Город Дилосар расположился на берегах реки, названной старками Дилотарой. Эта короткая полноводная река вытекала с восточных отрогов ссарацастрских гор, прорезала возвышенности предгорий по землям Ицка и Лазики и около города была уже спокойной и чистой. Выше города по её берегам расстилались густые леса, которые сразу же были объявлены неприкосновенными. В них разрешалось небольшим группам охотиться и собирать лесные плоды и ягоды, но деревья можно было брать лишь по благословению священницы.

Река непосредственно после Дилосара образовывала широкую и глубокую лагуну, открывавшуюся в пролив Локара проходом шириной в полверсты и предоставлявшую большую прекрасную гавань.

Сам город стоял на слегка всхолмлённой местности, плавно поднимаясь на возвышенности с берегов реки и лагуны. Он выглядел большой строительной площадкой: готово было меньше четверти зданий. Хозяева просто не имели времени заниматься строительством вплотную, поскольку всё время шли военные действия. Зато городская стена уже была полностью оборудована, а на холме в центре города возвышался большой храм Торгита Правящего. Он отмечал место главной площади: Форума. Почти достроен был и амфитеатр, где должны были происходить торжественные церемонии и всенародные представления во время праздников. Самым обустроенным выглядел припортовой квартал, где разрешали селиться заезжим купцам и ремесленникам. В дальнейшем большая его часть, судя по опыту других крупных портовых городов, должна была превратиться в скопище притонов и сборище подонков общества. Но пока что его жители были приличными людьми: преступников немедленно казнили, обращали в рабство или изгоняли.

Вокруг города оживали практически полностью уничтоженные при разрушении государства Древних пригородные хутора. Их заселяли перебежавшие из-под власти тораканов к старкам крестьяне, которых набралось уже несколько сотен семейств. На эти земли посадили также часть ихлан, а заодно под надзор граждан и ихлан выселялись средне неблагонадёжные семьи из захваченных царств Ссарацастра: Алазани, Ицка и Кратавело, где всё время тлела партизанская война. Кроме того, в Лиговайю потянулся ручеёк крестьян-перебежчиков из Ссарацастра, привлечённых тем, что старки по своим законам сразу же определяли крестьянам фиксированные поборы и повинности, а не накладывали произвольные, как горцы. Этих тоже осаживали подальше от гор, на прибрежной равнине. А господином каждого такого хутора из десяти-двадцати дворов был старкский гражданин-крестьянин, теперь дворянин в южном царстве. Многие из крестьян демонстративно взяли себе наделы, хотя сажали на них теперь уже не продукты первой необходимости, а пряности, деревья, цветы и прочую "роскошь". Но виноградники, конечно, сразу же заводили, поскольку окрестные места славились вином и виноградом. Такой же пояс пригородных хозяйств, только намного меньше, создавался вокруг крепости Арканг.

Царский дворец был ещё не достроен, и царское семейство жило в маленьком домике на его территории. Зато все Высокородные гетеры уже возвели временные дворцы: комплексы домов, рассчитанных на большие приёмы, на много рабов, слуг и клиенток. Другие готовые дома в основном принадлежали тем, чьи жёны отправились в колонию вместе с мужьями: пока мужчины воевали, женщины вкладывали военную добычу в обустройство на новом месте. Поэтому агашский царь остановился в полностью оборудованном городском доме графа Таррисаня, Убийцы Ханов.

В гавани Дилосара уже стоял целый флот: десяток купеческих судов, корабли агашского царя (царский шлюп и десяток галер, доставивших наследника Тлирангонгашта и знатнейших воинов армии, воевавшей в Ссарацастре), верховного князя Аникара, князей Логима и Лангишта, часть лиговайского флота, спущенная на воду и служившая в патрулях и в защите от пиратов. В принципе в лагуне хватало места для всего флота, но корабли после длительного похода и боевых действий нуждались в ремонте. Да и просто обсохнуть им необходимо, так что они были в основном вытащены на берег.

Остальной агашский флот, чуть постояв возле крепости Арканг, расположенной в полусотне вёрст южнее, двинулся домой. А на подходе были семнадцать кораблей, что везли для старков агашских невест. Агашский царь не желал терять времени. Он хотел как можно крепче связать союзные народы родственными узами.

Меньше четверти граждан обосновались в городе. Остальные расселялись по деревням и крепостям на занятых территориях. В целом предприятие, на которое пошли колонисты, с точки зрения здравого смысла казалось безнадёжным. Восемь тысяч граждан, к которым добавилось затем ещё пара тысяч бывших слуг и отличившихся освобождённых рабов, высадились на перекрёстке нескольких сил, каждая из которых могла сразу же выставить в несколько раз большее войско. А теперь эти десять тысяч осваивали занятые земли.

Потери граждан во время дороги и во всех четырёх войнах оказались исключительно маленькими: в общей сложности меньше чем пятьсот человек. Но, учитывая ничтожную численность колонистов, это было очень большой утратой. По оценкам, на территориях, которыми владела теперь Лиговайя, проживало порядка восьмидесяти тысяч Древних и более восьмисот тысяч обычных людей. Словом, старков было столь же ничтожное меньшинство, как рыцарей в средневековой Европе или спартиатов в Спарте. Но боевая выучка у них стояла не ниже, а общая культура намного выше.

* * *

Первый день последнего месяца года синего ворона оказался исключительно благоприятным для начала праздника: умеренно прохладный и ясный. Праздник в честь победы начался с освящения нового храма и благодарственной молитвы. Затем состоялось Народное Собрание, с приветствиями выступили цари и князья-союзники, после чего началась раздача наград и титулов отличившимся в войнах гражданам. На этом же собрании в гражданство был принят бывший царь царей Ссарацастра. Закончив приятную процедуру, горожане и их гости разошлись пировать и веселиться.

Пир знати состоялся во "дворце" (пока что большом доме) графа Таррисаня. Самым большим зданием в строящемся городе был белокаменный храм, но в освящённом месте устраивать такое было нельзя, а у гетер неприлично. Царь Атар оглядывал пиршественный стол. Вперемежку с родовитыми особами из союзных государств сидела его знать. Конечно, род самого Атара был высочайшим: прямой потомок Императоров и королей. Но из остальных знатью, причём низшей, в Империи считался только барон Тринь Таррисань, да и он потерял свои владения, попав под Имперский Суд. Все другие были вновь выдвинувшимися. Принцы Лиговайи, братья царицы, в Старквайе считались дворянами достатка ниже среднего. Граф Лазанский Урс Ликарин, Гроза Гор, вообще по происхождению крестьянин-гражданин. Бароны вышли из мелкого дворянства или из простых граждан-воинов. Правда, бывших крестьян среди них больше не оказалось. А вот среди новых дворян крестьян было большинство. Горожане показали себя не столь доблестными бойцами. Цеховых мастеров и подмастерий по приказу царя берегли, ставили в задние шеренги строя. Купцы по природе своей трусоваты. А вот крестьяне стояли впереди, и случаев отличиться у них было намного больше.

Первоначально, как и полагалось по старкским обычаям, мужчины и женщины пировали в соседних залах. Пока вино не особенно ударило в голову, мужчины могли обсуждать серьёзные государственные дела, а женщины — свои не менее важные женские проблемы. Затем начинались пение и танцы, и в значительной степени обе залы смешивались. Гетеры и художницы даже имели право возлечь за пиршественный стол рядом со своими избранниками, со стороны дам такое поведение считалось слишком откровенным и в большинстве случаев постыдным.

* * *

В числе дам были также две дочери князя Лангиштского, четыре дочери агашского царя и ещё четыре девушки из его рода. Их история в принципе типична для агашских порядков. Ашинатогл не был здесь чем-то особенно выделяющимся среди других царей. Скорее он оказался даже более гуманным, поскольку был уверен в своей силе, воле, харизме и уме.

Когда Ашинатогл бежал из заточения и поднял восстание, чтобы вернуть себе трон, который, как считали почти вся армия и население, принадлежал ему по праву, его поддержал младший брат Турнготлин. Брат особенной волей и умом не отличался — он просто любил Ашинатогла и ненавидел ничтожного Турнгоклитла, которого знать посадила на трон. Кроме того, сразу же присоединился к восставшему его дядюшка Тукультининур, по возрасту не намного его превосходивший. Повстанцы легко заняли столицу, пытавшийся бежать братец-царь был схвачен. Ашинатогл лично убил всех его детей (включая девочек, чтобы не было семени от подлеца и труса), а затем снёс голову неудавшемуся царю. Такой исход считался в Агаше почётным. Все считали, что новый царь поступил правильно. Царствующий братец уже убил большинство братьев, а оставшихся царь и два его союзника также обезглавили лично.

Как и полагалось, Ашинатогл затем дал союзным принцам командование южной и северной провинциями: наиболее угрожаемыми направлениями. Тукультининур, отправленный на север, показал себя бездарным полководцем при набеге Единобожников. Ашинатогл отругал дядюшку, хлестнул раза три плетью и сместил его, но казнил всех ничтожных взрослых двоюродных братьев, разбежавшихся в первой же битве. Самого дядюшку он заточил в горной крепости, в прекрасном месте, с отличным садом внутри крепостных стен, оставив ему лишь семь красивейших жён.

С младшим братом Ашинатогл поступил более жёстко. Как только дошли смутные слухи, что тот готовит заговор, он велел ослепить Турнготлина (тем самым лишив его возможности занимать престол), но также оставил в живых и поселил вместе с семью жёнами в тщательно охраняемом дворце в горах вблизи от Калгашта. Детей своего брата Ашинатогл, пока у самого не родилось четыре сына, забирал себе, как только их отрывали от груди, но затем всех сыновей брата казнил, чтобы не было проблем с престолонаследием. Так же он поступил и с детьми дядюшки. Девочки же воспитывались в царском гареме, а затем царь, если сам не соблазнялся племянницей либо двоюродной сестрой, выдавал их замуж. Вновь родившихся сыновей охранники везли к царю и по дороге "нечаянно" роняли в пропасть, после чего хоронили со всем почётом. Это избавляло царя от неприятной обязанности самому отрубать головы младенцам.

Две племянницы и две кузины царя прибыли с ним, поскольку выдать свою дочь за Атара Ашинатогл не мог: жениться на племянницах у старков было нельзя. Но накрепко привязать два царства друг к другу династическими браками он был твёрдо намерен.

Желая показать уважение старкским обычаям, князья Аникара и Логима также привезли с собой по жене (независимо друг от друга выбрав ту, с которой развестись было не жалко) и по дочери. Захватил две жены и пару дочерей с собой также союзник Атара, верховный хан пуников Чюрююль, прибывший на празднество с целью войти полноправным членом в союз. Так что женское общество тоже оказалось смешанным. Позади пиршественных столов стояли переводчицы: священницы и трое Древних, которые справлялись с этим делом гораздо лучше.

