивлин мисс Кент, на что услышала от нее в ответ:

— Ну, так значит, ни за кого и не выйдете.

После этого Ивлин решила, что даже у простой человеческой порядочности есть свои пределы, и стала дружить с мисс Фоксвелл — маленькой, робкой, с виду пятнадцатилетней, которая твердила Ивлин дрожащим голоском о своей уверенности, что потерпит полное фиаско.

С начала битвы на Сомме прошло уже больше трех недель. Ивлин вместе с встревоженной Хетти каждый день просматривала в «Таймс» списки раненых, убитых и пропавших без вести, но с этими списками творилось немало странностей. В них можно было с легкостью не попасть, затеряться на нейтральной полосе, появиться в виде фамилии с опечатками, и во всяком случае, родственников погибшего обычно извещали в первую очередь.

— А может, он попал в плен, — предположила Хетти. — Или… или, может, тяжело ранен и забыл все, кроме твоего милого лица, только что в нем толку, если он забыл твое милое имя и адрес, вот он и лежит где-нибудь, как самый что ни на есть геройский герой, и по старой памяти развлекает медсестричек. Люди же многое забывают, когда они ранены. Об этом даже в «Журнале для девушек» писали. А потом однажды он увидит что-нибудь, освященное памятью о твоем присутствии, и к нему вернутся все воспоминания разом, и он просто все поймет.

Или он погиб, думала Ивлин. Но вслух об этом не говорила. Какой в этом смысл?

В конце концов, когда Ивлин уже взвинтила себя до такого состояния, что вздрагивала от каждого стука в дверь, уверенная, что принесли телеграмму, пришла почтовая карточка. Хетти, которая бросалась к двери, едва услышав, что идет почтальон, схватила ее с коврика и завизжала: «Он жив!»

Ивлин показалось, что у нее остановилось сердце. От облегчения закружилась голова, и она уже думала, что лишится чувств. Она схватилась за край стола. До этого момента она даже не подозревала, насколько твердо уверена была в его смерти.

Но почтовая карточка обескуражила ее. Надпись на ней гласила:

Под этим тревожным предупреждением предлагались возможные варианты текста, часть которых Тедди вычеркнул карандашом.

Ивлин села на нижнюю ступеньку лестницы и перечитывала карточку снова и снова. У нее все еще кружилась голова, и шум, который подняли Хетти и Кезия, отнюдь не помогал ей прийти в себя.

В столбец с плюсами попал очевидный факт: Тедди не только не погиб, но и явно чувствует себя достаточно хорошо, чтобы поставить свою подпись — ведь это определенно его подпись, а не медсестры, хоть и сделана дрожащей рукой. Уже неплохо. Ничего слишком ужасного не могло случиться с тем, кто способен написать свое имя, убеждала себя Ивлин. В столбец с минусами — зловеще зачеркнутое и уже поправляюсь. Женихи, яростно рассуждала Ивлин, обязаны также успокаивать и обнадеживать, а эти слова — и уже поправляюсь, — будучи зачеркнутыми, могут означать что угодно, но определенно не успокаивают.

Хетти, похоже, сочла своим долгом подбодрить сестру, что и проделала с удовольствием: облегчение от известия, что Тедди жив, выбившее Ивлин из колеи, Хетти, напротив, воодушевило.

— Если еще не поправляется — это же хорошо, — растолковала она. — Может, это значит, что его отправят домой. Может, даже навсегда! Просто он глупый, честный и не знает, что надо писать «уже поправляюсь», даже если тебе оторвало ноги, хотя у него-то с ними наверняка все в порядке, — поспешно поправилась она, взглянув на Ивлин. — Никто не посылает почтовые открытки с оторванными ногами — в этом случае шлют любезные письма о том, что все просто замечательно, несмотря ни на что. У Инид из моего класса тетя Мэри получила такое, и Инид рассказывала, что тетя Мэри говорила, что в жизни ничего нелепее не читала. И потом, — жизнерадостным тоном продолжала она, — он же не зачеркнул «письмо отправлю». Значит, скоро все выяснится.

Этим Ивлин и пришлось удовлетвориться.

Ответ на ее вопросы стал известен несколько дней спустя в виде официального извещения, отправленного родителям Тедди. Он был ранен «в живот» и вдобавок пострадал при газовой атаке, находился в госпитале во Франции, но значился в списке тех, кого надлежало отправить домой в Англию как можно скорее. А это, как знала Ивлин, могло означать несколько дней или даже недель. Брату Тедди, Герберту, пришлось почти неделю ждать поезда, приуроченного к расписанию паромов.

— А после больших наступлений раненые ждут еще дольше.

Ивлин вместе с ее родителями и родителями Тедди собирали все известные им сведения о газовых атаках. От них погибали. А если и выживали, то с внутренними ожогами горла и поражением значительной части легких. Как при принудительном кормлении через трубку, с содроганием подумала Ивлин. Какие бы опасности, подстерегающие Тедди во Франции, ни рисовались в воображении Ивлин, ничего подобного она не предвидела.

Герберт, к которому обратились за разъяснениями, не стал вдаваться в подробности.

— Боже милостивый! — ахнул он. — Бедняга. Ну что ж, при некотором везении можно считать, что он уже отделался.

Ивлин пыталась представить себе Тедди, но официальные слова извещения, когда речь шла о ранениях, означали слишком многое. Так, «контузией» могли назвать что угодно — от ночных кошмаров до головных болей, при которых контуженый в буквальном смысле слова не мог ни говорить, ни шевелиться. «Огнестрельное ранение» могло относиться как к человеку, который чудом выжил, так и к тому, кто навсегда остался инвалидом или просто был задет и оцарапан осколком. Ивлин, Хетти, ее мать, родители Тедди — все написали по письму, но обещанное письмо от Тедди так и не принесли, и Ивлин убеждала себя, что беспокоиться не о чем: дело почти наверняка в перебоях с доставкой почты. Но, к собственному изумлению, обнаружила, что молится. Она, Ивлин Коллис, которая никогда не верила даже в рождественского деда, не то что в Иисуса!

«Дорогой Боже», — начала она и остановилась, сама не зная, чего хочет. Чтобы Тедди был цел и невредим? Чтобы Тедди пострадал настолько сильно, чтобы о его возвращении во Францию не могло быть и речи, чего, кажется, ожидал Герберт? Или просто чтобы Тедди был жив?

«Дорогой Боже, — наконец принялась молиться она так искренне, как раньше не говорила ни с кем, даже с Тедди, — не дай ему умереть. Дай ему благополучно вернуться домой. Пусть он все так же любит меня, и чтобы я его любила. Дай ему остаться прежним Тедди, умоляю, Господи, и тогда все остальное образуется».

Мэй уже смирилась с тем, что борьбу за избирательное право для женщин оттеснила на второй план борьба за мир. Поэтому удивилась, когда, вернувшись домой из школы однажды в пятницу, застала в одной из комнат судебного пристава, пьющего чай с печеньем. Пристав был довольно тучный, с круглой багровой физиономией и лоснящейся красной плешью на макушке.

— Здрасьте, — растерянно поздоровалась Мэй, и пристав откликнулся, поднося к губам чашку:

— Добрый день, мисс.

Миссис Торнтон переминалась у стола, нервно барабаня пальцами по стопке нераспроданных «Голосов женщинам». Казалось, ее переполняет еле сдерживаемое возбуждение. Что-то определенно стряслось, поняла Мэй.

— Что случилось? — спросила она и услышала от матери:

— По всей видимости, меня признали банкротом. Невероятно, правда? А я уверена, что никогда в жизни не влезала в долги.

Мэй изумленно уставилась на нее. Банкротство! Не может быть. Да, с деньгами у них туго, но не настолько же. И потом, мама из квакеров. Она ни за что не стала бы покупать то, что ей не по карману. Чулки она носила штопаные-перештопаные, с одной и той же потрепанной коричневой сумочкой ходила с тех пор, как Мэй помнила себя. Если они не могли что-то позволить себе, то и не покупали. И всегда платили по счетам.

— Ничего не понимаю, — высказалась она, а мать объяснила:

— Это все из-за кампании по неуплате налогов, дорогая. «Кому налоги платить — тому и в правительство входить» — помнишь? Мы не платим налоги, пока правительство не дает нам права голоса.

Мэй помнила. Ее мать активно участвовала в той кампании, вместе с Мэй они включились в акцию протеста у здания суда, когда принцессу Софию Далип Сингх привлекли к ответственности за неуплату налогов. Правительство конфисковало у нее бриллиантовое кольцо и продало его с целью уплаты пеней, но подруга-суфражистка выкупила кольцо для Софии, что Мэй втайне сочла умопомрачительно романтичным жестом. Принцесса София принадлежала к числу самых шикарных суфражисток, жила в Хэмптон-Корте и была знакома с королевой Викторией.

— Большинство участниц кампании против уплаты налогов сдались, когда была объявлена война, — продолжала объяснять мать, — но я, конечно, не смогла. Так или иначе, из налоговой инспекции продолжали слать мне извещения, а я — не обращать на них внимания, пока на прошлой неделе не получила письмо, из которого следует, что я задолжала им пятьдесят фунтов и теперь мое дело передают в суд по делам о банкротстве. Вообрази! — Она разразилась булькающим, несколько истерическим смехом, потом добавила: — Это мистер Мосс, дорогая. Судебный пристав. Он поживет с нами шесть недель, хотя ума не приложу, где он намерен спать.

Мистер Мосс откликнулся:

— Да где угодно, мэм, все сойдет. Я не из привередливых. В каких только дырах не случалось прикорнуть! Но это ведь чепуха, если вспомнить, как маются наши ребята сейчас на Западном фронте, верно?

Мэй была готова согласиться с ним, но где будет спать мистер Мосс, ее совершенно не интересовало.

— Зачем ему вообще жить с нами? — потребовала ответа она. — Не знала, что так полагается приставам! Я думала, они просто приходят и забирают чужие вещи!

— Весьма расхожее заблуждение, мисс, если позволите, — сказал мистер Мосс. — Сейчас у вашей матери осталось шесть недель, чтобы раздобыть причитающиеся к оплате пятьдесят фунтов. Выпросить, занять, украсть — нам все равно как, не считая кражи, конечно, каковых мы не одобряем. А я здесь, чтобы не дать ей что-нибудь сделать со всем личным и другим движимым имуществом, какое есть в доме, или, как еще говорят, с обеспечением, которое правительство его величества, если долг так и не будет выплачен, вынуждено будет — лично я бы не стал, мисс, будь у меня выбор, — описать и изъять в счет вышеупомянутого долга. Уверен, вы меня поняли.

— Не совсем. — До Мэй и вправду только начал доходить смысл его слов. — То есть вы проживете у нас в доме шесть недель, и, если к концу этого срока мама не заплатит правительству пятьдесят фунтов, вы заберете все наши вещи?

— Именно об этом он и говорит, — подхватила ее мать.

— А у тебя есть пятьдесят фунтов?

Пятьдесят — это много. Больше, чем зарабатывает за год миссис Барбер.

— Не в этом суть, — ответила ее мать. — Правительство утверждает, что вступило в эту войну ради защиты демократии. Если ему настолько дорога демократия, думаю, оно могло бы доказать это делами.

Мэй, конечно, согласилась с ней. И подумала, что понимает, почему ее мать продолжала отказываться от уплаты налогов, хотя многие другие участники кампании сдались: противно было прекращать борьбу за правое дело только из-за этой дурацкой войны. Но все же реальность происходящего ошеломила ее.

Она помнила, какое воодушевление вызвала у нее эта кампания три года назад. Пожертвовать всем ради избирательного права для женщин! Терпеть лишения и огласку! Хранить верность принципам! Все это ей по-прежнему очень нравилось. И она понимала, что ее мать, твердо решив не платить налоги, просто не может пойти на попятный со словами: «Ой, как трудно стало, извините».

И в то же время… ведь даже в газетах больше не упоминают суфражисток. И непохоже, чтобы кампанию по-прежнему поддерживали сотни граждан по всей стране. Насколько могла судить Мэй, ее продолжали вести лишь мама и еще несколько пацифистов. Так какой от нее толк?

Мэй поднялась к себе и обвела взглядом спальню: книги, одежду, стеганое лоскутное одеяло, которое бабушка сшила для нее, когда она была еще совсем маленькой. Отнимут ли у нее все вещи так же, как у мамы? А у миссис Барбер?

В дверь постучали, в комнату вошла мать.

— Прости, дорогая, — сказала она. — Мне следовало предупредить тебя заранее. Но мне и в голову не приходило, что все зайдет так далеко.

— Понимаю, — кивнула Мэй. — Ничего. Даже интересно.

Но ей не хотелось, чтобы мать поверила ей, и мать не стала.

