– Все вы, являетесь социальными иждивенцами, а, следовательно, согласно Декрету № 3 от 2 апреля прошлого года – преступники…

Но это позже. А пока – весна. Она хороша, даже если видна она через маленькое окошко с закруглёнными углами старого проржавевшего кунга. Машина везла и везла нас по разухабистой дороге навстречу неизвестности. В кунге нас было двенадцать бедолаг, отловленных по вокзалам, заброшенным стройкам да аварийным домам. Скамейки для сидения были узкие и мы, то и дело соскальзывали, бились друг о друга и о жестяные стенки, матерились в полголоса или шипели от боли. Трещала, а кое-где и рвалась одежда, с сухим стуком сталкивались лбы. Ревел двигатель. В маленьком окошке двери мелькал и мелькал бесконечный проселок и сопровождающий нас УАЗик с конвоирами.

– Эй, водила, растудыть твою в укроп! Не дрова везёшь!

Не дрова. Их бы он и то поберёг. А нас чего жалеть?

Скрип тормозов, резкая остановка, и мы опять повалились друг на друга.

– Слезай с меня, лишенец!

– На себя посмотри…

И тут, как ядерная вспышка, солнце ворвалось через распахнувшуюся дверь, и стало уже не до разговоров. Глазам больно, а барабанные перепонки рвал крик:

– На выход, уроды!

Что там – снаружи? Ослеплённые и оглохшие, короткими шажками мы пошли к выходу. Я невидяще уцепился за впереди идущего. Попытался спрятаться от света за его спиной. Тот не оборачиваясь, двинул вне локтем:

– Отвянь!

– Живее, доходяги, живее выходим, – это нам снаружи.

Впереди идущий рванулся куда-то вперёд и исчез. Снова солнце прямо в глаза.

Щурясь, я прыгнул в сияющую пустоту. Там вообще земля есть? Бетонный плац больно ударил по пяткам. Где я? Как смог осмотрелся.

Асфальт. Небольшое КПП. Вышка с прожектором, на ней солдат с автоматом на плече. Дальше длинное здание, похожее на казарму, квадрат плаца. Еще далее что-то вроде гаражных боксов… Воинская часть, не иначе… Мои собратья по несчастью столпились рядом и тоже, щурясь, зыркали по сторонам.

Три офицера выросли перед нами, как из-под земли. Майор и два лейтенанта.

– А ну – построиться!

Команда хлестнула по нам, будто плеть, и мы встали в кривую шеренгу лицом к говорившему. А тот, невысокий, худощавый, с погонами майора, поправил фуражку на голове, разгладил усы под длинным носом и заревел то, с чего я начал рассказ: что, мол, Родина нас кормила, учила, лечила. В надежде, что мы, в свою очередь, ей отплатите тем же. Она долго ждала, наконец, терпение её лопнуло! И с этого дня мы будем свои долги отрабатывать ПРИ-НУ-ДИ-ТЕЛЬ-НО.

– Вот там, – он махнул в сторону ворот КПП, – В поселке, вы отныне будете жить. Там же будете и работать на благо Родины. Подробности вам расскажет ваш бригадир. А пока вы должны понять одно: больше с вами никто нянчиться не будет. И закон здесь один – я, майор Дятлов.

Ну и дальше в том же духе. Было жарко, хотелось пить и присесть где-нибудь в теньке.

На счастье, речь майора не затянулась.

– Еще раз повторяю, – сказал он под конец. – Жизнь-малина для вас кончилась. Начинается жизнь-дерьмо. И чем больше этого дерьма в вас обнаружится, тем короче будет ваша жизнь.

Отточенный жест, и из кармана явил себя белоснежный носовой платок. Майор снял фуражку тщательно – делай раз! делай два! – вытер лоб, виски и таким же отточенным движением засунул платок в карман.

– Романов, – негромко позвал он, не оборачиваясь, и один из лейтенантов за его спиной вытянулся: – Давай их на санобработку. Ну и далее по пунктам.

Следующие два часа нас раздели догола, побрили налысо, выдали по куску хозяйственного мыла на двоих и загнали в душевую, где из шести сосков бежал жиденький водопад теплой водички. После душа нам всем выдали стандартное армейское бельё, включая выгоревшие от бесконечных стирок гимнастерки, портянки и стоптанные сапоги. На все наши робкие попытки как-то разъяснить наше положение, отвечали: «скоро узнаете» или молчали. Особо настырному невысокому щуплому дядьке из нашей команды солдат с золотой «фиксой» во рту и погонами сержанта попросту дал по морде.

Как только все банные дела были закончены, и мы толпой вывали из душевых на улицу, рядом с нами будто вырос из-под земли невысокий мужик лет 30-ти в потертом танкистском шлеме. Он мельком осмотрел нас, поморщился и сказал:

– Я – Ломоть. Отныне – ваш смотрящий. Знакомиться, дупла – пенёчки, будем позже. Сейчас придется немного поработать.

И следующие полчаса мы грузили на подводу, в которую была запряжена серая меланхоличная кляча. Грузили мешки с мукой и сетки с картошкой, грузили вакуумные упаковки с кирпичиками хлеба, пачки крупы, сахара, чая, консервы и даже несколько упаковок бульонных кубиков.

После этого мы двинулись к КПП, которое тут же распахнуло перед нами железные ставни ворот. Вот так, впереди Ломоть на подводе, следом неровная колонна по-двое, мы и вступили в пределы Зоны.

Пока я умывался и завтракал в избе-кашеварне, Жора успел побывать у Ломтя и утвердить маршрут, который они с Комаром вчера все-таки выработали. Как мне потом рассказал Жора, был негласный закон, по которому тройки не должны были вести поиск близко друг от друга. Или совместно, или, чтоб расстояние между ними было не менее трех километров. Во избежание. Хоть с оружием здесь было и туго: по одному «Макарову» и 2 обоймы на тройку, плюс каждому бригадиру по «помповухе», ну и Ломтю, в знак статуса – «Калаш», бережёного Бог бережёт. А-то, бывало, и палить друг в друга с перепуга начинали.

До последнего дома шли в разнобой, обходя лужи. Дождь, зарядивший с ночи, моросил и моросил, поэтому мы все трое надели легкие накидки с капюшонами. Меня, кроме накидки, одарили еще большим рюкзаком, в котором хранился наш сухпай на двое суток. Отдельно, в специальных карманах были упакованы четыре, похожие на термосы, керамических контейнера с пружинными крышками. Жора гордо светил пистолетной кобурой на левом боку, Комар был спокоен. На сгибе локтя он нес за ремни три армейские каски. В другой руке – двухметровую ветку.

На околице возвышался деревянный крест, рядом скромно ютилась небольшая деревянная лавочка. Под лавочкой виднелась вскрытая консервная банка, полная окурков.

- Присядем на дорожку, – скомандовал Жора. И специально для меня пояснил: – Обычай.

- Крест этот, – сказал Комар, садясь первым и закуривая. – Поставил еще Пахом Таймырский. Настоящий батюшка, не чета нынешним. Все бродяги, что в поиск идут всегда под ним отдыхают. На удачу.

- Это тот, что церковь строить в Ильинцах пытался? – спросил Жора. – На исповедь еще зазывал, службы служил какие-то. Как он сгинул?

- Ну почему сразу сгинул, – невесело усмехнулся Комар, протягивая ему каску. – Там, в Ильинцах его и нашли. Повесился бедолага…

Следующая каска досталась мне.

- Твоё дело, – сказал Комар. – Хочешь – надень, хочешь в рюкзаке носи. Хочешь, тут оставь, решать тебе. Тут советы не помогут. Каждый по-своему приноравливается. Одно запомни крепко: в Зоне смерть на каждом шагу. Сдохнуть тут легче, чем на свободе мимо урны плюнуть. Так что слушай внимательно, что будем говорить.

- И ещё, – добавил Жора. – Никто с тобой здесь особо возиться не будет. Но и на смерть специально, – он как-то криво усмехнулся и глянул на Комара, – посылать тоже не станет. А кому какая судьба – Зона сама разберёт.

Я надел каску на голову и застегнул ремешок под подбородком. Комар сплюнул, потушил чинарик и бросил его в консервную банку.

– Двинули, – сказал Жора. – Идем по дороге. Направление во-он то дерево с двойной кроной. Видишь?

Я кивнул.

- Дойдешь – остановишься. Теперь про хворостину: увидишь что она себя неправильно ведёт: ну, там, качается не так или не в ту сторону, или к земле её пригнуло, или еще что – тут же останавливаешься и подзываешь меня. Даже если покажется что, что-то не так – сразу останавливайся. Все понял?

Я снова кивнул.

– Ну, тогда топчи дорогу, комбикорм!

Я зашагал первым, метрах в пяти за мной, наш старший, Жора. Былой асфальт раскололся на острова, между которыми расплылись лужи. Он хрустел и ломался по краям. Кое-где торчали набухшие почками ветки кустов и кустики зелени.

– Только не вздумай впереди себя камешки бросать или еще чего, – добавил Комар, который двинулся замыкающим. – А-то был тут у нас до тебя один. Он, видишь ты, в книжке читал, что аномалии с помощью железных гаек искать нужно. Ну и получил этой же гайкой да себе по лбу… Хорошо, хоть свой лоб подставил, а не чужой…

И тут меня на меня накатило такой волной беспричинной паники, что я еле устоял на ногах. И озноб такой, что в глазах потемнело.

- Что, пробрало? – услышал я сзади Жорин голос. – Это Зона с тобой поздоровалась. Не переживай, по первому разу все пугаются. Привыкнешь со временем…

- Ша, – перебил его Комар. – Зона. Отставить разговоры не по существу. Идем, смотрим, слушаем. Немой, со щупа глаз чтоб не спускал!

Я кивнул, и мы снова двинулись по когда-то асфальтовой дороге.

Метров через двести хворостину вдруг повело в сторону и вниз. Я тут же остановился, поднял руку вверх, а потом указал на выгнутый дугой щуп.

- Ну вот, – сказал Жора, подходя ко мне. – «Плешь комариная» обыкновенная. Что в нее не попади, все в лепёшку. Слева она, в кювете расположилась.

Он взял у меня хворостину и провел ей над правой стороной дороги. Там кончик щупа вел себя нормально. Жора прошёл несколько шагов вперёд и чиркнул ботинком по дороге отметку.

- Правее отметки, – сказал он.

- Понял, – ответил Комар.

- Всё ясно? – спросил Жора. Я кивнул, забрал у него хворостину и снова двинулся в путь.

За следующий час у нас на пути попались еще четыре аномалии. Три «плеши», одна из них такая большая, что пришлось сходить с дороги, и «жарка», опалившая мне щуп сантиметров на тридцать.

У съезда вправо под указателем «посёлок Новый мир» мы остановились передохнуть. Закурили.

- Деревня Павловичи, – объявил Жора. – Сейчас всё пойдёт по-взрослому.

- Аномалии в лесу быстро выдыхаются, – пояснил Комар. – А вот на открытом месте лежат от Выброса до Выброса – намертво. Еще и силу напитывают. Так что теперь особо внимательным будь.

Деревня Павловичи, как оказалось, была группкой в десяток развалюх, заросших дикой малиной по заколоченные окна. В центре небольшой площади торчал перекосившийся журавель колодца. Я было обрадовался. Что сейчас напьемся колодежной водицы, но на подходе нам дорогу преградила сплошная стена аномалий. Чего тут только не было: и «Электра», и «Ребус», и «Карусель», и «Возвратка». Я два щупа в труху извёл, прежде чем дорогу в обход выискал. Причем обломок от второго прута «Возвратка» как-то хитро выплюнула. Мимо меня и прямо Жоре под самую каску да по лбу. И так сильно, что тот упал на пятую точку. На месте удара немедленно вскочила шишка. А когда протискивались между «Ребусом» и «Жаркой», последняя нас с Жорой пропустила, а вот в Комара то ли брызнула, то ли плюнула… Короче, прожгло и штаны на его заднице, и само седалище пострадало. Правда, Комар не запаниковал. Несколькими точными движениями потушил горящую ткань. Потом снял штаны, умело смазал наливающийся багрянцем ожог и заклеил его пластырем. Один за другим закурили, переводя дух.

Можно было попробовать подойти к домам с другой стороны, но Жора, посовещавшись с Комаром, постановил идти дальше. В Павловичах, по всем признакам артефакты были, но уж больно мудрёно до них было добраться. Может дальше нам больше повезёт и не придётся блуждать в лабиринте аномалий.

Перекурив, двинулись. Через пару километров впереди показался очередное ответвление вправо и указатель: «деревня Колпаки». Далее виднелась бетонная коробка автобусной остановки.

- Нам туда, – сказал повеселевший Жора, махнув в сторону указателя. – Метров сто лесом, потом мосток через речку, и вот они – Колпаки. Там в окрестностях всегда что-то да попадается.

Лес мы преодолели без происшествий. А около моста через широкий ручей нам попался первый артефакт. Он висел над землей, слегка покачиваясь, и выглядел, как слегка мерцающий череп размером с кулак.

Жора, заметивший его первым, взял у меня хворостину, подошел к «черепку» метра на полтора, внимательно посмотрел по сторонам и резким «бейсбольным» ударом отправил находку в близкие кусты, усыпанные крупными почками. Подождал немного, прислушиваясь, и затрещал ветками в поисках добычи.

- Прошу любить и жаловать, – сказал, наконец, Жора, вылезая из кустов. – «Медуза», она же – «Черепушка».

- Фу, – сказал Комар. Я тоже поморщился. От «Медузы» разило гнилым запахом разложения.

– Ну, воняет, – сказал Жора. – От этого она не перестаёт быть артефактом. Или перестаёт?

Комар выругался в полголоса, снял у меня с рюкзака один керамический термос, поместил внутрь «Медузу» и защелкнул крышку. После чего выдохнул – всё это время он старался не дышать.

– Гадость, – сказал он и сплюнул.

– В зачёт пойдёт? – спросил Жора.

– А я знаю? – пожал плечами Комар. – Я таких вонючих не встречал еще.

Далее, мы перешли мостик, обошли две «Карусели», и остановились на околице Колпаков, осматриваясь.

Эта деревня была побольше Павловичей. Но дома в ней были в том же состоянии: обветшалые, осевшие, с черными проёмами пустых окон. Правда, заросли они не в пример меньше. Молодая травка, сухие скелеты прошлогоднего репейника и канареечника кустилась пятнами, пропуская большие проплешины пустой земли.

- Гапон рассказывал, что тут перед последним Выбросом «Перекати-поле» видел, – сказал Комар. – Аномалия такая подвижная. На моток ржавой колючей проволоки похожа. Каталась тут по огородам. Теперь ни черта не вырастет, помяни моё слово.

– Опасная? – спросил Жора.

- Кто? – не понял Комар. Или сделал вид, что не понял.

- Ну, аномалия эта – «Перекати-поле». Опасная? – уточнил Жора.

- А ты как думаешь? – вопросом на вопрос ответил Комар. – Если она такое с землёй творит, то от тебя что останется?

От околицы уходила вперёд и терялась за поворотом улица, ограниченная с двух сторон ветхими покосившимися заборами. Мы, не спеша, двинулись дальше, но, пройдя метров десять, остановились. Щуп у меня в руках сильно потянуло вперед, потом он резко крутанулся вокруг своей оси, сдирая кожу у меня с ладони, и с сухим треском раскололся на несколько кусков. Самый дальний обломок подпрыгнул в воздух и рассыпался в труху.

- «Мясорубка», – прокомментировал Комар. – Она же «Выжималка» – все, как тряпку, выжмает. Рахмет все мечтал в неё рельсу закинуть.

- Целую рельсу? – не поверил Жора. – Один? Хрен бы он ее потянул.

– А ты Рахмета видел? Тот еще бугай, – пожал плечами Комар.

Я огляделся в поисках новой хворостины. Слева у остатков палисадника сухая, без листочка, береза.

- И чего? – поинтересовался Жора. – Выжала бы шпалу?

- Ещё как! – гоготнул Комар. – Попалась бы матёрая, в такую спираль закрутила бы – хоть на выставку посылай… Эй, ты куда?

Это уже мне, как только я сделал лишний шаг в сторону. Я ткнул пальцем в приглянувшуюся мне ветку берёзы.

- Погодь, – сказал Комар и достал из-за пазухи стопку бумажек. – Сейчас разведаем.

При ближайшем рассмотрении, бумажки оказались бумажными самолётиками. Комар взял один, разгладил крылья и запустил его в сторону берёзы.

- Пять секунд – полёт нормальный, – прокомментировал Жора, когда самолетик ткнулся в землю у самого дерева.

– Повезло, что ветра нет, – сказал Комар. И мне: – Видел, как летел? Вот так и иди.

Я сходил к берёзе и выломал себе новый щуп. Подумал, и выломал запасной. Поднял самолетик и запустил его обратно.

- Соображаешь, – похвалил меня Жора, когда я вернулся, опираясь на одну ветку, как на длинный посох. – Направление во-о-он тот дом с синими ставнями. Двинули.

Через час мы стояли на центральной площади деревни у развалин сельсовета, а наш инвентарь пополнился еще одним артефактом – «Батарейкой». С виду она была точь-в-точь как пружинная рессора от трактора. Тёмно-синего, почти чёрного цвета, она попросту валялась у обочины дороги. Я бы прошёл и не заметил. Комар не прошёл. Правда, оказалась «Батарейка» пустой, то есть разряженной. Как сказал Комар, её бы в «Электру» хотя бы на пару часов, но, как на зло, ни одной в округе не было видно.

«Батарейке» контейнер был не нужен, и её просто так засунули в мой рюкзак.

- Пора закругляться, – сказал Жора, глядя в сереющее небо. – Ещё час, полтора и стемнеет.

Пока искали место для ночлега, я израсходовал еще один щуп и получил ушиб левого предплечья. «Карусель» на щуп не отреагировала, активировалась чуть ли не под самыми ногами. Я отскочил, но трухлявой доской меня всё же приложило. Блин, больно. Рука аж онемела.

На ужин расположились во дворе кирпичного дома с флюгером на крыше.

– На счёт костра ты не беспокойся, – поучал меня Комар, попивая из алюминиевой кружки свежезаваренный чай. – Зверь на огонь не пойдёт. Наоборот – пятым километром обогнёт. А людей тут кроме нас нету. Ближайшая тройка километрах в пяти в Новом Мире шарится должна.

- Он мутантов боится, – хохотнул Жора. – Наслушался баек…

Было видно, что ему здорово не по себе, но он храбрился, пряча страх за бравадой.

- Мутант – он такой же зверь, и тоже огня боится, – сказал Комар рассудительно. – Правда, смотря что ты за мутантов имеешь в виду. Ежели чудовищ, про которых любят некоторые бродяги языком трепать, то это мимо кассы. Будь тут столько всяких монстров, сколько их понавыдумывали, они бы за первую неделю все местное зверье выжрали бы, а за вторую – друг дружку. Или на людей стали бы охотиться, тут им и кирдык бы настал. Потому как против помповухи или, скажем, Токарева с удлиненным стволом, никакие клыки, или когти не играют. А Дятлов, если до того дойдет, нам и побольше калибр в аренду сдаст…

Нет, попадаются, конечно, такие тварюжки, что мама не горюй. Но про них тебе мало кто расскажет. Потому, как мало кто такие встречи пережить смог. Но это же всё таки Зона, а не лесополоса в пригороде…

Заночевали здесь же, в доме. Входная железная дверь была заперта, так что внутрь забирались через разбитое окно. Ночью поднялся ветер, и флюгер на крыше начал немилосердно скрипеть. В ночной тишине этот скрип звучал так жутко, что никакая усталость не помогала нормально уснуть. Только канешь в сон, как протяжный скрежет вытаскивал тебя обратно в реальность.

К утру ветер стих, но вымотались все так, что проснулись поздно. Пока встали, пока умылись водой из ржавой бочки под водостоком, пока позавтракали, солнце поднялось высоко. Собрались, но команда у нас уже была не та. Жору мутило – весь завтрак наружу. Комар при каждом шаге морщился – ожог разболелся. И у меня, хоть и не так левая рука беспокоила, а все равно, будто онемела. И слушалась плохо.

Вышли к небольшому озерцу, а там аномалий тьма тьмущая. Но и артефакты – вот они, прямо, как на ладони. Метрах в десяти ближайший. И «Колючка», и «Кусок мяса», и «Мамины бусы». А возле камыша, у самой воды «Болотный огонёк» светится. Манит к себе.

Как сказал Жора, нам хотя бы его одного заполучить, всем троим ходка зачтется. Только как же эту, сволоту, достать, если запустил Комар самолётик, так тот сначала загорелся, потом наизнанку его горящего вывернуло, а под конец – в клочки порвало. А это он всего-то метра три пролетел.

– «Жарка», за ней «Выверт», потом «Рубец», – определил Жора и скомандовал. – Пошли, поищем. Может, обход есть.

Куда там. Почти полностью озеро обошли – нет прохода. Было два выхода к самой воде, но Комар даже ступать на мокрый песок запретил. Мол, не дай Бог, «Электра» где примостилась. Даже пепла не останется. Вот так и кружили полдня, только время потеряли. Жору дважды тошнило, он все больше бледнел. Комар – хромал, да и у меня рука разболелась – спасу не было. Двинули к молочной ферме, и тут удача, наконец, нам улыбнулась. Наткнулись на россыпь небольших, с ладошку, треугольных камешков. Это был часто встречающийся в Зоне артефакт «Радуга». Цена ему была – копейка в базарный день. Но на нашем безрыбье… Взяли и их. Завернули в провощенную бумагу, положили мне в рюкзак. А потом, как отрезало. Аномалии, не так уж и часто, но встречались, а артефактов больше никто из нас не заметил.