Женщины агашцев были одеты по немного смешанной моде: головы не были повязаны платками, лица открыты, платья без рукавов и с умеренно широким вырезом для шеи. В женском обществе они такого наряда не стеснялись, но кто со стыдом, а кто в нетерпеливом ожидании, думали о том моменте, когда начнутся взаимные визиты и танцы и они предстанут в открытой красоте перед чужими мужчинами. Горянки сняли лишь платки. Их длинные платья были с рукавами и полностью закрытыми, но изящного покроя, подчёркивавшими стройность стана, пышность бёдер и грудей. Степнячки были в шароварах, блузках и коротких халатах без рукавов. Обнажать руки и плечи им было привычно, так что они чуть-чуть стеснялись лишь непокрытой головы и полностью открытого лица.

* * *

Во время разговоров старкские женщины и девушки больше всего интересовались: бывает ли у их новых знакомых любовь? Агашки и горянки стеснялись даже говорить на эту тему. Агашки из состоятельных семей всю жизнь проводили в гаремах, из мужчин видели лишь отцов, братьев, мужей и сыновей. В знатных семьях даже братьям не разрешали видеться с сёстрами и разговаривали они лишь через занавес из материи. Горянки же просто были шокированы откровенностью вопросов северянок. А вот степнячки неожиданно оказались словоохотливыми. Ведь в быту кочевников женщину не запрёшь в гарем, как делали все состоятельные семьи в Агаше. В горах и в Агаше считалось, что женщина обязана хранить девственность до свадьбы и абсолютную верность своему мужу. На практике, конечно, всё было не совсем так, но все делали вид, что другого просто не бывает, а когда всё-таки случается, виновниц побивают камнями либо сдирают с них кожу заживо. Такие случаи, естественно, тоже время от времени происходили…

У кочевников женщину не изолируешь от жизни. И мужчины вынуждены часто отлучаться из стойбища: то пасти скот, то в набег, то пытаться отбить скот и добычу после удачного набега на их стойбище. И обеспечить охрану стойбища даже самый грозный воин не может: хитрые соседи могут подстеречь тот момент, когда он со своими нукерами отлучился. Так что захват жён и невест друг у друга был обычным явлением.

Степнячки рассказали: в степи спокойно принимают, что невеста ещё до свадьбы предаётся любви со своим женихом, и даже калым за это не снижают. А вот если жених, побывав в лоне невесты, попытается увильнуть от свадьбы, тут уж весь род невесты, а то и всё её племя восстанут на такого. Более того, не очень осуждается, даже если девушка отдаст девственность доблестному батыру, а не жениху. Правда, семья её в этом случае ругает и наказывает, но в основном потому, что размер калыма резко снижается.

Если возлюбленный не угоден родителям, но любовь глубокая и взаимная, он чаще всего может умыкнуть девушку. Умыкают иногда даже чужих жён. Правда, если похитителя настигнут во время погони, родичи девушки либо женщины имеют полное право его убить, и никто им мстить не будет. Но такая опасность не останавливает степных удальцов.

По поводу верности жён постоянные набеги заставили сделать большие оговорки. Если ватага, совершившая набег, забирает женщину либо девушку с целью получить выкуп, они отрывают клок её одежды и привязывают к юрте либо повозке похищенной. Если же один из удальцов желает её взять себе, то клока не оставляют. Насиловать пленниц противоречит степной чести, а женщины знают: удальцам полагается уступать.

У кого украли жену либо невесту, для восстановления чести должен выкупить её либо отбить. Если клок одежды не оставлен, то единственный путь: отбить. Правда, после провала пары попыток набега степняки больше не осуждают незадачливого мужа или жениха и лишь немного подсмеиваются над ним.

Даже с мужем, собравшим выкуп и приехавшим возвращать жену, порой происходит конфуз. Хозяин юрты угощает его кумысом, качая головой, благодарит за выкуп и отказывается его принять:

— Твоя жена уже заплатила мне достойный выкуп своей нежностью и лаской.

В этом случае муж имеет право получить, наоборот, небольшой выкуп с похитителя, и новый брак считается состоявшимся. Но, если он всё-таки берёт жену назад, то не имеет права её упрекать и ребёнок, зачатый в плену, считается законным. Тем более так происходит с отбитой назад женой или невестой.

Так что любовь у степняков есть. Иногда очень бурная и трагическая, иногда спокойная и ласковая. Слишком много жён даже у ханов не бывает: нукеры и батыры будут смеяться, и мобильность при перекочевке потеряешь. А у обычного батыра, почти как у знатного старка: не более двух жён. Иногда случается и больше, когда приходится взять себе жён убитого брата.

Неожиданно любимая жена хана Айгунь попросила принести саз и спела проникновенную, целомудренную и нежную песню о любви батыра и прекрасной дочери враждебного хана. Высокородная поэтесса Рустансса сразу же переложила её на старкский.

Два племени могучих рядом жили, И в вечной распре меж собою были. Старейшин мудростью Совы слывёт орда, Батыров доблестью вся Ворона орда. У хана Сов Газель прозвали дочь, Увидевший лицо её — не спит всю ночь. Средь Воронов храбрей бойца нет, чем Домбай, Акынов песнями прославленный Домбай. Газель идёт — как бабочка летит, А улыбнётся — всех как солнцем озарит. Как тополь, строен, крепок стан Домбая был, В движениях, как эфа, быстр он был. За Вепря Чёрного просватали Газель, Бойца великого и страшного, как зверь. И вот красавицу отправили к нему, С богатой свитою отправили к нему. Застал в степи врасплох их доблестный Домбай, И клич победный вновь услышал край. Герой увидел вдруг прекрасную Газель, От гнева побледневшую Газель. "Ты рви лоскут моей одежды, честный враг, Тебе служить не стану я никак!" "Готов я быть всегда рабом твоих очей, Готов на всё, сражён огнем твоих очей, Женой единственной ты станешь, госпожой" Ей ласково сказал Домбай герой. "Когда на самом деле мною ты пленён, Всех отпусти, сегодня кто пленён. Пойду к тебе я выкупом за всех, Но не надейся мой услышать смех!" "Я отпускаю всех, любя навек тебя, И с раной в сердце отпускаю и тебя!" И, поражённая, смутилась вдруг Газель, Не зная, что же делать ей теперь? И повернул кортеж назад к её отцу, Суровому и строгому отцу. "Я не могу теперь женою Вепря быть, Душою рвусь другому я служить!" "Коль был бы он нам друг, не худший враг, Тебя отдал бы сразу: дочке я не враг! Отправлю сына я с дарами, пусть Домбай К нам перейдёт, и славит пусть наш край. Тогда ему отдам без выкупа тебя, Он сам пусть будет выкуп за тебя!" "Любимый брат, не медль, скорее поезжай, Батыру милому волос прядь передай, И расскажи ему, навек его люблю, Отныне и до смерти одного люблю!" Расцеловал любимой дар Домбай, Но не согласен он предать свой край. И помрачнел лицом отважный брат: Сестру свою жалел всем сердцем брат. "Ты в полнолунье приезжай один, Пусть дева разрешит раздор мужчин" И поскакал к возлюбленной батыр, Увидел вновь бесценную батыр. Стоял с ней рядом брат и им сказал: "Отец мой нынче курултай собрал. Я убедил его, что нужен честный мир, И свадьбой вашей закрепим мы мир!" Но Чёрный Вепрь потребовал отмстить, И курултай не смог мир утвердить. Решил тогда Домбай: "На свете мне не жить, Когда должны мы с милой розно жить" Любимой брат им согласился помогать, Батыр отправился невесту умыкать. И скачет с милым в ночь теперь она, Великим счастьем переполнена она. Но увидал побег их верный раб, Донёс всё Вепрю неразумный раб. И скачет за влюблёнными погоня, Но не нагнали бы влюблённых кони, Когда бы не вмешалась тут Судьба: Нору сурка подставила Судьба, Сломала ногу вдруг кобыла, подхватил Батыр Газель и сзади усадил. Погоня стала милых настигать, Безжалостно и быстро настигать. Вот на пригорок их скакун вознёс, И стук копыт им острый слух донёс. "Смотри и радуйся, любимая, теперь: Моя дружина скачет к нам теперь!" Отец стрелу в батыра вдруг пустил, И прямо в грудь невесте угодил. И запылала горем воина душа, И отлетает в небо девичья душа. "Своею грудью я прикрыла твою грудь, Не мсти, живи, люби, меня лишь не забудь". Поцеловал любимую свою батыр, И бросился один на всех врагов батыр. Копьём он сразу Вепря выбил из седла, И тотчас смерть к жестокому пришла. Отца-убийцу саблей острой зарубил, Но брат любимой тут стрелой его сразил. Поднял клинок свой кверху новый хан, Батырам двух племён промолвил слово хан: "Пусть эта кровь навеки распрю смоет, Пусть к дружбе путь всем нам она откроет. Тела влюблённых честно вы омойте, И тело хана тоже вы омойте". Брат отпихнул ногою Вепря труп, И разрубил на части этот труп. "Виновник смерти доблестных людей Останется лежать поживою зверей. В одном кургане всех троих похороню, И с ними всю вражду племён похороню". В степи курган доныне тот стоит, Весною весь тюльпанами покрыт.

Мужчины стали прислушиваться, что делают женщины, пока ещё не входя в их зал. Племянница агашского царя Штлинарат спела, аккомпанируя себе на арфе, агашскую песню о любви соловья к розе и о коварной пери, разлучившей влюблённых. Её тоже немедленно переложили на старкский.

В саду тенистом царского дворца Раскрылись днём душистых три венца: Людского не видавшая лица, Созрела средь кустов цветущих роза. И, привлечённый чистою красой, Влюбился всей невинною душой Рождённый этой радостной весной Певец пернатый, незаметный, серый. Любимую он приобнял крылом, Согрел её своим живым теплом, И всей земле запел певец о том, Как он безумно обожает розу. Прильнувши к телу нежного певца, Готова быть с ним рядом до конца, Забыв о том, что рядом сад дворца, Красавица садов раскрылась в счастье. Но песнь любви до неба донеслась, До облаков бегущих поднялась, И в души горних духов полилась, Прелестницу пери она пленила. Сокровище небесной красоты, Затмившая все смелые мечты, Раздвинув все колючие кусты, Пери с небес в дворцовый сад спустилась. Очарованием пери пленён, Небесной красотою поражён, Её рукою нежной привлечён, Певец замолк, совсем забыв о розе. "Не расточай зря здесь любовь свою, Достоин петь в предвечном ты раю, Я страстью неземной тебя залью, В небесный сад ты улетай со мною". Завяла роза в грусти и тоске, Лишь лепестки остались на песке, Казалось ей: в небесном далеке Певца любимый голос уловила.

Затем Ириньисса спела свою песню о далёком возлюбленном. Тут из зала мужчин донеслось сначала пение графа Ликарина, а затем бас царя Ашинатогла, переложившего песню Ликарина о рабе царствующем на агашский. Это послужило сигналом к началу взаимных визитов и танцев.