— А деньги у нас на самом деле есть. Я держала их в надежном месте… понимаешь, хотела заплатить, когда мы наконец добьемся свободы. Хорошо бы продержаться, потому что я правда считаю: нельзя, чтобы наше дело оказалось забытым, и вообще, ужасно сдаваться при первых же трудностях. Но вместе с тем я понимаю, что слишком многого прошу. Скажи, что ты хочешь остановиться, и я заплачу им немедленно. Заплатить?

Сказать или нет? Мэй очень хотелось так и сделать. Но…

— Нет, — произнесла она. — Конечно, нет, мама. — И она вымученно улыбнулась матери. — Только представь, тому человеку придется тесниться у нас в дальней комнате шесть недель. Как по-твоему, что он о нас подумает?

Наступило очередное воскресенье. Нелл пришла домой к ужину, но Джонни и Сидди так горланили, гоняясь друг за другом по двум тесным комнатушкам, что она не выдержала. И сбежала в Федерацию суфражисток Восточного Лондона раскладывать по конвертам экземпляры «Женского дредноута»: нудная, но неизбежная работа. Конверты Нелл предпочитала продажам — уж лучше сидеть в духоте, чем терпеть оскорбления и уворачиваться от гнилых овощей. Нелл уже наслушалась за свою жизнь достаточно оскорблений и напрашиваться на новые не желала.

В маленьком помещении федерации было тепло и уютно. Три женщины, Нелл, старый граммофон, песни из мюзик-холлов.

— Сколько тебе уже? — вдруг спросила миссис Коэн. После драки за миссис Данкс она проявляла к Нелл явный интерес.

— Семнадцать, — ответила Нелл. — А что?

— И чем ты намерена заниматься в жизни? — продолжала миссис Коэн. — Не весь же век тебе торчать на паршивом заводишке, верно? Что будешь делать, когда кончится война?

Нелл поморщилась: вопросы вроде этих ей уже поднадоели. Но миссис Коэн ей нравилась, поэтому она вежливо ответила:

— Замуж я вообще не собираюсь, миссис Коэн, так что и не уговаривайте. Я не из тех девчонок.

— Боже упаси! — воскликнула миссис Коэн. — Я не об этом. Я никогда и не причисляла тебя к тем, кто выходит замуж, детка. Есть и такие девушки, и не такие, вот и все. Но я о другом: если ты не собираешься замуж, чем же ты займешься? Ты ведь современная девушка. Тебе пора осмотреться. Погляди, чем заняты суфражистки! Та же миссис Стивенс, которая раньше работала с твоей матерью на фабрике игрушек. Посмотри-ка на нее! Едва ушла с фабрики и уехала к себе на юг, как живо сама занялась игрушками, и очень успешно, а тут и ее муж вернулся из Франции весь израненный, и ей пришлось самой зарабатывать деньги, обеспечивать своих детей.

Этот разговор застал Нелл врасплох. О будущем она никогда особо не задумывалась. Да и ни к чему было. Есть работа — и ладно, а если нет, значит, надо искать, пока не найдешь. Вырастешь — выйдешь замуж, родишь детей. А не выйдешь, так снимешь где-нибудь комнатушку и так и будешь работать. Только и всего.

— Умницы вроде тебя… — продолжала миссис Коэн. — Кстати, сколько ты сейчас зарабатываешь?

— Двенадцать шиллингов в неделю, — ответила Нелл. — Паршиво: мужчинам платят вдвое больше.

— Вот-вот, — кивнула миссис Коэн. — Но ведь у твоей семьи все хорошо, верно? Твоя мать работает. Твой отец присылает домой деньги, так?

— Ну да, — подтвердила Нелл, гадая, к чему клонит ее собеседница.

— Так вот, — продолжала миссис Коэн, — значит, у тебя есть деньги, чтобы научиться какому-нибудь делу, правильно? После войны мужчины вернутся домой и снова займут ваши рабочие места. И об этом надо подумать заранее. Все эти рабочие места на заводах — надолго их не хватит.

— Да уж, — согласилась Нелл: она уже думала о том же самом. — Тогда как же быть?

— Вот! — воскликнула миссис Коэн. — Это тебе решать, правильно? Чем тебе хочется заниматься?

Нелл молчала. Свернула номер «Женского дредноута», сунула его в конверт, лизнула клейкий край клапана. И бросила конверт в общую кучу, чтобы миссис Коэн наклеила на него марку.

— Мне бы хотелось работать где-нибудь в конторе, — наконец смущенно призналась она. — Чтобы у меня был свой стол и своя пишущая машинка. И чтобы меня звали «мисс Суонкотт» и приносили мне печенье. А я чтобы умела и стенографировать, и печатать, и… — Нелл имела весьма смутное представление о конторской работе. — И писать письма. Как суфражистки из Женского социально-политического союза. — Ей вспомнились женщины, которые работали в благотворительных организациях вместе с матерью Мэй. Или в профсоюзных. Платят ли за это или такими делами занимаешься просто так, даром, как миссис Торнтон? — Или профсоюзные активисты, — добавила она. — Это считается работой?

— А как же! — откликнулась миссис Рашид — еще одна суфражистка, которая прислушивалась к их разговору. — По-моему, вам следовало бы организовать забастовку на вашем военном заводе. Пусть платят вам так же, как мужчинам!

— Черта с два они раскошелятся! — возразила Нелл.

Пряча смущение, она склонилась над конвертами. Обычно она слышала от окружающих, что ей следует вести себя как все остальные девушки. И растерялась, когда ей сказали, что лучше ей быть самой собой.

Тедди вернулся в Англию в конце августа. Ивлин была уверена, что его направят в один из лондонских госпиталей, и растерялась, услышав, что он попал в Бристоль. Ей пришлось добиваться права навестить его: поначалу, к ее ужасу, мать хотела сопровождать ее.

С другой стороны, ей повезло, что его ранили во время каникул, иначе из Сомервиля ее бы не отпустили. Родители Тедди ездили к нему неделей раньше, а громко возмущающуюся Ивлин заставили вместо этого посетить свадьбу какого-то родственника. Разрешение побывать в госпитале одной она получила лишь через неделю — родители словно поднесли ей оливковую ветвь примирения.

Тедди удалось отправить несколько писем еще из французского госпиталя, но все они оказались малосодержательными и читались скорее как обязательные послания родным из закрытой школы. «Как ты? Я в порядке. Кормят ужасно. Тедди».

День был сырой и ветреный. Набившиеся в поезд солдаты всю дорогу пели.

Да они же пьяны, сообразила Ивлин. И потихоньку обменялась полными ужаса взглядами с еще одной пассажиркой первого класса — дородной дамой в темно-лиловом платье. Но беспокоились они напрасно. Солдаты вели себя шумно, но вежливо; один из них, лейтенант-ирландец, даже помог Ивлин снять макинтош с багажной сетки и вынес чемодан дородной дамы на платформу в Бристоле.

Под госпиталь, где лежал Тедди, отвели старые мастерские. Большинство солдат попали в подобные места, наскоро переоборудованные под госпитали: к примеру, муж Джойс, подруги Ивлин, — в помещение масонской ложи. Мастерские несколько лет простояли заброшенными, и это было сразу заметно. Запах сырости не перебивала даже больничная дезинфекция. Многие окна были заколочены досками. Они чем-то напомнили Ивлин о смерти. О раненом, медленно умирающем животном.

И о тюрьме.

Палата Тедди была просторной, с длинными высокими окнами. Граммофон в одном углу изрыгал «Путь-дорога вьется, вьется» — которая в последнее время стала очень популярной. В палате было много мужчин, и на ужасный миг Ивлин показалось, что она не сумеет найти Тедди. Неужели он настолько изменился? Что он скажет, если она не узнает его? Или… Господи, а вдруг с ним что-то стряслось? Уже начиная паниковать, она вдруг заметила его: он полусидел на высоко взбитой подушке, на кровати у окна.

После предыдущей их встречи прошло больше года. Какой он теперь? Окопы ужасны. Это знают все. Там крысы, грязь, люди, умирающие в неописуемых муках, и бог знает что еще. Из Франции люди возвращаются изменившимися — об этом тоже всем известно. Кристофер определенно стал другим. Домой на Пасху он приехал притихшим, похудевшим, как будто даже повзрослевшим — не мальчишка, а молодой мужчина. Но с Кристофером Ивлин никогда не была близка, он относился к ней скорее снисходительно, поэтому перемена не задевала Ивлин, хотя, как она понимала, расстроила маму. А Тедди — другое дело. Она не выдержит, если окажется, что Тедди больше не Тедди.

Она изучала его, почти боясь заговорить. Он тоже похудел, лицо приобрело странный синевато-бледный оттенок. На коленях он держал открытый альбом, в одной руке — карандаш, в другой сигарету. Кит теперь тоже курил, но Ивлин не подозревала, что и Тедди пристрастился. На его щеке появился свежий шрам, но главной переменой было выражение лица. Он повзрослел, догадалась она и, хотя попыталась посмеяться над собой, поняла, что не ошиблась. Нервничая, она направилась к его кровати, он поднял голову, увидел ее, и его лицо сразу ожило, осветилось изнутри, как включенная лампочка.

— Привет! — Он произнес это так, что она сразу поняла: все будет хорошо.

— Привет, Тед, — нерешительно отозвалась Ивлин. Стульев в палате не оказалось, поэтому она присела на край кровати и засмотрелась на Тедди, вбирая взглядом каждую его черточку, пытаясь свыкнуться с изменившимися очертаниями его лица. — Как приятно видеть тебя, — сказала Ивлин.

— И мне тебя. Ты знаешь, как долго я тебя ждал? Всю прошлую ночь глаз не сомкнул, а палата у нас шумная, вечно кто-нибудь не спит, и я смотрел на часы и думал: «Еще двенадцать часов — и Ивлин будет здесь». Глупо, наверное, да? Но вот ты и приехала.

— Ничего не глупо, — возразила Ивлин. — Я тоже так думала — несколько дней, с тех пор как мама согласилась меня отпустить. Ну, как ты? То есть как себя чувствуешь? Знаешь, — она пыталась говорить легким тоном, — я ведь даже не знаю толком, что с тобой.

— А-а, — ответил он. — Ну, один осколок шрапнели в легких, другой слегка задел желудок. Ближе бы на волосок — и все: ранения желудка — скверная штука.

— Говорят, ты попал под газовую атаку. — Газ беспокоил ее больше всего — это звучало так ужасно.

— Вообще-то нет. Просто замешкался с противогазом, вот и все. Но почти не пострадал. Иначе сейчас бы меня здесь не было.

— О-о… — Она не знала, что на это ответить. — Тебе очень больно?

— Нет… не настолько. — Она заподозрила, что он лжет, но уличать его не стала. — Давит, и все, — вдруг добавил он раздраженным тоном. — Да еще этот шум. Ни минуты покоя.

— Да уж, неприятно, — согласилась Ивлин. Втайне и ей шум казался чрезмерным, а она только вошла. — А домой тебя разве не отпустят?

— В худшем случае еще не скоро. И отпустят самое большее на неделю. Теперь выздоравливающих не отпускают по домам — есть специальный госпиталь, хотя я подумывал добиться, чтобы меня перевели в оксфордский. Надеюсь, это не нарушение приличий?

— Ни в коем случае, — отозвалась она, хоть и понятия не имела, сможет ли навещать его. Являться к молодому мужчине без компаньонки немыслимо, даже если ты уже помолвлена с ним; девушек исключали из университета и за меньшие провинности. Но момент для таких объяснений казался неподходящим. — А тебя… просто Герберт думал… ну, когда стало известно, что ты попал под газы… словом, он решил, что обратно ты уже не вернешься.

— А что, может быть, — сказал он. — Говорят, легкие у меня уже непоправимо испорчены. Врач считает, что возвращаться мне не обязательно. Во всяком случае, во Францию. Можно ведь обучать новобранцев — мой командир обещал порекомендовать меня. Я бы не отказался.

— Покрикивать на «томми»[21] за не начищенные как полагается сапоги? — уточнила Ивлин. — Неужели?

— Вообще-то у меня неплохо получается, — сдержанно признался Тедди, и она вдруг с приступом тошнотворного головокружения поняла, какая пропасть жизненного опыта их разделяет. Ей представилось, как у нее начинается следующий семестр, а он выздоравливает в госпитале, устроенном в одном из колледжей, ее не пускают даже проведать его, и он, окрепнув, уезжает бог весть куда муштровать новобранцев, и, возможно, она не увидит его еще много-много месяцев. Ей казалось, это будет невыносимо. Несмотря на все обещания недельного отпуска дома.

— По-моему, — сказала она, — мы должны пожениться, и чем скорее, тем лучше.

Он заморгал.

— Ты уверена?

Она кивнула.

Что-то напряженно обдумывая, он беззвучно шевелил губами. Потом он наконец произнес:

— Послушай, не хотел тебя расстраивать, но, думаю, тебе следует знать. Возможно, я никогда не поправлюсь. Пока еще никто ничего не знает, но… в общем, и такое возможно. Порой приходится тяжко даже теперь. Может, я даже не смогу обучать новобранцев.