К вечеру вышли на окраину Старой Рудни. Устали, как собаки. Выбрали сарай, крытый жестью, развели рядом костер, кое-как поужинали.

– Сегодня нужно дежурных выставить, – сказал Комар, закуривая. – Что-то предчувствие у меня нехорошее.

Жора посмотрел на него вопросительно, и он продолжил:

– Нашумели мы сегодня порядком. Эти аномалии, как колокольчики на донке. Чем чаще их касаешься, тем громче они звонят. А Зона шума не любит. И если вчера она к нам только присматривалась, сегодня может и в гости пожаловать. Жора, ты как? Дежурить сможешь?

– Нормально, – махнул наш старшой рукой. Хотя его вид говорил обратное: был он бледен и взгляд его временами будто стекленел, уперевшись в одну точку. – Самый черный час – мой.

– Самый черный – это первый час после полуночи, – пояснил мне Комар. – Значит, первым дежурю я, потом Жора, а под утро – ты.

Я кивнул, мол, понял.

– Выходим завтра после восьми, – сказал Жора. – Надо выспаться. А-то прошлой ночью флюгер этот всю душу вымотал.

Быстро темнело. Старший тройки вдруг встал, прошел несколько шагов до угла сарая и согнулся в поясе. Его стошнило.

– Плохо дело, – сказал мне Комар в полголоса. – Похоже, поймал наш Жора сотрясение мозгов. Причём немалое. У тебя с рукой как?

Я пожал плечами. Поднял и опустил левую руку. Мол, работает.

– Если что, будь готов, я тебя вместо него разбужу, – сказал Комар негромко и улыбнулся на мой кивок.

– И еще, – сказал Жора, возвращаясь к нам нетвёрдой походкой. – Еды только на утро осталось. Так что завтра – последний день поиска. Решающий. К вечеру ложимся на обратный курс. Нужно, кровь из носу, еще хоть пару артефактов раздобыть. Иначе не Ломоть, так майор Дятлов, нам вырванные годы устроит.

Зашли в сарай, полный сухого, хрусткого, пахнущего прелью и плесенью, сена и забрались на второй ярус по приставной лестнице.

Я так устал, что мгновенно погрузился в зыбкое забытье на грани яви и сна. Гудели натруженные ноги, болела рука. В голове неспешно прокручивались события сегодняшнего дня.

Мелькнул и погас сон, в котором я успел разглядеть, как над спящим Жорой склонилась неясная тень и от ее рта к уху старшого протянулась нить серебристой слюны…

Я проснулся от дикого вопля, который раздался совсем рядом. Загрохотали выстрелы. Я подскочил, вокруг темнота, заметался, проваливаясь в прелое сено, и тут же получил кулаком в ухо. В голове взорвался и опал фейерверк, и я пришёл в себя. Осмотрелся: рядом темная фигура Комара, шепотом матерясь, втаскивала лестницу наверх, а Жорин силуэт у слухового окошка замер, да что-то на улице высматривает. А оттуда снова как заорёт кто-то. Да громко так и жутко. У меня аж в глазах потемнело. И по ушам, как молотком с двух сторон. Больно же как! А старшой наш от окошка отпрянул, за уши схватился и завыл:

– Жжет! Уши жжет!!!

Комар подскочил к нему, отбросил в сторону, включил фонарик и стал шарить в сене.

– Убери его! – это он мне.

Я ухватил Жору за плечи и потащил его вглубь сарая, а от окна:

– Бах! Бах!

Комар нашел-таки оброненный Жорой пистолет и теперь палил по кому-то снаружи. И, похоже, попал, потому, как с улицы раздался новый рев, полный боли и ярости.

– Бум! – здоровенная туша врезалась в стенку сарая с такой силой, что раздался треск, и сарай закачался.

– А-а-а! – извивался у меня в руках Жора.

– Бах! Бах! – снова выстрелил Комар и снова попал. Кто бы там не был, ему это не понравилось. Новый вопль раздался уже в отдалении. А последовавший за ним вой – еще дальше. Тварь быстро удалялась. Тут и Жора затих. Руками уши трёт, стонет, но тихонько так, с подвыванием. Комар пистолет себе в карман положил и к нему подошёл:

– Кто это был? Ты хоть что-то рассмотрел? – спросил, а сам при этом у Жоры по карманам шарил. Нашел две запасные обоймы, переложил себе в нагрудный карман гимнастёрки. Видя, что старшой на его слова не реагирует, Комар тряхнул его за плечо:

– Жора, ты меня слышишь?

А Жора лишь сидел на корточках, покачиваясь, подвывал так тихонько, да пальцами в ушах ковырялся. И смотрел в никуда. Жуткое зрелище.

Комар снова фонарик включил, расстелил чистую тряпицу и стал пистолет чистить.

– Успокаивает, – сказал мне. – А ты давай – ложись спать. Я до утра подежурю. Зелёный ты ещё для часового в такую ночь.

Я не стал спорить, хотя и сомневался, что смогу уснуть. Страшно было очень. Но только успел подумать, что у Комара не нервы, а стальные рельсы, как провалился в липкий тягучий омут.

Проснулся, светало уже. Не сам – Комар растолкал.

– Твоя очередь, – сказал он. – По свету эта тварюга врядли заявится, да и шкуру я ей ночью подпортил. Так что ты за Жорой больше присматривай. Он вроде заснул. Может, оклемается ещё. Иначе, тащить нам его на себе всю обратную дорогу.

Я встал, потянулся, пошевелил левой рукой – боль почти не чувствовалась. В свете, проникавшего на чердак через слуховое оконце в торце, виднелось тело Жоры. Он забился в самый угол и не шевелился, свернувшись калачиком.

Спать хотелось отчаянно, и я решил пройтись, осмотреть окрестности. Глупо, конечно. Особенно после того, что произошло нынче ночью. Однако страха не было. Ну, бегал зверь какой-то вокруг, ну – подранил его Комар. Теперь не сунется. Я столкнул приставную лестницу и, не спеша спустился вниз. Было тихо. Дверь сарая заскрипела так, будто решила разбудить всю округу. Снаружи по земле струился легкий туман и вчерашняя обнаруженная неподалёку «Плешь» выдавала себя нечастыми тихими хлопками. Я пошёл вокруг сарая и вскоре обнаружил следы. Судя по их размерам, вчера нам спать не давал зверь, ни как не меньше тигра. Борозды когтей по кирпичной стене только подтвердили мои догадки. Поверх следов чернели пятна крови. Я присел, разглядывая следы, и вдруг почувствовал за спиной чьё-то присутствие.

Резко обернувшись, я увидел перед собой Жору. Тот стоял, покачиваясь, и глядя на меня глазами, полными пустоты и безумия. Рот его расползся в жабьей улыбке так, что казалось, губы в уголках рта вот-вот лопнут. От нижней губы к подбородку текли ручейки темно-красной крови.

Он попытался что-то сказать, но закашлялся, пуская кровавые пузыри.

Я выпрямился и стал пятиться к дверям сарая. Жора никак не пробовал последовать за мной, стоял себе, глядя в землю под ногами. Потом всё же обернулся и, не переставая улыбаться, упал на спину. Кровь вместе с каким-то темным сгустком потоком хлынула из его рта.

Я заорал во весь голос. На мой крик прибежал Комар, и мы вдвоём попытались поднять Жору, но ноги его не слушались. В конце концов, мы положили старшого набок, что бы он не захлебнулся собственной кровью. Тело Жоры мелко тряслось, он судорожно с хлюпом дышал. Время от времени он начинал тихо смеяться, но смех тут же переходил в надрывный кашель. Кровь текла, не переставая. Я присмотрелся к тёмному сгустку, который Жора выплюнул, и меня вывернуло наизнанку. Комар проследил мой взгляд и смачно выругался.

- Язык откусил, – озвучил он очевидное. – И что теперь делать? Как кровь остановить?

Я не ответил. Мне было не до этого.

- Был бы лёд, – сказал Комар, махнул безнадёжно рукой и достал сигарету.

- Эх, Жора, Жора… Угораздило же тебя, – сказал он, прикуривая трясущимися руками и садясь на какой-то ящик.

Жора Речица умер через час. Последний раз судорожно вздохнул, дернулся, вытягиваясь в струну, и затих.

Всё это время мы сидели рядом с ним и, молча, ждали неизбежного.

- Отмучился, – сказал Комар. – И нам легче. Не надо тащить его с собой.

Он присел рядом с телом старшого и стал шарить у него по карманам. Полпачки сигарет, спички, грязный носовой платок и какое-то удостоверение с крупной надписью «Ярывань» на обложке – вот нехитрый скарб, который хранился у Жоры в карманах.

Я встал, взял примеченную ранее лопату и пошел за сарай, где торчали сухие, без листочка, стволы яблонь и груш.

Пока я копал могилу, Комар стоял рядом и бухтел. Что мол, здесь так не принято. Забросали бы ветками и дело с концом. Или сожгли бы вместе с сараем. Что время теряем, что тварь бродит где-то окрест… Он замолчал и помог мне дотащить тело Жоры до могилы. Потом взял у меня лопату и стал засыпать яму.

Я воткнул в головах самодельный крест.

- Бывай, Речица, – сказал Комар. – Никто не хотел, чтобы так случилось. Но Зона решила по-своему.

Он засунул в мой рюкзак Жорину каску и хлопнул меня по плечу:

- Давай, хватай хворостину и пошли.

Однако на пути у нас были следы давешней зверюги, что пугала нас ночью, припорошённые её же кровью. И как только мой щуп оказался над одним из пятен, кончик ветки стал извиваться, закручиваясь в спираль. Я тут же остановился, одернул ветку и поднял руку. Подошедший Комар присвистнул:

- Ох и попали мы с тобой, Немой, – сказал он. – Я такое ни разу не встречал. И рассказов не слышал.

Кончик ветки продолжал дергаться, то набухать, то утоньшаться, будто дышал. С него скатились две крупные коричневые капли и кляксами шлёпнулись на дорогу. Я отбросил щуп в сторону и попятился.

– И тварь такую никто в Зоне ещё не видел. Я бы знал, – продолжил Комар. – Похоже, кровь её – та же аномалия. Ступать в неё ни в коем случае нельзя. Даже в засохшую. Сдохнешь. Или ещё чего похуже.

Он покрутил головой по сторонам, кивнул своим мыслям и с разбега ударил ногой по ближайшему забору. Раздался треск и секция, метра три длинной, закачалась внутрь двора давно покинутого дома. Не останавливаясь на этом, мой напарник прыгнул на провисший забор, треснуло ещё раз, несколько досок встало торчком. Комар наклонился к выломанной части и с натугой поставил ее на торец.

- Берём, кидаем поперёк следа и тут же перебегаем. Тут же. Без колебаний и промедлений, – проинструктировал он меня. – Всё ясно?

Я кивнул.

- Скажи.

- Ясно, – сказал я хрипло.

- Тогда – взяли, – скомандовал Комар.

Мы ухватились за доски, с грохотом опустили их поверх следа «Чёрной кошки» и тут же, один за другим, перебежали на другую сторону получившегося помоста.

- Во – о–от, – протянул Комар, глядя на оставшийся позади кусок забора. – Кажись, проскочили.

Помост вдруг шевельнулся. Его стало выгибать горбом, будто под ним выкапывался из-под земли гигантский крот.

– Ходу! – и мы поспешили подальше от этого места.

Я, как и предыдущие дни, шёл впереди, ощупывая пространство длинной веткой, Комар следом, отставая метра на три. Он, оказывается, всё это время не просто был позади нас с Жорой, он оставлял метки и теперь направлял меня по ним. Благодаря этому, шли мы быстро, и ни одна аномалия не преградила нам на путь.

Так миновали озеро, где вчера потеряли впустую столько времени, вышли к Колпакам. Жора прикинул что-то и велел идти не по центральной улице, а слева, вдоль небольшой речушки, заросшей камышом. Здесь я, наконец, увидел «Электру». Воздух внутри неё слегка искрился, потрескивал и казался чуть голубее, чем снаружи. Комар деловито достал из рюкзака «Батарейку» и с помощью щупа закатил ее внутрь аномалии.

- Завтра подберём, – сказал он.

Артефакт стал медленно наливаться багровым светом, а мы двинулись дальше к развалинам колхозной фермы. Комар заглянул в проём двери.

- Опа! – воскликнул он. – Смотри, Немой.

Я проследил за его взглядом и увидел, что в углу одной из секций фермы что-то шевелится.

- Знакомься, – сказал Комар весело. – «Морской ёж», он же «Малая колючка». Медики за каждую такую иголку удавиться готовы. Типа, лекарство от всех болезней. Если добудем, считай, сходили в поиск удачно.

Однако всё оказалось не так просто. Артефакт сторожила «Жарка». Об этом нам поведал бумажный самолётик, вспыхнувший и опавший хлопьями пепла, не долетев до угла метра полтора.

- Ой, ну прямо боюсь-боюсь, – фыркнул Комар. Он вышел наружу, набрал из рассыпанной кучи неподалёку жменю щебёнки покрупнее и вернулся назад.

- А мы тебя от борта, – с этими словами он принялся бросать камешки с таким расчетом, чтобы тот, отскочив от бетонной стенки, срикошетил по артефакту. Десятая или одиннадцатая попытка оказалась удачной. Дымящийся и начинающий темнеть камешек сильно ударил по «Колючке» и та выкатилась к нам. Комар подтянул ее тлеющей веткой поближе и торжественно поднял.

- Всё, Немой, – ищем место для ночёвки отдыхаем. – сказал он, помещая артефакт в пустой контейнер и громко щелкая крышкой. – А завтра на зорьке подбираем «Батарейку» и топаем в Лагерь. Мы свою норму выполнили.

Подойти к деревне с этой стороны оказалось невозможно. Пришлось снова идти вдоль речушки, возвращаясь по своим следам. На небольшом участке чистого сырого песка, у самой воды я вдруг увидел отпечатки ног. Небольшие такие. Будто мальчуган или девочка лет десяти, прошлись босиком около самой кромки воды. Я остановился, но не успел показать рукой на увиденное. Выше по течению река выгнулась горбом, и из него, будто из прорвавшегося гнойника, плюнуло в нашу сторону смесью воды, грязи и водорослей. От сильного толчка в спину я упал, но не успел и коснуться земли, как Комар, крича:

- Ходу, Немой! Ходу!!! – ухватил меня за гимнастёрку и потащил за собой.

Лишь у самых домов меня отпустили, и я упал, силясь отдышаться.

- Вот, Немой, – проговорил Комар, тоже тяжело дыша. – Познакомился ты с «Дерьмомётом». Он же «Липучка». Зацепил бы тебя щупальцами – хрен бы отклеился. Потом затащил бы в воду и утопил.

Оказывается то, что я принял за водоросли, было чьими-то щупальцами.

На ночёвку выбрали одноэтажный кирпичный дом недалеко от северной окраины деревни. Уже привычно обшарили местность на предмет аномалий, развели костёр. Я достал из внутреннего кармана сбереженный еще с позавчерашнего завтрака кусок хлеба и поделился им с Комаром. Тот благодарно кивнул. Запивали мы нехитрый ужин несладким чаем.

- Ты не переживай, Немой, что мы по своему следу идём, – сказал Комар, закуривая от горящей ветки. – Это в кино и в книжках бродяги по протоптанной тропе не возвращаются. Мол, примета плохая. Где бы мы были, если бы не тропы эти?

Из старожилов тебе тут каждый расскажет историю про Жеку Сиплого. Уж не знаю, как он сбился, а только пошел он обратно не по той дороге, по которой на поиск в Зону выходил. Один из своей тройки живой остался.

Главное, метров 200 ему оставалось. И все – «Рубец». Матёрый, шириной метров десять, а длинной километра полтора. Да с загибом в подлесок. Его как пару Выбросов сюда закинуло, так он и лег тогда, падла, как чирей на заднице, у самого лагеря. Обходить его, это километров 15 выходило. Потому как в подлеске том прям лабиринт из «Электры». Разряды, как паутина, на ветках светятся. По ночам из Лагеря очень весь этот фейерверк виден был. Так что еще дальше в обход нужно. А что там дальше? Какие аномалии? Как они после Выброса легли?

Народ сбежался. А чем поможешь? Десять метров «Рубца» никто не преодолеет, будь он хоть трижды бэтмен.

А Жека уже на выдохе был. Хромал сильно, бок, хоть и перевязанный, кровянил.

Из рюкзака артефакты вытряхнул, а там! И «Соли» кусок килограмма в два, и «Железного винограда" веток пять, и «Гоголь» с «Моголем» – россыпью. И неизвестных каких-то пара штук.

– Спасите, – кричал. – Спасите, братцы!

Постоял, покричал, и, что делать – в обход двинулся. Махнул так рукой, безнадежно и похромал.

Навстречу ему тогда две тройки пошли. Одна два дня спустя на пузе приползла. Другая и вовсе – сгинула. А легенды про рюкзак Сиплого до сих пор ходят. Мол, нашли тело Жеки бродяги из вернувшейся тройки. А рюкзак где-то недалеко от лагеря припрятали. Типа, пойдут в следующий поиск, в кустах где-нибудь недалеко пару дней без всякого риска отлежатся, да и вернутся назад с «хабаром». Только не вышло по ихнему: ушли в следующем поиске и сгинули все трое…

Честно отдежурив до двух часов ночи, я завалился спать и проснулся часов в восемь, когда меня разбудил встревоженный Комар. Пока я спускался во двор через окно, мой напарник разложил костерок и нагрел в кружке кипятка для чая.

– Чтобы четвёртая ночь поиска и так спокойно, – бормотал он, нервно затягиваясь сигаретой. – Как чувствовал, что без приключений не уйдём.

На мой вопросительный взгляд, Комар пояснил:

– Гости из соседнего лагеря.

Я и раньше слышал, что вся территория Зоны поделена между четырьмя лагерями, по количеству сторон Света. Границы не жёсткие и, не раз бывало, группы из разных лагерей пересекались. И тут всяко случалось. Вообще-то маршруты поиска каждый смотрящий передаёт своему куратору из военных. А те, по идее, должны эти пути-дорожки между собой согласовывать. Но гладко бывает только на бумаге.

Вот и Комар на зорьке увидел, как вокруг нашего дома шарится какой-то незнакомый хмырь в лётчицком шлеме на голове. Каким ветром его занесло так глубоко на нашу территорию, одной Зоне известно.

– Не ходят бродяги в поиск по ночам, – сказал Комар, доставая из кармана ПМ и протягивая его мне.

– Смотри, обойма полная, плюс патрон в стволе, – предупредил он меня. После этого он достал из-за голенища ещё один пистолет, теперь уже ТТ, и протер его ствол рукавом гимнастёрки.

– Так что, по любому эти ребята еще вчера у нас нарисовались, – продолжил Комар рассуждения. – И вот вопрос: засекли они, как мы «Батарейку» пристраивали, или – нет?

Я допил чай и спрятал кружку в рюкзак. Повертел в руках полученный ПМ, поставил его на предохранитель и сунул в карман.

– Варианта три, – стал загибать пальцы Комар. – Первый самый лучший – просто расходимся. Маловероятно, потому как в таком случае они бы не рыскали возле нашей ночёвки. Пришли бы открыто. Второй – попробуют пощупать нас на предмет характера. Может, течь дадим, хабаром поделимся. Третий, самый поганый – устроят засаду. Но это чистый беспредел. Тут нужно быть уверенным, что свидетели не останутся. Иначе, не знаю как в других лагерях, а Дятлов полгода назад одного такого прыткого в центре лагеря повесил. Так что, скорее всего, разговоры будут разговаривать. И тут смотри, если я вот так, – он показал. – Затылок почешу, значит, без стрельбы не разойдёмся. И тут уж соображай сам: увидишь, что пора – сам и начинай, нет – жди меня. Главное – вали наглухо. Мёртвые души кто станет слушать…

Сначала мы сходили за «Батарейкой». Как и в прошлые разы, Комар оставил на пути свои отметки, поэтому двигались мы без задержек, уверенно обходя аномалии. Артефакт оказался на том самом месте, где его оставил вчера мой напарник. Только была нынче «Батарейка» не чёрного, а ярко-голубого, с металлическим отливом, цвета. С помощью щупа Комар выкатил заряженный артефакт из опасной зоны и, посматривая по сторонам, быстро положил его ко мне в рюкзак.

– Теперь бы ещё спокойно свалить отсюда, – сказал он без особой надежды в голосе, и мы быстрым шагом вернулись в деревню. Однако уйти по-тихому не получилось. На выходе, у одного из последних домов, на лавочке нас ждали два мужика. Один широкоплечий, со свежим багровым шрамом от левого виска до подбородка, с пижонской банданой на голове, в потертой кожанке и камуфляжных штанах. Другой чуть пониже, с тоненькими усиками под длинным носом и глазами на выкате ёжился, будто от холода, укрывшись с головой под капюшоном старенькой ветровки.

– Я – Комар, со мной Немой. Мы с запада, – отозвался Комар, замедляя шаг. – А вы кто будете и каким ветром вас сюда занесло?