* * *

Мужчины тем временем, как обычно на пиру, пытались решить некоторые политические или торговые вопросы. Цари быстро договорились, что недалеко от порта в Дилосаре будет агашский квартал, где агашцы смогут жить по своим обычаям и судиться между собой по своим законам. Сразу же к Атару подступили князья-горцы, стремясь добиться того же, но царь отшутился, поскольку место для агашцев он, на самом деле, уже присмотрел и предусмотрел, а здесь надо было ещё подумать. Впрочем, соглашение об агашском квартале требовалось подробно обсудить в более подходящей обстановке. Время для этого было: Ашинатогл не собирался уезжать по крайней мере ещё дней десять. Хан Чюрююль тоже доволен: завтра пуников торжественно примут в союз. А о том, что сначала надо было бы согласовать все условия, он по степной простоте не подумал: ведь ему гарантировали, что степняки будут иметь полный почёт и равноправие с другими членами союза (правда, не оговорив при этом, со старшими или же с младшими).

Хан тораканов Улугай получил на пиру место не гостя, а полководца армии: он вместе с тремя своими беками нёс почётный караул около стола высшей знати. Им иногда подносили лучшие вина и изысканные блюда, но понемногу. Четыре степняка выглядели эффектно: они действительно были богатырями и красавцами. В честь своей победы царь Атар попросил лучших мастеров сковать им лёгкие парадные доспехи и подарил шёлковые халаты, а Улугаю халат из шерстяного шёлка, на Юг попадавшего исключительно редко. На халатах была вышита эмблема тораканов: лис, поймавший волка, а выше маленькая эмблема Лиговайи: мужчина с мечом и женщина с лютней. У беков шитьё было серебром, а у хана — золотом и жемчугом.

Среди веселящихся горцы выделялись громкими голосами и размашистыми жестами, агашцы какой-то растерянностью и порывистостью, а старки и степняки — естественным и спокойным поведением. Глядя на празднующих, Ашинатогл с некоторой ехидцей спросил своего названного брата:

— Ты, наверно, всю лучшую знать вывез из Империи?

— Нет, брат. Знатью в Империи были лишь я и барон Таррисань, Убийца Ханов. Просто все наши граждане ведут себя как знать, потому что с детства и даже с утробы матери учатся чести, достоинству и правилам поведения.

— Интересно! Ещё с утробы матери! Когда беременность уже невозможно скрывать, вы начинаете учить ребёнка?

— Это у вас на Юге беременность считается нечистым и постыдным состоянием женщины. У нас затяжелевшим, наоборот, оказывается уважение и почёт. Поэтому женщина как можно быстрее объявляет о своей беременности, и немедленно ребёнка представляют отцу и семье, пытаясь объяснить ему положение его семьи. А принца или сына владетеля, как ты догадываешься, брат, ещё в утробе матери представляют подданным.

— Интересные у вас обычаи! Кое-что я бы взял для своих людей, точнее, для знати. Представить сына ещё в утробе матери как будущего властителя — это замечательно!

— Да. А мастер представляет сыну свою мастерскую и подмастерий. Крестьянин — свою землю. Купец — свою лавку и свои товары.

— А вор — свои отмычки? — с хохотом уточнил Ашинатогл.

— Всё верно! Ведь воры всегда были, есть и будут, и чаще всего сын вора станет тоже вором. Пусть уж лучше он с детства впитает правила чести этой бесчестной профессии, чем станет беспредельщиком, не признающим никаких норм и законов.

— Я чувствую, что так вы из воров скоро выведете что-то необычное, как из шлюх вывели своих гетер и художниц.

— Не из шлюх их вывели, а из куртизанок высокого полёта. И разве плохо получилось?

Ашинатогл уже посмотрел перед пиром на Высокородных гетер, которые, конечно же, сразу продемонстрировали своё искусство обаяния и впечатлили царя. Атар же специально перевёл разговор на женщин, поскольку в Империи был клан ниндзя, который произошёл именно от воров. Легенды о ниндзя ходили в других странах, но имперцы старались, чтобы достоверных сведений о них не проникало никуда. В первую партию колонистов ни один ниндзя не записался.

— Ты, брат, прав, — продолжил агашец. — Один взгляд этих женщин прожигает до самых костей. Но я теперь не отступлю и докажу, что настоящего мужчину такие особы не согнут. А какое наслаждение я получу от этой борьбы получу, представляю себе не без дрожи. Наверно, хилый телом может вообще умереть в их объятиях?

— Хилый душой тоже. Или выйти из них презренным рабом, как тот, что нёс опахало за Ириньиссой. А ведь был царевичем… Но стал предателем и выродком.

— Немного слышал я об этой истории. Это урок всем царствам Юга. А то наши царьки ведут себя как внезапно разбогатевшие мужики: обставляют всё вокруг нелепой роскошью и перестают заниматься делами, только развлекаются и наслаждаются. Я-то уверен: сегодня получу такое наслаждение и развлечение, что они представить своим убогим умишком не могут.

— Не сомневаюсь: ты с честью проведёшь сражение ночью.

— Я слышал, что через некоторое время, когда все перепьются, у вас женщины и мужчины смешиваются прямо на пиру?

— Ты путаешь царский двор с борделем, брат! — расхохотался Атар. — Мы станем ходить друг другу в гости, будем танцевать, и наши обольстительницы будут искушать своих жертв. Но у нас есть свои приличия, и очень строгие.

Тут из комнаты женщин донеслось пение на пуникском языке. Все посмотрели на царей. Ашинатоглу хотелось послушать песню поближе и посмотреть на певицу, но он не знал, прилично ли это. Атар улыбнулся, взял побратима за руку и повёл к широкому проходу в залу женщин. За ними сразу же потянулись от стола высшей знати и другие. Горцы с нижнего стола хотели было двинуться вслед за титулованными, но старки удержали их, объяснив: это неприлично. Мужчины остановились у входа в другую залу и стали наслаждаться пением и видом красавиц.

Выслушав песню и полюбовавшись на женщин, мужчины сдержанно поаплодировали и вернулись за свой стол (поскольку вернулись два царя: оба они считали, что переходить ко второй части пира ещё рановато).

— Когда я гляжу на твоих людей, брат, — продолжил беседу Ашинатогл, — я понимаю, что с ними действительно можно советоваться. Они в беде не бросят, не станут усугублять твои ошибки своей лестью, а если ты занесёшься, прямо скажут тебе об этом. Счастлив царь, имеющий вокруг себя такую знать.

Атар в душе порадовался, что побратим, не задумываясь, назвал "знатью" всех старкских граждан. Ведь именно такое отношение было сейчас единственным спасением для колонистов и одновременно залогом процветания в будущем.

— Брат, ведь эти люди способны сказать мне, чтобы я снял корону и уходил, если я буду править плохо, а если заупрямлюсь, то скинуть меня и мой род, — слегка возразил Атар.

— Моя знать и народ тоже способны на это. Но знать скорее будет желать скинуть правящего слишком хорошо и посадить вместо него безвольную куклу. А народ тупо поддержит любого смутьяна. Хорошо, что у нас все накрепко поверили, что трон отдан Судьбой нашему роду, и лишь мы способны сидеть на нём. Однако из-за этого же мне приходится уничтожать слабых сыновей и родственников.

— У нас в королевствах иногда нового короля выбирают. Первого нашего короля поставил народ. И при восстановлении царства, которое затем стало Империей, тоже выбрал короля народ. В королевстве Айвайя каждого нового короля избирают.

— Не понимаю, как они живут с выборными королями. Такое кое-как можно представить здесь. Твои люди соберутся и выберут достойного властителя, потому что сами достойны лишь такого.

— Нет. Этого не будет. Ведь мой род не выродился, как ты сам видишь по моим детям. А, значит, чтобы всё было законно, честно и правильно, я представлю наследника и народ просто примет его.

— А ты можешь представить любого сына?

— По нашим законам и обычаям, я имею право представить народу предложение лишить старшего сына положения наследника и низвести его до обычного принца. Но это будет скорее похоже на суд: я должен всё тщательно обосновать и убедить народ. После этого наследником становится второй по старшинству. У нас в королевствах обычно расписано по крайней мере пять наследников, чтобы даже в самых страшных ситуациях корону немедленно поднял тот, кому она должна принадлежать по закону. Но часть из этих наследников заведомо не будут брать корону, если останутся в живых следующие: это почтенные старцы, не имеющие своих детей.

— Значит, у вас корону берет практически всегда старший сын, а если он не сможет её взять, то уже известно, кому она достанется в этом случае. А второй наследник не может разве убить своего брата и захватить престол?

— В этом случае Монастыри объявят коронацию не освящённой, поскольку убийца осквернён кровью, а народ скинет его и в лучшем случае отправит каяться в Великий Монастырь.

— Значит, у вас народ следит за наследованием? Весь народ или только знать?

— Весь.

И тут Ашинатогл расхохотался.

— Я уже вижу, что вы, старки, стремитесь не лгать без необходимости и в особенности избегаете такой лжи, которая очевидна, однако её все говорят вслух, поступая на самом деле по-другому. Но сейчас ты сказал нелепицу. Народ у вас в Империи слишком большой, чтобы весь следить. На самом деле, могут делать это лишь знать и жители столицы.

Атар тоже расхохотался в ответ. На самом деле агашец затронул больную точку. Двоемыслие в Империи считалось страшнейшим пороком. Все знали, что народы и цивилизации, прибегшие к такому внешне очень удобному и на первых порах кажущемуся выгодным и практически безвредным способу манипуляции сознанием, умирают в медленных мучительных конвульсиях и заражают трупным ядом всё вокруг.

— У граждан есть право рокоша. Если правители нарушают законы и обычаи, народ может подняться против них. Я был одним из вождей такого рокоша несколько лет назад.

— Значит, и здесь без знати не обойтись! Но насчёт столицы я беру свои слова назад. Сколько я понимаю, вы восстали не в столице, но все вожди были высшей знатью?

— Брат, ты проницателен. Народ с детства воспитан в военной дисциплине и, поднявшись на борьбу, сразу выдвигает достойных военачальников. Все предпочитают подчиняться с чрева матери подготовленным в искусстве повелевать и управлять людьми.

Атар заметил, что следящий за их разговором граф Лазанский Урс Однорукий слегка ухмыляется, и решил не давать ему повода для иронии. Но беседу вновь прервала песня на ту же мелодию — на этот раз на старкском языке. Опять мужчины вышли послушать и полюбоваться. Сразу же потом запела агашская принцесса Штлинарат, со значением глядя на царя Атара. Атар, заметив, что художницы внимательно прислушиваются и намерены эту песню тоже переложить на старкский, решил пока им не мешать, и увлёк мужчин вновь на свои места, что они проделали уже с некоторой неохотой.

— Но я одного не понимаю, — вернулся агашец к теме, судя по всему, глубоко захватившей его. — Всё-таки народ в Империи слишком большой. Собраться в одном месте может лишь его случайная группка. Как же она может решать за всех?

— В Империи есть Сейм, а в королевствах Советы. В эти собрания простые граждане избирают достойнейших из равных себе, а высшая знать входит по сану своему. Сейм и Советы служат голосом всего народа.

— Ну не могут они быть голосом всего народа! Я нащупал слабое место у вас. На Юге, ты, брат, кажется, можешь воплотить идеалы вашей Империи — ведь граждан здесь немного. Они смогут прямо участвовать в совете, а в случае необходимости — и в правлении. Все остальные будут обычным народом, который должны пасти добрые пастыри и который сам не способен ничего решить.