— Но ты ведь по-прежнему можешь рисовать? — спросила Ивлин.

Вместо ответа он повернул свой альбом, чтобы показать ей. На рисунке солдат на соседней койке дремал над грошовым томиком в бумажной обложке. Ивлин взяла из рук Тедди альбом, полистала его. Солдат с загипсованной ногой. Еще один — в инвалидном кресле. Шесть набросков одного и того же солдата, который читал роман и курил трубку, над ней вился дым. Санитарный поезд — вид внутри, солдаты, спящие на полках в три яруса. На каждом рисунке — солдаты. А еще совсем недавно были только девушки.

— Ну вот, — она попыталась подбодрить его, — это и есть самое важное, правильно? А твой отец будет только рад помочь нам, ведь так?

— Надеюсь, — ответил Тедди. — Было бы неплохо.

Он хотел было сесть повыше и сразу закашлялся. И никак не мог остановиться. Ивлин в тревоге смотрела на него, не зная, бежать ли за медсестрой, но, когда уже почти решилась, кашель наконец утих. Тедди откинулся на подушки и закрыл глаза, синева отчетливее проступила на его лице. Наконец он снова открыл глаза и слабо улыбнулся ей.

— Господи, — заговорил он, и, к своему изумлению, Ивлин увидела у него в глазах слезы. — Вот мы и докатились до драматических предложений руки и сердца.

Она взяла его ладонь и пожала ее.

— Балда, — сказала Ивлин. Но почему-то ей самой тоже хотелось плакать.

Вскоре Мэй и ее мать привыкли к присутствию мистера Мосса в дальней комнате. Он оказался на редкость деликатным человеком. Поначалу он упорно питался отдельно — приносил с собой в бумажных пакетах неаппетитные с виду сэндвичи с мясным паштетом, которые каждое утро готовила ему жена, покупал булочки с изюмом, а в кафе за углом — бифштексы и почки в тесте с картофельным пюре.

Но через несколько дней миссис Барбер велела ему не глупить: пока она служит в этом доме, никто здесь не будет давиться одними сэндвичами. С тех пор он щепетильно платил маме несколько шиллингов в неделю за кормежку и ел в кухне, вместе с миссис Барбер.

Бо́льшую часть времени он проводил, сидя в кресле отца Мэй в углу дальней комнаты и читая потрепанного «Дэвида Копперфилда»[22]. По ночам он спал в том же кресле, укрывшись своим пальто и одеялом. (Предложение матери Мэй дать ему подушку он отклонил.) Глиняную трубку он набивал дешевым вонючим табаком из тех, какие предпочитала Нелл, но из уважения к чужим вещам дымил только на заднем дворе. В их маленьком доме едва хватало места еще одному человеку: внизу помещались только гостиная, где миссис Торнтон давала уроки музыки, дальняя комната, где Мэй с матерью проводили вечера и ели, и кухня. Однако мистер Мосс, явно сконфуженный своим вторжением в столь респектабельное семейство, старался не быть помехой. Когда к матери кто-нибудь приходил, он перебирался в гостиную или в кухню, хотя обычно гости, заинтересовавшись его персоной, заводили расспросы о жизни: неужели он постоянно вот так живет в чужих домах? Не боятся ли его люди? Как относятся к его работе жена и другие родственники?

Поначалу он раздражал Мэй. Неприятно было видеть его сидящим рядом, несмотря на весь виноватый вид, и претендующим на и без того непродолжительное время, которое мать могла уделить ей. Своего отношения к чужаку она стыдилась: еще в прошлом году она сочла бы своим долгом подружиться с ним и обратить его в свою веру. Но несчастье меняет людей. Проявлять доброту становится труднее. А тем более — прощать. Когда все твои силы уходят на обиды, злость, борьбу и зализывание ран, для мистера Мосса их уже не остается.

Странно было видеть, как он сидит в углу, стараясь не смотреть, как она ест рисовый пудинг. Невозможно было просто не обращать на него внимания — во всяком случае, Мэй не могла. И она приносила ему номера «Голосов женщинам», или Jus Suffragii, или «Бунтарки» и говорила, что, раз уж он здесь, ему следует узнать, на защите какой несправедливости он стоит.

— Потому что, видите ли, вы являетесь орудием правительства, хотя, как мне кажется, ненамеренно. Вы, наверное, думали, что будете нести службу в доме какого-нибудь повесы вроде Стирфорта[23], а попали вместо этого к нам. Но я убеждена, что вы могли бы взбунтоваться против наших угнетателей и поддержать борьбу суфражисток.

— Пожалуй, ваша правда, — совершенно серьезно соглашался мистер Мосс. — Но боюсь, у миссис Мосс найдется что сказать, если я потеряю работу, добиваясь для нее свободы. Послушайте, мисс, а почему бы вам не потолковать с вашей матушкой об этом банкротстве? Обидно думать, что вы останетесь без своих красивых вещей.

— Ну уж нет, — отказывалась Мэй. К разговорам такого рода она привыкла и даже когда-то упивалась ими. Немудрено воспрять духом, вновь разъясняя кому-либо важность принципов.

В ответ мистер Мосс рассказывал ей о своей жене Эсме, их двоих взрослых сыновьях — один воевал в Бельгии, другой во Франции. Мэй спрашивала, не одиноко ли его жене дома без него, и уговаривала позвать ее к ним на ужин, но он отказывался.

— Ни в коем случае не хочу вам навязываться, мисс, — говорил он.

Приятно, когда есть с кем поговорить, пока мамы нет дома. Мэй заметила, что ей трудно воспринимать предостережения этого человека всерьез. Не может быть, чтобы правительство в самом деле отняло у них все вещи.

Или все-таки может?

И однажды именно это и произошло.

Они забрали все.

Двое мужчин — но не мистер Мосс — явились и погрузили все вещи в повозку. Все, кроме их постелей и одежды, а также личных вещей миссис Барбер. (Миссис Торнтон пыталась отвоевать личные вещи Мэй, но безуспешно.) Свернули ковры, сняли шторы, собрали книги и кастрюли, корзины для бумаг и суповые тарелки. Забрали семейный альбом с фотографиями — вместе со всеми детскими снимками Мэй и портретами ее отца.

Только тогда у миссис Торнтон навернулись слезы.

Вынесли пианино.

— Но мне необходимо пианино! — возмутилась мать. В ее голосе сквозила паника.

Разумеется, они знали, что их ждет, и обе сделали все возможное, чтобы подготовиться. Но мистер Мосс заверил, что пианино ей разрешат оставить — ведь не отнимают же у ремесленников инструменты.

Без пианино ей нечем зарабатывать себе на жизнь. Мэй поняла, что им грозят большие беды.

Что они уже в большой беде.

Она поднялась к себе в спальню. Ей оставили кровать с кучей одежды на ней, иллюстрации из модных журналов и художественные открытки, приколотые к стене. Больше ничего. Без книжного шкафа, гардероба и комода комната выглядела незнакомой, неказистой и на удивление просторной. Там, где стояла мебель, катались комки пыли, на полу темнел большой прямоугольник на месте ковра.

Она почти ничего не чувствовала.

Нет, неправда. Она не чувствовала ни опустошенности, ни горечи: вещами Мэй никогда не дорожила. В сущности, ее саму удивляло собственное равнодушие. Полагается расстраиваться, когда всю твою жизнь увозят прочь в повозке, — разве не так?

А ее не покидали растерянность и понимание, что невозможно жить в доме без таких необходимых для ведения хозяйства мелочей: посудных полотенец, туалетной бумаги, корзин для мусора, кресел. Замену каждой из них найти нетрудно, но взять их все разом из ниоткуда — колоссальная задача. И это ведь не просто кресло, а папино кресло, и не просто мамин портрет, а портрет, который ее тетя написала, когда ей было восемнадцать лет, и даже старенькая репродукция «Сэр Изюмбрас на переправе» — подарок отца, который сам повесил ее в детской, когда Мэй была еще крошкой. Все исчезло. Как часто бывало, ей вспомнилась Нелл. И те дни после объявления войны, когда миссис Суонкотт то и дело ходила в ломбард, нагрузив коляску ковриками, подсвечниками, фарфоровыми собачками и рамочками. Удалось ли им выкупить обратно хоть что-нибудь из этих вещей? Мэй никогда не спрашивала об этом, и вдруг ее окатил жаркий стыд. В двух комнатушках почти не было бесполезных вещей. Ей следовало выкупить хоть что-нибудь. И это была бы не благотворительность, а романтический жест. Она могла бы найти какой-нибудь способ вернуть Нелл вещи так, чтобы она не возражала.

Но могла ли? У них с Нелл постоянно находились поводы для споров. Стоило ей допустить ошибку, и вместо великодушного романтического жеста вышла бы ссора.

Но попытаться следовало. Сделать хоть что-нибудь.

Она села на кровать. Тихий, но настойчивый голос в ее голове спрашивал: «Стоило ли оно того?» Если бы каждая женщина или хотя бы каждая суфражистка в стране перестала платить налоги, это еще куда ни шло. Но это! Кто вообще заметит их жертву? Если повезет, об этом поговорят несколько недель, а потом забудут.

«Ничего от этого не изменится, — твердил голос у нее в голове. — Столько переживаний для тебя, для мамы и для миссис Барбер, но избирательного права этим не добьешься».

Он смущал и тревожил ее, этот голосок.

И намекал, что поступать правильно гораздо труднее, чем ей казалось, и лишал уверенности, что ей это нравится.

«Курсы секретарей, — обещало объявление. — Занятия по вечерам». Начало в половине восьмого, значит, с завода придется нестись сломя голову, и вдобавок недешево, хоть и не запредельно дорого.

Мисс Суонкотт, секретарь. Нелл мысленно произнесла эти слова. Они звучали шикарно. Придется ли ей носить юбку с блузкой? Позволят ли человеку, который выражается как она (и выглядит как она), работать в конторе? Но секретари нужны не только в конторах, правильно? Они назначают встречи для благородных господ, и составляют всякие каталоги, и…

«Да тебя и близко к благородным господам не подпустят», — решительно заявила себе Нелл. Она не знала даже, возьмут ли ее на курсы. Но, по крайней мере, она будет там не единственной женщиной, как могло получиться до войны. Сейчас женщины-секретари — обычное дело. А она справится? Со стенографией, машинописью, чему там еще учат секретарей?

«Если не заладится, мне незачем там оставаться», — думала она, но, конечно же, уходить не собиралась. Не для того платят такие деньжищи, чтобы потом сбежать, если вдруг стало страшно.

«Ты что, пишущей машинки испугалась?» Нет, ответила она себе, нисколько. И все же боялась. Поэтому, хоть заполнила бланк, оплатила отправление и надписала адрес на конверте, отправить письмо не решалась. Так и носила его с собой уже который день, запихнув поглубже в карман.

Там оно и пролежало до пятницы, когда перед самым уходом с завода Нелл догнала какая-то девушка.

— Ты Нелл, да?

Незнакомка была одета как Нелл — в форму работницы, и так же, как у Нелл, ее руки и лицо пестрели канареечно-желтыми пятнами. Но, в отличие от Нелл, ногти у нее были аккуратно подстрижены и покрыты лаком. И она улыбалась — не то что Нелл.

— Я Джейн, — назвалась она. — Джейн Перси. Слушай, как ты относишься к футболу?

Она была постарше Нелл, но ненамного — с виду лет восемнадцати или девятнадцати.

— Без понятия, — растерянно ответила Нелл. — Я больше в крикет. Но и футбол ничего.

Джейн явно обрадовалась.

— Да? Вот и хорошо. Так я и думала. Послушай, тут хотят собрать футбольную команду — ну, из наших работниц, со снарядного завода. Решили создать лигу заводских команд, просто так, ради развлечения, ты же понимаешь. Десять девчонок мы нашли, и я подумала, может, ты согласишься быть одиннадцатой.

Нелл подозрительно вгляделась в новую знакомую. Ее пытаются обидеть? Но лицо Джейн не выражало ничего, кроме искреннего интереса.

— Ну, я… — замялась Нелл.

— Не понравится — уйдешь, — уговаривала Джейн. — Но я как услышала, сразу о тебе подумала и так надеялась, что ты сама запишешься! — Ее глаза раскрылись шире. — Хотела бы я играть с тобой в одной команде.

Она что, заигрывает? Нелл впилась в нее взглядом. Джейн встретила его как ни в чем не бывало.

Окончательно растерявшись, Нелл с запинкой произнесла:

— Ну… вообще-то… хорошо, то есть я…

— Лады! — Джейн сверкнула улыбкой ангелочка. — Когда найдем место для тренировок, я тебе скажу. До войны я играла в женской футбольной команде — здорово было как никогда! — Она подмигнула Нелл, весело помахала ей и побежала обратно в ту сторону, откуда явилась.