– Я – Кроха, со мной Дик Брага. Мы с юга, – крикнул нам маленький, подняв пустые руки над головой. – Меняться будем?

– Я не расслышал, – сказал Комар и положил мне руку на плечо, останавливая. – Что вам на нашей поляне нужно? Своей мало?

– А ты чё дерзкий такой? – вспылил бугай.

– Тихо, Брага, человек по праву спрашивает, – придержал его Кроха и уже Комару. – У нас вот какое дело: позавчера заснули в Новосёлках, а проснулись вчера здесь. Как попали сюда – хрен его знает, никто ничего не помнит. Может ты в курсе, что это за чудо с нами приключилось?

Комар, сдвинув на лоб каску, почесал затылок. Я удивился. Не то, чтобы мужики мне были симпатичны. Но опасности я от них не чувствовал. Однако, увидев оговоренный сигнал, повернулся к чужакам немного боком. Чтобы при случае незаметно достать пистолет из кармана.

– Ты в котором поиске? – между тем спросил Комар у Крохи. – Я имею в виду старшим тройки.

– Во втором, – покраснел тот.

– А всего?

– Этот поиск – пятый.

– И у вас большие потери, – понимающе кивнул Комар. – Тогда ты, конечно, не в курсе. Есть такая очень редкая аномалия, «Лешак» называется. Вы в неё и угодили. Повезло еще, что в деревне выкинуло. Могло и на дне озера – потонули бы, пока в себя приходили. Знавал я одного бродягу, так он рассказывал, что его тройку вот так, как вас, к самой АЭС занесло.

Комар посмотрел на часы, потряс рукой и снова посмотрел.

– Часы совсем сдурели, – пожаловался он. – Сколько на твоих?

– Половина двенадцатого, – сказал Кроха, глянув на циферблат.

– А дата? Какое сегодня? – продолжил Комар, подводя свои часы.

– Седьмое апреля, – сказал старший чужаков.

– Седьмое, – протянул Комар. – А я думал, уже восьмое.

Я похолодел. Седьмое число было неделю назад.

Врёт – понял я. И про часы, и про аномалию.

– И чего, всё нормально с ними было? – спросил Кроха. – С теми, что под АЭС забросило.

– Пока живы были, вроде бы нормально, – пожал плечами Комар. – Да только обратно в лагерь из той тройки только один вернулся. И тот полуживой. Вас двое было?

– Трое, – ответил Кроха и тут же получил тычок в спину от громилы Дика. – Да, ладно, – отмахнулся он. – Третьим у нас Санёк Летун.

В этот момент калитка рядом со скамейкой со скрипом распахнулась, и на улицу вышел высокий худой парень с лётчицким шлемом на голове и рюкзаком за плечами. Чужаки обернулись на звук, а мы с Комаром, не сговариваясь, выхватили оружие.

Я выбрал мишенью здоровяка, а мой напарник – Кроху. Лишь секундой позже наши противники обнажили свои пистолеты. И пошла потеха. Всё, что я знал из теории, это что при таком боестолкновении нельзя спешить. И нельзя стоять. Вот я и двинулся приставными шагами вправо. Шаг – выстрел, шаг – выстрел… Здоровяк трижды выстрелил в ответ, одна из пуль опасно свистнула у моего уха, и упал. Вскрикнув, рухнул Кроха. Что касается третьего пришельца, то при первых выстрелах он шмыгнул назад и исчез за калиткой.

Мы высадили от щедрот по обойме и перезарядили пистолеты. Оба соперника лежали на земле без движения. Комар сгорбился, прижимая руку к боку, и коротко бросил хриплым голосом:

– Третий не должен уйти.

Я одним движением скинул рюкзак и бросился в погоню. Через калитку, в обход дома-развалюхи и там увидел, как по голой, без листочка травы, земле, бывшей когда-то чьим-то огородом, бежит тот, кого Кроха назвал Летуном. Оглянувшись, он прибавил ходу, но не надолго. Ему явно мешал бежать тяжелый рюкзак за плечами. Я же бежал по отчетливому следу, быстро настигая беглеца. Тот обернулся раз, другой и вдруг скинул с плеч мешавшую ему ношу. Рюкзак гулко шлепнулся о землю, а начавшее было сокращаться расстояние между нами, стало опять расти. Я уж было подумал остановится и попробовать достать его из пистолета, но Зона решила по своему. Парень вдруг завопил, из-под его ног полетели в стороны какие-то брызги. Беглец пробежал по инерции ещё пару метров, колени его подогнулись, и он упал, не переставая голосить. Я медленно подходил к нему, а он катался по земле, обхватив колени, и крик его перешёл в дикий визг. Сделав очередной шаг, я увидел на земле большую мутную лужу, над которой вился лёгкий дымок. Я остановился и перевёл взгляд на парня. Тот часто дышал, лицо его было перекошено, глаза вылезали из орбит. Штанины снизу пропитались бордовой кровью и какой-то черной пузырящейся дрянью, которая тягучими каплями капала на землю. Стопы парня отсутствовали, как отрезало. То, что осталось от его берцев медленно сползло с ног и шлёпнулось на землю.

– Добей, – простонал он, глядя на меня с невыразимой мукой. – Добей, будь человеком.

Я медленно навёл на него пистолет и выстрелил. Голова парня дернулась, тело его обмякло.

Похоже, попал, бедолага, в «Колючую лужу». Жора эту аномалию ещё «Ведьминым студнем» назвал. Я вспомнил, как Речица с придыханием в голосе говорил: «Не дай Бог прозеваешь, вляпаешься. Сам смерть звать станешь. И не факт, что сразу придёт».

Я взвесил на руке чужой рюкзак – тяжёлый! – и пошел обратно по своим следам.

На улице рядом с лавочкой лежали тела чужаков, а чуть поодаль, прислонившись к забору, сидел Комар. Весь правый бок его гимнастёрки пропитался кровью, он хрипло и часто дышал.

Увидев меня, он уставился на рюкзак у меня в руках.

– Глянь, чего там, – попросил он.

Я придвинул к нему свою добычу. Поискал глазами наш рюкзак, достал из него пару рулонов бинта. Глядя на это, Комар деланно равнодушно улыбнулся и сказал:

– Отбегался я, похоже. Так что придется тебе, Немой, меня на себе в Лагерь волочь…

Я зубами порвал бумажные упаковки и, как смог, попытался его перевязать. Комар сначала пытался помогать, вскрикивая от боли, но быстро выбился из сил, и лишь облегчённо выдохнул, когда я завязал концы бинта у него на груди.

Передохнув, он, постанывая, потянулся к чужому рюкзаку. Вытащил из него нож-бабочку, моток бечёвки, какие-то тряпки и, под конец, три контейнера.

Пока Комар рылся в добытом рюкзаке, я зашел во двор и поискал в пристройке. Внутри пахло плесенью, повсюду висели клочья пыльной мёртвой паутины. В самом тёмном углу стояла ржавая лопата. Я взял ее и, вернувшись на улицу, сел на лавочку.

Комар курил, откинувшись спиной к забору. Рука с сигаретой дрожала. Глянув на меня, он начал надрывно кашлять.

– Две грозди «Железного винограда» и «Морская звезда», – наконец выговорил он сиплым голосом. – В следующий поиск можем в Лагере отсыпаться. Ломоть против не будет.

Лицо его бледнело на глазах. Лоб покрыла испарина. Он часто и хрипло дышал, то и дело, морщась от боли.

– Оно того стоило? – спросил я.

Комар снова навёл на меня мутный взгляд:

– Немой заговорил? Не к добру. Ах ты сквозняк тоннельный, слюни до пояса… Лопату принёс… Ты меня хоронить меня вздумал?!

Он пошарил по себе и попытался вытащить из кармана пистолет:

– Врешь, укурок! Это я тебя похороню!

Сил достать оружие у Комара не хватило, и он бессильно уронил руки. Глаза его закатились, голова упала на грудь, которая то судорожно вздымалась, то опадала.

Перед тем, как закопать чужака, назвавшегося Крохой, я снял у него с руки электронные часы. Циферблат был заляпан грязью и весь в трещинах, под которыми расползлись черные пятна. Ни числа, ни даты на них не было видно. Интересно девки пляшут. Так как же он по ним дату смог определить?

Я хотел было показать часы Комару, но опоздал. Мой напарник уже умер: не меняя позы, и не приходя в сознание.

Пришлось копать лишнюю могилу. Когда я закончил, солнце клонилось к закату.

Помимо всего прочего, моей добычей оказались ещё и полбуханки хлеба с тремя банками тушёнки. Так что ужин у меня получился королевский. Нашлась в рюкзаке и бутылка водки, но её я, после минутных колебаний, разбил о кирпичный угол дома, у которого развел костёр. Напиться хотелось – зверски.

Быстро темнело. С вечера порывистый ветер нагнал облака, и те облепили всё небо, заслонив собой и луну, и звёзды. К тому же начался мелкий дрянной дождь.

Я забрался в оконный проём кирпичного коттеджа и закурил, глядя, как с шипением и дымом гаснет мой костёр, погружая окружающий мир на дно дождливого вечера. В руках я машинальо крутил лётчицкую шапку Летуна. Попытался снять очки-консервы, но они были намертво пришиты. Видимо, чтоб не сползали на глаза.

За каким же чёртом их понесло в Зону за два дня до выброса? – думал я.

– Иногда смотрящие так наказывают залётчиков, – вдруг сказал Комар у меня за спиной. – Выгоняют из Лагеря за пару дней перед Выбросом. Одного. И, мол, без «хабара» не возвращайся. Успеешь до – твоё счастье, сможешь где-нибудь схоронится – удача, в аномалию не влезешь – везенье. А все остальное судьба. Если Выброс в чистом поле застигнет – верная смерть. Да и схрон не всякий подойдёт. Чтобы его пережить, над головой должно быть не меньше пяти метров земли. А лучше – ещё больше…

Я обернулся. Никакого Комара сзади, естественно, не было. А была уже поздняя ночь, я посмотрел на часы, светящиеся стрелки показывали полвторого.

Темень стояла, хоть глаз выколи. В шуме деревьев и завываний ветра я не расслышал, как заскрипели двери сарая. Но вот огонек, засиявший сквозь его распахнутые двери, я заметил сразу. Потянуло запахом свежего дыма. Кто-то внутри развёл костёр. И, хоть там и не хранилось сено, пол был бетонный, разделённый на секции, типа, конюшни, всё равно дело это было рискованное. Я мягко выпрыгнул наружу, достал из кармана пистолет и подкрался к сараю. Прислушался и обалдел.

Разговаривали дети.

– …Холодно, – пожаловалась девочка. Судя по голосу, было ей лет десять.

– Сейчас, – ответил ей мальчик, примерно того же возраста. – Костёр разгорится.

– Не наделал бы ты пожара, – сказала девочка. Они замолчали. Тихо потрескивал небольшой костерок. В стенке сарая не было ни щёлочки. чтобы заглянуть внутрь. Лишь по-прежнему сочился из-под приоткрытой двери мерцающий свет, да горько пахло дымом. Я уже было собирался войти, как снова раздался голос девочки:

– А вдруг, он не придёт?

– Снаружи темно и дождь, – рассудительно сказал мальчик. – Если до утра никого не будет, пойдём – сами поищем.

– Есть охота, – сказал мальчик, закашлялся и процитировал. – «А в тюрьме сейчас ужин – макароны». Не жалеешь, что со мной сбежала?

– А сам? – вопросом на вопрос ответила девочка.

– Я что – у меня выбора не было. – и он снова процитировал с восточным акцентом: «Слюшай, Лёшик, савсем взрослый стал, да? Зайдёшь ко мне после занятий, ырыски кюшать будем…» Пусть теперь на ощупь свои ириски «кюшает», козёл!

– Вот и у меня не было. Сестра брата не бросает.

– Дура ты, Леська, – пробурчал мальчик. – Сейчас бы сидела в тепле, сытая. С Машкой Зацепиной языками бы трепали.

Девочка рассмеялась.

– Это ты, Лёшка, дурак. Да я никогда так счастлива не была, как за эти три недели. Раньше смотрела в окно: ну улица, ну облака, ну звёзды. А теперь, – она помедлила, но продолжила. – Я лучше здесь голодать буду, чем обратно в детдом вернусь.

– Это что еще за детский дом у нас в окрестностях завёлся? – спросили тихонько у меня за спиной.

Я вздрогнул и обернулся. Совсем рядом стоял Комар. На губах его была ироническая улыбка.

– И как эта мелюзга в Зону пролезла? – продолжил Комар шепотом, загибая пальцы. – Контрольная полоса, колючка, забор, минные поля. Это не считая патрулей и датчиков движения.

Я пожал плечами.

– Ну так пошли – спросим, – предложил Комар, впрочем, не трогаясь с места. Я подумал, спрятал пистолет в карман и мимо него зашёл в сарай.

– Ох, Немой, – усмехнулся за спиной мой напарник. – Погубит тебя однажды твой пацифизм.

На следующий день после моего возвращения в Западный Лагерь, по мою душу явился сам Ломоть.

Я как раз только позавтракал и вместе со всеми новичками находился в большом доме, который кто называл «Клуб», а кто – «Изба-читальня». Сидел на древнем стуле с поломанной спинкой и слушал, как бригадир Витя-Самовар рассказывал про известные на данный момент аномалии, которые можно было встретить в Зоне.

- … «Воронка», «Рубец», «Жарка», всё это поганые аномалий, потому как не постоянного действия, а активируются при приближении к ним, – вещал Витя, размахивая руками. – Но не дай Бог вам встретить аномалию «бродячую». Бывает такое: сорвётся, к примеру, «воронка» с места и давай себе путешествовать. Был у нас такой бродяга по кличке Крот…

В это время заскрипела дверь, и в проёме появился нместный полубог – Смотрящий. Махнув рукой Вите, мол, не останавливайся, он поманил меня наружу.

- Со мной поедешь. Дятлов тебя вызывает, дупла-пенёчки, – сказал он, когда мы вышли из дома. – Не догадываешься, почему?

Я пожал плечами.

– Ты мне точно всё рассказал? – спросил Ломоть. – Если нет, повторяю, лучше я узнаю про твой косяк первым, чем из тебя его Дятлов выбьет. Он же без тормозов, дупла-пенёчки. Он может и поисковую группу послать. Ты не представляешь, что он с тобой сделает, если узнает, что ты где-то наврал.

Видя, что я не спешу дополнять свой вчерашний рассказ, он чертыхнулся и двинулся к калитке.

На улице нас ждала знакомая мне кляча, запряженная в скрипучую телегу. Ломоть сел спереди, я примостился сзади, и мы поехали. Когда позади остались последние домики, Ломоть полуобернулся ко мне сдвинул на затылок свой танкистский шлем и сказал:

- В этом поиске десять человек сгинуло. Из девяти троек две пустые пришли, пять всякую дрянь принесли. И только две, ваша и Лешего принесли «жирный» хабар. Еле до зачёта хватило. По-хорошему, я вам два поиска списать должен. Это минимум. Но сам видишь, как с людьми. Так что, как грянет Выброс, потопаешь ты снова в Зону. Старшим тройки.

Я недовольно поморщился.

- Что – не нравится? – усмехнулся Ломоть. – Нынче такое время: живым из поиска вернулся – ветеран. А ты ещё и хабар приволок. Так что заканчивай свои игры в обет молчания. Лишний раз рот откроешь, дупла-пенёчки, глядишь, напарнику жизнь спасёшь.

Когда вдали замаячили ворота КПП, мой возница скомандовал:

- Руки вверх подними. Хочешь – перед собой держи, хочешь – в стороны разведи. Можешь менять положение, главное – чтобы они всё время на виду были.

Я послушно соединил руки на затылке.

Сам Ломоть достал из кобуры ПМ, отсоединил обойму, спрятал её в карман. А пистолет с откинутым в заднее положение затвором, положил себе на колени.

У самых железных ворот он остановил телегу и спрыгнул на землю. В калитке распахнулось окошко:

– Чего надо? – спросили оттуда.

– Ломоть и Немой. По вызову Дятлова, – отрапортовал смотрящий, держа в одной руке разряженный пистолет, а другую руку поднятой.

Громыхнул засов, дверь бесшумно растворилась.

- Заходим. Руки не опускать.

Как только мы оказались по ту сторону, на нас направили стволы трех автоматов, а пара солдат, зашедших со спины, деловито и умело нас обыскали. Пистолет у Ломтя, естественно, отобрали, пообещав вернуть на обратном пути. После чего мы – Руки за спину! – проследовали в апартаменты майора Дятлова.

Это был небольшой светлый кабинет, с чисто вымытым окном во всю стену, портретом президента на стене и бюстиком Ленина на полке книжного шкафа. Сам Дятлов расположился за широким полированным столом, на котором возвышался бронзовый органайзер в форме Спасской башни и прилегающей к ней кремлёвской стены.

Увидев нас, он отложил какую-то бумагу в сторону и расплылся в улыбке, обнажая два железных зуба.

- Садитесь, – он указал на стулья у стены и бросил охране. – Свободны.

После этого майор снял трубку телефона и произнес в неё:

- Сообщите подполковнику Кирову, что эти двое прибыли и находятся у меня в кабинете.

– Ну что, голуби, допрыгались? – это уже нам и – бряк! – телефонную трубку на аппарат. – Устроили южным засаду и думали, что всё с рук сойдёт?

- Иван Сергеевич… – начал было Ломоть, бледнея, но майор ляснул ладонью по столу:

- Молчать! – Дятлов подскочил со стула и наклонился к нам через стол. – Вы кого дурить вздумали? Забыли, как я этого…, как его? Чёрт, не помню уже! Этого вашего на дереве посреди лагеря вздернул? Забыли?! Напомнить? Байки мне рассказывать?!

В это время дверь в кабинет открылась и Ломоть, не оглядываясь, тут же подскочил, вытягиваясь по стойке «Смирно!». Глядя на него, поднялся и я.

- Вольно, – сказал вошедший. Был он грузен и неопрятен. Форма на нём, трещала по швам, а нависшее над грудью лицо, казалось под своей тяжестью, вот-вот сползет вниз.

- Что, Иван, дрючишь своих недоумков? Правильно делаешь, – заговорил толстяк сиплым голосом, усаживаясь на заскрипевший стул. – Этим уродам только дай волю, совсем мышей ловить перестанут.

Он мазнул взглядом по Ломтю и уставился на меня:

- Ты что ли Немой?

Я кивнул.

– Когда подполковник Киров спрашивает, не мотай головой, а отвечай, как положено, – прошипел мне Дятлов.

- Ну, расскажи нам ещё раз, откуда у тебя взялся «Железный виноград», – продолжил Киров.

Пока я кратко рассказывал про встречу с южными, оба офицера пристально буравили меня взглядами. Сидевший рядом Ломоть часто стирал ладонью пот со лба.

С моих слов выходило, что это чужаки напали на нас, и мы были вынуждены защищаться. Комар застрелил двоих, а третий угодил в «Колючую лужу». Смертельно раненый Комар тем же вечером умер.

- И даже закопать их не поленился! – восхитился Киров, когда я закончил рассказ. – Прям, благородный рыцарь, прям, Ланселот с Айвенгой…

А теперь послушайте, что я расскажу: может, всё так и было, как ты нам тут травишь. Может и самом деле – занесло к вам на территорию каким-то неведомым образом мою тройку, уже десять дней, как пропавшую. Неизвестно как Выброс пережившую. Может и вправду они вас перестрелять собирались, а вы только защищались.

Сутки после Выброса я валялся без памяти. Благо, дети меня выкопали да в дом затащили. И как хватило силёнок у этих малявок…

Но не успел в себя прийти, как засобирался в Лагерь. По всем подсчётам выходило, что из срока, который дал Киров, меньше суток оставалось.

Вот тут и выяснилось, что ходок нынче из меня никудышний. Позвоночник мне так перекрутило, что стоять я мог только полусогнутым, перекошенным на бок. Рёбра при вдохе болели нещадно. Ко всему прочему, колено левой ноги отказывалось полноценно сгибаться. Натуральный Квазимодо, в общем.

Но я пошёл. Точнее поковылял в сторону Лагеря. За мной был долг, и я всё ещё считал себя человеком.

Конечно, прежде чем двинутся в этот поход, я проверил мобилы. Шутка ли – в какой душегубке побывали! У одной от стекла лишь паутина трещин, у второй корпус будто оплавился, но главное – включились и кнопок слушались. Как показала проверка, записи уцелели на обоих. Так что было с чем идти к Ломтю.

Последний Выброс перетасовал аномалии, как колоду карт, и туго бы мне пришлось, если бы не открылось у меня особое зрение. Ежели глаза эдак в бок скосить и проморгаться, то до куда зрения хватает, видны все аномалии…

Шучу. Ничего мне делать не надо было. Просто вышел на улицу и увидел все их в округе, как на ладошке. Вроде, как марево такое разноцветное. «Плешь», к примеру, голубым светилась, а «Рубец» – ярко-изумрудным. Диво-дивное.

Но любовался я этим зрелищем не долго. Постоял минутку на крыльце, осматривая окрестности, да и двинулся в сторону Лагеря. Время поджимало. И, хотя моя медленная скорость компенсировалась отсутствием серьёзных препятствий на пути, до Павловичей я добрался часа за четыре. Аномалий на пути было – тьма тьмущая. Некоторые были настолько впритык, что только я со своим обретённым зрением и мог между ними протиснуться. В противном случае пришлось бы обходить их глубоко лесом.