Атар вновь поразился логике и уму побратима. Неявный второй слой его фразы был, что перенимать обычаи гражданской свободы, не имея достаточно граждан, воспитанных с утробы в строжайшей самодисциплине и ответственности, гибельно. Третий: не принимайте в граждане кого попало, а то я лишусь ценного союзника! Четвёртый: если я решу в своём царстве делать что-то подобное, сначала выращу слой высшей знати, в воспитание которого заложу лучшее, что увижу у вас, друзья… А, может, здесь были и другие слои.

— Достойнейшие чаще всего у нас, действительно, высокородные, — несколько сменил направление разговора Атар. — И лишить высокородную персону достоинства царь в одиночку не может. Нужно сразу четыре решения: самого короля или Императора, если титул имперский, суда равных, народа в лице Сейма или Совета, благословение Храма или Великого Монастыря. Единственное исключение, если такой высокородный оказался по уши замешан в богомерзостях и признан виновным Имперским Судом, но и в этом случае решение формально утверждается Императором и Сеймом. Иногда в высшую знать выдвигаются достойные из самой глубины граждан. Сидящий рядом с нами знаменитый покоритель горцев, граф Урс Однорукий, был простым крестьянином-гражданином. Подвиги, мудрость и достойное поведение подняли его в ранг высшей знати.

— Что здесь удивительного? — искренне возразил Ашинатогл. — Я всегда могу достойного поднять в высшую знать. И низвести знатное семейство тоже не могу без совета знати и благословения Храма. Вот снести голову знатному подонку — в любой момент!

Неожиданно для Атара Ашинатогл показал преимущество деспотизма: нет формальных препятствий для возвышения достойных.

— Ты, брат, мудр и благороден. Но ведь бывают царьки такие, что лучше бы они рабами были. Урс насмотрелся на подобных и сложил про них прекрасную песню. Сейчас, я чувствую, наши художницы исполнят на старкском вашу агашскую песню о соловье, розе и небесной разлучнице, а после этого Урс споёт свою и мы начнем визиты и танцы.

— Гляжу я на тебя, брат, и на мгновение захотелось мне вместе с твоими послами в Империю направить своих, чтобы тоже стать не только царём, но и королём. Но лучше нам создать свою империю.

— Я же послов в Империю не направляю.

— Направишь, когда придёт время. Если один из нас троих императором Юга не станет.

Ашинатогл попросил Урса потихоньку сказать ему через переводчика (которым сделал своего наследника Тлирангогашта) слова песни и стал напряжённо думать, что-то записывая прямо на столе палочкой с соусом. Атар, посмеявшись, велел принести побратиму бумагу, тушь и кисть.

И, когда художницы спели свои две песни о любви, Урс запел о рабе царствующем, а царь вслед за ним повторил понравившуюся ему песню своим громовым басом на агашском, где она прозвучала как грозное предупреждение и проклятие всем подонкам, которые залезли на трон, лишь чтобы пользоваться своим положением.

После этого цари подняли руки, запели трубы, и полились навстречу друг другу два потока празднующих, а музыканты выстроились у стены, разделяющей два зала.

* * *

Музыканты заиграли плавную мелодию песни о Габриэли, и все старки запели эту песнь, которая в некотором смысле считалась знаковой для всего народа. Её учили ещё в раннем детстве. Ашинатоглу переводили слова со Среднего языка. И, когда дошли до последнего куплета:

И ты мне улыбнулась, оттаяла душой, Отныне и навеки мы связаны с тобой. Тобою окрылённый, врагов я победил, Врагов рассеял орды, тобою вдохновлён, Отец твой, старый консул, был в битве мной пленён. Прекрасной Габриэлью вся жизнь озарена, Пьяней с тобою рядом, чем раньше от вина. Пусть боги сохранят нам всё, что уже сбылось, И чтоб великой цели достичь мне удалось. Благословенье наше, прощенье твоих вин Я взял с него как выкуп, и он ушёл один. И даже, обернувшись, нас вновь благословил. Тебя завоевал я, освободил страну, И жизнь воспринимал я как вечную весну. Прекрасной Габриэлью вся жизнь озарена, Пьяней с тобою рядом, чем раньше от вина. Пусть боги сохранят нам всё, что уже сбылось, И чтоб великой цели достичь мне удалось. Три сына с нами рядом стоят богатыря, Налились урожаем цветущие поля. С тобою вместе, радость, земной круг завершил. Глядим мы вместе с башни на наши города, Народ наш процветает теперь, как никогда. Прекрасной Габриэли последнее прости, Достиг великой цели, достиг конца пути, Пришла пора с тобою из жизни уходить, Всем показав, как верить, как жить и как любить.

суровый агашский царь даже немного прослезился.

— Да, как разумно у вас! Три-четыре сына — как раз достаточно для поддержания династии. И конец песни настолько замечательный, что мне самому захотелось уйти из жизни именно так: рядом с любимой женой и тремя достойными наследниками, глядя на процветающую страну.

Атар вспомнил, что самые жестокие и сильные духом люди обычно сентиментальны. Такой может хладнокровно взирать на смерти или пытки людей, но расплакаться над умирающим котёнком. И чаще всего он способен расчувствоваться над произведением искусства. Ашинатогл любил музыку и пение, и неудивительно, что песня вызвала у него приступ "слабости".

Теперь наступило время первых танцев. Вначале старки станцевали спокойный и изящный танец типа кадрили, после чего царица, жена графа Таррисаня и лангиштские жёны принцев крови возлегли рядом с мужьями. Их примеру последовали жёны князей и хана. Горцы сплясали огненный танец типа лезгинки, где мужчины стремительно вились вокруг изящно плывущих в своих длинных платьях женщин. У агашцев такого общего танца для знатных мужчин и женщин не было. Их юноши станцевали военный танец с батальными кличами. Степняки прошлись в пляске типа хоровода.

В промежутках между танцами мужчины подходили в женскую комнату к гетерам, девушкам и дамам не самого высшего ранга. Атар сказал Ашинатоглу, что даже сам Император в такой момент не чурается зайти в зал женщин, и сам вместе с ним прошёл туда. Ашинатогл хозяйским взглядом оглядел Высокородных гетер, подарил каждой из них янтарное ожерелье на золотой цепочке, чему певица Астарсса Иллинор, бывшая его любовницей в прошлый приезд, отнюдь не была рада, поскольку поняла, что сейчас ей не светит продолжение романа. Высокородные немного посмеялись (то ли от радости, то ли иронично), после чего Ириньисса произнесла на Древнем языке:

Приходит великий властитель любви настоящей искать, Но выбрать никак не желает, кому предпочтенье отдать. И даже столь мощному мужу не стоит всех нас обольщать: Ведь мы тогда сможем на части и сердце, и ум разорвать.

Царь расхохотался, почувствовав, что от него ждут достойного ответа, и что Атар готов подстраховать его, выдав свой экспромт и переключив огонь на себя. Но убегать от вызова воину не пристало, и Ашинатогл пропел двустишие:

Я всеми цветами сейчас полюбуюсь, гуляя в саду, Покуда ту розу, что шип в моё сердце вонзит, не найду.

Женщины облегчённо рассмеялись. Иолисса продолжила полушутливую перепалку:

Не может столь низко и мощно

свистать нежный птах соловей,

Напоены розы в саду

живительным соком корней.

Шипы так длинны и остры!

Корону носящий удод,

Всем телом к бутону прильнув,

копьём своё сердце проткнёт.

Цари развеселились окончательно, да и вся компания вокруг них тоже. И агашец ответил:

Судьбою родиться дано мне не нежным певцом, а орлом, И воина не испугаешь ни острым мечом, ни копьём. В грядущем сраженьи мне равно почётно тебя полонить, Иль, в плен угодив твой, исправно сполна сладкий выкуп платить.

Гетеры вместе с клиентками в восхищении встали из-за стола и закружились вокруг царей и князей, пока у тех глаза окончательно не разбежались. Наконец, Атар взмолился:

Прелестницы! О, пощадите несчастных владык и царей! Сгораем мучительно, сидя в огне ваших дивных очей!

Жёны князей и хана сокрушённо смотрели на мужей, совершенно подпавших под очарование этих прелестниц и возвращавшихся на свои места гораздо более пьяными, чем уходили. Ашинатогл ещё раз поровну одарил всех Высокородных и раздал подарки также их клиенткам. Что творилось в душе агашца, никто не мог сказать: шёл он ровным шагом, но со слишком непроницаемым лицом. Так что и ему нелегко пришлось. Лишь привычные к такому Атар и старкская знать возвращались, удовлетворённо улыбаясь.

Кутиосса Алангита и её сестра Эриосса Алангита, княжны Лангишта и жёны принцев Лиговайи, с завистью смотрели на гетер. Свобода, предоставляемая стракским женщинам, уже вскружила им головы. Их переполняло желание новых приключений. А преподать им жёсткий курс духовной и телесной тренировки, который проходили женщины у старков, никто не потрудился.

На некоторое время цари вновь уселись за стол, и, временами улыбаясь подходившим женщинам, продолжили разговор.

— У вас эти женщины имеют колоссальные права, — задумчиво заметил Ашинатогл. — То, как на равных, без всякого подобострастия и неуважения, держатся с властителями, показывает: они действительно привыкли считать себя независимыми ото всех. Но, насколько я понял вас, северян, права неразрывны с жесточайшей ответственностью и обязанностями.

— Они связаны и с серьёзнейшими ограничениями. Например, нельзя ни одного слова говорить о политике и других государственных делах в присутствии гетер и художников, — сказал Атар, и тут заметил, что рядом с ними проходит Кисса и с улыбкой слушает эти слова, — Так что сейчас я не знаю, не опозорился ли я смертельно, сказав слово "политика" в присутствии гетеры, — полушутливо завершил Атар.

Ашинатогл рассмеялся:

— И, насколько я представляю вас, мужчина, нарушивший это правило, опозорен настолько, что ему лучше побыстрее умереть?

— Именно так, брат. А на гетере вины в этом случае нет. Даже между воюющими армиями они ходят свободно, никто не обвиняет их в шпионаже. У них есть суд своего цеха, его приговоры часто абсолютно безжалостны за, казалось бы, малейшие нарушения их обязанностей и обычаев. Подсудны гетеры также обычному суду, но, учитывая их исключительное положение, судят их не столько по закону, сколько по справедливости, и они имеют право апелляции к Императору или королю. И, наконец, духовный Имперский Суд властен над ними, если они вдруг впадут в гибельный грех ведовства.

— А я думал, что вы помешаны на законах и молитесь им, как торговые республики Рултасла, что северо-восточнее нас. Но тихо. Мимо идёт художница!

И оба побратима рассмеялись.