Нелл проводила ее взглядом. Рослая и мускулистая, Джейн шагала с небрежной грацией человека, которому приходилось зарабатывать себе на жизнь физическим трудом, но голодать — никогда. Форменную шапочку она несла в руке, темные блестящие волосы спускались на спину.

Нелл вдруг заметила, что смотрит на нее с улыбкой.

Сунув руки в карманы, она нащупала в одном край конверта. И опять занервничала, но уже знала, что, пожалуй, справится. Как будто прислушавшись к голосу Судьбы, она вышла из заводских ворот, огляделась и заметила почтовую тумбу на углу. И быстро, чтобы не передумать, выхватила конверт из кармана и сунула в прорезь.

Вот и все.

Дело сделано.

Настал сентябрь, Тедди наконец приехал домой из госпиталя и был водворен в спальню Кристофера на время упоительного, роскошного двухнедельного отпуска. В конце отпуска они должны были пожениться, а затем Тедди — уехать в госпиталь для выздоравливающих на острове Уайт, а Ивлин — в идеальный, маленький, словно кукольный домик, коттедж, который подыскали для них в деревушке на окраине Оксфорда. Раньше она никогда не уделяла внимания обстановке, но обнаружила, что это довольно увлекательно — перебирать запасы маминых тканей и решать, какие шторы лучше подойдут для гостиной, красные или зеленые. А когда Тедди поправится, он приедет к ней и займется делом — подготовкой новобранцев на военной базе Каули.

— И мы будем жить долго и счастливо, — заключала Ивлин.

Она была головокружительно, безумно счастлива. Предыдущий год учебы в Оксфорде тоже оказался прекрасным, только ее постоянно грызло беспокойство за Тедди (и в меньшей степени — за Кристофера). А теперь все уже позади. Тедди приедет прямо сюда, в ее собственный дом, впервые за все эти годы. А через две недели они поженятся, и когда наконец заживут вместе, то их счастье будет вечным. От таких мыслей Ивлин охватывало несвойственное ей ликование.

Было решено, что почти все время отпуска Тедди проведет у Коллисов. Война стала катастрофой для заводов отца Тедди, на которых выпускали дешевые фарфоровые статуэтки пастушек, ангелочков. Во время войны пастушки оказались никому не нужны — тем лучше, потому что чуть ли не все работники с заводов отца Тедди ушли на фронт. Попытки перейти на какую-нибудь более практичную продукцию отнимали у него все время, которым он не мог пожертвовать даже ради Тедди. Мать Тедди тоже была занята — она управляла одним из ресторанов «Национальной кухни», и единогласно было признано, что Тедди один дома просто заскучает.

«Так что будешь жить у нас! — написала ему Ивлин. — Ур-ра!»

Самой себе она казалась ребенком в рождественское утро — задыхалась от восторга, предвкушения и неудержимого желания смеяться.

— Ну и ну! — изумленно качала головой ее мать. — В кои-то веки ты ведешь себя почти как настоящая девушка.

В любой другой день Ивлин оскорбилась бы, а может, и рассвирепела. Но сегодня ей хотелось только смеяться. Да какая разница, что говорит ей мама? Тедди возвращается домой!

Свадьбу предстояло провести в церкви, где крестили Ивлин, — той самой, куда ее с сестрами водили на рождественские богослужения и летние церковные праздники. Мама сшила ей платье из белого органди по выкройке из журнала «Вог». Но если она и ждала благодарности, то ее наверняка постигло разочарование: Ивлин просто не успела выразить ее в вихре хлопот с нарядами, цветами, музыкой и угощением. Всего было так мало, все приходилось буквально наскребать по крупицам. Так зачем тратить время на беспокойство о свадебном платье? Ивлин считала, что могла бы выйти замуж, нарядившись в бумажный пакет, — лишь бы Тедди был рядом.

Очень быстро выяснилось, что даже после лечения в госпитале здоровье Тедди оставляет желать лучшего. Он быстро утомлялся и часто засыпал в гостиной на диване, пока Ивлин пыталась возродить в себе интерес к заброшенному Овидию. Если не считать его родителей и Герберта, они почти ни с кем не виделись. И тихо проводили дни вместе (когда Хетти и Кезия оставляли их в покое): Ивлин читала вслух, Тедди рисовал. (Он по-прежнему рисовал главным образом солдат, даже у нее в гостиной. Марширующих солдат, спящих солдат, солдат, бредущих и увязающих в грязи. Это немного тревожило ее.)

— А меня нарисуешь? — спрашивала она, и он отзывался:

— А? Что? Ладно, — но бросал рисунок, не закончив, а ей не хватало духу напомнить о нем.

В отсутствие младших сестер Ивлин они говорили о своей будущей жизни в Оксфорде. Тедди хотел четырех детей, она — двух, сошлись на трех, чтобы никому не было обидно.

— Гораций, Августа и Альджернон! — предлагал имена Тедди, она возмущалась: «Балда!» — и он торжествующе смеялся.

— Хозяйка я хуже некуда, — предупредила она. — Ты ведь знаешь, да?

— Ничего другого я и не ожидал, — ответил он. — Да здравствуют неряхи — вот что я скажу. Будем питаться булочками с изюмом, креветочными консервами и «Усладой джентльмена»[24] прямо в постели, и к черту мытье посуды!

— Прямо рай земной! — откликнулась она. — И никогда-никогда не будем заправлять постель. Только по воскресеньям.

— По воскресеньям — само собой, мы же респектабельное семейство, — согласился Тедди. — Ради моциона будем гулять по лугам Крайст-Черч-Мидоу и при встрече с деканом учтиво приподнимать шляпы.

Свадьбу назначили на последнюю субботу перед окончанием отпуска Тедди. Ивлин расстраивалась, что медового месяца у них не будет, но отпуск получился настолько неожиданным, что даже к свадьбе в последнюю субботу пришлось готовиться впопыхах и едва успевая к сроку. Но теперь, когда она убедилась, что Тедди очень слаб, она решила, что без медового месяца будет даже лучше.

— Устроим его, когда закончится война, — обещала она Тедди. — Поедем в Италию и осмотрим все, что осталось от Колизея.

— Ох и романтичная же ты натура, — говорил Тедди.

Тедди оделся в свою военную форму с нашивками старшего лейтенанта; подружки невесты, Хетти и Кезия, — в бледно-голубой муслин. Кристофер и Стивен были еще на фронте, роль шафера Тедди взял на себя Герберт.

Прием гостей провели в церковном зале. Угощения обилием не отличались, зато был настоящий торт, для которого все приглашенные пожертвовали сахар, сливочное масло, молоко и яйца. Принесли телеграммы от друзей Тедди с разных фронтов по всему миру, даже его бывшее подразделение прислало телеграмму весьма фривольного содержания, которое заставило мать Тедди укоризненно покачать головой, а Герберта — хохотнуть. Все прошло гораздо лучше, чем рассчитывала Ивлин. Она думала, что, как на свадьбу ее подруги Джойс в прошлом году, гости явятся, позабыв принарядиться, и будут вести вежливые беседы с чужими тетушками. Но оказалось, что когда все присутствующие тетушки — твои родные, даже разговоры складываются куда веселее. Никогда еще Ивлин не чувствовала себя настолько любимой и окруженной людьми, которые желали ей только добра. Ощущения оказались непривычными, волнующими и немного неловкими.

Она вздохнула с облегчением, узнав, что никто не ждет, что они останутся на танцы, потому что к половине седьмого Тедди уже чуть не падал от усталости. Отец забронировал для них номер в отеле, Ивлин переоделась в новенький дорожный костюм с голубой шляпкой, в котором чувствовала себя ужасно взрослой. Усевшись на заднее сиденье такси, они махали гостям на прощание, и все махали им в ответ и радостно желали им счастья и всяческих благ. Потом машина свернула за угол, и все вдруг закончилось.

— Все хорошо? — спросила она, и он кивнул.

— Просто устал. — Он взял ее за руку и улыбнулся. — А ты?

— Пожалуй.

Он смотрел на нее со странным выражением на лице — в нем сочетались гордость и тревога.

— По-моему, я никогда еще не видел тебя настолько счастливой, — сказал он. — Господи, надеюсь, мы не совершили чудовищную ошибку.

— О, Тедди! — воскликнула она. — Хватит болтать ерунду. Все будет хорошо, я тебе обещаю.

— Надеюсь, ты права. — Но в его голосе не чувствовалось уверенности.

Она положила голову ему на плечо, он обнял ее.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Знаю, — кивнул он. — И надеюсь только, что этого достаточно.

Понадобилась целая вечность, но и в жизни Мэй наконец что-то начало налаживаться. Один месяц им пришлось провести у бабушки и дедушки в Гринвиче, а ее мать тем временем собирала по друзьям и знакомым посуду, комоды и обеденный стол. Как обычно, помогли и отзывчивые квакеры, поделившиеся с ними запасами мебели из своих кладовых, садовых сараев и с чердаков. Бабушка и дедушка Мэй подарили им пианино, все равно стоявшее без дела, так как все их дети уже покинули родительское гнездо, и хотя мать ворчала, что пианино древнее и кошмарное, для уроков оно вполне годилось. Его перевезли в их маленький дом, и миссис Торнтон ежедневно ездила на велосипеде из Гринвича в Бау давать уроки музыки в пустой гостиной.

Тем временем суфражистки провозгласили мать Мэй героиней. Статьи о ней опубликовали в «Голосах женщинам», «Манчестер гардиан» и «Дейли геральд». Пожертвования и предложения помощи поступали с самых неожиданных сторон, и наконец мать и дочь смогли вернуться домой и продолжать жизнь, пусть и в более стесненных обстоятельствах, чем раньше.

Втайне Мэй подозревала, что ее мать осталась довольна разразившейся драмой. Маме хорошо: не ей приходилось целыми вечерами смотреть на пустые места, которые некогда занимали с детства знакомые вещи. Пожертвовать всем ради правого дела — благородный и прекрасный поступок. Обнаружить, что кто-то другой пожертвовал всем за тебя, как выяснилось, неловко, досадно и нелегко. (Опять вспышка воспоминаний о Нелл: «Нельзя просить других умирать за то, во что ты веришь!» До Мэй только начинало доходить, насколько скверно она повела себя по отношению к Нелл.)

Она отогнала от себя эти мысли: теперь уже все равно ничего не поделаешь. Мать записала ее в платную библиотеку — это было что-то вроде извинения за все утраченные книги, и, хотя, конечно, потерю оно не восполнило, Мэй обнаружила в библиотеке Э. М. Форстера, Эдит Уортон, Г. К. Честертона и полное собрание сочинение Уэллса. По сравнению со школьной библиотекой это было неслыханное богатство. И оно пришлось кстати.

Вероятно, ввиду огласки, которую получил их случай, налоговые органы словно вознамерились усложнить им жизнь. Под предлогом изъятия уплаченных авансом денег им отключили газ, и добиться, чтобы его снова включили, оказалось непросто. Почту им приносили с опозданием или вскрывали в надежде перехватить присланные деньги.

Наконец их мебель и прочее имущество были проданы с аукциона. Мэй и ее мать составили список самых дорогих им вещей и сумели выкупить их почти все, хотя тайная надежда Мэй на то, что на продажу выставят их альбом с фотографиями, не оправдалась. Но денег, собранных на аукционе, вместе с деньгами, конфискованными у газовой компании, хватило, чтобы выплатить долг.

— Надеюсь, устраивать то же представление в будущем году вы не планируете, — ворчала миссис Барбер. За последний год свойственное ей выражение сговорчивости — «как вам угодно, мэм», — утратило естественность.

Мама поморщилась, хоть и едва заметно. О будущем Мэй не подумала, но, конечно, если уж решено не платить налоги, пока женщины не получат право голоса, придется держать слово и не платить. И сколько же это будет продолжаться? Вероятно, много лет. Впервые Мэй по-настоящему разозлилась на мать и вместе с тем пришла в замешательство, прекрасно понимая, что сама наверняка поступила бы точно так же. Но это, по крайней мере, было бы ее собственное решение.

Она так и не поняла, чем объясняются ее чувства: эгоизмом, недостаточной преданностью делу или тем, что поступок ее матери по отношению к их семье свидетельствовал о том, что она перешла черту и достигла точки, откуда нет возврата.

И все же пока можно было вздохнуть свободно, в чем настоятельно нуждалась Мэй. Ей семнадцать. В июле она покинет школу, и тогда придется решать, чем заниматься дальше. Она понимала, что надо подыскать какую-нибудь работу — этого от нее ждут, и сама она ничуть не против. Но представления матери о работе во время войны — об антивоенной деятельности — уже вызывали у Мэй чувство неудовлетворенности. Как бы активно ни проводились кампании, сколько бы протестных акций ни устраивалось, петиций ни подписывалось и речей ни произносилось, это, казалось, ничего не меняет. Чем дальше, тем сильнее обескураживали и удручали подобные мысли.