Недалеко от околицы я увидел двоих, сидевших у костра. Один с забинтованной головой, рука на перевязи, сидел на деревянной колоде, глядя в пламя. Другой, без видимых повреждений, невысокий бодрячок с абсолютно лысой головой стоял рядом и, склонившись, что-то втолковывал что-то напарнику.

Я присмотрелся и вдруг понял, что всё про них знаю.

Забинтованного звали Краб. Второго – Петя Храп. Был с ними ещё один: тот самый не захотевший идти со мной Антон Рыбкин. Все трое – «залётчики». И послали их по мою душу. Найти не живого, так мёртвого. А коли я сгинул под Выбросом, то добраться до Колпаков, и сделать за меня то, что я, похоже, уже не смогу. Без этого им не было ходу обратно в Лагерь. Ломоть так и сказал:

– Последний вам шанс. Не выполните, что приказано, можете не возвращаться. Повешу на ближайшем суку.

Километрах в пяти от Павловичей собратья по несчастью нарвались на блуждающий «Трамплин». Рыбкина подкинуло выше деревьев. И мало того, что тот упал грудой хлама, так ещё и угодил прямо в «Жарку». Короче, и хоронить было нечего. Краба тоже швырнуло, но «всего» метров на шесть и в другую сторону. Прямо на сосну. И только шедший третьим Петя уцелел, хоть и чуть не обмочился от страха. В секунду: была группа и сплыла.

Знание это пришло ниоткуда, но я почему-то был уверен, что всё это чистая правда. Как и то, что Петя Храп сейчас обдумывает, как бы вернуться назад. Воспримет Ломоть и так потери группы критичными, или для верности стоит и Краба в какую-нибудь аномалию подтолкнуть. Благо, что тот мало чего соображает, так о дерево приложился …

Ну, я шумнул по кустам, Петя пистолет из кармана вытащил и стал им водить трясущейся рукой. А сам от костра отступает. За спину напарника. Я аж сплюнул, такие у него в голове пакостные мысли роились: мол, если какая тварь на Краба первого кинется, то нужно погодить слегка, пока она его не задерёт, а уж потом начинать пальбу.

– Не стреляй, Петя, – крикнул я. – Свои.

А тот в ответ:

– Кто свои? Выходи или сейчас же шмалять начну!

Я руку на кустом поднял, чтобы видно было – человек, и сказал:

– Дуй, Петя, назад в лагерь. К Ломтю. Скажи – Немой объявился. А при нем: две мобилы с записью. Я буду его ждать здесь. Вместе с Крабом. Потому как сильно покалеченный и быстро идти не могу. А ты по своим отметкам мигом домчишься.

Петя чуть не запрыгал от радости. Как же и повод вернуться есть, и убивать никого не надо.

– Немой? А мы тебя… За тобой, в общем. Постой, а как ты Выброс?.. Схрон нашёл? Вот повезло тебе, так повезло!

Он помялся немного и предложил:

– Может мобилы мне отдашь? А я их Ломтю передам.

– Э, нет, – засмеялся я такой наглости. – Только я, и только в руки Ломтю. Лично. И скажи, чтобы рюкзак хавчика прихватит. И сигарет. Да пусть не жмётся. Устроим обмен. Мне – рюкзак. Вам – мобилы.

– Ладно, – только и сказал Петя. Да как припустит к Лагерю. Аж пыль столбом.

Я присел там же, за кусточком, закурил.

– Немой, на курево богат? – очнулся Краб. – Чего ты там прячешься? Подходи к костру. Сейчас вода закипит. Чаю попьём…

Я и вышел. Краб глянул на меня и побледнел. Хотя казалось бы: куда уж больше.

– Ты точно Немой? Или тварь какая, типа «перевёртыша»? Я слыхал про таких. Кажутся сперва обычным человеком, а потом – раз!..

Я протянул ему пачку. Он вытащил непослушными пальцами сигарету, прикурил от горящей ветки, выдохнул дым.

– Эк тебя, – сказал Краб и уточнил: – Выброс?

Я кивнул и спросил:

– Петя быстро обернётся?

– До Лагеря часа за полтора добежит, – сказал Краб, пожимая плечами. – Он, как мы с Рыбкиным в «Трамплин» угодили, всё выпытывал у меня, как Ломоть отнесётся, если мы назад повернём? А я ему: херово, говорю, отнесётся. Он и из простой ходки «возвращенцев» не жаловал. А тут – последний шанс…

Мой собеседник согнулся пополам и зашёлся в кашле, сплевывая слюну.

– Не удивлюсь, если он уже меня примеривался в какую-нибудь аномалию подтолкнуть и в одиночку возвращаться, – продолжил Краб сипло. – Мол, группа полегла, а ему типа повезло. Будто Ломоть такого «везунчика» да ещё и пустого просто в Лагерь бы впустил. А-то и висел бы Петя на осине у колодца.

Мы посидели молча.

– А что ты там про хавчик говорил? – спросил Краб.

– Жрать мне что-то надо? – вопросом на вопрос ответил я.

– Так ты решил не возвращаться? – догадался Краб и снова закашлялся, прижимая трёхпалую руку к груди и болезненно морщась.

– Ребро, похоже, сломал, – сообщил он и продолжил. – Пропадёшь. Думаешь, ты первый такой? Были и до тебя умники. Как кто найдёт подвал поглубже, куда Выброс не достанет, так тут же и срывается. Типа, на вольные хлеба. И поодиночке уходили, и командой. Никто не выжил. Кто в аномалию вляпался, кого тварюги местные порвали. А кто и вовсе – сгинул. Ты про то, что в Зоне нельзя без перерыва долго находиться, слышал? Так это – чистая правда. Через пару недель тебе крышу так снесёт, что ты в первую же «Плешь», как топор в воду нырнёшь.

– Это у тебя нервы крепкие. А будь здесь Петя, он бы меня застрелил. И до костра дойти не дал бы, – грустно усмехнулся я. – А теперь прикинь, сколько нервного народа в Лагере. Долго я там проживу? А даже если и не убьют меня сразу, кем я там буду? Неведомой зверушкой? И сколько пройдёт времени, прежде чем майор Дятлов про меня узнает и учёным на потрошение продаст?

Краб прихватом, сделанным из толстой проволоки, вытащил из костра большую жестяную банку с кипящей водой и разлил кипяток по кружкам. В воздухе запахло свежезаваренным чаем.

– Давай, – сказал он, кивая мне на мою кружку, – Пока горячий…

– Ты прав, наверное, – сказал Краб, шумно делая глоток, и затягиваясь остатком сигареты, – Но и в Зоне одиночка – не жилец. В Лагерь про то, что Выброс вот-вот, хоть оповещалка приходит. А в Зоне как? Ходи, да на небо посматривай? Твари, опять же, аномалии, излучение. А тут еще такая штука, ты вот в курсе, что помимо нас, бродяг, в Зоне и другие ходят? Да такие, что нечета нашим: комбинезоны, дыхательные маски, тепловизоры, стволы от «Калаша» и выше. Если кого из наших засекут, сядут на хвост и пока всех не перебьют, не отстанут. Не любят светиться. Встреча с ними для нас – верная смерть.

С месяц назад это началось. Костя Чук, земля ему пухом, вернулся из ходки с выпученными глазами. Рассказал, что своими глазами видел, как трое каких-то камуфляжных загнали в овраг у Новой Красницы новенького из тройки Барана. И из автоматов в друшлаг. А тело в «Рубец» закинули. Через неделю Партогаз стоял на восточной окраине, курил. Глядь, а через поле к Лагерю Петька Ревун несётся. Напролом, на удачу. И оставалось ему метров сто, как голова у него раз – и в брызги разлетелась. Партогаз сперва подумал, что Ревун в аномалию попал. Пошарил вокруг – нет ничего. А Кот, бригадир тогдашний, сказал, что такое бывает, когда из снайперки разрывной пулей в затылок попадают. Потом ещё пара случаев. Ну, Ломоть не выдержал и к Дятлову. Так, мол, и так: что за народ в Зоне беспредел творит? А тот ему – забудь. И тем, кто в курсе передай, чтоб не болтали.

– Что за «камуфляжные»? – спросил я. – Может это бродяги с Севера или Востока?

– В такой-то экипировке? – усмехнулся Краб. – Слишком дорого бомжей, которые в каждую ходку пачками дохнут, так снаряжать. Нет, тут что-то другое. Скорее всего, ещё кто-то на артефакты здешние варежку распахнул. А значит: грядёт передел. А где передел, там война. Так что не вовремя ты в одиночное плаванье собрался…

Мы помолчали. Я пил горячий ароматный чай, Краб от окурка закурил ещё одну сигарету

– Говорят, где-то в районе озера Бурштын (Бурштын: янтарь по-белорусски – прим. автора), что севернее Стечанки, лагерь учёных видели, – сказал он, сплёвывая в костёр розовой слюной. – Там ещё со старых времён бункер остался, вот они в нём и разместились. Попробуй к ним прибиться. Типа, проводником или добытчиком. Всё же не в одиночку. А как начнётся, глядишь, они тебя и прикроют. Потому как у нас, ты прав, тебе жизни не дадут. Или в лагере замочат, или Дятлов на цепь посадит. Как неизвестного науке зверя.

Я кивнул:

– Спасибо за совет.

– Услуга за услугу, – сказал Краб. – Если встретишь Хозяев Зоны, замолви за меня словечко.

Я улыбнулся:

– А ты не думаешь, что они не внутри, а снаружи?

– Это ты про Дятлова с Кировым? – Краб снова сплюнул. Слюна вперемешку с кровью зашипела на углях. – Какие же это хозяева? Это – шакалы. Таскают крохи со стола, да ещё и чужими руками.

– И какое словечко ты хочешь, чтобы я за тебя замолвил? – спросил я уже серьёзно.

– Смерти лёгкой прошу, – сказал Краб. – Выжить тут нам всё равно никто не даст. Если в Зоне не загнёмся, снаружи кокнут, как ненужных свидетелей. Так что если всё равно уж подыхать, то хотелось бы чтоб сразу. Чтоб не в соплях и дерьме собственном. Не воя, глаза выкатив, от боли, и не гнить заживо. А достойно. Чтоб только и успеть, напоследок рукой махнуть тем, кто остаётся. Мол, пока ребята – свидимся. И всё.

Я присмотрелся – Краб говорил от чистого сердца.

Костёр дымил, кряхтел и кашлял искрами в низкие облака, накрывшие Зону, ватным сугробом. Близкое небо волновалось неспокойным морем, казалось, вот-вот оно зацепит макушки деревьев недалёкого леса.

Вечерело.

В воздухе пахло близким дождём и горьким дымом от костра, разведенного рядом со здоровенной дренажной трубой, впечатанной в высокую насыпь. У огня сидели трое. Все в поношенных гимнастерках и выцветших галифе. Кирзовые, в песке и засохшей глине, сапоги были протянуты к жаркому теплу. Двое только что отужинали и теперь неспешно курили дешевые сигареты без фильтра, третий увлечённо орудовал ложкой в полупустой банке с тушёнкой.

– Ни хрена мы тут не найдём. Всё давно уже вытоптано. Надо глубже ходить, – сказал один из куривших и сплюнул. Лоб его рассекал свежий, только закончивший кровоточить, шрам. Во рту у говорившего блеснул в отсветах костра железный зуб. – На окраинах редко что ценное попадает. А вот у Припяти, – там, говорят, артефактов – россыпью. Звонарь рассказывал…

– У Звонаря и погоняло такое от того, что звонит что ни попадя, – перебил егоневысокий толстячок, у которого вместо левого уха торчал обрубок. – И здесь, как ты говоришь, «на окраинах», братва мрёт, как мухи. Что ни поиск, так каждый третий. А дальше сунемся, вообще никто живым не вернётся. Там такие аномалии, что нынешние детским садом покажутся. И большинство непостоянного действия. То есть почуешь её, лишь когда она тебя, как тряпку, выкручивать станет. А-то и чего похуже. Алик Мореман со своей тройкой по самой окраине Припяти шарился. Артефактов, это да, притащил прилично. Только зачем они ему, если у него голову вверх тормашками перевернуло. Рот стал вверху, а глаза – внизу. И шея из макушки. Ребята как увидели, так тут же его приземлили наглухо, хоть макароны процеживай. Думали, мутант новый объявился. Только и успел перед смертью сказать, что тройка вся полегла у Кабановки, и чтоб не совались в Припять, если не желают себе смерти лютой. Про фиолетовое зеркало все повторял. Изо рта пузыри кровавые, а всё твердит: «Как увидите, не смотритесь…».

– Ой, да что вы всё этого Алика поминаете, – возмутился железнозубый. – Жуткое дело, согласен. Но ведь необязательное! Вон, Серёга Полтораш тоже у самой Припяти ходил. Он же первым и «Белое кольцо» принёс. Киров тогда ещё не сразу эту штуку, за артефакт признал. И ничего. Правда, молодняку любил байки потравить про разные страсти, что ему в поиске встречались. Но, в основном, брехал.

– Полтораш, это да – любил трепаться, – подтвердил толстяк. – Типа, крутой сталкер, то, сё. А на деле гнилой он был. Сколько душ сгубил. А всё рюкзак свой искал, что на ржавом буксире бросил. Очень он по нему убивался.

– Что за рюкзак? – спросил третий, молодой парень с ожогом на щеке, отставляя в сторону пустую жестяную банку. – И что за буксир?

– А вот послушай, – сказал железнозубый, прикуривая от горящей ветки новую сигарету. – Это было, где-то западнее Припяти, в районе Старых Шепеличей. Как там его тройка сгинула, никто точно не знает. Полтораш каждый раз новое рассказывал. То, говорил, на псевдогиганта нарвались, то в блуждающую «Карусель» попали. В общем, остался он один. Да ещё и с сотрясением, от которого в глазах всё двоилось и блевать тянуло беспрестанно. Сам понимаешь, какой из него ходок был. Однако ж шёл, спотыкаясь, незнамо куда. Говорил – по солнцу ориентировался. Вот и забрёл на высохшее озеро. Небольшое такое, метров триста в поперечнике.

Обрыва не заметил, так ещё и чуть ногу не сломал, пока по склону вниз катился. Отлежался, встал, побрёл, хромая, куда-то уже и сам не понимая явь это или морок. Тут сверху как загрохочет. Выброс! Видит, ржавый катер, типа буксира, что баржи по реке тягал. Стоит наполовину в дно вросший. Ну, он, спотыкаясь, и рванул в его сторону. Как добежал – забрался в трюм, крышку ржавую за собой захлопнул, да в самый угол забился. В тот, что под песок ушёл. И повезло ему – пересидел ненастье, не спёкся. Голова только еще сильнее разболелась, ну да это дело поправимое.

Отдышался, наружу выглянул и обомлел. Вокруг воздух аж дрожит. И артефактов прямо – россыпью. Да не «Радуга» паршивая с «Черепушками», а все, как на подбор, редкие. А-то и неизвестные. Ну, подумал Серёга, подвезло, так подвезло! Наберусь артефактов, потом пару месяцев под кустом у лагеря отдыхать буду. Стал он эти артефакты собирать…

– Что, вот так – голыми руками? – не поверил молодой.

– Почему голыми? – сбился с рассказа железнозубый. Он почесал затылок, пожал плечами. – А хрен его знает, как он их таскал! Может на катере какую палку нашел. А может из ремня приспособу сделал. Известно одно – набил он артефактами полный рюкзак. А когда в там места не осталось, так он ещё и гимнастёрку снял, рукава завязал, и в неё накидал, как в мешок.

Ну, думает, теперь и на пол-года жизни хватит.

Сунулся было к выходу, а его-то и нету. Всё вокруг обложило – не протиснуться. Да не в один, в три, а то и в пять слоёв. Крутился Полтораш, крутился, пытался-пытался. И самолётики пускал, и камешки кидал – нет выхода. Запечатано колечко.

Заплакал он тогда горькими слезами. Вот оно счастье бродяжье: в одном подфартит, так в другом, как серпом по колокольцам. Прикинул, еды ему на пару дней хватит. А воды он из песка мокрого добудет. Стал как-то жить. Дни для следующего выброса считать, да молиться, чтобы после него аномалии по-другому разбросало. А чтоб не было скучно, артефакты стал перебирать. Особенно нравился ему один, неизвестный, в виде эдакой золотистой коробочки, на компас похожей. Только внутри вместо стрелки будто маленькая рыбка плавает. Сказывал, как посмотришь на неё, и жрать уже не хочется, и жажда не так мучает. Мысли всякие, мечты в голову лезут.

Так дней пять или шесть продержался. Еду, сколько не растягивай, а однажды последний кусок съешь, а больше взять и негде. Ослабел. Песок процеживать уже сил не хватало, так он так, прямо в рот его набирал и сосал. Потом выплёвывал. Короче, кончался человек.

Дай, думает, напоследок коробочку подержу. Чтоб смерть принять легче. Посмотрел на рыбку, что внутри хвостом шевелила, да так размечтался, что, мол, вот бы хорошо сейчас в Лагере очутиться, у дома, в котором он обитает…

И тут все вокруг как задрожит. Как замелькает и он – раз! – и шлёпнулся на землю аккурат возле самого крылечка, про которое мечтал.

Долго Серёга в себя приходил. Все казалось ему, что бредит. Потом его чуть не грохнули. Свои же. Уж больно он за эти дни изменился: худющий, губы в кровь растрескались, вся рожа в засохшем песке. Еле опознали. Стали расспрашивать, Полтораш им и рассказал про псевдогиганта да про озеро с буксиром. Только про свой рюкзак, гимнастёрку, полную артефактов, да коробочку золотистую, что в надёжном месте прикопал, промолчал. Приполз, мол, сам не помнит как. А что часовые, которые Лагерь от всякой погани охраняли, не заметили, так это не его забота.

А уж когда он «Белое кольцо» предъявил, в кармане случайно забытое, от него и вовсе отстали. Рудик Ялтинский, тогдашний смотрящий у северных, по плечу похлопал, да поспешил Кирову. Сам знаешь, за новый артефакт премия полагается. Что Рудик за «Кольцо» получил, я не знаю. А Полторашу всего-то бутылка водки и обломилась. Да ещё, будто в насмешку, старшим тройки сделали. Как ветерана.

Дали двух салаг, и, только очередной Выброс отгрохотал, в новый поиск отправили.

Ну, Серёга отвёл их от Лагеря подальше, у костра пристроил, а сам в кусты и коробочку из-за пазухи вынул. Сел, вгляделся, про буксир ржавый стал мечтать. И точно, получаса не прошло, как вновь вокруг все замельтешило, задрожало и – хлоп! – он у желанного борта. Так обрадовался, что когда в трюм, где оставил рюкзак спускался, поскользнулся и навернулся головой вниз. Да ещё о какую-то железяку приложился со всей дури. Очнулся, пошевелился и чуть не закричал от боли. Нога! То ли сломал, то ли вывихнул. Но болела – прямо слёзы из глаз. Ну и шишка на голове агормадная – тоже здоровья не прибавляла…

Зажёг фонарик, стал рюкзак искать. Ползает, кряхтит, да матом кроет. Еле нашёл, лямки на плечи надел, попробовал сдвинуться – тяжеленный! На гимнастёрку и не глянул. Помнил – тоже веса немалого. Решил на первый раз рюкзаком ограничиться.

И тут его аж в пот кинуло – где коробочка? Когда в трюм спускался, в руках держал, а как очнулся, её и не стало. Фонариком все углы осветил – нету! Только пятно пыли золотистой. Может, раздавил при падении, а может было у того артефакта всего два заряда.

И что теперь было делать? С такой тяжестью за плечами да с больной ногой наружу хрен выберешься.

Ну как он там матерился, кого поминал, сам можешь представить. Будто играет с ним кто! Поманит, а потом обломает на корню.

И все равно – не сдался Потораш. Обрезал лямки рюкзака, связал между собой, шнурки с ботинок снял, сплёл в косицу и тоже привязал. Куртку снял, один конец полученной верёвки к рюкзаку привязал, другой к рукаву. Второй рукав зубами сжал, и полез наружу.

Дважды с трапа срывался вниз, один раз даже сознание от боли потерял.

Выбрался, наконец, рюкзак вытащил. Осмотрелся, камешки покидал, самолётики позапускал – благодать! Ни одной аномалии!

Иди себе, Полтораш, на все четыре стороны!

Нашел себе дрын вместо костыля, чтоб ногу меньше тревожить, шнурки расплёл, в ботинки вернул, обулся – всяко лучше, чем босиком, и похромал на север, в направлении Лагеря.

Ну вот, хромал, да куском штакетника, еще с прошлого раза припасённым, перед собой дорогу проверял. Скорость конечно черепашья у него, но радость грела. Вырвал-таки хабар у Зоны из зубов. Теперь заживёт. Вон уже и берег рядом. Сейчас на обрыв поднимется…

И тут земля у него под ногами дрогнула раз, другой. Потом зажурчало вокруг все громче. Смотрит, вокруг роднички сквозь ил один за другим бить начали. Где небольшими фонтанчиками, а где и прямо гейзерами. И стало в момент вокруг мокро и скользко. Испугался Полтораш. Понял, что сдвинулось что-то там под землёй. И вода, которая из озера ушла, стала обратно выдавливаться. Заспешил, а спешка, известно, любому делу помеха. Раз поскользнулся, другой раз и вовсе – упал. Вымок, рюкзак намочил, пока поднимался, в грязи извозился, ногу разбередил. И так еле шёл, а тут вообще – на месте буксует. И нога разболелась – аж в глазах «зайчики».