— Готовят гетер и художников в школах, которых очень мало в Империи. Из девочек, обучающихся на гетер, почти треть умирает или становится калеками, их отдают в монашки. А выжившие проходят жестокие испытания на последнем году обучения. Не выдержавших продают в рабство, невзирая на происхождение. Обучение у гетер длится с восьми до шестнадцати лет, а у художников с пяти-шести до пятнадцати. В это сословие можно попасть и проще, практически миновав школу, но только в его низший или средний слой. Например, любовницу исключительно высокородной персоны наши гетеры имеют право принять для обучения на два года, но лишь если сами установят, что у этой женщины есть задатки гетеры. И стать выше, чем полноправной, она не может. Оплачивает обучение её любовник, а это отнюдь не дёшево даже для принца. Или актёр, попавший в труппу знаменитого театра и поднявшийся в ней до ролей первого плана, может пройти ускоренный курс обучения в школе художников, — продолжал свой рассказ Атар.

— Намерены ли вы здесь создать такие школы? — с живым интересом спросил агашец.

Другие властители разговор царей почти не слушали. Их опьянила женская красота, они с нетерпением ожидали, когда же цари кончат болтать и можно будет вновь поухаживать за женщинами.

Атар призадумался: раскрывать ли свои планы и мечты? Но потом понял, что можно сказать почти правду.

— Очень трудно будет это сделать. А мечта у меня такая была, но, чем больше смотрю вокруг, тем меньше верю в неё. Слишком здесь всё другое.

— Насколько я понимаю, большинство Высокородных гетер действительно происходят из знати? — продолжил Ашинатогл.

— Это так. Даже дочери королей и Императоров среди них бывают. Но ты точно сказал: большинство. Впрочем, наша знать уже ёрзает на своих ложах, не может дождаться, когда же мы их отпустим к женщинам. Я сейчас к ним обращусь.

Атар объявил союзникам и знати, что сейчас можно потанцевать и поговорить с женщинами, а затем будет женский танец. После него можно будет общаться без ограничений. Если какая-то пара придёт к взаимному согласию, она может покинуть пиршественный зал в любой момент. До восхода солнца ей предоставляется полная свобода по случаю великого праздника. Услышав это, Ашинатогл улыбнулся. На самом деле все применяли законы и обычаи с разной степенью строгости в разных обстоятельствах, но старки предпочитали говорить здесь без обиняков и привычной лжи.

— Друг и брат, у нас в Агаше тоже есть женский танец. Предпочитаешь: чтобы наши женщины и девушки станцевали до ваших прелестниц или после них? — спросил Ашинатогл.

— Как ты сам предпочтёшь, брат.

— Тогда после. Надеюсь, что они не посрамят честь Агаша в этом трудном состязании.

— Я тоже этого хотел бы, — сказал Атар, в душе не веря, что после танца гетер какие-то женщины смогут показать что-либо сравнимое по воздействию на мужчин.

* * *

Кутиосса с восторгом отдавалась танцам, прижимаясь к мужчинам весьма откровенно, так что Атар и муж с всё возрастающим неодобрением смотрели на неё, а сестра тоже поддалась такому порыву и стала вести себя похоже. Перед очередным танцем Кутиосса увидела, что Тлирангогашт смотрит на неё пристальным и желающим взглядом, и, как жаба к ужу, сама в каком-то гипнотическом трансе пошла к нему. Тлирангогашт сделал пару шагов навстречу, обнял её своими железными руками и вдруг в ходе танца на глазах у всех страстно поцеловал, лаская её грудь и зад. Кутиосса прямо растаяла. Ашинатогл хотел было возмутиться таким поведением приёмного сына, но вдруг что-то (может быть, холодный и жестокий взгляд, который Тлирангогашт бросил, проходя в танце мимо) подсказало, что сын разыгрывает комбинацию, чтобы спасти всех союзников от позора, в который вовлекают их распоясавшиеся княжны, не умеющие сохранить достоинство. Ведь гетеры вели себя весьма прилично, хотя одновременно и весьма провокационно. А старкские дамы, хоть и подбирали себе любовников на ночь свободы, тоже не позволяли себе откровенных выходок и таких непристойных действий со стороны ухажёров.

Эриосса вела себя несколько по-другому. Она смотрела на богатыря Улугая и вся её душа и тело тянулись к этому хану-батыру. Она даже подошла к нему, приглашая на танец, тот остолбенел, не зная, что делать, но нашёл верное решение: временно сдал командование одному из беков и неумело, но изо всей силы стараясь, повёл прекрасную княжну в танце. А та демонстрировала ему свои груди в вырезе платья и томно раскрывала губы, так что Улугай совсем потерял голову. Но тем не менее после танца он сдержанно поклонился и вернулся на свой пост.

Атар прокомментировал поведение Улугая:

— Он поступил правильно по нашим понятиям. Мужчина, отвергнувший призыв женщины, не опозоренной и равной ему по положению, опозорен сам как трус. Так что он нашёл грань между военным приказом и честью мужчины.

— Вы, старки, мне всё больше и больше нравитесь. — Ашинатогл огляделся по сторонам, и, не заметив вблизи художниц и гетер, которые куда-то исчезли, продолжил. — Значит, у вас человек должен сам решать, что делать. Даже если законы и обычаи против, он должен поступать по чести.

— По чести, совести и справедливости. Если он будет придерживаться законов и обычаев, никто его не осудит, могут только упрекнуть, что он поступил глуповато и трусовато и презирать за это. Если же решает сам, он берёт на себя всю ответственность за все последствия своих поступков. Окажется, что последствия нормальные — хвала ему и честь. Если нет — вот тут и вступает в силу вся строгость закона!

— История с княжнами кажется мне очень важной. Они сошли с ума от вашей свободы. И я боюсь за наших женщин и девушек.

— Я тоже, — сказал Атар.

— И я, — вдруг прервала молчание царица, которая, чтобы уважить обычаи южан, не вступала в разговор мужчин.

— Царица и жена брата моего! Я гость на вашей земле, и ты должна вести себя по вашим обычаям, — с упрёком сказал ей Ашинатогл. — Я, зная брата, не мог бы поверить, что, имея право лишь на две-три жены, он выбрал главной женой и коронованной соправительницей дуру.

— Это тебе судить, друг наш, — ответила царица, а сам Атар улыбнулся.

— И я не верю, что ты не подумала, как на будущее предотвратить такой позор или хотя бы уменьшить число таких случаев, — жёстко сказал агашец.

— Подумала и кое-что подготовила, — столь же непреклонно ответила Арлисса.

Но тут художники заиграли медленную музыку, которая сразу же стала действовать на уже без того возбуждённые чувства мужчин, и в залу вошли обнажённые гетеры и художницы. Они запели любовную песню, и начался все убыстряющийся и убыстряющийся танец, воздействовавший на мужчин почти гипнотически.

Страстный танец любви… Музыканты, сыграйте поярче! Пусть мелодия льется чарующим ритмом в крови, Чтоб объятия наши были и крепче, и жарче, А в душе до рассвета пели нежную песнь соловьи! Мы под созвездием Стожар Новой любви зажжем пожар! Грациозность осанки и плавность движений, Взгляд искрящихся глаз, нежность рук, персик щек, Взмах ресниц, томный вздох… и от наваждений Ни один равнодушным остаться не смог. Мы под созвездием Стожар Новой любви зажжём пожар! Феромоны любви заструит обнажённое тело, Облака ароматов прольются душистым дождем. И ворвёшься ты в танец легко, сокрушительно смело, Чтобы страсти отдаться и уже не жалеть ни о чем. Мы под созвездием Стожар Новой любви зажжём пожар! Страстный танец любви… Музыканты, сыграйте поярче! Пусть мелодия льется чарующим ритмом в крови, Чтоб объятия наши были и крепче, и жарче, А в душе до рассвета пели нежную песнь соловьи! И звуки музыки вольются в наши души, И никого здесь не оставят равнодушным! (Несущая Мир)

Но не только мужчины попали под власть этого танца. Обе сёстры-княжны в экстазе сорвали с себя платья и присоединились к танцующим. Их движения были намного менее изящны и отдавали грубой эротикой.

Последним аккордом танца был страстный вскрик женщин, застывших в красивых позах, и многие мужчины под воздействием гипнотического танца упали на колени. Женщины выбежали из зала, и через минуту вернулись обмытые благовонной водой. В облаке дразнящих ароматов нагие женщины приблизились к мужчинам.

Ашинатогл уже раньше понял, что самые красивые из гетер — невысокая, золотокожая, кареглазая, темноволосая Кисса и высокая, светлокожая, голубоглазая, светловолосая Ириньисса. Но намётанным глазом он заметил, что все женщины в некоторых эпизодах беспрекословно слушались Иолиссы, гетеры лет под сорок, но сохранившей великолепные формы и свежее лицо. Царь встал и набросил на шею Иолиссы золотую цепь с изумрудами и рубинами, приговорив:

— Владыке царства подобает любить только владычицу гетер!

Иолисса не ожидала такого решения, но, как было видно из стихотворного диалога, царь также произвёл на неё очень глубокое впечатление, и она без долгих церемоний ответила ему:

— Я уже увидела тебя и в разговоре, и в обхождении, великий царь и наш друг! Моё сердце стремится к тебе. Не будем тратить слов, и так ясно.

Иолисса, пользуясь правом гетер, возлегла на ложе рядом с царём. Тот взял её за руку и они посмотрели друг в другу в глаза, забыв обо всём остальном на несколько минут.

Таким поведением Ашинатогл подал сигнал другим знатным южанам, и все они вели себя из последних сил весьма прилично. Лишь Тлирангогашт почти демонстративно на глазах у всех тискал грудь обнажённой Кутиоссы и даже её интимные органы, а Улугай подвергся буквально атаке сошедшей с ума от страсти Эриоссы.

Резко сменилась музыка, и в залу вошли агашские женщины и девушки в лифах и шароварах. Они начали исполнять виртуозный танец, больше всего похожий на наш танец живота. Старкские женщины этого стиля танца не знали, поскольку у них всё было связано с первоклассной физической и гимнастической подготовкой, гибкостью всего тела, а не только бёдер. И оказалось, что этот танец стал последней каплей, превратившей пир в праздник любви. Принцессы вновь "проявили себя", встав в ряды танцовщиц обнажёнными и расцвечивая танец откровенно эротическими движениями.

Князь Лангиштский Тлиринташат не знал, куда девать глаза от стыда. Ириньисса, вспомнив Лангишт, стала его просто утешать и обнимать, чтобы отвлечь от великого срама, что ей, конечно же, удалось и перешло в ночь страсти. Она объяснила князю, что у старков не считается позором, если мужчина в тяжких духовных муках плачет на груди у женщины и ищет у неё утешения, поскольку спасать в такой ситуации — естественное дело женщин. В эту ночь князь всласть выплакался на груди у гетеры, после чего встал утром возрождённым и собранным, готовым к самым суровым, но справедливым, решениям.

Мужья княжон, переглянувшись с Атаром и своей сестрой-царицей, начали ухаживать за дамами, полностью игнорируя своих жён, всё более позоривших себя на глазах у всех.

И Тлирангогашт первым унёс на руках из зала княжну, кивнув Улугаю, который, сдав командование, тоже подхватил втюрившуюся в него женщину и двинулся вслед за царевичем.