Мэй подумывала о дешевом ресторане и фабрике игрушек, где работала мама Нелл. По крайней мере, такая деятельность хоть чем-то полезна. Может, она даже спасла Берни жизнь.

Чем старше становилась Мэй, чем чаще гадала, какого рода перемен хочется добиться ей. Пару лет назад под этими переменами она подразумевала уличные выступления, стремление во всеуслышание рассказать всем, кому только удастся, в чем именно и насколько они заблуждаются. А теперь… она уже ни в чем не была уверена. «Слова — это не дела», — говорили миссис Панкхёрст и ее суфражистки. Мэй размышляла, какой смысл они вкладывают в эту поговорку. Порча картин и взрывы в домах тут явно ни при чем. Но… в голову Мэй порой приходила мысль: не лучше ли просто построить дом, чем кричать, как это ужасно, что у кого-то его нет?

— Тебя не бесит? — спрашивала ее мать. — То, как мало существует работ для женщин? Учительница, компаньонка, секретарь… Как чудесно было бы, если бы и после войны женщины смогли работать автобусными кондукторами, водителями и санитарками в армии!

— Хм… — Мэй, конечно, соглашалась с ней, но… — А я бы не отказалась поработать учительницей, — сказала она.

— Мэй! Неужели это ты?

Мэй не сразу узнала женщину с повязкой Красного Креста на рукаве, а когда узнала, ахнула:

— Сэди!

Она почувствовала, как на ее лице сама собой расплывается улыбка. И удержаться от нее просто невозможно. Сэди, и это после стольких лет! Сэди!

— Как я рада тебя видеть! — честно призналась Мэй. Сэди казалась дверью в другое время, когда все ныне разрушенные дома были новенькими и стояли прочно. Сэди!

За три года, пока они не виделись, Сэди изменилась почти до неузнаваемости. Стерлась алая помада, исчезли маленькие серьги, и отсутствие головного убора уже не выглядело вызывающим. Она была обута в армейские с виду ботинки, а ее шинель казалась такой вытертой, словно служила ковром на деревенских танцах.

— Чем же ты занималась? — спросила Мэй, и Сэди начала подробно рассказывать: водила машину скорой помощи — нет, не на фронте, а здесь, в Лондоне, развозила раненых с вокзалов по военным госпиталям.

— Хочу попасть на фронт — и, наверное, скоро попаду, только это так трудно…

Вид у нее усталый, отметила Мэй, и не такой юный, как три года назад, — и неудивительно, заключила она. Все знали, как переутомляются добровольцы медицинской службы, медсестры, водители машин скорой помощи. Как странно думать, что Сэди водит скорую!

— Как… — Мэй подыскивала подходящую банальность, но безуспешно. «Чудесно» — это пожалуй, слишком бестактно, а «ужасно» — неуместно (хотя, конечно, развозить истекающих кровью солдат и вправду должно быть ужасно). «Какие вы все молодцы!» — вот каким клише ей следовало бы воспользоваться, но у нее не поворачивался язык.

Сэди спасла ее от неловкости: сменила тему и спросила, чем теперь занимается сама Мэй. И Мэй пустилась в длительные и сложные объяснения, упомянув и про листовки, и про марши, и про выступления в парках, и про школьные постановки, и про мирную конференцию. Сэди слушала без особого внимания. Мэй пришло в голову, что, возможно, водитель скорой ничего не имеет против войны. Ведь многие же выступают за нее. Она понятия не имела, по какую сторону раскола суфражисток на интернационалисток и патриоток очутилась Сэди. Правда, Мэй никогда не замечала за ней особого патриотизма. Но как знать?

Борьбой за мир Сэди тоже не заинтересовалась. Дождавшись паузы в потоке слов, она спросила:

— А что с Нелл?

Мэй пожала плечами.

— Понятия не имею, — сухо ответила она.

Сэди вопросительно взглянула на нее. Мэй вздохнула:

— Она работает на снарядном заводе, — объяснила она. — Делает снаряды! Чтобы взрывать людей! Уж казалось бы, должна соображать!

— Сейчас одна половина мира взрывает другую, — мягко напомнила Сэди.

— А так быть не должно!

Сэди подняла брови. Мэй хватило ума изобразить смущение.

— Извини, — сказала она, — но снаряды и машины скорой помощи — разные вещи, и ты наверняка это понимаешь. Принципы — это важно. Или ты считаешь, что нет?

Некоторое время Сэди молчала.

— Может быть. Но неужели ты не понимаешь, что и люди тоже важны? В следующем году в это же время мы, возможно, будем жить в Германии. Или все погибнем!

Мэй вздрогнула. Она знала про военные поражения, но не могло же все быть настолько плохо!

— Боже мой! — воскликнула она, словно отмахиваясь от этих мыслей. — Не думаю, что дойдет до такого!

Сэди ответила не сразу.

— Послушай, я восхищаюсь силой твоих чувств. Но… не стоит из-за нее терять друзей, понимаешь? Таким людям, как мы… нам нужны все друзья, какие только у нас есть. Мы обязаны держаться вместе, если хотим выжить.

— Знаю! — ответила Мэй, хоть на самом деле и не сознавала этого так, как Сэди. — Это я знаю!

— Правда? — Сэди почесала затылок. — Жизнь — дрянная штука, Мэй. По-моему, ты еще не осознала, насколько дрянной она может быть. Скрывать все, что важно для тебя… не считаться ни вполне добропорядочной, ни приличной… так жить тоскливо и одиноко.

Мэй в изумлении смотрела на нее. А ей и в голову не приходило, что Сэди может быть одиноко. Мимоходом она задалась вопросом, что стало с эффектной Присциллой. Так и ведет романтичную жизнь анархистки в Блумсбери? Нет, маловероятно. Трудится ради победы, как все? Или ее уже нет в живых?

— Неужели ты по ней не скучаешь? — смягчившись, спросила Сэди. — Мне казалось, вы так счастливы вдвоем.

— Я не из тех, кто скучает, — сдержанно произнесла Мэй, но ее длинные пальцы сжались на ремешке сумочки так туго, что побелели костяшки.

Ивлин казалось, что еще никогда в жизни она не была настолько благодарна за наступление весны.

В последнее время жизнь для нее превратилась в непрекращающуюся борьбу, сражение вслепую, в полусне, в постоянном осознании того, что, чем бы она ни занималась, найдется пять других дел, которые следовало бы выполнить вместо сделанного.

Они с Тедди жили в своем коттедже в деревне на окраине Оксфорда. Ивлин всегда предвкушала то время, когда будет, подобно ее матери, распоряжаться в собственном доме, сможет звонить, чтобы подавали чай, когда пожелает, или каждый божий день заказывать к ужину ростбиф и меренги. Ей и в голову не приходило, что начало ее карьеры хозяйки дома придется на тот период, когда все трудоспособные женщины понадобятся на военных заводах и в других службах, а в домах всех ее знакомых до единого будут довольствоваться «временными помощницами» разной степени неумелости, меняющимися с удручающей быстротой. Нанять опытную экономку или хотя бы горничную оказалось попросту невозможно, и Ивлин пришлось удовлетвориться поденщицей, которая убирала в доме наспех и кое-как, а на кухне могла лишь вскипятить чайник и разогреть консервы. Коттедж, который на первый взгляд пленял прелестью кукольного домика, оказался темным, сырым и изобилующим сквозняками. Разумеется, здесь не было ни электричества, ни даже газового освещения, в итоге пользоваться приходилось керосиновыми лампами и капризной керосиновой плиткой. Вдобавок протекала крыша.

Домашние мытарства усугублял дефицит продуктов, который ощущался тем острее, чем дольше тянулась война. Не только Ивлин, но и все знакомые ей домохозяйки тратили бесчисленные часы, бегая по лавкам, в которых, согласно отчаянным слухам, изредка появлялись в продаже сливочное масло, или сахар, или мясо, или джем. И даже когда удавалось найти что-либо из перечисленного, цены оказывались заоблачными, и Ивлин оставалось лишь смотреть, как трещит по швам и рвется так оптимистично составленный бюджет, и гадать, что будет легче перенести ее хозяйству — отсутствие хлеба или отсутствие угля. «Ешьте меньше хлеба», — велели рекламные плакаты. «Было бы что есть!» — яростно парировала Ивлин всякий раз, проходя мимо.

Помимо лейтенантского жалованья Тедди они располагали небольшим содержанием, которое выплачивали им родители с обеих сторон, но ввиду неопытности Ивлин, расходов на врача для Тедди, взвинченных цен и неимоверного множества самых неожиданных нужд, возникающих, когда устраиваешься в новом доме, они постоянно были на мели. Тедди не хотелось вновь просить денег у отца: несколько его предприятий были основаны совсем недавно, с началом войны, и, хотя об этом не говорили напрямую, все в семье понимали, что денег для взрослых сыновей в ней стало гораздо меньше, чем даже несколько лет назад.

На протяжении всего их детства и отрочества именно Ивлин бунтовала против мелких несправедливостей и обид, а Тедди со свойственным ему добродушным юмором вновь помогал привести ее мир в привычное состояние. Ивлин ничуть не сомневалась, что до войны он превратил бы их коттедж с протекающей крышей и вечера со сгоревшими ужинами в захватывающее и уморительное приключение. Но теперь бунтовал и возмущался не кто иной, как Тедди, и он же нуждался в ее помощи, чтобы успокоиться и вновь воспрянуть духом. А Ивлин очень быстро убедилась, что ангел домашнего очага — не та роль, для которой она создана.

Всю осень и зиму 1916 года Тедди провел в битвах сразу на нескольких фронтах. Они начались с сильного и затяжного бронхита, продолжились сразу же, почти без передышки, тяжелым гриппом и, наконец, переросли в непрекращающуюся череду желудочных болей и приступов разлития желчи. Все эти хвори раздражали прежде всего тем, что невозможно было угадать, с чем они имеют дело — с чем-то серьезным, а врач велел в таких случаях вызывать его немедленно, хоть и в ущерб их бюджету, или с заурядным недомоганием, с которым они в состоянии справиться самостоятельно. Даже сам Тедди никак не мог разобраться в своих ощущениях.

— Да не мечись ты, ради бога, — раздраженно говорил он Ивлин, сидя в постели.

Экономя уголь, он кутался в свитер и халат, надевал шапочку и шарф, но его лицо все равно было белым и напряженным, зубы выбивали дробь от холода. После возвращения из Франции он постоянно мерз, что при нынешних ценах на уголь грозило катастрофой. Уже не раз Ивлин, видя, как ему худо, не удерживалась и швыряла полный совок угля в камин в спальне, а потом была вынуждена строчить матери письма, умоляя прислать им денег. И деньги всегда присылали, хоть Ивлин и понимала, что ее мать борется с кризисом в своем доме, и ее безмолвная щедрость всякий раз доводила Ивлин до слез. В ту зиму ей казалось, что глаза у нее постоянно на мокром месте.

Даже когда Тедди не болел, ему недоставало прежней беспечной жизнерадостности, и Ивлин считала своим женским долгом восполнять этот недостаток. Хоть он и утверждал, что работа в гарнизоне Каули ему нравится, на него часто находили приступы подавленности, особенно раздражающие тем, что они не имели явных осязаемых причин. Ивлин считала, что он доволен пребыванием дома, но по мере продолжения войны заметила, что сравнительное бездействие раздражает Тедди так же сильно, как ее саму — нескончаемые хлопоты.

— По крайней мере, во Франции ты хоть чем-то занят, — жаловался он.

Ивлин напомнила, как часто он жаловался в письмах на скуку, и тут же пожалела о своих словах.

— Да что ты понимаешь! — воскликнул он, чем разозлил ее и вогнал в ступор: что ответить, Ивлин не представляла. Тедди часами просиживал у керосиновой печки, рисуя жуткие и унылые пейзажи, оставлял в раковине гору немытой посуды и разбрасывал карандаши по всему столу.

— Мог бы по крайней мере помочь, — упрекала Ивлин, и между ними вспыхивала очередная ссора — из-за Сомервиля, его легких, его рисунков, гарнизона базы Каули и из-за того, чья это вообще работа — мыть посуду. К своим рисункам он стал относиться с беспощадной строгостью. Раньше такого за ним не водилось.

Спал он плохо. Часто тревожился о знакомых, которые по-прежнему воевали «там», как он говорил, и требовал отправлять им посылки с сигаретами и сладостями, хоть все это было им не по карману. Приближение весны и вероятность нового наступления предельно обострили его приступы тревожности. Ивлин уже не находила слов, чтобы успокоить его. Ведь наступление наверняка будет. И его товарищи скорее всего примут в нем участие.

В апреле, когда погода наконец переменилась, американцы, выполнив давнее обещание, вступили в войну, и положение стало понемногу выправляться, пришло известие, что брат Тедди, Герберт, погиб в битве при Аррасе.