А время тикает – вода прибывает. Почти до колена уже. Вроде бы и вот он – берег. Метров двадцать до него, да сил идти нету. Понял тогда Потораш, что с рюкзаком ему не выбраться. Снял груз с плеч, отдышался и поскакал налегке к суше, прыжки на ходу считая, да штакетником аномалии распугивая. На берегу место отметил горкой камней потяжелее и похромал на север.

Пока он в озере «купался» вся его тройка полегла. Кровосос на них набрёл, в куски обоих салаг порвал. Полтораш же, гад, даже ствола им не оставил. Хотя, куда там с «Макарычем» против кровососа. Вернулся в лагерь в одиночку, без напарников, а у самого ни царапины, хоть и хромает. И в карманах пусто. Стали из него правду добывать. Киров сам допрашивал…

– Любит он это дело, – зло усмехнулся толстяк, роясь в своём рюкзаке.

Давно стемнело. Тучи так и не разродились дождём, повисели, погрозили над головой, да и уползли куда-то на запад. Пока железнозубый вел свой рассказ, толстяк доломал приготовленные загодя деревянные ящики и сложил полученные дрова кучкой. Теперь он неспешно скармливал их жаркому пламени костра. На плоском камне рядом с огнём стояли, три алюминиевые кружки, в которых закипала вода. Толстяк наконец извлек из рюкзака белый пакетик на верёвочке и стал по очереди окунать его в кипяток. К прогорклому запаху дыма добавился армат чая.

– Налетай, – сделал толстяк приглашающий жест.

– А дальше что было? – спросил молодой с ожогом на щеке и потянулся за своей кружкой прихваткой, сделанной из тряпки.

– Да ничего хорошего, – ухмыльнулся железнозубый. Он отодвинул свою порцию чая от костра, пусть, мол, остынет пока, и продолжил:

– Киров за незаконное пользование «Золотой рыбкой» чуть почки Полторашу не отбил. Но как тот признался про рюкзак, полный артефактов, так и загорелся наш полковник его добыть. Тем более, по всему выходило, там плёвое дело было. Кошкой с берега зацепить или, на крайняк, нырнуть и руками по дну пошарить. Благо, лето было. Тепло. Даже надувную лодку где-то раздобыли, пока у Полтораша вывих проходил. А как очередной выброс стих, его и ещё три тройки отправили к тому озеру.

Киров тогда губу раскатал, как ковровую дорожку перед столичной комиссией. Не только рюкзак ему подавай. Дал задание ещё и в катере пошарить. Гимнастёрку добыть. Премию обещал каждому, чуть ли не увольнение за пределы Зоны. Расщедрился до того, что всем по стволу выдал. Мол, глубокий поиск, как-никак…

Железнозубый замолчал, снова закуривая. Взял кружку с чаем, осторожно отхлебнул. Поморщился – горячо.

– И как? Нашли? – не выдержал паузы молодой.

– Нашли, – буркнул толстяк. – Смерть свою нашли – вот что.

– Сгинули все, – подтвердил железнозубый, недовольно косясь на толстяка. – Все, кроме Полтораша. Через шесть дней приполз, полрожи обгорело, рука на перевязи, ободранный, грязный. А из хабара только «Калаш» со стволом, в узел завязанным. Стал нести какую-то чушь про тварь, плюющуюся аномалиями, про целлофановых монстров, да про лес, где на деревьях покойники, как груши висят. Вроде как растут. А как дозреют, на землю падают и ну бродить, кровь горячую искать…

Киров так разъярился, что чуть было на кол его не посадил. Лучше, так бы и сделал. Но передумал полковничек наш. Ещё двоих с ним послал. На этот раз с билетом в один конец. Без рюкзака наказал не возвращаться. Те, кого Киров Полторашу в тройку снарядил, на колени перед ним падали. Просили с кем угодно отправить, только не с этим гадом. Уже тогда старики заподозрили, что не так прост этот бродяга, каким кажется. Больно везуч. Народ вокруг него пачками мрёт, а ему хоть бы хны.

– И что Киров? – спросил молодой, который слушал рассказ, затаив дыхание.

– А что Киров? – снова встрял толстяк. – И слушать не стал. Когда он бродяг за людей считал. Одни сдохнут – новых пришлют.

– Когда через три дня вернулся Полтораш, как всегда- живого места на нём нет, но живой, и снова без напарников, никто уже и не удивился, – продолжил рассказ железнозубый. – В Лагерь его не пустили. Так он стал по окрестностям лазить, еду да воду выпрашивать. Карту чертил, как пройти к заветной полянке, где аномалий нет, а артефактов видимо-невидимо. Кое-кто из новичков повёлся на его посулы, раз даже проводником его взяли. Хитрей других себя посчитали. Ну и пропали, естественно, как их и не было. Когда вторая тройка вот так упокоилась, кончилось терпение у смотрящего. Снарядил Рудик за этим душегубом отряд, и те подловили его как-то в окрестностях лагеря и кончили. Мужики рубахи на себе рвали, клялись, что, помимо всего прочего, две пули в репу этому гаду зарядили. В упор. Что б точно уже не поднялся.

Только нет, нет, да и расскажут бродяги из новых, что ни Полтораша никогда не видели, ни истории его не знают, что в одну из ночей в Зоне подсаживался к их костру какой-то мужик. Весь битый драный, капюшон на глаза надвинут. Сказывал, что вся его тройка полегла в поиске, один он уцелел. Предлагал в обмен на еду и питьё рассказать дорогу к несметным сокровищам.

– Это те рассказывали, кто не соблазнился, – вставил толстяк.

– Так он живой? – удивился молодой.

– Костик Решка в свой первый поиск только потому уцелел, что, когда они всей тройкой уже за мужиком этим зашагали к поляне, где артефактов – хоть лопатой совковой в тачку грузи, разглядел у проводника два сквозных отверстия в голове. Ветер как был, и у него капюшон с головы сдуло. Вот и увидел Решка, что у мужика сквозь башку Луна просвечивается, – сказал железнозубый, заворачиваясь в бушлат. И, меняя тему, продолжил. – Ты первый дежуришь. Через три часа меня разбудишь.

– Что же он остальным не сказал?

– А про остальные ему, типа не поверили. Хотя я думаю – брехал Решка, – ухмыльнулся толстяк, тоже начиная устраиваться на ночлег. – Побоялся он, вдруг бы упырь этот его услышал! Отстал потихоньку и дёру дал.

– Как же это – Луна просвечивалась? – не успокаивался молодой. Он был здорово напуган. Так и зыркал в темноту, куда не доставал свет костра. Никак не мог отойти от рассказанной истории. – Разве такое может быть?

– А так, – ухмыльнулся толстяк, тоже начиная устраиваться на ночлег. – Добро пожаловать в Зону, если ты этого еще не понял.

– Ну, Алеся – нет слов, – сказал Кораблёв невнятно. И, заслав в рот новую ложку жареной картошки, ещё более неразборчиво добавил. – Вкуснотища!

Леська, сидевшая рядом, покраснела от удовольствия. Это она приготовила. Хозяюшка.

Лёшик, от картошки отказался и довольствовался лишь тушёнкой, щедро намазанной на ломоть хлеба. Торопливо жевал, качая ногой в сандалике. Вот-вот должен был прийти Генка. Тот в последнее время что-то зачастил к нам.

Закончив ужин, я поблагодарил ещё раз Алесю и вышел на крыльцо покурить. Кораблёв увязался за мной. Какое-то время мы, молча, пускали дым в вечернее небо. Я ждал. Не зря же Кораблев попёрся в такую даль. Не из-за жаренной картошки, в самом деле.

– Я тут одного бродягу подобрал. Покойника практически, – наконец заговорил ученый. – Ты бы его посмотрел…

– А что с ним не так? – спросил я.

Однажды, сдавая ему очередного пострадавшего в аномалии, я возьми и брякни про пациента кое-какие подробности, про которые неоткуда было мне знать. И сам бродяга проболтаться не мог, потому, как был не в состоянии.

Вот тогда и всплыла моя способность видеть людей насквозь. Кораблев, помнится, в тот раз остался к этой фишке равнодушным. Но, гляди же – не забыл.

-

– Интересный такой пациент, – продолжил рассказывать Кораблев. – Стал я с ним разбираться, и оказался этот бродяга настоящим феноменом для Зоны. В том смысле, что не от аномалии он пострадавший, и в огне не горевший, и в кислоте не превший. И даже не пулей застреленный. Ему в плечо был сделан укол редкого растительного яда. Наподобие кареуры.

– А он стоял и ждал? – удивился я. – Или его держали? Разве что сонному… Так не проще ли его было придушить или ножом? Где ты его подобрал?

– Не я. Мне его Ерема притащил. Еле теплого. Сказал, что случайно нарвался где-то на юге. Ну, ты же знаешь Ерёму, из него лишнего слова клещами не вытянешь.

Я, действительно, знал.

Ерема – это кровосос у него на побегушках. Кораблев как-то ампутировал бедолаге мертвый, практически гнилой глаз и тем спас от гангрены. Заодно, вылечил его от наркомании. Как оказалось, этих тварей, прежде, чем выпустить в поле, плотно подсаживают на героин. Чтобы далеко и долго не бегали. Вот Ерема у доктора и остался.

Что же касается слов… Я до этого даже и не думал, что с кровососом можно о чем-то разговаривать.

– Мозг этому бродяге полностью спасти не удалось. Яд больно злой оказался – продолжил Кораблев. – Но даже с тем, что осталось, нужно бы разобраться. Да еще знать при этом, где он врет, а где правду говорит. Поможешь?

Я кивнул. История меня заинтересовала.

– Как стемнеет, выедем, – сказал я.

В это время за одним из домов мелькнула фигурка Генки. Лешка тоже увидел его и, вприпыжку, поскакал навстречу приятелю. Последний выброс не породил ни одной аномалии в нашей деревне, так что я за него особо не волновался. Оставив Кораблева дымить на крыльце, я тоже двинулся к Генке.

– Здравствуйте, дядя Немой, – поздоровался мальчик, заметив меня. – Послезавтра ближе к вечеру Выброс намечается. Так что будьте готовы.

Эк он ко мне: дядя Немой, да еще и на Вы…

Не хочет перед Лешкой мой авторитет ронять. И на том спасибо.

– Спасибо, – ответил я. – Буду.

– Лешка, погуляй пока немного, – сказал Генка.

Мальчик обиженно хлюпнул носом и отошёл в сторону.

– Что-то спросить хотел? – продолжил Генка, переходя на «ты».

– Ты что задумал? – без предисловий спросил его я, закуривая. – Зачем голову пацану дуришь? Или скажешь, будто ты просто так – поиграть приходишь?

– А если и так? – буркнул Генка.

Я, молча, смотрел на него.

– Мне скоро надо будет уйти, – наконец сказал мальчик.

– Куда? – не понял я.

– Туда, – со злостью ответил Генка. – Ты же понимаешь, что Зону нельзя бросить без контроля. Нужно на кого-то оставить это хозяйство. Ты не потянешь, староват уже, мозги закисли. Нужен ребёнок от восьми до тринадцати лет. Не Леську же мне нужно было выбирать.

– Так вот для чего они тебе понадобились! – понял я. – Ты ведь давно знаешь, что уйдёшь! А заливал мне, мол, пожалел. Мол, там, снаружи, они мучились, а тут жить будут…

– Ничего я не заливал! – взорвался Генка. Обернулся на встревоженного Лёшку и, уже тише, продолжил. – Ничего я не заливал. Если хочешь знать, ребята сюда попали не по моей воле. Серёга Балон из Восточного лагеря попал в засаду возле Кошовки, аккурат у моста через Припять. Кто стрелял – неважно. Важно, что словил он три пули. Побежал. Чтоб отстали, решил скинуть рюкзак. А перед этим достал из него первый, какой попался, артефакт. Чтоб не пустой был. Он же ещё надеялся в Лагерь вернуться. Бежал пока не упал в каких-то кустах. Сознание потерял от потери крови. А перед смертью в бреду вспомнил родные места: он родом был из Свердловска. Артефакт, как ты уже догадался, «Золотая рыбка», воспринял этот мыслеобраз, как команду к перемещению. Серёгу и выбросило прямо под ноги Лёшки с Алеськой.

Генка замолчал, переводя дух.

– А они как сюда переместились? – спросил я.

– Вот ты у них спроси, – ехидно ответил мальчик. Он уже пришел в себя.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил я.

– Я все знаю, – буркнул этот зазнайка. И глядя на мое недовольно лицо, добавил. – Ну, разведал. Поспрашивал кое-кого. Надо же мне было знать, как их в Зону занесло?

– И все равно, ты врал… – упрямо сказал я.

– Они хорошие, – перебил меня Генка. – И Лёшка, и Алеся.

На последних словах он покраснел. Или это мне показалось?

– Но что мне делать? – продолжил Генка. – Где искать замену? Еще кого-то из детей сюда заманить?

– А по-другому никак? – спросил я.

Мальчик, молча, помотал головой. Я чертыхнулся.

– Когда ты уходишь? – спросил я.

– Через два месяца.

Я снова чертыхнулся.

– А что с Алесей будет?

– Ничего, – пожал плечами Генка. – Будут друг к другу в гости ходить. А чтоб никто сестрёнку не обидел, Лешка деревню так артефактами обложит – ни одна тварь не прошмыгнёт. Я научу.

– Скоро уже? – подал голос Лёшка, переминаясь с ноги на ногу.

Генка вопросительно посмотрел на меня. Я мотнул головой, мол, иди.

А сам глубоко затянулся почти докуренной сигаретой, глядя в след удалявшимся мальчикам. Криво усмехнулся. Сплюнул.

Всё бы ничего, но в будущем, которое нарисовал этот непонятный пацан, не было места для искорёженного Выбросом, кривобокого и горбатого мутанта по имени Гробовщик.

К дебаркадеру мы с Кораблёвым приехали, когда уже смеркалось. Берег, к которому этот плавучий двухэтажный дом был намертво причален, всё больше обрастал какими-то развалюхами, от которых тянулись друг к дружке деревянные мостки и лестницы.

Пока я распрягал Здоровяка и Малого, учёный сходил в одну из построек, там что-то взревело, запахло соляркой, и берег осветился редкими огоньками лампочек.

– Сюда, – замахал он руками. Снорк Афанасий спрыгнул с дебаркадера, подбежал к хозяину и вытянулся, ожидая указаний. Кровососа Ерёмы было не видно. Бегает, наверное, где-то в округе. Патрулирует. Кораблев от снорка отмахнулся и снова меня позвал:

– Гробовщик, давай сюда!

Я двинулся к нему, чувствуя, как скрипят и прогибаются подо мной деревянные доски. Зашёл следом в приземистую халабуду. Ученый щелкнул переключателем, вспыхнул неяркий свет, и стало видно, что внутри она гораздо лучше выглядит, чем снаружи: небольшая, чистая и просторная больничная палата. Из четырёх пружинных кроватей была застелена только одна. На ней покоился человек, у которого правая нога обрывалась выше колена культёй. Его налысо бритая голова была покрыта опоясывающим от виска до виска шрамом. Будто кто-то снял ему верхушку черепной коробки, а потом приладил её на место. Глаза пациента под закрытыми веками постоянно двигались, он вздрагивал. Стонал, из уголка рта стекала по щеке тоненькая нитка слюны.

Кораблёв подошел к больному, взял за руку, шевеля губами, посчитал частоту пульса. Потом поднял ему веко и долго всматривался в мутный расширенный зрачок. Хмыкнул и обернулся ко мне.

– Тебе нужно, чтобы он был в сознании или и так сойдёт? – спросил учёный у меня.

Я пожал плечами. Подошёл ближе, взглянул в лицо пациента Кораблёва, и мои ноги подогнулись. Перед глазами всё поплыло.

И вот уже я, нет, не я, а бродяга по имени Лёха Уткин, сидел у костра на окраине деревни Опановичи, что километрах в пятнадцати северо-восточнее Чернобыля, и настроение у нас было – хуже некуда…

Аслану Умаеву и Лёхе Уткину с Южного лагеря с одной стороны крупно повезло. «Спящая» аномалия «Воронка», попавшаяся им на подходе к небольшой деревушке Опановичи, не затянула их, оба успели отбежать. Но вот третьему, Петьке Лещёву, пришлось худо. «Воронка» в миг всосала его в свою утробу, развернула поперёк и раскрутила так, что оторвало Петьке по очереди: ноги, и руки, и голову. Оставшись без старшего, новички, сперва, отблевались, потом стали искать пистолет, который был у Лещёва за поясом. Найденный кусок железа, чуть ли не по рукоять вошедший в ствол высокого тополя, пришлось долго выковыривать. А когда, наконец, добыли, только и осталось, что материться от досады. Ствол был погнут, затвор перекошен. Даже обойму достать не получилось – заклинило намертво. Бесполезный кусок железа. Тяжелый к тому же. Но выбрасывать не стали. Для отчётности.

Вечерело. В одном из дворов разожгли костёр, поделили скудный ужин. Стали думать, как им дальше быть, да ничего в голову не шло.

Второй день они были в поиске, а хабару в рюкзаке – одни слёзы. Добыли с десяток «Радуг», да какую-то гнутую пустую «Батарейку». Старший ещё выразил сомнение, что ее получится зарядить. В общем, возвращаться было не с чем. В лучшем случае ждала их штрафная изба. В худшем, Киров, нынешний царь и Бог всех бродяг, что топчут Зону, мог и запретить пускать их в Лагерь, пока не принесут нерадивые положенную норму артефактов. А где их возьмёшь, если у Уткина это был второй поиск, у Аслана вообще – первый? Зоны ни один, ни другой не знали. Куда идти, где и что искать представляли слабо.

– Скажем Кирову, старшего давай. Мы же не отказываемся от поиска. Нам вожак нужен, – неубедительно бормотал Аслан. Он вообще трусоват оказался, не смотря на чёрную, как смоль бороду и густые вечно нахмуренные брови.

Сказано это было просто так, для проформы. Оба понимали, что гибель Петьки для Кирова не аргумент. Прямо видели, как становится этот жирный полковник в позу и начинает вещать, постепенно краской наливаясь:

– Эдак наловчатся «молодые» стариков в аномалии подталкивать – совсем без «хабара» останемся. И вообще, кто говорил, что будет легко?

Присели они, на почерневшее от времени крылечко, закурили. И не хотели оба, чтоб когда-нибудь настал рассвет. Потому что ждал их поутру выбор, и судьба незавидная, куда бы они ни двинулись.

И тут в ветхую калитку на ржавых петлях, что вела во двор дома, в котором они собирались ночевать, постучались.

Переглянулись Аслан с Лёхой. Твари ночные да люди лихие не стучатся.

– Кто там? – спросил Уткин, а Аслан ржавый топор, в сарае найденный, к себе придвинул. Хоть какое оружие.

С противным скрипом распахнулась калитка, и во двор зашёл молодой парень. Весь из себя. Высокий, широкоплечий. Одежда на нём камуфляжная, на ногах ботинки высокие, на голове кепка с козырьком к затылку повёрнутом. На поясе ремень с кобурой, в руках автомат. За плечами рюкзачок.

– Добрый вечер, – сказал и улыбнулся.

А бродяги так опешили, что и с ответом не сразу получилось.

– Добрый, – наконец выдавил Лёха. Незнакомец подошел к костру, присел. Порылся в рюкзачке, достал бутылку, несколько больших свёртков. Развернул, и в воздухе повеяло ароматом копченого сала. Кивнул на место рядом. – Компанию составите?

– А ты кто такой есть? – спросил Аслан. Сглатывая слюну. – Из какого лагеря?

– Я-то? – усмехнулся незнакомец. – Зовут меня Степан Слива, и я сам по себе. Чего и вам желаю.

Бродяги помедлили, снова переглядываясь, наконец, подошли, присели. Пришелец разлил из большой фляги по маленьким пластиковым стаканчикам коричневую жидкость. Запахло коньяком.

– Ну – будем, – сказал он и протянул по стопочке Лёхе и Аслану. Потом первым опрокинул стопку в себя. Опешившие бродяги тоже выпили, прислушиваясь к ощущениям.

– Не похож ты на вольняшку, – сказал Лёха, выдыхая и морщась. – Вон какой у тебя прикид. Или ты только сорвался?

– Ты закусывай, – сказал Степан. – Не стесняйся.

Уткин, а за ним и Аслан потянулись к салу и хлебу, щедро нарезанным толстым кусками, а пришелец продолжил:

– Я не вольняшка. Я с Воли.

Руки бродяг так и замерли у раскрытых ртов. Каждый из попавших в Зону с билетом в один конец, хоть раз да примерялся, как бы дать из нее деру. Большинство, пораспросив старожилов, да лично прочитав табличку «Мины», на расстоянии, где триста, а где и все пятьсот метров от двойной стены сетки рабицы, ограждавшей Зону по периметру, на том и успокаивались. Отказывались от мечты, как от несбыточной. Но находились и такие, что не верили и однажды ночью ползли через минное поле, надеясь, что удача их сильнее судьбы. Их останки, которые никто не убирал, служили весомым аргументом для тех, кто сомневался.