Все вздохнули с облегчением, и остаток вечера превратился в праздник любви, с красивыми песнями и танцами. Влюблённые постепенно расходились. Ашинатогл тоже в некоторый момент подхватил на руки возлюбленную и унёс её в свои покои, больше не имея сил ограничиваться лишь рукопожатиями, взглядами и тихими словами. А царь Атар с царицей ушли почти последними, чтобы своим присутствием остужать горячие головы.

Словом,

Нет, не подарок Слабой порочной душе Ветер свободы: Несёт соблазны Тем, кто в неволе рождён.

На самом рассвете, примерно за час до восхода солнца, царя Атара разбудил извиняющийся дежурный гражданин (наёмной стражей царь не пользовался, а без охраны было и неприлично для монарха, и глупо в не полностью замирённой стране).

— Принцы-шурины требуют приёма и справедливости.

Царь понял, что план Тлирангогашта, грубые контуры которого он просчитал, успешно осуществляется.

— Свиньи они, а не принцы! Не могли подождать до восхода солнца! — пробурчал Атар, накинул гиматий и вышел в утреннюю прохладу.

Почти беззвёздное небо Юга резко отличалось от северного, где полнеба занимало исключительно красивое зрелище Галактики. В черноте виднелись лишь два пятна Магеллановых Облаков, которые народ иногда называл Глазами Всевышнего. Восток слегка начал белеть.

— Царь, мы приносим тебе жалобу на страшное неприличие и беззаконие, которое совершилось сегодня ночью. Когда мы пришли к нашим домам, у ворот на страже стояли друзья Тлирангогашта и не пустили нас, заявив, что наши жёны в эту ночь спят на своих супружеских ложах с любимыми, и наследник Агаша велел никому не давать тревожить любовников, — сказал принц Чусс.

— Это серьёзное преступление против нравственности. Вы имеете право простить своих жён. Если же вы отказываетесь это сделать, я должен немедленно собрать суд равных. И он будет публичным: ваш позор будет выставлен на обозрение всем гражданам.

— Наш позор уже вчера вечером был выставлен на обозрение всем гражданам! — отрезал Сир, а Чусс согласно кивнул головой и добавил:

— Мы не требуем суда над Тлирангогаштом и Улугаем. Все видели, что наши бывшие жёны сами соблазняли их.

Царь посмотрел на обоих принцев и промолвил:

— Мы все допустили ошибку в Лангиште. Завтра в Арканге начнём её исправлять. Суд назначим с утра. Я пошлю граждан к вашим домам, и сразу после восхода солнца они схватят любовников.

Атар понял, как беспощадно и коварно Тлирангогашт завлёк в ловушку обеих женщин. Он увидел своим натренированным многоуровневым мышлением, что тот, кто был (теперь уже именно был!) его любимым сыном, желает продемонстрировать Ашинатоглу и союзникам беспощадность старкского суда и старкских законов, заранее оправдать жёсткие и даже жестокие действия, которые предпримут старкские женщины к кандидаткам в жёны (о приготовлениях Атар уже слышал от жены, но она не говорила подробно), показать Ашинатоглу процедуру старкского суда равных, чтобы затем ввести в Агаше нечто подобное, но приспособленное к агашской культуре и мировоззрению. Словом, агашский наследник воспользовался неожиданной возможностью, но последствия рассчитал на много шагов вперёд и постарался выжать из нее всё. Атар вновь вздохнул, ещё раз осознав, какого наследника он потерял и какого приобрели агашцы…

У него в голове возник ещё один слой: стихийное возмущение знати и народа Агаша против слишком выдающегося и выпячивающего свою исключительность царевича, умело подогревающие бунт и разлагающие силы порядка интриганы-кукловоды, труп сына, лежащий в чужом дворце чужой страны… Это тоже было вероятно. Ещё одна возможность была такой, что Атар со смешанным чувством ужаса и гордости не осмеливался произнести её даже мысленно. Но, во всяком случае, одна опасность, на которую его буквально все подталкивали, теперь становилась вполне избегаемой, причем при почти любом повороте линий Судьбы.

Насчёт процедуры суда равных… немного поразмыслив, Атар вдруг сообразил, как использовать её для укрепления союза. Решение было необычным, но на Юге все время приходилось действовать не по канонам Империи.

Тут на плечи ему легли руки жены, и любимая мудрая супруга ласково поцеловала озабоченного царя.

— Я слышала и тоже многое поняла. Чувствую, что и нам, женщинам, придётся поправить своё решение. Иолисса была права: здесь нужно стать на некоторое время абсолютно безжалостными. А мы пытались сохранить побольше гуманности… Вчера все увидели, чем это обернётся потом, и как это может сказаться на новом поколении. Утром мы решим окончательно и отбросим любую мягкость.

— Жена, если это действительно так, ты не против показать начало обучения и перевоспитания царю и князьям?

— После суда — как раз уместно.

Царь поцеловал свою неразрывную с ним половину. А в душе он собирался, чтобы в ближайшие два-три дня выглядеть големом, а не человеком. И желательно титановым, как обзывал старков Ашинатогл. Он должен стать олицетворением холодной справедливости, равно чуждой и жалости, и жестокости.

* * *

Эта ночь для Ашинатогла действительно была ночью битвы. Он стремился хотя бы начать подчинять себе Иолиссу, а та ловко уклонялась от любых соблазнов или попыток давления, и порою сама демонстрировала свои возможности психически атаковать царя, но весьма тонко: давая ему возможность тоже устоять. Сначала Ашинатогл был доволен, что он оказался столь сильным мужчиной в духовном отношении, но под утро начал понимать, что с ним просто играли как кошка с мышкой. Заметив искры гнева в его глазах, Иолисса ответила столь бурной страстью, что любовник после этого порыва моментально заснул. Перед восходом солнца она его нежно разбудила и вновь слилась с ним. Удивлённый Ашинатогл почувствовал, что силы возвращаются к нему (он-то был готов, что физически он будет полностью выжат после этой ночи, и совсем не считал это позором; но восстановление сил в результате телесной близости… он был полностью уверен, что это — привилегия женщин, и в основном куртизанок и ведьм). Неожиданно для себя он понял, что этой женщине можно задавать очень серьезные вопросы.

— Я представляю, как женщина, подобная тебе, милая, может восстановить истощённые духовные силы мужчины, если пожелает. Но как ты добилась того, что после такой страшной любовной битвы я чувствую себя освежённым физически?

— Мы умеем не только брать. Тогда мы были бы всего лишь куртизанками или, ещё хуже, ведьмами. Мы научились усиливать отданную мужчиной энергию и возвращать ему назад с лихвой. День сегодня, я предвижу, у нас всех будет тяжёлый. Вот я и применила тайное умение.

— Теперь я ещё глубже понял, что такие женщины — действительно открытие северян! И я правильно выбрал именно тебя и теперь не отпущу тебя от себя!

— Не опасно ли такую женщину пытаться насильно удержать?

— Я не собираюсь насильно. Обласкаю тебя, осыплю дарами, открою тебе такие возможности, что в Империи и не снились, несмотря на всё ваше исключительное положение там. Ты станешь основательницей нового цеха или, скорее, полусекретного женского ордена. Я увидел: наши женщины умеют кое-что, чего нет у вас. А ты из лучших сделаешь новых гетер, агашских! Неужели ты устоишь? Я ведь вижу, как загорелись твои глаза. Но солнце встаёт, нам нельзя вызывать улыбки других властителей тем, что мы полностью отдадимся любви, а не делам.

— Почему ты меня назвал властительницей?

— Я не настолько наивен, чтобы предлагать сесть на трон рядом со мной. Агашцы сочтут тебя ведьмой и колдуньей. Я хочу сделать тебя властительницей дум и тайных мечтаний всех женщин Юга.

Иолисса обняла Ашинатогла всем телом и поцеловала его сразу и вверху, и внизу так, что царь чуть не потерял сознание от наслаждения, после чего любовники разъединились. Ашинатогл хлопнул в ладоши трижды. Вошли служанки с роскошным шёлковым платьем, сшитым по старкской моде, и со шкатулками для драгоценностей. Ашинатогл отобрал украшения. Служанки обтёрли тело Иолиссы кошачьими шкурками с душистой мазью, причесали ей волосы на агашский манер и закрепили наверху причёски платиновую диадему с бриллиантами. В уши вдели небольшие серьги с изумрудами, подходившими к зелёным глазам гетеры. На грудь прикрепили золотую брошь с чароитовым агашским львом. Витые браслеты из редчайшего красного золота обвили запястья и голени. На ноги надели сандалии с жемчужинами. Костюм завершили поясом из лучшей яшмы, обрамлённой платиной. Посмотрев в зеркало, Иолисса поразилась преображению. Богатство наряда было потрясающим, но не вульгарным и кричащим. Она выглядела действительно как царица.

Когда царь говорил гетере, что не отпустит её от себя, задарит, улестит, она внутренне посмеивалась. Теперь Иолисса немного призадумалась. Он действительно способен поймать её в драгоценные сети! Её-то, которая до сих пор сама ловила мужчин! Но ведь и правда, пора карьеру заканчивать, а такой финал будет высшим взлётом и легендой.

Долго размышлять не пришлось. Попросил разрешения войти дворянин Крин Таролингс и передал царю приглашение Атара позавтракать с ним. Почтительный тон приглашения не скрывал настоятельности, между строк читалось, что разговор будет наедине между двумя главами союза. Ашинатогл вздохнул:

— Хотел сегодня позавтракать с тобой, царица женщин. Но Судьба решает по-другому. Трудный день начался. Тебе сейчас подадут трапезу, прошу тебя, не пренебрегай ею. Я буду мысленно завтракать с тобой.

— Я знаю, царь, что сразу после завтрака и мне предстоят трудные дела. Вижу посланницу от нашей царицы, которая не осмелилась войти в шатёр и просит передать мне свиток.

В письме оказалось приглашение от царицы на завтрак в компании женщин. Очевидно, это тоже был не просто завтрак. Изысканные блюда, приготовленные по приказу Ашинатогла, достались слугам.

* * *

Тлирангогашт всю ночь накалял ненасытное чрево Кутиоссы, так что любовники даже проспали восход. Как только краешек солнца показался на востоке, его и любовницу решительно потребовали к царям на суд равных. Царевич одним словом остановил своих друзей, вознамерившихся искрошить в капусту дерзких посланцев, и, сохраняя достоинство, молча, отправился вместе с посланными. Из соседнего дворца вышел, громко возмущаясь, Улугай. Увидев, как ведёт себя царевич, он тоже гордо выпрямился, убрал руку с сабли, замолчал и пошёл на суд. Женщины, заметив, что мужчины бесстрашны, тоже осмелели и стали осыпать ругательствами сопровождающих, угрожая им местью любовников. На губах Тлирангогашта промелькнула жёсткая и циничная улыбка, сразу же спрятанная под маской полного равнодушия. А хан не знал, то ли поддерживать неожиданную любовницу, то ли проклинать её.