Тедди никогда не был близок со своими братьями — намного старше его, в его детстве они всегда оставались яркими и недосягаемыми фигурами. Ивлин совсем не ожидала, что страшная весть станет для Тедди настолько сокрушительным ударом. Он так побелел, что она испугалась обморока, у него открылась чудовищная рвота. За ней последовал возврат недавней болезни — по мнению Ивлин, гриппа, который уложил его в постель на неделю. По-видимому, в случившемся Тедди винил только самого себя, несмотря на все попытки переубедить его.

— Нам надо быть в Лондоне, — твердил он. — Кроме меня, теперь никого не осталось. Я должен заботиться о родителях, а не валяться в постели — опять!

— Ты не единственный, кто у них остался, — возражала с нарастающей досадой Ивлин. За что эта участь досталась именно ей? Неужели мирозданию неизвестно, что утешительница из нее никудышная? — Стивен еще жив.

— Могла бы проявить хоть каплю сочувствия, — проворчал Тедди.

Его начали мучить кошмары. Он просыпался в слезах, и она понятия не имела, чем его успокаивать.

— Пройдет, — уверяла ее мать, но кошмары не проходили.

— Я люблю тебя, — шептала Ивлин раз за разом, ночь за ночью, а он, уткнувшись лбом в ее руки, отвечал шепотом:

— И я тебя люблю, дружочек.

Но за любовь, как говаривала бабушка Ивлин, даже детского чепчика не купишь.

В довершение всех бед, диплом Ивлин требовал, как обычно, напряженной учебы, работы мысли и посещения занятий. Ивлин казалось, что наставники всякий раз встречают ее взглядами, полными немого укора, когда она влетала на лекции с подолом юбки, забрызганным грязью после поездки на велосипеде через весь город, с разваливающейся, впопыхах заколотой прической, с сумкой, полной недочитанных книг и недописанных сочинений. В тот год она вечно куда-нибудь не успевала, постоянно отставала и неизменно отклоняла приглашения на студенческие сборища за неимением времени, денег и сил. Корпя над книгами при свете керосиновой лампы, за кухонным столом, она уже начинала задумываться, стоит ли диплом таких мучений. И лишь мысли о жизни, полной домашних хлопот, ухода за больным и, скорее всего, нудной службы в какой-нибудь конторе, не давали ей бросить учебу.

Мэй так и не смогла забыть о том, что услышала от Сэди. И хорошо помнила многое другое. Опустошенность на лице Нелл, лежащей в ее постели в тот последний день. Предостережение матери о том, что к чувствам Нелл следует относиться с уважением. Собственное отношение к матери, приставам и пустым комнатам — отношение, в котором она до сих пор так и не разобралась толком. Подозрения, что она разрушила то, с чем следовало обращаться с величайшей осторожностью, совсем иначе, чем сделала она, и неожиданное понимание: что бы ни случилось между ними, они с Нелл должны навсегда остаться друзьями.

Мэй казалось, что в то время она была совсем другим человеком: злым, мелочным, не признающим компромиссов, способным делить мир лишь на черное и белое и судить упрощенно, порой жестоким. Ее сжигал стыд, стоило вспомнить, как она обошлась с Нелл — с Нелл, брат которой был при смерти! С Нелл, вся семья которой голодала! Мэй хотелось разыскать ее и извиниться. И убедиться, что без нее Нелл не пропала.

Она с нетерпением ждала — да нет, к чему скрывать? — с восторгом предвкушала, как увидится с ней после долгой разлуки. Нелл — единственная, в кого она была влюблена по-настоящему. (Сэди не в счет, как и учительница мисс Кейдж, на которую Мэй со щенячьим обожанием в глазах смотрела целый учебный год.) Только Нелл вызывала в ней трепет страсти.

Больше года она безуспешно пыталась забыть о Нелл, и что же?

Хватило краткого разговора с Сэди, чтобы Нелл всецело заполнила все ее помыслы.

Мэй знала, что обычно выходной день на заводах — воскресенье. Однажды она мельком видела Нелл, выходящую в субботу вечером из автобуса с сумкой в руках. Юркнув за почтовую тумбу, Мэй наблюдала за ней. Увидев Нелл снова, она ощутила странную дрожь. Издалека разглядеть ее как следует не удалось, но это была точно Нелл. И она вовсе не выглядела убитой горем, отчаявшейся или сломленной. Но это, возможно, лишь видимость. Мэй поражалась тому, какое впечатление произвела на нее саму эта краткая встреча. Ни о чем другом несколько последующих недель она даже думать не могла. Надо было сразу же подойти к Нелл и заговорить с ней, но она струсила.

И вот теперь, стоя на углу улицы, она понимала, что может испугаться и на этот раз. На что она рассчитывает? Они же так долго не виделись. Наверное, у нее уже есть другая девушка. Еще бы — в пансионе, где она живет, и на заводе полным-полно девчонок. Мэй проучилась в женской школе шесть лет. И знала, каково это.

Она пристроилась на низкой изгороди с томиком «Трех мушкетеров» на коленях и ждала. Напряженно выпрямлялась по струнке, стоило очередному автобусу подкатить к остановке. Смотрела на заводских девчонок, продавщиц, докеров, матерей с детьми, выходящих из автобуса, и крепко сжимала длинные пальцы. Она нервничала. Сильнее, чем во время кампании на Трафальгарской площади. Сильнее, чем из-за женщин с белыми перьями, солдат на вокзале Чаринг-Кросс или мужчин, пытающихся разогнать митинги против всеобщей мобилизации. Публичное унижение — ничто по сравнению с ее нынешним состоянием.

Нелл — это совсем другое.

И вдруг внезапно, так неожиданно, что Мэй оторопела, появилась она.

На этот раз она была не в брюках, а в заводской форме. Длинном мешковатом платье, похожем на форму медсестры, с широким белым воротничком и в шапочке, закрывающей волосы. На коже цвели желтушные пятна, из-за которых работниц военных заводов прозвали «канарейками»; пряди волос, виднеющиеся из-под шапочки, тоже были рыжевато-желтыми. Ростом Нелл оказалась выше, чем запомнилось Мэй, и в форменной одежде ее было трудно узнать.

Ее появление выбило Мэй из колеи. Все, о чем она так долго думала, вдруг показалось нелепостью. Что она вообще здесь делает? На что рассчитывает?

Ответить она не могла. И даже обдумывать ответ уже было некогда: Нелл подняла голову и увидела ее. Она уставилась на Мэй с бессмысленным от изумления лицом. С Нелл никогда нельзя было утверждать наверняка, о чем она думает: слишком многое она держала в себе. Но в эту минуту Мэй не сомневалась, что Нелл потрясена.

Однако определить, рада Нелл видеть ее или нет, Мэй не смогла.

— Привет, — произнесла она, и Нелл нахмурилась.

— Да ладно, — проворчала она, — я же знаю, что выгляжу как парень в платье. Можешь не говорить.

— Ты похожа на медсестру с Западного фронта, — сказала Мэй. — Как на иллюстрациях к рассказам про войну — ну, знаешь, «наши ангелы».

Нелл фыркнула:

— Я? Тоже мне ангел! Вкалываю как каторжная, вот и все. Но тебе-то откуда об этом знать?

— Так нечестно, — выговорила Мэй.

Нелл вспыхнула:

— Разве?

Последовала неловкая пауза. Двое мальчишек пробежали мимо, они гнали перед собой крикетный мяч и вопили.

— Как Берни? — спросила Мэй.

— Шикарно, — сухо ответила Нелл. — Спасибо, что спросила.

— Рада слышать.

— Да ну?

Теперь вспыхнула Мэй.

— Конечно, я рада! — выпалила она. — За кого ты меня принимаешь?

Нелл хватило ума выразить раскаяние.

— Извини, — сказала она. — Я не… слушай, что ты здесь делаешь? Поругаться захотелось? Потому что мне как-то побоку, ясно?

— Нет, — покачала головой Мэй, — я просто…

Все складывалось неудачно. Возможно, слишком многое накопилось на душе. И препятствий для них всегда было в избытке. Глядя в ожесточенное лицо Нелл, Мэй задумалась, что она вообще в ней нашла. В конце концов, что у них общего?

— Извини, — произнесла она. — Вот и все. Это я и пришла сказать. Но если тебе побоку — ну что же!..

На лице Нелл ярость и негодование составили причудливую мешанину. Мэй уже думала, что на нее накинутся с кулаками.

— Провались ты! — выпалила Нелл. — Черт бы тебя побрал! Неужели не могла после всего просто взять и оставить меня в покое?

— Тедди! Тедди, милый, проснись.

Он пробудился внезапно, с диким криком.

— Но я должен! — выпалил он.

Когда ему снились кошмары, порой он пробуждался и сразу же снова засыпал, по-видимому, не осознавая ни свои сны, ни пробуждения. Но не сегодня. Ивлин различила панику в его голосе. Нашарив спички, она зажгла лампу. Тедди закричал:

— Нет, не надо! Нас заметят!

Его глаза были открыты, но он будто застрял в своем сновидении и не видел ее. Ивлин взяла его за руку, сжала ее в ладонях.

— Тише! — шепнула она. Иногда после кошмаров ему требовалась помощь, чтобы научиться вновь ориентироваться в реальном мире. — Вот наша лампа с зеленым абажуром — смотри! Помнишь, мы купили ее на рынке за шиллинг и шесть пенсов? А вот пуховое одеяло, его нашла для нас твоя мама — ты же его сбросил, потому и замерз. Вот… так лучше, правда? А это уродливый умывальный столик, свадебный подарок дяди Роберта. Когда-нибудь я разобью его в щепки и свалю вину на тебя. А вот и камин, смотри, и экран перед камином сплошь в пастушках, и эти смешные балки под потолком, и милый старый угольный совок из нашей детской. Видишь? Ну, теперь понимаешь, где ты?

Он согласно кивнул. Его рука была холодна, как лед.

— Меня сейчас вырвет, — пробормотал он.

За восемь месяцев жизни в браке она узнала о болезнях больше, чем думала, что ей когда-либо понадобится знать. Метнувшись к умывальному столу за тазиком, она подала его и отошла к камину. И, пока его рвало, бросала в огонь полные совки угля с пылом и беспечностью любовницы миллионера. Камин в спальне — весной! Но апрель выдался чертовски холодным. На прошлой неделе даже шел снег.

Когда она вернулась к постели, его трясло. Забрав тазик, она поставила его на пол. Пробормотав «прости», Тедди заплакал.

Она села к нему на постель и обняла обеими руками. Не переставая лить слезы, он уткнулся головой ей в плечо. Его пижама была влажной от пота, тело в ее руках — холодным и жестким. Он так исхудал. Она шептала:

— Тише. Тише, мой милый. Я тебя люблю.

Наконец он затих. Она предложила:

— Если ты расскажешь, что видел во сне, тебе полегчает.

Он покачал головой, не отрываясь от ее плеча.

— Не могу. Слишком ужасно.

Она тихонько объяснила ему на ухо:

— Это как в сказке: если назовешь имя чудовища, больше оно не навредит мельниковой дочке.

Его смех был похож на всхлип. Не разжимая объятий, они легли и стали слушать треск разгорающегося огня и смотреть на длинные тени, которые абажур лампы отбрасывал на скошенный потолок.

Наконец он, не поворачивая головы, заговорил:

— Я опять ползу по окопу. Ночь, в воздухе висит густой пороховой дым, и я ничего не вижу дальше собственного носа и продвигаюсь вперед ощупью. Я ползу на грохот артиллерии и надеюсь только, что не перепутал направление в темноте и теперь не приближаюсь к германским окопам. Но спустя некоторое время я убеждаюсь, что не ошибся, потому что мне начинают попадаться трупы солдат из моего взвода. Земля подо мной мерзкая, липкая от крови и… не только. Я чувствую ее смрад. И слышу, как какой-то бедолага стонет совсем рядом. Но я не могу встать, я ничего не вижу, поэтому не могу помочь ему. Мне остается только ползти.

Рассказывая, он снова задрожал. Она пригладила ему волосы.

— Это было на самом деле? — шепотом спросила она. — Или только во сне?

— Нет. На самом деле.

Она сжала его в объятиях.

— Больше с тобой ничего такого не случится никогда, — пообещала она, сомневаясь, что он ей верит.

Постепенно напряжение покидало его. Худое тело начало согреваться. Она не стала гасить лампу, зная, что свет служит ему утешением и что он еще не спит, но сама закрыла глаза. И уже погружалась в сон, когда он вдруг сел и начал рыться в ящике тумбочки.

— Что ты делаешь? — сонно спросила она. — Ночь на дворе.

Он не ответил. Перекатившись на другой бок, она увидела, что он сидит на постели с альбомом и открытой коробкой угольных карандашей. И быстро делает набросок.

— Тедди, у меня утром занятия, — напомнила она.

Он бросил карандаш.

— Слушай, — сказал он, — мне надо закончить, пока я не забыл. Если хочешь, я уйду вниз, но остановиться не могу.