А тут пришел человек и говорит, что с той стороны.

– Гонишь, – озвучил, как свои, так и мысли напарника Леха.

Назвавшийся Степаном пожал плечами, мол, не хочешь, не верь.

– А как же стена, мины? – спросил Аслан. У него прозвучало «сытына» и «минэ». Когда он волновался, то говорил с сильным акцентом.

– Есть лазейка, – туманно сказал пришелец. Будто подтверждая эти слова, пискнул какой-то прибор, похожий на толстый браслет с экраном, надетый его на запястье. Степан глянул на руку, нахмурил брови и ткнул в экран пальцем.

– На одного лазейка, или и мы протиснемся? – спросил Лёха. Спокойно так спросил, безразлично. Хотя внутри аж задрожал от надежды.

– Отчего ж не протиснитесь, – улыбнулся Степан после паузы. И уже без улыбки добавил. – Если я захочу.

– Ну, так захоти, – попросил Уткин, досадуя, что голос у него дрожит.

– А вот отслужите мне службу – посмотрим, – пообещал пришелец. – Тут на колхозном дворе был когда-то цех по производству мебели. Я там сегодня видел один артефакт, но в одиночку добыть его никак не получается. Поможете, я вас выведу.

– Что за артефакт? – спросили Лёха с Асланом в один голос.

– «Алая роза».

Услышав ответ, бродяги синхронно пожали плечами, а Лёха, то еще и затылок почесал. Ни один, ни другой никогда такого названия не слышали.

– Поздно уже, – сказал Степан и снова ткнул пальцем в экран на запястье.

– Вот ты, – он показал на Лёху. – Как тебя зовут?

– Лёха Уткин.

– Вот ты, Лёха, – продолжил Степан Слива. – Подойди.

Уткин послушно встал и сделал несколько шагов к нему. Приборчик взревел сиреной. Бродяга от неожиданности шарахнулся в сторону.

– Это сигналка, – сказал Степан. – Спать я буду там.

Он показал на покосившийся на одну сторону сарай.

– Дверь закрою. И если, пока я сплю, кто-то из вас приблизится к сараю ближе пяти метров, она заревёт, – продолжил Степан. – Я проснусь, выйду и кончу обоих. Не разбираясь. Всё понятно?

Бродяги одновременно кивнули.

– Тогда, спокойной вам ночи.

Заскрипела, закрываясь, дверь сарая.

Аслан, молча, встал и залез в дом через давно выбитое окно. Там он улёгся на скрипучий, вонявший ржавчиной и плесенью диван и через несколько минут громко захрапел.

Дежуривший первым Лёха автоматически отхлебнул остывший чай. Ну дела. Только вот думали, как бы извернуться, чтобы лишний день прожить. А тут такая удача с неба свалилась.

Он понимал, что пришелец нарочно не стал уточнять, что за артефакт и в чем проблема с его получением. Типа на психику давил, чтобы они с Асланом до утра помучились да посговорчивее были. Чудило! Знал бы он…

Уткин проснулся, когда светало. Ветер переменился, и пахнувший от догорающего костра дым заставил его закашляться. За ночь откуда-то набежало полное небо облаков, поэтому день обещал быть хмурым и ветреным. Черные силуэты домов покинутой деревни угрюмо проявлялись в безрадостном рассвете.

Тело Лёхи затекло. Он потянулся и зевнул. Потёр заспанное лицо, подкинул дров в костер. Прикурил от уголька мятую сигарету. Посидел, пуская дым в небесную серость, а потом залез в дом, растолкал Аслана. В это время дверь сарая заскрипела, и оттуда появился человек, назвавший себя Степаном Сливой.

Почти не разговаривая, они быстро позавтракали, собрали нехитрый скарб в рюкзак, и Степан повёл бродяг к восточной окраине села. Там, на высоком холме в длинном одноэтажном здании находился заброшенный мебельный цех. Поход по-прямой не получился. Четыре аномалии, в том числе громадная «Карусель», заставили группу петлять, в поисках безопасной дороги. Когда же, наконец, они вошли в цех через маленькую дверь в перекошенных и просевших воротах, все трое долго стояли у входа, привыкая к полумраку.

Когда-то давным-давно Лёха работал в шараге по производству корпусной мебели. Поэтому его не удивило, что помещение перегорожено целлофановыми полосами, около метра шириной, висевшими внахлёст от стенки до стенки. Так часто делали, чтобы уберечь заготовки от влаги.

Целлофан слегка покачивался на сквозняке из разбитых окон. Уткину показалось, что там, за его преградой мелькают какие-то мутные тени. Изображение то проявлялось, становясь отчетливым и ярким, то шло мересью, будто в испорченном телевизоре. В какой-то момент вид заброшенного пыльного цеха сменился на большую комнату, ярко освещенную большой, утыканной свечами, люстрой. Под свечами кружили пары. Дамы в пышных платьях с нескромными декольте, кавалеры во фраках. Звуки вальса становились все громче.

И Лёха, и Аслан забыли, зачем пришли. Оба, будто под гипнозом, двинулись к целлофановой преграде между ними и праздником. А там танец закончился, лакеи разносили напитки на больших подносах, слышался гул голосов, смех. Среди гостей промелькнул и вдруг замер у самой границы по ту сторону хрупкий девичий силуэт. Девушка была чудо, как хороша. Большие зелёные глаза, пухлые губки, точеная, наливающаяся соком юности фигурка. Золотистые локоны волос на плечах так гармонировали с голубым цветом платья. Девушка смотрела на бродяг, слегка склонив головку на одно плечо, и в ее глазах блестело любопытство. И те тоже не могли отвести от нее взгляда.

Где-то в глубине бального зала заиграла весёлая музыка. Девушка обернулась на звуки, и, снова глянув на бродяг, нетерпеливо поманила их рукой. Аслан то ли застонал, то ли зарычал и в два шага приблизился к прозрачной преграде почти вплотную. Он медленно приложил к ней ладонь в том месте, где девушка приложила свою ладошку с той стороны. Целлофан задрожал, зашелестел…

И вдруг стал обматываться вокруг Аслана. Тот сразу не отреагировал, а когда очнулся, было поздно. Его пеленало, будто куколку, наматывая все быстрее, виток за витком. Ноги Аслана оторвались от пола. Он протяжно завыл и задергался, изгибаясь всем телом. Кокон шелестел и скрипел, наматываясь и наматываясь. Лёха в ужасе глядел, как изнутри на целлофан брызнула кровь и потекла, ускоряясь, вниз алая дорожка. На деревянный пол застучали частые капли. Он как будто проснулся.

Только сейчас до него дошло, что за целлофаном нет и не могло быть никакого праздника. И в самом деле, сквозь преграду уже не было видно ни людей, кружащих в танце, ни красавицы, зовущей присоединится к веселью. Лишь что-то серое и мутное. Там же, где преграда исчезла, ему открылось продолжение пыльного заброшенного цеха. И только куколка Аслана, ноги которого все ещё конвульсивно дёргались, портила картинку давнего запустения.

Уткин обернулся и увидел, что Степан хищно скалится.

– Быстро, – рявкнул он и пихнул Лёху в спину так, что тот чуть не упал. – Быстро.

И сам зашагал следом, толкая бродягу перед собой. Так они добрались до левого угла, где прямо из дыры в штукатурке торчал, будто кусок проволоки, стебель какого-то растения, с чем-то вроде бутона на конце. У самой стены, Степан оттолкнул Лёху в сторону, закатал рукав куртки до локтя, достал нож из ножен на поясе и, после секундного колебания, с нажимом провел лезвием от запястья и выше. Брызнула кровь, «растение» в стене встрепенулось и потянулось к ране. Здоровой рукой Степан взялся за стебель, потянул, и тот с тихим чмоканьем выскочил из дыры. Уткин увидел, что заканчивается растение эдакой шевелящейся присоской. Не мешкая, Степан ткнул стеблем прямо в рану, и тот стал заползать в руку, как змея или длинный червяк. Когда снаружи остался лишь бутон, он вдруг распустился ярко-алым цветком, похожим на розу. В воздухе разнеслось сладкое благоухание.

Степан закатил глаза и пошатнулся. Лицо его расплылось в глуповатой улыбке. Он был похож на наркомана, получившего вожделенную дозу. Но расслаблялся он недолго. Бутон закрылся и вполз в руку. Лёха готов был поклясться, рана на руке Степана заживала на глазах, и взгляд его снова обрёл сосредоточенность.

– Топаем отсюда, пока эта дрянь не перезарядилась, – сказал он, опуская рукав.

Уткин повернулся к двери. Сделал пару шагов и замер. Целлофанового кокона не было.

– А куда?.. – он не договорил, попятился, но наткнулся на Степана.

Снова последовал ощутимый толчок в спину.

– Двигай, давай!

И Лёха почти побежал, вжимая голову в плечи и опасливо косясь на потолок, заросший хлопьями, похожими на черную паутину.

Снаружи их ждал все тот же пасмурный день. Только к серой мути в небе прибавились порывы холодного ветра. Лёха застегнулся на все пуговицы и поежился.

– Что теперь? – спросил он. Его трясло то ли от холода, то ли от пережитого ужаса.

– Теперь, ты разведёшь костёр, а я пойду, схожу до ветру, – весело сказал Степан. – А потом мы пообедаем. Хочешь, небось, жрать?

Уткин неопределённо пожал плечами. Есть ему не хотелось. Он вдруг отчетливо понял, на каком крепком поводке оказался. Знать бы зачем? Для каких нужд он понадобился этому странному человеку? Может, как и Аслан, всего лишь в качестве отмычки? Не стоит ли, в таком случае, улучить момент и сбежать от такого благодетеля? Он посмотрел на здание цеха, за которым скрылся Степан. А чего, собственно тянуть… Он воровато пригнулся и готов был уже припустить по дороге, которая их привела сюда, но тут из-за угла вынырнула знакомая фигура в камуфляжной куртке.

– Хорошо, что не развёл костер, – сказал Степан, быстро подходя. Лицо у него было встревоженным. – Обед отменяется. Валим отсюда. И по-быстрому.

Он присмотрелся к замершему Лёхе и нехорошо улыбнулся:

– Да ты никак свинтить хотел?

– С чего бы это? – стараясь, чтобы голос не дрожал, пожал плечами Уткин. – Ты же меня вывести обещал. Что я – враг себе?

Степан недоверчиво нахмурился, сказал:

– Ладно. Это потом. А сейчас – валим отсюда, – и зашагал по тропинке, что уходила влево от цеха и исчезала за небольшим бугорком.

– Что случилось? – Лёха заспешил за ним следом.

Какое-то время Степан шагал молча, потом остановился, достал из рюкзака новенький монокуляр, протянул не глядя.

– На дерево рядом с цехом посмотри.

Лёха приложил окуляр к глазу, направил объектив в сторону цеха, поводил, выискивая дерево и замер. Высокая береза была увешана целлофановыми куколками, которые были подвешены на каких-то грязно серых нитях, обмотанных вокруг голов попавших в ловушку бедолаг. Фигурок было с десяток. Одни давнишние, у которых вместо ног торчали грязные мослы. Другие посвежее, с остатками обуви на ногах. И те, и другие тяжело качались на холодном ветру. Уткину даже показалось, что он узнал у одной из подвешенных фигурок кирзовые сапоги Аслана. А еще он заметил странное серое пятно, мелькавшее то здесь, то там среди веток и листьев.

– К-кто это? – еле выговорил Лёха дрожащим голосом.

– Если я скажу, что – смерть твоя, тебе хватит? – спросил Степан, вырывая монокуляр из его непослушных пальцев. – Или обязательно, что бы название было на латыни?

Он спрятал прибор в рюкзак, поправил автомат на плече.

– Давай, приходи уже в себя, – сказал он Лёхе. – Надо засветло добраться до КПП у Зелёного мыса. Ночью они никого не подпускают. Будем до утра куковать, а нас время поджимает. Так что бери хворостину подлиньше и давай, топчи тропу.

До сумерек они не успели. На выходе из Куповатого дорогу им преградило целое поле аномалий. Пришлось долго искать обход. И, как Степан не матерился, на ночевку стали в деревне Городищи. Развели костер. Целый день голодный, Лёха осоловел от еды и клевал носом, стараясь не заснуть. Степан же ел лениво, нарочито неспешно. Как человек, не привыкший экономить продукты. Когда пискнул приборчик на его запястье, он глянул на экран, поморщился и сказал:

– Как чувствовал.

И в ответ на вопросительный взгляд встрепенувшегося Уткина, пояснил:

– Гости на подходе.

Степан снял автомат с предохранителя и положил его себе на колени. Потом побуравил Лёху взглядом и предупредил:

– Про «Красную Розу» ни слова. И вообще – помалкивай, – подумал и добавил. – Если начнётся, лежи, не вставай.

Пять минут спустя вдалеке послышались неспешные шаги. А еще через пару минут к их костру вышли двое.

Первый был подстать Степану Сливе: высокий, скуластый, горбоносый, лет двадцати пяти. В камуфляже и высоких берцах, на голове кепка с козырьком. Из-под кепки свисали сосульками черные, как смоль, давно немытые волосы. На запястье знакомый уже Лёхе приборчик. Правда, у этого «камуфляжного» автомата не было. Вместо него на поясе болталась пистолетная кобура. И, судя по её размерам, калибр ствола был тот ещё.

Вторым, с первого взгляда было ясно, шел такой же, как и Лёха, бродяга. Невысокого роста, коротко стриженный и давно небритый. Застиранная гимнастерка, штаны в заплатках, грязные кирзовые сапоги.

– Кого я вижу, – громко, с фальшивой радостью в голосе, воскликнул «камуфляжный». – Стёпка Слива, лопни мои глаза!

Не останавливаясь, он подошел к костру, бродяга, припадая на левую ногу, прохромал за ним следом, замер за спиной.

– Грач, – кивнул пришельцу Степан, морщась, как от зубной боли. А тот, ни мало не смущаясь, по-хозяйски, присел к огню, прикурил от уголька сигарету, выпустил дым и хохотнул:

– Не ожидал меня встретить? – переведя взгляд на Лёху, оценивающе смерил его взглядом и продолжил. – Что, тоже бычка себе добыл?

– Ну, Тревальян, ну – сука, – сквозь зубы прошипел Степан.

– А ты как думал? – продолжил улыбаться Грач. – Кто ж одного на такое задание посылает? Вдруг ты сгинешь или долго в носу ковырять станешь. А дело ведь – спешное…

Пришелец потянул носом и скривился:

– Чем это у вас так воняет?

– Твоим трупом, – сказал Степан, резко направляя автомат на Грача. Оглушительно громко грохнул выстрел, и на лбу Степана Сливы появилось отверстие. Он моргнул и упал лицом прямо в огонь. В костре затрещало, Лёху обдало смрадом паленых волос.

– Твою мать, – выругался Грач, хватая труп Степана за ногу. – Всю округу завоняем. А нам еще ночь ночевать.

– Чего вылупился? – рявкнул он на своего спутника. – Помогай, давай.

Бродяга, который все еще держал в руке огромный пистолет, направленный на мертвого Степана, суетливо засунул оружие за пояс и бросился к Грачу.

Вместе они оттащили покойника от костра, притоптали тлеющую одежду и вернулись к огню. Присели. Вернее, снова присел только «камуфляжный». Бродяга в нерешительности топтался рядом.

– Ну, с одним делом разобрались, – сказал Грач и, не глядя, протянул руку. – Хромой, ствол верни.

Тот, кого назвали Хромым, с готовностью вложил в раскрытую ладонь пистолет и, повинуясь барскому жесту, присел рядом на корточки.

Вернув пистолет в кобуру, Грач обратился к Лёхе:

– Теперь ты. Кто таков? Откуда? Что здесь делаешь?

Не успел Лёха сказать и двух слов, как «камуфляжный» его прервал. Он несколько раз шморгнул носом и поморщился:

– Нет, определённо, чем-то воняет.

Он повернулся к сидящему рядом бродяге и толкнул его в плечо:

– Ну-ка, давай, проверь у покойника, у него нет шрама на правой руке?..

– На левой, – вырвалось у Лёхи.

– Значит, я не ошибся, – удовлетворённо сказал Грач. – Значит, Степан отыскал-таки «Красную розу». Давно он за ней охотился.

Он подтащил труп ближе к костру и обнажил до локтя правую руку покойника. Стало видно, что почти у самого запястья из неё торчит небольшой бардово-чёрный бутон, похожий на розу. Ужасный смрад, который источал этот цветок, заставил отшатнуться и прикрыть нос рукой. Лёха почувствовал, что его сейчас вырвет.

– ФУ, – поморщился Грач. – Это ж какая у Стёпки кровь грязная была…

Он схватил «розу» и рывком вытащил её из руки покойника. Присоска на её конце пару раз чмокнула, будто в поисках к чему бы присосаться и обвисла.

– Я слушаю, слушаю, – сказал Грач Лёхе. – Чего замолчал?

Тот наморщился, пытаясь вспомнить, на чем прервался. Потом сбивчиво продолжил. И снова «камуфляжный» его, казалось, не слушал. Достал из рюкзака контейнер, похожий на длинный термос. Отдельно достал прозрачную подушечку физраствора, открыл пробку, щедро нацедил из неё в контейнер и поместил туда же «Красную розу», снова ставшую похожей на кусок проволоки с бутоном на конце.

– Пусть отмокает, – сказал он, но, когда Лёха снова замолк, замахал рукой, и подбодрил. – Ну-ну – дальше…

Пока Лёха сбивчиво рассказывал про то, как Аслана замотало в целлофан и про дерево, на котором, как груши висели куколки покойников, Грач о чем-то в полголоса переговаривался с Хромым. Но, как только рассказ был окончен, встрепенулся и даже повторил последнюю фразу:

– Говоришь, выходить собирались через КПП у Зелёного мыса?

Степан кивнул. Грач помолчал, потом скомандовал бродяге у него за спиной:

– Хромой, ну-ка подойди к нашему новому знакомцу.

Бродяга проковылял вокруг костра и стал рядом с Лёхой. Грач снова замолчал, переводя взгляд с одного на другого.

– Дело в том, что оба вы мне и нахрен не нужны, – наконец сказал он. – Так что нужно решать, кто со мной на волю пойдёт, а кто тут останется. Лёха, вроде бы поприличнее выглядит, помоложе. Зато Хромой больше жалости к себе вызывает, а это тоже важно. Можно было бы устроить гладиаторский бой промеж вас, но, боюсь, интриги не получится. Неравные весовые категории. Так что остается вам удачу испытать. Чья сильнее, тот со мной и пойдет.

Грач вытащил из нагрудного кармана небольшую пластмассовую коробочку, открыл её. Достал из неё два шприца, заправленных какой-то микстурой. Содержимое одного из них он выдавил в костер. Огонь обиженно зашипел, запахло больницей и химией. Пустой шприц он заправил все тем же физраствором. Приложил шприцы один к другому, пустил из одного недолгий фонтанчик, снова приложил и довольно кивнул головой. Жидкости в обоих шприцах было поровну. Надел на оба пластиковые колпачки и спрятал руки за спиной.

– Ну, выбирай один, – с этими словами он протянул к Хромому два с виду абсолютно одинаковых шприца. Тот помешкал, потом взял один, покрутил его в руках и вопросительно глянул на Грача.

– Значит этот – твой, – сказал «камуфляжный» протягивая оставшийся шприц Лёхе. Продолжил. – В одном – безопасная водичка. Сами видели, как я его заправлял. В другом – яд. Сейчас вы друг другу вколете по дозе. Кому не повезло – околеет.

– Ну!!! – вдруг рявкнул он, и у него в руке блеснул пистолет. – Или я сам сейчас выбор сделаю.

Леха еще нерешительно топтался на месте, а его противник уже оскалил зубы и метнулся к нему, занося руку для удара. Он попытался уклонится, машинально вытягивая вперед руку со шприцем. Уколы, Лехе в плечо, Хромому – в живот, были сделаны почти одновременно. Оба, выпучив глаза, давили на поршень своего шприца, пристально всматриваясь в лицо соперника, ловя на нем признаки начавшего действовать яда.

– Оба молодцы, – хохотнул Грач. – Ну чего уставились? Уколу время нужно, чтобы подействовать. Садитесь пока.

– Долго ждать не придется, – продолжил он, когда оба бродяги выполнили его команду. – Минуты через две-три кто-то из вас почувствует сильно сердцебиение, ему станет трудно дышать, а потом и вовсе мышцы диафрагмы перестанут подчиняться и он – задохнется.

Естественно, Леха тут же почувствовал, что сердце его стучит, как бешенное, а воздуха – не хватает. Он часто задышал.

У Хромого дела были не лучше. Ко всему прочему, он еще и обильно потел.

Грач переводил азартный взгляд с одного на другого. Глаза его горели в предвкушении.

Лёха вдруг почувствовал, что рука, которую был сделан укол, стала быстро неметь. Странная безвольная вялость стала быстро разливаться по всему левому боку, нога подогнулась, и его непослушное тело упало на бок.

– Тут и сказочке конец, – услышал он довольный голос Грача, но было не до него.