Сначала четырёх обвиняемых доставили во временный "дворец" Атара, затем во дворе здания к ним присоединили по две доверенных рабыни женщин и их служанок из Древних. Кроме того, двух друзей Тлирангогашта, назначенных старшими в караулах, также привели и пропустили внутрь дома как знать. Задержанным выдали скудный завтрак, но разный: служанкам и рабыням по куску хлеба, кувшин воды и чашку бобов на всех, а знатным по чашке бататовой каши с блюдечком лучшего риса и по чашке чая.

Тем временем во внутренние комнаты прошли союзные князья. Вскоре вышел граф Таррисань и велел дежурным идти объявлять всем гражданам: они приглашаются на форум, чтобы присутствовать на суде равных над принцем Тлирангогаштом, ханом Улугаем, принцессами Кутиоссой и Эриоссой Алангита, их подчинёнными и слугами, замешанными в преступлении против нравственности.

Через полчаса вышли цари, князья и граф Таррисань с жёлтой лентой судьи через плечо. Чуть помедлив, повели и подсудимых. Знатных сопровождали граждане, остальных волокли слуги-воины.

* * *

На форуме на возвышении, называвшемся курией, восседал в кресле граф Таррисань. Его жёлтая лента теперь была закреплена пряжкой с символом Лиговайи. Перед судьёй была тумба, где стояли песочные часы, лежали молоток и фолиант законов Империи. Сзади поставили конторку, за ней примостились два секретаря из граждан. Там, помимо листов бумаги, туши и кистей, лежал ещё один фолиант законов, чтобы в случае необходимости секретари могли точно переписать формулировку.

Рядом с судьёй на скамье сидели два царя и четыре князя. Видно было, что процедура забавляла Ашинатогла, и он ухмылялся в бороду. Народа собралось на площади несколько тысяч. Граждане занимали ближайшую к курии часть площади, образуя народное собрание, за ними теснились любопытные из иностранцев и неграждан. Женщины на суд допускались лишь в качестве причастных к делу, но они наблюдали из окон и с крыш соседних домов.

Таррисань подвёл итог состоявшегося.

— Итак, единогласным голосованием Народного Собрания утверждена рекомендация нашего царя Атара о назначении меня судьёй Высшего суда равных Лиговайи и предоставлено гражданство нашим друзьям и союзникам царю Агаша, верховному князю Аникара, верховному хану пуников, князьям Лангишта и Логима. Напоминаю, что по нашим законам это гражданство автоматически распространяется на детей от их жён-гражданок или от полноправных гетер и художниц, а также от любого брака, заключённого по лиговайским законам и обычаям полномочным на это магистратом Лиговайи. Теперь наши почтенные друзья могут судить наших граждан. Предлагаю народу утвердить предложенный мною состав суда: Ашинатогл Агашский, царь Агаша, друг и союзник нашего народа и царства, глава союза, в гражданстве именуемый Шин Агашинг, первый в своём славном роде…

Далее в столь же торжественном стиле были представлены царь Атар, князья и хан. Собрание единодушно отошло влево на несколько шагов, вновь проголосовав единогласно. Всем не терпелось закончить формальности и перейти к разбирательству.

Убийца ханов стукнул молотком, требуя тишины.

— Кто сегодня требует справедливости и суда равных? Я предупреждаю, что за мелочное сутяжничество полагается штраф, а за повторное — лишение голоса.

— Я, принц Лиговайи Чусс Тронаран, тридцать третий в своём благородном роде и первый в своём знатном роде, требую суда равных над моей женой, принцессой Лиговайи по праву государственного брака и княжной Лангишта по рождению. Она неоднократно нарушала святость государственного брака, вчера вечером откровенно позорила меня, весь наш род и род своего отца бесстыдным поведением, а сегодня ночью осквернила супружеское ложе с царевичем Тлирангогаштом, который вдобавок приказал своим личным гвардейцам не пускать меня в дом, пока этот позорный акт не будет завершён. Мой иск связан с иском моего младшего брата принца Сира.

— Я делаю замечание принцу Канчуссу, что он не назвал себя полным благородным именем. Я также должен заметить неполноту его иска. Он потребовал суда лишь над развратницей, но не над её любовником, который тоже явился осквернителем его супружеского ложа и над теми, кто не пустил его домой. Он не назвал также тех, кто мог способствовать падению его жены и поэтому тоже может считаться сопричастным к делу, — официальным тоном обратил внимание на процедурные упущения граф.

— Равный мне судья, я признаю твои замечания. Я не назвал имени Тлирангогашта, потому что видел: та, которая пока что считается моей женой, сама бросилась ему в объятия и он без позора не мог уклониться от них. Конечно, он прикосновенен к делу и я вношу его в свой иск, одновременно ходатайствуя о снисхождении. К жене я приставил доверенных рабынь Анкир и Суланг, а также принёсшую мне вассальную присягу верности служанку из Древних Иолаиэ. Поскольку они не сообщили мне о происходящем бесчестии и ранее покрывали все развратные деяния той, которая пока что называется женой мне, я прошу привлечь к разбирательству и их также.

— Надеюсь, секретари записали. Итак, первый иск принца Канчусса по обвинении в неоднократном нарушении святости государственного брака, позорящем высокородную особу поведении, осквернении супружеского ложа и самовольном захвате принадлежащего ему дома принимается. Ответчиком является принцесса Кутиосса Алангита. Суд также должен исследовать роль в этом деле принца Тлирангогашта, сына Ашинатогла, знатного гражданина Империи, а также его гвардейца Тирантолота, сына Карут-Анлиля, высокородного агашца и нашего союзника. Кроме того, суд призывает на боковые места тех, кто ниже по сословию: служанку Иолаиэ, рабынь Анкир и Суланг. Все исследуемые могут быть в любой момент объявлены обвиняемыми. Точно так же суд может поступить и с другими, чья роль пособников либо исполнителей будет доказана.

После этого аналогичная же процедура была проделана с иском принца Кансира. Оба принца потребовали, чтобы иски рассматривались вместе.

Пока что лангиштские развратницы чувствовали себя нормально. Они слышали, что у старков муж не имеет власти над жизнью жены, а при разводе должен выделить достаточное по её положению имущество. Развод не пугал: погуляют ещё, а потом женят на себе кого-нибудь. Они слушали всё происходящее со скрытой улыбкой.

Процесс разворачивался. Выступали граждане-свидетели, сообщавшие о похождениях принцесс, блудивших и вместе, и по отдельности. Их любовники сознавались и вступали в ряд прикосновенных к делу. Народ уже начал заключать пари, у какой принцессы окажется больше соблазнённых мужчин? По ходу дела были вынесены первые определения. Под ехидными взглядами Атара и Ашинатогла Текоттет Аникарский поднялся и заявил, что он тоже был любовником обеих княжон. Остальные судьи проголосовали, что, поскольку он не сильно замешан в дело и, самое главное, полностью непричастен к основному его эпизоду, он может оставаться в числе судей, но по его поводу в конце также может быть вынесено решение. А затем поднялся Линтиронт Логимский и заявил, что Кутиосса была и его любовницей тоже. Собрание расхохоталось, и теперь остальные пять судей решили, что и Линтиронт может оставаться в их составе. А по любовникам в конце концов победила та же Кутиосса со счетом 17:14. Собрание уже веселилось: "Да, всего за полгода! За пару лет они бы всех граждан и союзную знать перепробовали!".

Наконец, спросили Тлирангогашта, как он докатился до такого оскорбления приличий?

— Высокий Суд Равных! Державный народ Лиговайи! Я не мог без ущерба для чести и моего престижа среди гвардейцев отказаться, когда княжна предложила мне себя. Я не мог струсить, когда она направила меня на своё супружеское ложе. Я передал моим гвардейцам пожелание женщины, чтобы нас никто не беспокоил всю отданную нам ночь. Для них любое моё пожелание — закон и приказ, так что я настаиваю: оба моих друга, привлечённых как прикосновенные, ни в чём не виновны и должны быть немедленно отпущены из числа исследуемых судом. Вся вина за их действия лежит на мне.

— По-твоему, царевич, получается, что женщина во всём виновата, а ты лишь угождал ее желаниям? — уточнил судья. — Мы сейчас её спросим под контролем священника-менталиста, кто подал ей мысль осквернить супружеское ложе? А может, сам первый высказал желание предаться удовлетворению страсти именно на нём?

Кутиосса почувствовала, что это может быть достаточно серьёзная защита и закричала:

— Высокий равный мне судья! Высокий суд равных! Тлирангогашт так посмотрел на меня, что я не смогла устоять перед его взглядом. Он так ласкал меня, что я полностью забыла обо всём. Он подал мне мысль, что заниматься такой сильной и долгой страстью, которая нам предстояла, нужно на широкой и роскошной постели. Он спросил меня, желаю ли я, чтобы мой муж мог нарушить наше уединение? Он меня соблазнял и намеренно вёл к проступкам. Он коварен, как Кришна!

Кутиосса хотела бы соврать очень многое, но два менталиста всё время держали её под контролем и она не могла сказать ничего кроме того, что сама считала правдой. Она не заметила, что последнее высказывание вызвало резкое недовольство всех членов суда.

— Ну что же, по числу любовников я склонен верить, что ты, Кутиосса Алангита, действительно готова броситься на призывный взгляд любого красивого и знатного мужчины. Ответь: говорил ли царевич тебе что-либо до того, как ты оказалась в его объятиях?

— Нет, ни слова.

— Тогда первое твоё выражение отводится. Ты сама пылала от похоти, как я видел на пиру, и не была соблазнена вступить в связь. Теперь рассмотрим второе. Он так ласкал тебя при всех, как можно ласкать лишь наедине. Возражала ли ты?

— У меня не было сил возражать. Он властно делал со мной всё, что хотел, и при этом так, что я изнывала от наслаждения и желания ещё большего наслаждения.

— Значит, ты подтвердила, что в этом случае ты вела себя не как высокородная гражданка, которая должна сохранять достоинство даже в страсти, а как блудница-служанка из таверны или, ещё хуже, рабыня из публичного дома. Ведь именно они бросаются на первый же призывный взгляд мужчины и отвечают на любые его ласки, особенно если они приятны.

В этот момент Кутиосса в первый раз почувствовала, какая пропасть разверзлась перед нею. Она заплакала, следя при этом за изяществом движений и стремясь разжалобить судей своим видом. Судья непреклонно продолжал:

— Рассмотрим третье твоё возражение. Он подал тебе мысль, что приятнее всего любиться всю ночь на роскошной постели, а не на циновке в походном шатре царевича. Но ведь тебе эта мысль понравилась? Ты высказала согласие с нею? Я спрошу свидетеля всего этого. Хан Улугай, что сказал царевич и что ответили женщины?

— Я точно не помню, что сказал царевич, поскольку был опьянён ароматами и поцелуями. Но он действительно сожалел, что придётся нести возлюбленных на неподходящие для их сана и страсти ложа и что лучше всего было бы на широкой и роскошной кровати. Кутиосса закричала, что и она этого хочет, и чтобы принц нёс её в её дворец, а Эриосса прошептала мне на ухо что-то типа: "Неужели ты такой трус, что отнесёшь меня на жёсткое военное ложе, когда сестрица будет наслаждаться на настоящем ложе любви?"