Она вздохнула, услышав в его голосе уже знакомую жесткость.

— Не глупи, — сказала она, — внизу сейчас адски холодно. Только… не очень долго, ладно?

Он невнятно хмыкнул. На кремовой бумаге уже проступали фигуры. Видение из сна. Ползущий раненый. Трупы в грязи.

— Откуда ты знаешь, как надо их рисовать, — спросила она, — если ничего не видел?

— Я называю имя чудовища, — раздраженно объяснил он. — Тебе что-нибудь надо? Если нет, может, дашь мне спокойно поработать?

Некоторое время она лежала молча, наблюдая, как угольные солдаты появляются из-под его пальцев. Но было уже поздно, а завтра рано утром у нее семинар. Отвернувшись, она закрыла глаза.

Тук.

Тук, тук.

Мэй перевернулась на другой бок и закрыла глаза.

Тук.

Неизвестный, кем бы он ни был, уходить явно не собирался. Что-то твердое ударялось в окно ее спальни. Птица?

Тук.

Она выбралась из постели, подошла к окну и отдернула шторы. Ничего. Посмотрела вниз. Под окном на улице маячила темная фигура. Заметив, что Мэй открыла окно, она шагнула ближе.

— Можно к тебе?

Это была Нелл.

Мэй оглянулась на будильник у кровати. Три часа ночи. Страшный холод. Она набросила халат, сунула ноги в шлепанцы и поспешила вниз. Нелл! Что привело ее сюда среди ночи?

Нелл застыла на пороге, неловко обхватив себя руками и словно не зная, впустят ли ее.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответила Мэй. — Что ты здесь делаешь? Заходи! Холод какой!

— Я не знала, захочешь ты меня видеть или нет, — призналась Нелл, но последовала за Мэй в дом.

Мэй взяла с вешалки свое пальто и накинула поверх халата. На Нелл пальто не было. Наверное, она совсем продрогла. Мэй сняла с крючка в прихожей черное пальто матери и протянула Нелл. Было что-то интимное в этом зрелище — Нелл в мамином пальто, подкладка которого сплошь в штопке: странно думать, что Нелл об этом знает, а большинство маминых подруг — нет. Но Нелл, никогда в жизни не имевшей собственного пальто, не было дела до штопки. И само пальто, довольно поношенное и мешковатое на матери Мэй, на Нелл смотрелось своеобразно. В женской одежде Нелл всегда выглядела странной, неловкой и непохожей на себя, но это пальто каким-то образом сочеталось с ее обликом, как помада на губах пародистов из мюзик-холла, изображающих женщин. «Эротично», — мелькнуло в голове у Мэй, и она вздрогнула. Никогда бы не подумала, что применит это слово по отношению к старому маминому пальто.

Они прошли в дальнюю комнату, Мэй зажгла газовый светильник. Нелл села на край кресла, снова обхватив себя руками. Мэй видела, как она огляделась, отмечая перемены в комнате: новый стол и стулья, пустоту там, где раньше стояли стопки книг. Судя по всему, Нелл нервничала. Мэй вспомнилось, как раньше она приходила к ним «на ужин» и смущенно сидела за столом, пока мама развлекала ее разговорами о политике. В этой, нынешней Нелл сохранилось что-то от прежней, более юной. Но она заметно изменилась. Теперь она казалась женщиной — похожей на юношу, но тем не менее женщиной. И в этом тоже чувствовалась эротика. Эта Нелл-женщина внушала легкое опасение, была почти чужой, и лишь изредка в ее облике просматривалась возлюбленная Мэй — девчонка, которая стала взрослой и сильной. Мэй вздрогнула. Никто и никогда не возбуждал в ней такие чувства, как Нелл. И вряд ли кто-нибудь другой на это способен.

— Ты пришла повидаться, — сказала Мэй.

Нелл кивнула.

— Ага. Ну вот. Это потому, что маме надо помочь завтра с хлебом. А то бы я не выбралась.

Последовала пауза. Мэй ждала. Нелл поцарапала подлокотник кресла ногтем.

— Насчет того, что я сказала… — начала она.

Мэй ждала.

— Сама не знаю, почему сказала. Просто… все так запуталось. Ты и… Война… Берни, суфражистки… не знаю. — Она подняла взгляд. — Но то, что я сказала, было неправильно. Так нельзя. Так что я извиняюсь. За этим и пришла.

— Ты тоже прости меня, — попросила Мэй. — Я такая ужасная моралистка, да? Даже в то время я понимала это, но… в общем, мне казалось, что это важно.

— И было важно, — сказала Нелл. У нее заблестели глаза. — За это я тебя и любила, — продолжала она. — За то, что для тебя это важно. Помнишь, как над нами смеялись? И твердили, что ради дела не стоит идти в тюрьму? Но ведь мальчишкам на фронте никто ничего такого не говорит, да?

— Нет, — тихо сказала Мэй. — Теперь мы с мамой им это говорим.

У нее колотилось сердце, кровь шумела в ушах. Подумать только: присутствие Нелл по-прежнему действует на нее, спустя такое долгое время! Она протянула руку и коснулась ладони Нелл, лежащей на подлокотнике. И ждала уже, что Нелл отдернет руку, но она не стала. Очень медленно и осторожно Мэй провела указательным пальцем вдоль пальца Нелл и дальше вверх по ее руке. Нелл не шевелилась, но задышала чаще. У Мэй перехватило горло. Она продолжала медленно-медленно вести пальцем вверх по руке Нелл, потом по ее шее и подбородку, пока не коснулась губ. Только тогда она решилась заглянуть Нелл в глаза. При свете газа они были темными, а щеки в канареечно-желтых пятнах разрумянились. Нелл посмотрела на Мэй в упор, а потом неторопливо подалась вперед и поцеловала ее.

Позднее, когда они сидели рядом на диване, Мэй так и не могла понять, неловко ей, уютно, радостно, тревожно, спокойно, или все эти ощущения и еще много других смешалось в ней.

— Ну и как там? — спросила Мэй. — На снарядном заводе?

— Ничего, — ответила Нелл. — Я заимела собственную кровать. — Она чуть смущенно усмехнулась. — Кровати у нас стоят рядами, как в казармах. А кормежка паршивая. Зато девчонки неплохие. — Ее улыбка стала шире. — И есть своя футбольная команда.

— Не может быть!

— Правда есть. Девчонки в футбол играют. Лига работниц военных заводов. — Недоверие Мэй явно доставило ей удовольствие. — А я — центральный нападающий.

— Нисколько не сомневаюсь, — сказала Мэй. — Ты всегда в центре и впереди.

Ей вдруг стало грустно. За эти два года Нелл покинула родительский дом, нашла работу, устроилась в новой жизни. А что же она, Мэй? Сыграла нимфу в школьной постановке, раздала пачку листовок, так и не попала в Нидерланды и не сумела положить конец войне.

— Ну, валяй, — поддразнила ее Нелл (с грубоватым выговором, совсем как у персонажей Диккенса — «валяй!»), — выкладывай, чем ты занималась: учила французский, как паинька? Или уже закончила школу?

Как будто она прочла мысли Мэй. Но Мэй не возражала. Вообще-то ей не хотелось бы спать на узкой койке в общей спальне, полной заводских девчонок. И работа на снарядном заводе была бы ей ненавистна. Но, если уж на то пошло, уйти из школы она вполне способна.

— Нет, все еще учусь, — сдержанно отозвалась она. — Еще этот семестр — и заканчиваю.

— А что потом — будешь сидеть и ждать жениха?

Она шутила, но Мэй ответила серьезно:

— Я никогда не выйду замуж. Буду школьной учительницей. Поработаю первые годы в государственной школе. Все уже устроено. А потом открою собственную школу. И обучение в ней будет совместным, а школа — поначалу маленькой, но надо же с чего-то начинать. Знаешь, ведь мой отец руководил школой. И я тоже могла бы, как мне кажется. Чтобы девочек учили естественным наукам и латыни, мальчиков — рукоделию, а я сама объясняла, что все они могут вырасти и стать кем только захотят. Это было бы просто замечательно.

— Но не для всех годится, — возразила Нелл. — Если ты из такой семьи, как наша, стать тем, кем захочешь, тебе не светит. Досталась работа на заводе — считай, повезло.

— Незачем тебе там работать. — Мэй понимала, что ей-то говорить легко.

— Знаешь, — помолчав, ответила Нелл, — вообще-то я… — И снова умолкла.

— Ты — что?

Но Нелл потрясла головой:

— Не важно.

Мэй увидела, как она снова замыкается в себе. Нелл всегда такая скрытная. Но Мэй попыталась не обращать на это внимания.

Они умолкли, сидя рядом на диване так, что руки их лежали рядом, но не соприкасались.

— Ты хочешь?.. — начала Мэй. — То есть мы… могли бы?..

— Шутишь? — Нелл вскинула брови.

Мэй покраснела. Наверное, глупо было спрашивать.

— Да нет, для меня это лестно, — объяснила Нелл. — Только… ну… понимаешь, у меня уже есть девушка.

— А-а… Вот как! Хорошая?

— Ага. — И Нелл широко улыбнулась. — Она центральный полузащитник. — Ее улыбка стала еще шире. — И она меня убьет, когда узнает, что я с тобой целовалась.

Мэй думала, что с потерей Нелл она уже смирилась. Ведь они так долго не виделись и так заметно изменились. Но в этот момент ей показалось, что ей снова пятнадцать. И с тревогой поняла, что в глубине души ей совсем не все равно.

Нелл заметила выражение на ее лице, и оно, как ни странно, чуть ли не рассмешило ее.

— Вот уж никогда не думала, что тебе до этого есть дело.

— Правда? — переспросила Мэй. — Ох и глупая же ты была.

19 июня 1917 года пришлось на вторник. Ивлин, которая неделю назад отмучалась и сдала экзамены, полагающиеся после второго года обучения, все утро носилась по городу в поисках керосина и мыла, а днем, пытаясь осмыслить Фукидида, стояла в очереди за рыбой — надо же, за рыбой! Экзамены она сдала скверно, но, по ее мнению, не настолько, чтобы провалиться, и уже начинала паниковать при мысли о следующем учебном годе. А потом зарядил дождь, и, пока она крутила педали, взбираясь на велосипеде вверх по Хэдингтон-Хилл, грузовик с углем окатил ее грязной водой из лужи, вдобавок от сильной усталости ей хотелось плакать.

Когда она вернулась домой, Тедди сидел у плитки на кухне и читал газету. Он встретил ее улыбкой.

— Смотри! — сказал он. — Ты видела?

И он протянул ей газету. В палату общин был подан на рассмотрение закон о народном представительстве. По нему мужчины получали всеобщее избирательное право — или почти всеобщее, поскольку различия роли не играли, — как и женщины старше тридцати, соответствующие требованиям имущественного ценза, а также дополнительно — выпускницы таких университетов, как Оксфорд и Кембридж. (Все, кто учился в этих университетах, получили дополнительно право голоса. Не только женщины. И это было очень странно.) Ивлин, конечно, об этом уже знала. Всю прошлую неделю их колледж полнился слухами.

— А-а, — сказала она, просмотрев заголовки и вернув газету Тедди, — ты получил право голоса.

Несмотря на старания, ей не удалось скрыть горечь. По действующему закону Тедди не допускался к голосованию на выборах потому, что их крошечный коттедж не соответствовал требованиям имущественного ценза. А теперь он получил право голоса, вернее, должен был получить, когда закон пройдет рассмотрение в палате лордов, то есть, скорее всего, в 1918 году. А она — нет. Только после того, как ей исполнится тридцать и если условия их с Тедди жизни перестанут быть настолько стесненными. Или же после того, как она закончит университет, если вообще его закончит.

Тедди явно обиделся.

— Могла бы и порадоваться, — заметил он. — А я вот что тебе купил, — И он протянул ей букетик. Анютины глазки, белые и фиолетовые, в окружении зеленых листьев. Цвета суфражисток.

Ивлин взяла букетик и, к собственному ужасу, поняла, что сейчас расплачется. С сердитым «спасибо» она отвернулась, чтобы Тедди не видел ее заблестевших глаз. Но Тедди не желал успокаиваться.

— И вовсе незачем дуться, — заявил он. — Я думал, ты порадуешься, вот и все. И ждал, когда ты вернешься, чтобы мы могли порадоваться вместе.

— Ради всего святого! — не выдержала она. — Неужели нельзя помолчать?

В этот момент слезы наконец переполнили ее глаза и заструились по щекам. Он изумленно уставился на нее.

— Э, да ты ревешь! — воскликнул он, и Ивлин не выдержала. Столько долгих, утомительных и безрадостных месяцев, жалкие полчаса на подготовку к экзаменам, да и те с трудом удавалось урвать от домашних хлопот, вечное беспокойство о деньгах, колкие замечания поденщицы насчет немытой посуды и постоянного беспорядка в доме, штопка на перчатках и дыры на чулках, закрашенные ваксой, званые обеды, партии в теннис, лодочные прогулки, на которых ей так и не довелось побывать. И теперь все эти горести разом напомнили о себе. Она упала на стул, уронила голову на кухонный стол и зарыдала.