Лёха с ужасом понял, что легкие перестают его слушаться – не получалось вздохнуть даже на четверть от обычного. Он зачастил, захрипел, перед глазами поплыли разноцветные круги…

Спустя вечность, или несколько секунд, ему показалось, что из черноты ночи к костру метнулась прозрачная фигура, глухо, где-то на краю сознания прозвучал рёв, загрохотали выстрелы. Но Лёху уже схватили, вроде бы за онемевшую руку, или за шиворот – всё равно, и поволокли по земле, через доски разбитого в щепки забора куда-то в темноту, в темноту, темноту…

Может и есть человек, который, увидев, как Гаврило Принцип покупает патроны к браунингу, смог бы спрогнозировать переворот в России три года спустя.

Увы, я не из таких.

Минул сентябрь, вовсю сорил листьями октябрь. Днем еще припекало, но по ночам начинало подмораживать. История Лёхи Уткина размылась в моей памяти и стала в ряд многих странных и невероятных происшествий, которые, то тут, то там случаются в Зоне. Видимо сказалась усталость. Усталость от чудес. Глаз, что называется: «замылился», и очередная тайна уже не так будоражила сознание и требовала разгадки.

Я повертел в руках коробочку с нарисованной курицей, поднес к носу, принюхался. Пахло куриным мясом и специями. Вроде бы всё в порядке. Но нужно было торговаться. Торговаться и тянуть время, чтобы понять, что же мне делать?

– Сколько лет этому бульону? – спросил я небрежно. – Он вообще – съедобен?

– Что нам дают, то и ты получаешь, – прокуренным голосом прохрипел Копыто. Он как всегда меня боялся. Тем более, что в этот раз у него не было в руках оружия.

Копыто сидел на пеньке, сдвинув на затылок танкистский шлем и курил, глядя в сторону. Именно из-за этого шлема и я подошел. Расслабился. Принял за Ломтя. Насколько я знаю, такой головной убор был в Западном лагере только у него.

А когда рассмотрел, что за человек сидит, глядя в огонь костра, было поздно.

– Короче, на тебе, Боже, что нам негоже? – пробормотал я и снова заглянул в рюкзак. Заполнен он был хорошо, если две третьих. А если потрясти, то и на половину.

В последнюю нашу встречу с Ломтём, я просил в следующий раз добавить к продуктам батарейки да керосин для лампы, но этого как раз таки в рюкзаке не наблюдалось. На ощупь я нашёл там несколько банок консервов, пара буханок хлеба, какие-то пластиковые пакетики, коробочки… А это что – йогурт?

Я рылся в рюкзаке, при этом косился на Копыто и троих сопровождающих его мордоворотов в тёплых армейских бушлатах. Они совсем были не похожи на бродяг, подобранных на вокзале. Те вечно какие-то сгорбленные, небритые, в рваных фуфайках. А эти высокие, армейскими ремнями подпоясанные, косая сажень в плечах. Слева в темноте за кустами притаились, я прислушался, ага, точно – пятеро. И слева четверо. Итого тринадцать человек, и все – на меня одного.

– Так что там с Ломтём? – спросил я. – Почему не он, а ты пришёл?

– Кончился Ломоть, теперь я – смотрящий у Западных, – ответил Копыто, и первый раз с начала встречи глянул мне в глаза.

А ведь не всё так просто, Копыто. Не за так Киров поставил тебя на этот пост. Ему мало было того, что именно ты упокоил бывшего смотрящего. Ему нужна была тайна Ломтя.

Каким образом он три месяца подряд ухитрялся выполнять норму по артефактам, не смотря на то, что подполковник дважды её поднимал? Бродяги в Западном лагере гибли в Зоне не реже, чем в Восточном или, скажем, в Северном. Текучка была та ещё и никаких особо удачливых счастливчиков не наблюдалось. Откуда же тогда такая стабильность? Киров пытался выяснить это у самого Ломтя, но тот темнил или делал вид, что не понимает, о чём речь. Вот тогда то и подвернулся подполковнику бригадир по кличке Копыто, который рассказал о странном добытчике по кличке Гробовщик. Мол, живет он в Зоне вольняшкой и таскает для Ломтя каштаны, один другого крупнее.

Я увидел, как Копыто осторожно, то кланяясь, то гордо выпрямляясь – не решил, как себя держать – входит в кабинет Кирова. Как ждёт, пока полковник закончит говорить по телефону. Как рассказывает ему про меня, то ли человека, то ли твари страхолюдной, которая носит Ломтю артефакты в обмен на продукты.

И все бы ничего, ну сволочью оказался Копыто, чего тут удивительного? Тут почитай, кого ни возьми, за редким исключением, на подонка нарвёшься. Бомж ведь это в первую очередь состояние души, а за тем уж – тела…

Всё бы ничего, повторяю, если бы не оброненное во время телефонного разговора имя: Антон Ахромеев по кличке Хромой. Сказано оно было в том смысле, что скандал из-за этого Хромого все разгорается. На Западе чуть ли не каждая газета перепечатала его интервью с корреспондентом CNN. Даже в ООН внеочередное заседание назначено по поводу контрабанды артефактов из Зоны, и использовании при их добыче рабского труда.

Не обманул, значит, Грач. Вывел-таки Хромого из Зоны. И не просто вывел – звездой газетных полос сделал.

– Долго ещё ковыряться будешь? – прервал мои мысли Копыто. Это был, похоже, знак к захвату. Мужики в бушлатах тут же взяли меня в клещи, обходя костер слева и справа. Те, кто прятались в темноте, затрещали сучьями у меня за спиной, отрезая отход.

Я отложил рюкзак в сторону и поднялся с трухлявого толстого бревна. Один из здоровяков достал из нагрудного кармана одноразовый шприц.

– Да я и так пойду, – сказал я и попятился.

– Оно ещё и говорит! – усмехнулся мордоворот. – Кто у тебя спрашивать станет?

Сзади навалились, схватили за руки, пригнули к земле.

Один из нападавших прямо в ухо зашипел:

– Только дернись, гадота! Враз шокера отведаешь!

Другой, срывающимся голосом заорал:

– Ну, чего стоим? Сеть, сеть давайте!

Шприц уже был у самой моей шеи, когда раздался громкий детский голос:

– А-ну, не трогайте его!

Лёшик, твою мать! Ты-то куда лезешь!

Додумать мысль я не успел. Потому что в этот момент земля вздрогнула и полыхнуло. Да как!

Даже мне, уткнувшемуся носом в землю, по глазам ударило. Накатило жарким воздухом, завоняло палёным. Раздались панические крики. Руки, удерживавшие меня, исчезли.

– Дядя Немой, не двигайтесь! – снова крикнул Лёшка.

Я разогнулся и, щурясь, огляделся. Три активированные «Жарки», как три гигантских бенгальских огня, одна на месте костра, две – у меня за спиной. Между ними с криками метались люди, кое у кого горела одежда. Другие выли, закрыв глаза руками, брели куда-то, сталкивались друг с другом. Вот один слишком приблизился к аномалии, у него загорелся ботинок. С диким криком бедолага упал и начал сбивать пламя руками.

Над головой с тихим жужжанием в темноту пронеслось несколько разноцветных теней, земля снова содрогнулась. Крики усилились.

Я огляделся: Копыта нигде не было видно.

Сбежал, мерзавец!

Один из здоровяков остановился неподалёку и, часто моргая, вытирал глаза тыльной стороной ладони. Внезапно он заметил меня, полез в карман, но полностью достать пистолет не успел.

Возникший у него под ногами «Трамплин» запустил несостоявшегося убийцу в ночное небо.

Я поднялся на ноги и попятился в тень от куста шиповника. Сзади подошёл Лешка. Он был бледен, руки его, то сжимались в кулаки, то разжимались, будто он вот-вот бросится в драку.

– Хватит, Лешка, – сказал ему я. – Успокойся. Мы победили. Побереги силы.

– Скоты, – сквозь зубы сказал он. – Грязные скоты. Дядя Немой, знаете, зачем они хотели вас схватить?

Я молча пожал плечами.

Какая разница, чучело из меня собирались набить или хотели приучить таскать артефакты, как мартышку бананы? Итог всё един: теперь в Западный лагерь мне ходу не было.

– Вот этот, – мальчик показал пальцем на одного в армейском бушлате с погонами сержанта. Он стоял на четвереньках и слепо шарил вокруг себя рукой. – Ему за вас командир пообещал голую женщину. Он всё время, пока сюда шел, вспоминал, как раздевал младшую сестру дома. Раздевал и…

Лёшку передернуло.

– Не надо, – сказал я, но мальчик упрямо продолжил, показывая на здоровяка, который наткнулся на дерево и теперь держался за него, тихонько подвывая. Бушлат его дымился на спине.

– Этот, когда хотел вам укол сделать, всё жалел, что в шприце простое снотворное. Он как-то отравил собаку у соседа по даче. Два часа смотрел через дырку в заборе, как она мучилась. Думал, с человеком ещё интереснее будет.

– Вон тот, – ткнул Лёшка куда-то в темноту. – Тащил сеть и думал, что прежде, чем вас к Кирову доставить, надо бы ногами потоптать. Очень он любит, когда со всего размаху лежащему, особенно по лицу…

Вот так. Кому чтение мыслей – дар, а кому проклятие.

Парнишку трясло. Я понял, что ещё немного и у него начнётся истерика.

И что после этого он всех здесь поубивает. И чем только Генка думал, когда обучал своего друга этим штукам?

Я обхватил Лёшку, прижал к себе:

– Успокойся, малыш. Не надо делать того, о чём пожалеешь

– Гады! – стонал мальчик. – Зачем они живут? Зачем мне жить с ними?

Не надо было брать его с собой. Расслабился. Думал, как всегда, вяло поторгуемся, осторожно прощупаем друг дружку на счет новостей, покурим, выпьем по стаканчику коньяка (в последнее время Ломоть пристрастился к этому напитку), да и разойдёмся каждый в свою строну. Потому, когда Лёшка пристал: «Дядя Немой, ну пожалуйста – можно мне с вами? Я помогать вам буду. А-то вы вон, сколько пользы нам приносите…», я недолго колебался. Леська, правда, не хотела его отпускать. Почувствовала что-то. Сколько раз Лёшка до темноты с Генкой где-то шлялся – и ничего. А тут упёрлась, еле уговорил её братец названный. И я, идиот расслабленный, тоже хорош. Пускай, мол, пацан прокатится, да на других людей хотя бы из кустов посмотрит.

Посмотрел на людей?

Вообще, говорят, лучшее средство в случаях истерики – пощечина. Но бить мальчика, это последнее, что мне сейчас хотелось делать.

Я ещё крепче обнял Лёшку, и тот уткнулся мне куда-то в бок. Захлюпал.

– Ну, скоты, ну – сволочи, – сказал я. – Где же их взять честных, добрых, справедливых? Приходится жить с тем, что есть.

Лёшка, застеснявшись, отстранился, вытер слёзы.

– Ты лучше думай, что дальше с ними делать? – я кивнул на бывшую «группу захвата», пытаясь переключить его внимание на новую проблему. – Разбредутся ведь. А тут в округе аномалии, да ты ещё пораскидывал.

– Так я могу снять! – встрепенулся мальчик. Ну вот – уже лучше. И ведь всего минуту назад слёзы ручьём лил.

– Ага, – усмехнулся я. – И ковровую дорожку им, чтоб мягче шагалось. Ты бы поменьше свои умения перед ними светил. И так теперь разговоры пойдут, что там у Гробовщика за пацан объявился. Глядишь, ещё и за тобой охота начнётся.

– Так что тогда делать? – растерялся Лёшка.

– Забирай продукты, – я указал ему на рюкзак. – И иди к повозке. Я сам тут разберусь.

Мальчик нерешительно топтался на месте.

– Да не бойся ты, – улыбнулся я ему. – Больше я им в руки не дамся.

Лешка вздохнул и ушёл в темноту, сгибаясь под тяжестью рюкзака, который он повесил на плечи.

А я вышел на свет ближайшей «Жарки» и громко крикнул:

– Всем слушать меня!

Слепые обернулись на голос, зрячие прищурились, глядя на мою фигуру.

– Никому не двигаться! – продолжил я. – Если не хотите попасть в аномалию…

– Не стрелять! – перебивая меня, рявкнул кто-то из темноты. В стороне, откуда это прозвучало, началась какая-то возня, кого-то повалили, послышалось несколько глухих ударов. Потом тот же голос продолжил:

– Говори, Гробовщик. Мы тебя слушаем.

– Садитесь на землю, где стоите, – продолжил я свою речь. – Утром за вами придут.

– А если нет? – после паузы спросил кто-то.

Я криво усмехнулся. Дошло, наконец? Как вам: осознавать себя отработанным материалом?

А вслух сказал:

– Не боись. Схожу в лагерь, предупрежу на посту, что живые остались.

Сказал, похромал в сторону Вильчи, но тут в спину раздалось:

– Так, может, и мы с тобой? Чего нам тут сидеть?

Я остановился, медленно обернулся. Сказал сквозь зубы:

– Вы, суки, молите Бога, что мой племяш за вас вступился. Если бы не он, я бы вас тут всех положил. Ноги отдельно, руки отдельно.

По пути попалась только одна здоровенная «Плешь», так что до лагеря я домчался минут за сорок. Съехал с дороги метров за триста до околицы, поставил телегу у зарослей орешника, дальше заковылял пешком.

Часовой сидел на лавочке у последнего дома – развалюхи с провалившейся крышей и, не таясь, курил. Вот он затянулся, и уголёк на конце сигареты на секунду осветил его лицо. Ветер дул в мою сторону, я почувствовал запах дешёвого табака.

Я подобрался поближе, бросил в кусты слева сухую палку. Когда курильщик повернулся на шум, тихонько сказал:

– Ну, здравствуй, Краб.

– Кто здесь? – он вскинул пистолет, но тут же опустил. Спросил, слепо щурясь в темноту. – Гробовщик?

– Курим на посту? – вопросом на вопрос ответил я, не спеша, подходя к нему. – Начальство не заругает?

– Фу ты, чёрт! – Краб явно обрадовался. – Так и знал, что ничего у них не выйдет. Вот Киров разозлится!

– Так ты в курсе, что сегодня на меня засаду устроили? – спросил я, присаживаясь рядом.

– А как же, – кивнул Краб. – Из наших только Копыто, тварь продажная, пошёл. Остальные армейцы из оцепления.

– Видал, видал, – кивнул я и процитировал. – Все красавцы удалые, все равны, как на подбор…

– Угу, – засмеялся Краб. – Только дядьки Черномора с ними не было. Тут твою тушку дожидается.

– Дожидается? – переспросил я. – В доме Ломтя, наверное, остановился?

– А где же ещё? – начал было Краб, осекся, спросил с подозрением. – Ты что задумал?

Я молчал.

– Там охрана по периметру, плюс БТР у крыльца. Даже и не думай к нему соваться.

– Успокойся, – сказал я. – Не буду.

И, после паузы, добавил:

– Если ты мне поможешь.

– Чем простой бродяга может помочь легенде Зоны? – вроде бы в шутку спросил Краб. Но я видел – он здорово нервничает.

– Вызовешь его наружу. Доложишь, что слышал со стороны, где засаду устроили, крики и пистолетные выстрелы. И, как бы, между прочим, случайно, светанёшь ему в глаза фонариком.

Было видно, что Крабу очень хочется узнать про выстрелы и про судьбу тех, кто устроил мне ловушку. Но вместо этого он спросил:

– Я сделаю, а ты в это время ему башку отстрелишь?

– Никакой стрельбы не будет, – заверил его я и развел руки в стороны. – У меня и оружия нет никакого. Просто на секунду освети ему лицо, и всё.

– Зачем?

Я молчал.

– Я к тому, что Киров не девица красная, чтобы им любоваться, – объяснил Краб. – И самое логичное объяснение, что ты хочешь ему лишнюю дырку в голове проделать. А тот, кого поставят вместо Кирова, не будет долго разбираться. Светил? Светил! Ну, вот теперь повиси. На берёзе.

– Не буду бить себя коленом в грудь, – сказал я. – Одно из двух: или ты мне веришь и помогаешь. И я это не забуду, ты знаешь. Или ты меня за дешёвку держишь, и мы расходимся…

– И ты это тоже не забудешь, – продолжил за меня Краб. Он отправил в темноту окурок, достал из пачки новую сигарету, подумал и положил её обратно.

– Пойдем, – решился он, вставая со скамейки.

И мы пошли.

Все оказалось проще, чем боялся Краб.

Мы, не таясь, прошествовали по тёмной улице к центральной площади.

Я не стал хорониться в тенях. Шагал рядом, стараясь не хромать. Кто на нас обратит внимание? Честные бродяги давно спали, нежась в кроватях после ночевок в пропахших плесенью развалюхах, или на голой земле у костра, завернувшись в драный бушлат.

А если кто и вышел до ветра или сон плохой перекурить, с чего тревогу поднимать? Ну да – прошли двое мимо. Патруль, наверное. Или по каким своим надобностям. Мутанты плечом к плечу не ходят. По крайней мере – здесь. А чужаки – это каким идиотом нужно быть, чтобы сюда по доброй воле забраться?

На подходе к крепкому дому, у которого росла раскидистая берёза, служившая столбом для единственного в посёлке светившего фонаря, я отстал, потом и вовсе – остановился. Сел на лавочку, закурил, глядя в спину Крабу. А тот спешно, но не бегом, преодолел площадь и начал втолковывать часовому, не отводившего от него ствола автомата, чтобы тот позвал Кирова. Срочно.

Солдат колебался.

С одной стороны, ему не хотелось никого звать. Ночь. Некстати разбуженное начальство врядли будет в духе. Да и хотелось ему, я видел, рубануть бродягу прикладом в грудь и прошипеть что-то вроде:

– А ну отвали, падаль помоечная!

С другой, хоть раньше утра вестей от охотников на Гробовщика не ожидалось – кто же в темноте по Зоне гулять станет – но вдруг и в самом деле случилось что-то важное и срочное? Киров тогда живьём сожрёт…

Пока часовой колебался, в окне дома вспыхнул свет, закачалась занавеска, а через пару минут на крыльцо вывалился сам полковник Киров. Всё такой же толстый и безобразный, он застёгивал на ходу китель.

– Что случилось? – рявкнул он.

– Да вот, товарищ полковник, – часовой вытянулся и кивком головы указал на бродягу рядом. – Вас требует. Говорит – срочно.

Киров нахмурился, смерив Краба взглядом:

– Как там тебя? Горб, что ли?

– Краб, товарищ полковник.

– Слушаю тебя, Краб.

– Примерно минут десять назад слышал четыре пистолетных выстрела в направлении север-северо-запад.

Киров нахмурился. Потом спросил:

– Сигнал подавали или перестрелка?

– Паузы между выстрелами были не одинаковые, – пожал плечами Краб. – Так что больше на бой похоже.

В ходе всего разговора он нажимал кнопку своего фонарика, тряс им, в полголоса чертыхаясь. Фонарик то вспыхивал на миг, то никак не реагировал на потуги моего знакомого.

Киров между тем снова задумался.

– Вот только пускай мне трупешник притащат, – пробормотал он и махнул рукой. – Ладно…

В это время очередная вспышка фонарика ударила ему по глазам, и полковник недовольно поморщился.

– Извините, – покаянно сказал Краб, поспешно отводя луч света в сторону, но мне этого хватило.

Я увидел Кирова в компании какого-то человека в гражданской одежде, такого же толстого, как и полковник. Оба сидели за столом, на котором стояла бутылка коньяка, пара наполненных рюмок и большая ваза с фруктами.

– …Значит, я тут всё наладил, организовал, а теперь меня в утиль? – заплетающимся языком спросил Киров. Он был уже порядочно пьян. – Где они были, когда я бомжей по всей стране собирал, да сортировал? Где эти уроды сидели, пока я лагеря в один кулак, под одно командование, собирал? Чего ж они на мое место не метили, пока я каналы транспортировки организовывал? А теперь на всё готовенькое… Скажи Михалыч, за что они так со мной? Чем я им не угодил? Мало материала поставлял? Так пусть скажут, я удвою поставки, даже утрою…

Киров прервался, опрокидывая в рот рюмку коньяка. Метнул в собеседника абсолютно трезвый взгляд, но тут же отвел глаза в сторону.

Тот, кого назвали Михалычем, тоже выпил, поморщился, закусил большой, как слива, виноградиной.

– Ты сам виноват, – сказал он. – Утечка из Зоны была? Была. Ну, так чего стонешь? Не было бы бардака в хозяйстве, стрелочником бы не назначили. Скажи спасибо, что с пулей в голове не проснулся. А ты говоришь – твои заслуги не пригодились.

Михалыч снял с носа очки в толстой оправе, протёр стёкла и снова водрузил их на нос.

– В столице еще недели три промурыжат, а потом-таки допустят сюда международную комиссию, – продолжил он другим тоном. – Так что времени у тебя в обрез. Почисти там у себя всё тщательно.

– И насколько тщательно? – спросил Киров и разлил по новой.

Его собеседник помолчал, рассматривая содержимое рюмки на свет, потом коротко ответил:

– Будто не было.

Киров поперхнулся коньяком, долго кашлял, багровея, после чего просипел:

– Они что там, с ума сошли? Ну ладно с Лагерями, доходяг этих не жалко. Сделаем, в общем. А вот как я рот на блок-постах позакрываю? Раскидать их по разным частям? Так это на министерство выходить надо, на Музыченко.

– Нельзя, – покачал головой его собеседник. – Кто-нибудь, да проговорится. Мало нам Хромого? Да и Музыченко обиделся, что ты ему не восемь, как он просил, а только четыре с половиной процента отстёгивал. Сказал, мол, пусть выкручивается сам.

– Сам, – буркнул Киров. – Будто я тогда что-то решал.

– Кто решал, я и без тебя знаю. Но озвучил цифру – ты.

Киров закурил сигарету, глубоко затянулся, попытался выдохнуть колечко дыма, не получилось, побарабанил толстыми пальцами по столешнице.

– И как же мне быть? – не выдержал он, наконец.

– Вот чтобы ты без меня делал? – усмехнулся Михалыч. – Ладно, сведу тебя с человеком, который поможет тебе решить эту проблему. Про Щеглова слыхал?

– Как не слыхать. Сидит под реактором, как паук. С той разницей, что паук всякую мерзость изничтожает, а Щеглов наоборот – плодит, да наружу выпускает. У меня добрая половина потерь по вине его зверушек. Я как-то, когда ещё только Южным лагерем командовал, пытался на него выйти, скоординировать действия, то, сё. Так ещё только думал, как половчее это сделать, а меня уже начальство на ковёр вызвало. Да с порога, и двери не успел закрыть, матом в три этажа! Мол, какого ты не в свои дела лезешь? Там секретность – четыре икса. Знаешь, сколько проживёшь, если не успокоишься? Вот с тех пор я хозяйство Щеглова стороной и обхожу.

– Ой ли! – хохотнул Михалыч.

– Вот, как на духу, – Киров для убедительности, приложил ладонь к груди. Врал, естественно. Семнадцать человек он отправил на верную смерть, пытаясь разнюхать, что же происходит в районе реактора.

– Ладно, – махнул рукой Михалыч. – Это всё дела прошлые. Нынче Щеглов сам с тобой свяжется.

– Это с какого перепуга?

– Вот именно – с перепуга, – собеседник Кирова отставил рюмку в сторону, откинулся в кресле и ослабил галстук на жирной шее. – Про попытку путча в курсе?

Полковник кивнул. Он подобрался, чувствуя, что разговор переходит к сути. Взгляд его утратил хмельную расфокусированность. Стал снова чётким и ясным.

– По мимо всего, путчисты пытались и Щеглова на свою сторону переманить. Представляешь, чего могли его зверушки той ночью в столице натворить? Он, правда, отказался, но внимание на себя обратил. И вдруг оказалось, что его толком никто последние годы не контролировал.

– Как так? – удивился Киров. – А кто ж тогда финансирование ему выделял?

– На дела под грифом «четыре икса» деньги дают в первую очередь и без каких-либо вопросов. Подробности же знают единицы. Не знаю точно, как получилось, но каждый из имеющих допуск, думал, что курирует эту тему другой. Но не в этом суть. Важно то, что теперь создано что-то вроде ревизионной группы, которая должна в той конторе каждый угол обнюхать, вынести постановление о целесообразности и так далее. Вот Щеглов и хочет к их приезду провести что-то вроде демонстрации или полевых учений. И ему твоя ситуация, как нельзя кстати.

Полковник задумался.

– А спишем потом как? – спросил он после паузы.

– Зона, – развел руками Михалыч. – Массовое помешательство погнало местную погань на блокпосты. Или, может, излучение, какое неизвестное. Очкарики сами придумают. Без нас.

– А что будет, если эта, как ты её называешь, «погань», не остановится и дальше попрёт?

– Тебе что за печаль? За это уже не ты, а Щеглов отвечать будет. Правда он заверяет, что зверушки у него ручные. С полуслова его слушаются.

– Надо будет подстраховаться, – задумчиво сказал Киров. – На каждой точке подобрать по надёжному человечку. Или по паре. Чтобы они потом, когда твари уйдут, проконтролировали блокпосты на предмет «сотых».

– Вот за что я тебя уважаю, так это за умение держать удар, – хлопнул его по плечу Михалыч. – Другой бы на твоём месте раскис или распсиховался. А ты – вон какой молодчина, уже планы строишь.

Он посмотрел на часы блеснувшие золотой искрой на запястье и хлопнул себя по коленям:

– Засиделись мы с тобой, – Михалыч поднялся из кресла и потянулся. – Короче, дня через три жди в гости Щеглова. Утрясёшь с ним детали: время, место, направление ударов. С ним техники прибудут. Камеры наблюдения на столбах монтировать. И в лагерях и на блокпостах. Проконтролируй, чтобы языками не трепали.

– Камеры-то зачем? – не понял Киров.

– А как проверяющим оценить пригодность подопечных Щеглова? По зоне за ними бегать? – засмеялся Михалыч. – Вот он и решил для высокого начальства кино смонтировать. На основе реальных боевых действий.

Он протянул полковнику руку и тот встал и крепко её пожал.

– Ну, будь здоров!

С этими словами приятель Кирова двинулся к двери из кабинета.

– На всё про всё у тебя дней десять. Так что не тяни, – говорил он на ходу, поправляя галстук на шее.

Киров шёл следом, не решаясь задать главный вопрос.

– Михалыч, – наконец набрался он храбрости. – А что потом? Со мной, что потом?

Его приятель остановился, медленно обернулся.

– От тебя зависит, – сказал жёстко он. – Если всё исполнишь – будешь жить. Обещаю. Если обгадишься, кому-то придётся за всё ответить. Вот и отдадим тогда Тревальяну твою голову на блюде. Он давно на тебя зуб точит. Еще с тех пор, как ты его в тендере на разработку ПДА прокинул.

– Да разве же это я тогда по тендеру решал? – возмутился Киров. – Это…

– Я знаю, кто решал, – перебил его Михалыч. – А вот Тревальяну об этом знать не обязательно. Короче, тебе всё понятно?

– Передай там, что я крепко постараюсь, – пообещал полковник.

– Постарайся. Постарайся, дорогой, – сказал Михалыч и вышел, закрыв за собой дверь.

– И что было дальше? – спросил Кораблёв.

- А что могло быть? – пожал я плечами. – Я ушёл. Они остались.

Вечерело. Мы сидели на дебаркадере, свесив, по традиции, ноги за борт.

Уголёк окурка опасно подобрался к пальцам. Я бросил его в воду.

- Знаешь что? Переселяйтесь пока ко мне. Временно, – сказал учёный. – Это я к тому, что эти твари, прежде, чем до Западного Лагеря доберутся… В общем, мимо твоей деревеньки не пройдут. А там дети. Чем отбиваться думаешь?

- Меня не минуют, а тебя, значит, пожалеют?

Учёный усмехнулся.

- Помнишь, артефакт у меня на втором этаже? Я с ним немного повозился, короче, если его правильно настроить, то дебаркадер со всем содержимым становится как бы призрачным. Мало того, что невидимым, так даже если наткнёшься – насквозь пройдёшь, и ничего не почувствуешь. Я назвал эту штуку – «Летучий голландец». Красиво? Так что на время всех этих пертурбаций лучше этого места, – он похлопал по деревянной палубе. – во всей Зоне не сыщешь.

- Мы-то отсидимся, – сказал я.

Кораблёв долго смотрел на меня, потом сказал:

- Задачка на воображение. Представь себе, что ты – кот. Живёшь в году эдак в 1943. И вот как-то занесла тебя кошачья доля на территорию концлагеря возле города, что раньше назывался Освенцим, а ныне переименован в Аушвиц. Смог бы ты-кот жить, как прежде, как ни в чём не бывало, если бы прогулялся по дорожкам этого лагеря?

– Я бы ничего не понял, – сказал я.

- А если бы и понял, – усмехнулся учёный. – Ладно. Упростим задачу. Время и место то же, но ты не кот, ты – комар. Как с твоей комариной точки зрения, есть ли разница, у кого пить кровь, у начальника лагеря или у заключённого из очереди в газовую камеру?

- Я не кот! Я не кот и не комар! Я… – крикнул я и закашлялся.

Кораблёв тут же саданул меня ладонью по спине и продолжил:

- …Человек? Уверен? Я бы даже за себя не поручился. А за тебя и подавно. Может, хватит уже врать самому себе? Ты же цепляешься за прошлое, потому что боишься принять очевидное. Нет, уговариваешь ты себя, все перемены, это только внешне, под оболочкой я остался тем, кем был. Прежним. И даже доказательства себе выдумываешь. К примеру, такое: раз я чувствую, как человек, значит, я он и есть. И вот тебе уже кажется, что ты жалеешь тех бедолаг в Лагере. А еще тебе хочется, чтобы о твоей жалости узнали те, кого ты жалеешь. Как в той песне: «Пожалей меня, потом я тебя, потом вместе мы пожалеемся…» И ведь сам же прекрасно понимаешь, что жизнь – не песня. И что в ответ на твою слабость, а жалость одна из самых поганых человеческих слабостей, никто тебя не пощадит, а уж за человека тебя считать и подавно никто не станет.

Что за сигареты у Кораблёва? Не успел прикурить, как в вот уже – руке маленький окурок. Новый «бычок» полетел в воду.

- А знаешь что? – усмехнулся учёный. – Не жалей в общем. Жалей персонально. Возьмём, к примеру, Кирова. Как несправедливо с нашим полковником обошлись. Он всё так распрекрасно устроил, а теперь его крайним сделали…

На устах Кораблёва была ироничная улыбка.

- Да причём здесь Киров? – устало сказал я. В голове было пусто и безнадёжно

– А, так ты про солдат с блок-поста, или, может, про бродяг из лагеря? – продолжил тем же тоном Болотный Доктор. – Копыто – тоже бродяга, тоже из лагеря. И таких, как он, там полно. Их ты тоже будешь жалеть?

Я, молча, прикурил новую сигарету.

- Ну-ну, давай. Только оборачиваться при этом не забывай. Вполне вместо благодарности может по кумполу прилететь. А потом тому же Щеглову в лабораторию продадут за пару бутылок водки.

- Если делать что-то ради будущей благодарности, лучше даже не начинать, – наконец сказал я. – Вот ты увеченных, да больных лечишь ради благодарности?

- Я другое дело, – насупился учёный, но я прервал его вопросом:

- Ты уверен, что Щеглов меня купит?

- Чего? – растерялся Кораблёв, сбитый с толку неожиданным вопросом. Почесал затылок, забормотал неуверенно. – Сам прикинь. Щеглов занимается выведением бойцовых пород на основе генома человека. Представь теперь, каких монстров он настрогает, если тебя распотрошит! Да что Щеглов! За тебя любой мутагенетик годовое финансирование отдаст. В лёгкую. Ты ж ходячая «нобелевка»!

Он осёкся, глянул из-под нахмуренных бровей:

- Только без обид!

- Да ладно, – отмахнулся я. – А ты со Щегловым как? Пересекался?

- Давно, – буркнул Кораблёв. – И он врядли меня запомнил.

- А есть у него что-то, что тебе позарез нужно?

- В смысле?

- Ну, какой-нибудь прибор, за который ты пяток пальцев себе отчикренишь – в лёгкую!

- Положим, пиросеквентор мне бы не помешал, – снова почесал в затылке учёный. – А ты что задумал?..

Вот тогда-то и прозвучало:

– Их! Надо! Остановить!

Сказано это было именно так: каждое слово в отдельности. Глупо, согласен. Такой пафос к лицу разве что пятикласснику. Ботану, с какого-то перепуга начитавшемуся Дюма.

Кораблёв, помнится, тогда аж захрюкал от смеха.

- Ван Дам, твою мать! Слай Сталонне! Ты себя в зеркале давно видел, герой боевика? Как ты внутрь попасть собираешься? С боем? Или в стелз войдёшь, аки нинзя хромоногая? Это же объект четвёртого уровня секретности! Кто говорит – десять этажей под землёй, а кто – и того больше! Ты же дальше первого рубежа охраны не пройдёшь!

- А зачем мне самому идти? – улыбнулся я. – Меня проведут. Вот продашь меня Щеглову в обмен на свой пиро…, как его там, меня под белы рученьки в лабораторию и доставят.

Какое-то время Кораблёв изучал моё лицо, потом махнул рукой:

- Ладно. Положим, попадёшь ты внутрь. А дальше?

- Не твоя забота, – сказал я. – Ты, главное – сторгуйся.

Вот с торгом чуть и не вышла закавыка. Дважды Болотный доктор через знакомых на Янтаре договаривался о встрече со Щегловым. И дважды она срывалась. Первый раз Кораблёв увидел отблеск оптического прицела на крыше одной из пятиэтажек недалеко от оговоренного места и благоразумно повернул моих «лошадок» обратно. Второй раз в лаборатории произошла какая-то авария и было не до него.

Время поджимало. Я начал было нервничать. Сколько ещё осталось дней до начала полевых испытаний? Два? Три? Не думаю, что тогда Щеглову будет до какого-то там мутанта.

Но, на третий раз встреча таки состоялась. Там-то, в небольшой рощице у окраины Припяти, и договорились о моей и продаже.

А в результате я связанный по рукам и ногам трясся в телеге, которой правил Болотный доктор.

– Ух ты, какие лошадки!

Где-то я уже слышал этот голос?

- Тпр-ру, холера!

А это уже мой возница. Эк у него грозно получилось.

Повозка резко затормозила.

Похоже, приехали. Я завозился, пытаясь приподняться. Надоело, лёжа на спине, созерцать облака в просветах верхушек сосен.

- Принимайте груз, – услышал я равнодушный голос Кораблёва. Как он нервничал, когда мы нынче утром обговаривали последние детали. А гляди же ты – держится.

Не успел я опомниться, как в меня вцепилось несколько рук. Я был рывком посажен, и, без паузы, стащен с телеги и поставлен на ноги. Я огляделся. У телеги стоял, поправляя упряжь на Здоровяке, Кораблёв. А рядом – Ба, знакомые лица! – топтались трое «камуфляжных». Баркас, Гога, Дюшес. Все трое из моего памятного сна про расстрел у болотной топи. Смотрят с любопытством. Ну-да. Для них это наша первая встреча.

- Знатная зверюга, – хохотнул Гога. Это он про меня. – Идти-то хоть сможет? Неохота такого борова на спине волочь.

Вопрос был адресован Кораблёву.

- Сможет, только медленно. И недалеко, – ответил тот и пояснил. – У него одна нога короче другой.

Баркас молча сплюнул. Дюшес поморщился.

- Могу подбросить, – сказал Кораблёв, кивая на подводу. – Только помогите загрузиться.

Только теперь я увидел у недалёкой сосны уложенные друг на дружку пять прямоугольных ящиков защитного зелёного цвета.

- Сам загрузишь, – грубо сказал Дюшес.

Гога ножом разрезал верёвки на моих ногах. На руках же, связанных за спиной, затянул потуже. Потом толкнул в спину:

– Топай, комбикорм.

Я послушно захромал по тропинке. «Камуфляжные» двинулись следом. В просветах между деревьями были видны контуры пятиэтажек. Сзади скрипела телега, в которую Кораблёв, сопя и чертыхаясь, грузил тяжёлые ящики.

Проход по мёртвому городу занял около часа.

Ну что сказать о впечатлениях?

Серые, почти руины, выбитые стёкла, мусор. И изо всех трещин в асфальте, из щелей и ниш – кусты, молодые деревья или жесткая, как щетина алкаша, трава.

Сопровождающие мои шли молча. Двое, Дюшес и Баркас, по бокам, Гога – замыкающий. Шли по вешкам, поэтому никто особо не нервничал. Две «спящие» Жарки и огромная «Колючая» лужа были пройдены, будто их и не было. В нужный момент меня просто брали за шиворот и толчком задавали новое направление. Я немного забеспокоился, когда из-за угла того, что раньше было «Гастрономом», выплыла блуждающая «Карусель». Но приборчики ПДА на запястьях конвоиров дружно возопили, и мы сдали назад, пережидая опасность.

Неожиданно городские постройки кончились. На небольшом пятачке у шлагбаума я увидел здоровенный крест.

Ух ты! Неужели и сюда заносило легендарного Пахома Таймырского?

Дорога, то грунтовка, заросшая травой, то пласты метров по двести нетронутого асфальта, тянулась и тянулась, уводила от Припяти. И, чем дальше, тем сильнее я хромал. Отвык от пеших прогулок.

Когда впереди показался перекрёсток, я взмолился:

- Граждане конвоиры, давайте передохнём! Хоть с полчаса. А-то не дойду!

Я ждал пинка в спину, но, видимо «камуфляжным» были даны соответствующие инструкции. Услышав мои слова, они переглянулись, после чего меня усадили на землю спиной к толстой сосне и даже напоили из фляги.

Время от времени, я ловил их взгляды. Они явно чего-то от меня ждали. Но чего?

Блин! Я даже затылком приложился по сосне. Ну конечно! Меня поймали, спеленали, ведут неведомо куда, а я такой иду на поводке и ни сбежать не попытаюсь, ни даже выяснить, куда и зачем ведут! Тем более, что говорить, как только что выяснилось, я умею.

- Граждане конвоиры, – сказал я. – Можно задать вопрос? А что если я по пути от вас сбегу?

Никто не ответил, ну, тогда продолжим:

- А я вам за это укажу место, где артефактов видимо-невидимо. Там тебе и «Колючка», и «Болотный огонёк», и «Гоголь-моголь»…

Я бормотал и бормотал, перечисляя все, какие знаю, чудеса Зоны.

Наконец, Гога нехотя встал, подошёл, сунул под нос карту местности.

- Показывай, – с ленцой бросил он.

- Что это? – я повертел бумагу, посмотрел на свет, типа, нет ли водяных знаков.

- Как что? Карта.

- Я это не понимаю. Я только показать могу, – сказал я и махнул наугад рукой. – Вон туда идти надо.

- Далеко? – спросил Гога, скучнея, но уточнил: – Долго идти?

- Не, – я замотал головой. Потом посмотрел на солнце, которое стояло в зените. – К утру дойдёте.

Гога посмотрел на Дюшеса. Тот сплюнул и отвернулся.

- Это если без меня. А со мной, только к завтрашнему вечеру, – сказал я и снова попросил. – Отпустите меня, а? Я вам все приметы расскажу, все аномалии.

- Ты лучше скажи, как тебе удалось таких зверюг в упряжку запрячь? – спросил Гога. Лениво спросил, равнодушно. С таким расчетом, что если отвечу – хорошо. А нет – так и не очень-то и хотелось.

- Это не зверюги, – начал врать я. – Это напарники мои. Комар и Жора Речица. Про реинкарнацию слышал? Им ещё повезло, а вот что Зона из тебя сотворит, если ты меня не отпустишь! А что с вами бродяги местные сделают, если узнают, что вы меня обидели! Вам же шагу в Зоне ступить не дадут!

Баркас только криво усмехнулся на мою тираду. Дюшес вообще меня не слушал, кемарил, сдвинув кепку на глаза.

Один Гога не смолчал.

- Да клали мы на твоих бомжей. Им жизни осталось день простоять, да ночь продержаться.

- Это как? – попытался уточнить я.

- А так. Не будет скоро в Зоне никаких бродяг.

- И кто ж тогда будет?

- Будут вольные сталкеры.

- Добровольцы что ли? Это где же столько дураков найдут, готовых ни за что жизнью рисковать?

- Почему ни за что? Если нормальную цену будут за артефакты давать, желающие найдутся…

- Ох, Гога, что-то ты языком растрепался, – подал голос Дюшес.

- Так он же никому не расскажет, – хохотнул Гога. И мне: – Не расскажешь ведь, правда?

Я машинально кивнул.

День простоять, да ночь продержаться, это получается: завтра утром. Если сказано было не для красного словца, то погано. Времени совсем не осталось.

С перекрёстка мы двинулись влево. У какого-то предприятия, обнесённого ржавой железной сеткой, минули целую россыпь мелких «колючих луж». Будто недавно тут пролился целый «Колючий дождь» с каплями по полведра. Вешки и тут не подкачали, поэтому прошли, не задерживаясь. Потом справа потянулся молодой сосонник с деревьями чуть выше человеческого роста. Все они были, будто в вату, замотаны паутиной. Здесь мои сопровождающие слегка занервничали, ускорились, пихая меня в спину. Пару раз мне показалось, что несколько деревьев дрогнули, будто двигалось что-то или кто-то там, внутри, в этой паутине. И двигалось к дороге. К нам!

Еще через полчаса нам встретилась здоровенная «Жарка», внутри которой полыхала, не переставая «Электра». То ли от температуры, то ли была она такой от своей невероятной природы, молнии внутри пламени были бардовые и ослепительно, до рези в глазах, яркие.

И это днём, при свете солнца, а, каково здесь ночью!

Временами я начинал канючить, что б меня отпустили, но на мои слова никто не реагировал. Только однажды, когда я немного замедлил шаги, Гога беззлобно ткнул меня кулаком в спину:

- Не тормози.

Снова, то грунтовка, то, будто только что положенный асфальт. Группки деревьев по обочинам. К ним всё чаще стали добавляться столбы и мачты ЛЭП. Пустые или с обрывками проводов, обвисшими до земли, они выглядели такими заброшенными, такими жалкими.

Дорога снова повернула, и вдали справа показался ещё один забор, бетонный, метра два высотой со спиралью колючей проволоки поверх. Над ним возвышался огромный ангар, будто какой-то великан-весельчак закопал здесь до половины здоровенную цистерну. Чуть дальше прорехой в заборе виднелся домик КПП с полосатым шлагбаумом.