— Ну и ну… — Тедди с тревогой смотрел на нее. — Да успокойся ты, дружочек. Слушай, возьми лучше мой платок, он больше твоего. Господи, вот это слезы так слезы! Да что стряслось?

Ивлин попыталась объяснить сквозь всхлипы: было время, когда она считала равные права для всех граждан самым важным, что только есть на свете, а теперь право голоса, похоже, вообще ничего не значит, и жизнь такая тяжелая, и как же обидно прозябать в вечной тревоге из-за еды, угля, платы за жилье и учебу!

— И конца этим бедам нет, — рыдала она. — И денег мне вечно не хватает, как я ни стараюсь экономить. Тедди, милый, я знаю, ты не виноват в том, что у тебя случилось с легкими, правда, знаю, но я терпеть не могу ухаживать за больными! И сиделка из меня дрянная, тоже знаю. Как бы мне хотелось…

Но чего бы ей хотелось, она и сама не знала. Вернуться в свои семнадцать лет? О нет. Не выходить за Тедди? Но и этого она не желала. Теперь Тедди принадлежал ей. Она не могла представить себе мир без него. Прошлый год, когда мир без Тедди казался пугающе вероятным, все еще напоминал о себе.

— Хотела бы я, чтобы не было этой ужасной войны, — вместо этого сказала она и снова зарыдала. И почувствовала себя нелепо: на что ей, в самом деле, жаловаться — по сравнению с таким множеством людей?

Но Тедди как будто согласился с ней и похлопал ее по руке.

— Милая моя глупышка, — сказал он. — Это же не навсегда. Даже эта война когда-нибудь да кончится.

Ивлин шмыгнула носом.

— Да, — кивнула она, — но все же говорят, что мы будем держаться до последнего солдата. Оптимизма не внушает, ведь так?

Она думала о Ките во Франции и брате Тедди, Стивене, отправленном в Палестину.

— Не вешай нос, — посоветовал Тедди и изобразил праведное негодование. — Может, до этого и не дойдет. А вдруг мы победим.

Смеяться здесь было нечему, но у Ивлин вырвался смешок, похожий на икоту.

— К тому же, — продолжал Тедди, — в следующем году ты уже сможешь работать. Это будет очень кстати.

— Работать! — воскликнула Ивлин. — Но где? В госслужбе? Не могу же я жить в Лондоне и оставить тебя здесь одного! А если ты заболеешь? Даже преподавать не могу теперь, когда я замужем. Можно, конечно, устроиться и в контору, наверное, если я выучусь печатать.

— Не представляю тебя в роли секретаря, — заметил Тедди, ласково глядя на нее. — Но ты что-нибудь придумаешь. Я всегда знал: если кому-нибудь из нас суждено совершить нечто важное, то это будешь ты.

— Ну что ты такое говоришь! — Ивлин расстроилась. — А как же твои рисунки?

— А… — Тедди пожал плечами. — Рисунки — это неплохо. Но ненадолго. В отличие от того, на что способна ты, если захочешь.

— На что, например? — уточнила Ивлин. Его слова удивили ее и вызвали растерянность.

— Откуда же мне знать? — Он улыбнулся. — Скорее всего, организуешь что-нибудь. Посмотри, как ловко ты организовала меня.

— «Организуешь»! Но что?

— Без понятия! Но что-нибудь — обязательно. Предприятие? Армию? — Его улыбка стала шире. — Революцию?

— Вот балда, — откликнулась Ивлин, уже заражаясь его оптимизмом. — Для предприятий нужны деньги. И, наверное, для революций тоже.

— Что правда, то правда. Придется тебе обсудить этот вопрос с отцом. У него полно друзей, у которых денег куры не клюют. Вот увидишь, они охотно согласятся вложить их в предприятие отважной суфражистки. Будет чем потом хвастаться в клубе.

— Подумай головой, — посоветовала Ивлин. — Люди, у которых денег куры не клюют, вкладываются в предприятия не для того, чтобы потом хвастаться ими в клубах. Иначе их курам очень скоро было бы вообще нечего клевать.

— Ну да, — согласился Тедди, — значит, идея для предприятия должна быть заманчивой, верно? Между прочим, в таких делах у отца голова здорово варит. И я бы лучше попросил у него вложиться в предприятие, чем очередной раз оплачивать паршивые счета от моего врача.

Он подошел и взял ее за руку. Она улыбнулась ему дрожащими губами. Мысль о самой себе в роли предпринимательницы ей неожиданно понравилась. Пожалуй, она могла бы руководить респектабельным бюро по найму. Или какими-нибудь курсами. Или еще каким-нибудь способом обеспечить старым девам работу поинтереснее, чем служить компаньонками. Это вполне возможно.

— Понимаю, я тебя обидел… — продолжал Тедди, и она спохватилась, что не слушает.

— О, Тедди, дорогой! Ты не смог бы обидеть меня, даже если бы захотел. Это мне следует извиниться. Ты ни в чем не виноват.

— Я виноват в том, что мы поженились, — скорбно поправил он. — Я понимал, что мысль неудачная, но проявил вопиющий эгоизм. Если бы не я, ты сейчас жила бы в уютной холодной комнатке в Ориель-колледже…

— …из которого вылетела бы со свистом за то, что в неположенное время украдкой встречалась в переулках с молодыми красавчиками-лейтенантами…

— Я серьезно! — возмутился Тедди.

— Я тоже, — сказала Ивлин. Ее вдруг переполнила нежность к нему. Придвинувшись, она поцеловала его в губы.

Он обрадованно спросил:

— Это по какому случаю?

— Да потому, что я люблю тебя, балда, — ответила Ивлин. — А еще потому, что ты, конечно, прав. Как всегда.

— А-а, — откликнулся он. — Здорово! — И поцеловал ее в ответ.

Миссис Торнтон ушла вместе с подругами к парламенту ждать вестей. И звала с собой Мэй: «Это же исторический момент, дорогая!»

Но Мэй объяснила, что занята.

— Мама, у меня работа. И я не могу просто взять и бросить ее, когда мне вздумается.

И потом, исторический момент еще не настал. Лорды могли проголосовать и против. Хотя все, похоже, считали, что закон пройдет.

Мэй работала помощницей учительницы в маленькой государственной школе в Бау. Преподавала в самых младших классах — серьезным пяти- и шестилетним девчушкам в накрахмаленных передничках поверх юбочек из фланелета и мальчикам в серых шапочках. Работа была несложной: показывать малышам буквы и цифры, приучать сидеть смирно и внимательно слушать учителя. Забавно было представлять в классе вроде этого Нелл — смышленое и беспокойное создание в штанах старшего брата.

Мэй делала открытия: оказывается, учительская работа дается ей легко. И очень нравится ей. Можно подписывать бесконечные петиции против всеобщей мобилизации и ничего не добиться. Но когда малыш приходит к тебе, не умея написать собственное имя, а уходит, овладев этим умением… Да! Это уже кое-что.

В день голосования она завершила работу вскоре после полудня и задержалась в маленьком классе, убирая его к завтрашнему дню и подводя итоги прошедшего. Мать собиралась на вечеринку, которую устраивала одна из ее подруг по фабианскому обществу; Мэй знала, что это будет за сборище: клубы сигаретного дыма, энергичные женщины с короткими стрижками и в практичных туфлях, обсуждение политики и фракций суфражистского движения, громкие жалобы на неточности в том самом законе, за который сегодня должны были проголосовать.

Она закончила проставлять отметки, заперла класс и торопливо вышла, чтобы успеть на автобус до дома. Мимо пробежал мальчишка-газетчик, выкрикивая темы вечернего выпуска. Мэй краем глаза заметила один из заголовков и усмехнулась. Вот и славно.

В автобусе она увидела молодую кондукторшу — на несколько лет старше ее самой.

— Слышали про закон и палату лордов? — спросила Мэй, и девушка усмехнулась.

— Кто же о нем не слышал? — откликнулась она. — Давно пора!

Автобус, как обычно, был битком набит. Мэй стояла, вцепившись в свисающую с потолка петлю и глядя в окно на прохожих. Никто из женщин и виду не подавал, что получение права голоса хоть что-нибудь значит для них.

Рассеянно разглядывая прохожих, она соображала, удастся ли миссис Барбер наскрести что-нибудь на ужин, как вдруг замерла.

— Прошу прощения! — заторопилась она, хватая свою сумку. — Извините, мне очень надо выйти! На следующей остановке!

Кто-то из пассажиров заворчал, но все расступились, пропуская ее. Мэй вывалилась из двери и, подобрав юбку, бегом бросилась обратно по тротуару к женщине, которую увидела в окно, — молодой, в мужском костюме, с широкими плечами и раскованной мужской походкой.

— Нелл!

Нелл обернулась. Она изменилась, подумала Мэй, но не сразу поняла почему. И вдруг догадалась и невольно усмехнулась: она больше не ходила в обносках Билла. Билл был долговязым и тощим, а Нелл — невысокой и крепко сбитой, поэтому его одежда всегда была тесновата ей. А теперь кто-то — ее мать? — сшил Нелл длинные брюки, рубашку и мужской пиджак. «Настоящий денди», — думала Мэй и продолжала усмехаться, и Нелл, видя, как она довольна, ответила ей усмешкой.

— Нелл! — повторила Мэй. — Что ты здесь делаешь?

— Получила работу. — Нелл заулыбалась еще шире. — В «Миссии моряков» — это там, в доках. — Она никак не могла удержаться от улыбки. — Секретарь мисс Суонкотт — это я!

Она сияла, и Мэй радостно сияла в ответ.

— Молодчина! — сказала она. — Жареной картошки хочешь?

Они устроились на низкой изгороди у лавки в Бау, где торговали жареной рыбой с картошкой. И ели картошку из газетного кулька, запивая лимонадом из бутылки. Узнай об этом ее директор, его хватил бы удар, думала Мэй.

— Голоса женщинам, — сказала Нелл. — Ну, не всем. Тебе — наверняка.

— Тебе тоже, — подхватила Мэй. — Почему бы и нет? — Она смотрела на Нелл с улыбкой чистой, ни с чем не смешанной гордости. — Мне-то светит стать просто школьной учительницей. А ты можешь добиться чего угодно.

Нелл фыркнула, но явно осталась довольна. Она глотнула лимонада из бутылки и лукаво, искоса взглянула на Мэй.

— А ты читала, что пишут в газетах про избирательное право? Что это награда в благодарность за всю помощь в войне, которую оказывали женщины! Служили медсестрами.

— Ха! — отозвалась Мэй. — Мама говорит, политика — это в первую очередь поиски оправданий для того, что пришлось бы сделать в любом случае. Всем известно, что они все равно были бы вынуждены дать нам право голоса. Мама говорит, война просто помогла им изящно выразиться, чтобы не казалось, будто они проиграли. Но неужели это тебя не бесит? Мы столько лет трудились, а кому достались лавры? Миссис Панкхёрст и ее сторонницам! Стыдили мужчин, называли их трусами — да сама она трусиха! Долгие годы она была за мир точно так же, как и мы, все остальные! Но едва началась война — как думаешь, что она сделала? Принялась раздавать на улицах белые перья и призывать всех вступать в армию! А теперь еще и остальные заявляют, что избирательное право дали благодаря таким женщинам, как она!

— И я, и все наши, — подхватила Нелл. — Я ведь тоже трудилась ради победы. А что делал на Первой мировой войне ты, папочка?

— Пытался остановить проклятую бойню, — буркнула Мэй. Она забрала у Нелл бутылку и поднесла ее ко рту. — И все равно будут помнить именно нас, — убежденно сказала она. — Через сотню лет детям в школах станут рассказывать не про работниц снарядных заводов и не про женщин, которые швырялись камнями. Прославлять будут миротворцев.

— Миротворцев! — презрительно скривилась Нелл. — Ха! Если кого и будут помнить, так это таких людей, как Эмили Уилдинг Дэвисон, и солдат, которые жертвовали собой, спасая раненых товарищей. Нет, ручаюсь, мисс Уилдинг Дэвисон тоже забудут. Ведь женщины, сражающиеся против мужчин, — никакие не герои. Вот сражаться за свободу для правительства — это да, это героизм. А сражаться за свободу против него — черта с два! — Она сплюнула на тротуар, недвусмысленно давая понять, какого мнения об историках будущего. — Не станут школьникам рассказывать про нас, — продолжала она. — История — это не такие, как мы. А короли да королевы да мистер Ллойд Джордж[25] и прочие важные шишки.

— Это ты так думаешь, — возразила Мэй с удивительной внутренней убежденностью, которая была присуща ей всегда, с самого детства. — А на самом деле история — она про всех. Мы творили историю, Нелл. Ты и я.