Собрание не смогло подавить смех. Обе сестрицы действительно были достойны друг друга.

— А теперь я задам ещё один вопрос: как случилось, что вы, четыре любовника, пропустили даже льготный срок? Ведь вас вытащили из объятий друг друга после восхода солнца.

— Я ничего не видела и не слышала, кроме ласковых слов любимого и его глаз. Я ничего не чувствовала, кроме его железных объятий и его сладчайшего копья, пронзавшего меня, — плача, сказала Эриосса.

— Я тоже, — сквозь слезы согласилась Кутиосса.

— А я каюсь: потихоньку подсказал Улугаю, что надо бы задержать этих развратниц в объятиях после восхода солнца. Мне хотелось, чтобы они навсегда лишились возможности позорить нас всех, — неожиданно жёстко ответил Тлирангогашт.

— Я подтверждаю, — сказал хан. — Но я не думал ни о чём, кроме страсти. Я совсем потерял голову и сам пропустил бы солнце.

— Аватар Кришны! — прошипела на Тлирангогашта Кутиосса.

А вот народу такой ход царевича понравился.

— Военная хитрость! — закричали граждане, и судье пришлось пустить в ход молоток.

Доволен был и царь Ашинатогл. Наследник ещё раз проявил себя прекрасно. Царь лишь мысленно добавил: "Хитрость не только военная, но и политическая".

Князь Тлиринташат Лангиштский сидел на скамье судей, как на раскалённой печи. У себя он давно снял бы головы обеим дочкам. Здесь надо было мужественно выносить всё это позорище, потому что у старков такие законы, что в мирное время даже раба неопозоренного нельзя убить без разбирательства!

— Что вы требуете в качестве наказания для своих жён? — обратился судья к мужьям, после заявления иска стоявшим с каменными лицами, поскольку к ним не обращались.

— Позорнейшего из видов развода. Того, который мы сами имеем право дать, не хватает для их пакостей, — сказал Чусс.

— Того же, — присоединился Сир.

— Что вы требуете для их любовников?

— Ничего, как я уже говорил, — на сей раз первым высказался Сир. — Мне даже жалко было Улугая, когда эта бесстыдница его атаковала, Очищение им назначайте сами. Мы отказываемся от права поединка со всеми признавшимися любовниками, но сохраняем его, если кто-то из их любовников по трусости не сознался и не встал в число исследуемых.

— Эти трусы все сознались! — прошипела Эриосса.

— А я ещё назову генерала Асретина, наставника Элитайю… — заговорила Кутиосса, но восстановившие контроль над ней священники жёстко сказали:

— Смертный грех лжи, дочь моя! Отягощённый тем, что ложь явилась лжесвидетельством.

Судья одёрнул свою тогу, поднялся и заявил:

— По нашим законам, самый позорный из видов развода состоит в полном лишении жены либо мужа всего имущества, так что она либо он уходит без одежды и украшений, полном лишении всех прав на недвижимое имущество и детей, всех званий и привилегий, полученных в результате брака. Супружество объявляется недействительным с самого начала. Этот развод возможен лишь по решению суда равных. Таким образом, если вы, равные мне судьи, проголосуете за предложение истцов, эти женщины теряют титулы и гражданство, должны немедленно раздеться и снять все украшения. Суд после этого может исследовать дополнительные обстоятельства и обязан вынести решение по поводу всех, вовлеченных в процесс. Утверждаете вы такой развод, судьи?

— Да, — ответил Ашинатогл.

— Да, — припечатал Атар.

— Да, — сказал аникарец.

— Да, — согласился логимец.

— Да, — ухмыльнулся хан Чюрююль.

— Я считаю, что нужно было бы не только раздеть их, но и шкуру с них содрать, а потом уж пусть идут на все четыре стороны, — выдавил Тлиринташат.

— Наказание, предложенное князем Тлиринташатом, у старков за такие дела не применяется. Таким образом, решение утверждено пятью судьями при одном сомневающемся, — подытожил граф.

— Не сомневаюсь я! — воскликнул лангиштец. — Это было не предложение, а пожелание! Так что я тоже сказал "Да".

Княжны (теперь уже бывшие, поскольку лишались всех титулов) не ожидали, что отец отнесётся к ним строже всех. Последняя надежда (на возвращение домой) исчезла: ведь как только ступишь на землю Лангишта, отец теперь должен по законам чести содрать с них кожу живьём. Женщины принялись раздеваться.

— Принцы, вы в последний раз имеете право простить, — сказал судья, когда бывшие жёны сняли одежды и украшения.

— Нет, — в один голос ответили принцы.

— Приговор вступил в силу, — заявил судья. — Но теперь предстоит исследовать бывших гражданок наравне с другими прикосновенными к делу.

Началось рассмотрение с мужей. Они сразу признали себя виновными, что не потрудились как следует обучить жён правилам поведения гражданок и недостаточно строго следили за их поведением. Им предложили выбор: пять лет безбрачия и полного отказа от общения с женщинами или пятьдесят ударов плетью. Они, конечно, выбрали плети. Атар, из уважения к обычаям союзников, лично отсчитал им удары, нимало не щадя. Остальным любовникам предложили год очищения или десять плетей. Они все с радостью приняли по десять плетей от своих друзей, а князья друг от друга. Две женщины, выглядевшие теперь не соблазнительными, а жалкими, дрожали, глядя на всё это и понимая, что суд над ними ещё не закончен.

Затем рассмотрели вопрос об агашских воинах и полностью оправдали. Улугаю назначили покаяние в монастыре или семьдесят плетей. Он подставил спину хану Чюрююлю. Тлирангогашту покаяние или сто плетей, которые отсчитал ему отец.

Затем привели рабынь и задали принцам вопрос, подарили они рабынь своим жёнам или же приказали им повиноваться? Принцы ответили, что приказали повиноваться.

— Значит вы, рабыни, потакая своим хозяйкам, на самом деле подводили своего настоящего хозяина. Но он сам виноват, что не объяснил вам, варваркам, кого вы и когда должны слушать. Поэтому вас просто конфискуют и продадут в пользу царства, — заявил судья, и рабынь увели.

Наконец настала очередь служанок. Граф неожиданно задал вопрос: почему ни одна из княжон не забеременела? Служанки стали говорить, что ничего не знают. Священники заявили, что не могут различить, правда это или ложь: слишком мощный ментальный щит. Тогда закричали сами бывшие хозяйки: они, желая насладиться свободой старкских женщин, попросили у служанок противозачаточного, и те им давали всё время. Заодно обучали технике любовных сношений.

За поведение, провоцирующее хозяек на разврат, служанок решили заклеймить и продать в рабство. После работы татуировщика их увели к рабыням.

После разбирательства судьёй был задан вопрос:

— В ходе исследования остальных участников процесса мы убедились ещё раз, насколько глубоко порочны и низки эти женщины. Нам надо определить их новое социальное положение. Мы спросим мужчин, пострадавших по их вине: какой статус им подходит?

— Рабыня для них слишком почётно, позорная рабыня или позорная блудница подошло бы, но за такое не полагается, — жёстко сказал Тлирангонашт, одеяние которого на спине промокло от крови. — Простые шлюхи.

— Шлюхи, — согласились остальные.

Судьи единогласно проголосовали за.

— Тогда слушайте, шлюхи Кутио и Эрио. Сейчас на вас наденут пояса шлюх, являющиеся знаком вашей новой профессии и социального положения. Объясняю вам ваши обязанности и права. Вы обязаны отдаваться любому мужчине за сребреник или натуральную плату, ему соответствующую. Вы не имеете право снимать пояс шлюхи, кроме как во время соития или мытья в бане. Вы обязаны носить его поверх одежды. Вы имеете право позвать на помощь и потребовать наказания, если некто попытается совершить с вами соитие калечащим способом либо другим способом будет пытаться искалечить вас или убить. Такой человек несёт ответственность как за нападение или убийство парии. Вы можете пожаловаться ближайшему магистрату, если кто-то без вашего прямого согласия имел с вами сношение, не заплатив установленной платы. В этом случае вы получаете с него пятерную плату, и столько же он платит в качестве штрафа. Вы не можете владеть недвижимостью, обрабатывать землю и заниматься ремёслами, кроме как чинить себе одежду. Вы не имеете права зачинать детей, и имеете право ежемесячно требовать себе бесплатного противозачаточного. Вы не имеете права пользоваться общими банями, только банями публичного дома или теми, которые вы и ваши товарки сняли себе в складчину. Если вы перестанете платить аренду за такую баню, она должна быть сожжена и разрушена, как осквернённая, либо продана хозяину публичного дома. Пока вам не исполнится тридцать три года, вы не имеете права просить милостыню. Если вы нарушите эти правила, вас посадят на кол. Вы не должны общаться с детьми и женщинами, кроме других шлюх либо рабынь из публичного дома. За разговор с женщиной или ребёнком вы подлежите наказанию ста плетьми. Посуда, из которой вы едите, и одежда, которую вы надели, считается осквернённой, ими могут пользоваться только деклассированные. Если вы надели одежду или воспользовались посудой самовольно, без явного разрешения хозяина, одежда должна быть сожжена, посуда уничтожена, все ваши деньги конфискованы, а вы получите сто плетей. Пояс с вас может снять лишь священник перед смертью в случае вашего искреннего покаяния, либо хозяин, если вы продадитесь в рабство либо за очередной проступок будете обращены в рабство, но в качестве рабынь вы будете считаться опозоренными и не иметь права отпуска на свободу, — объяснил новое положение женщин граф.

Шатаясь, морально раздавленные, две бывших княжны и принцессы пошли куда глаза глядят. А, поскольку легче всего идти вниз, ноги понесли их к порту. Встреченные женщины отшатывались, мужчины плевали в них.

— Да, вы гораздо более жестоки, чем мы… — задумчиво сказал Ашинатогл Атару. — Мы снесли бы им головы, и всего-то делов. Ну, самое большее, кожу бы содрали. А вы приговорили их к тому, что хуже смерти. Но суд равных — прекрасная штука. Придётся тебе, брат, по временам к нам приезжать, если мне надо будет знать как следует окоротить. И мстить им будет некому: несколько властителей вместе решили. Конечно, у нас этот суд будет судить по нашим законам и обычаям, так же как у вас он судил по вашим.

— Согласен, брат, — устало ответил Атар. — Приглашаю вас, владыки и союзники, на небольшой пир, и сразу после него отправимся в Арканг, чтобы завтра с утра заняться ещё одним очень важным делом. Твой флот, брат, вошёл в Локару, и мы должны будем многое решить с вашими невестами, которых ты имел честь привезти нам.

— Я чувствую, что моих царевен надо будет тоже послать в Арканг. Вы не намерены допускать повторения подобного позора. И я тоже очень не хотел бы оказаться в положении моего племянника князя Лангиштского, — ответил агашец.

Слово "племянник" в данном случае подчёркивало не родственные связи, а дружбу и более низкий статус Лангишта.

Вслед за агашцем и другие союзники решили немедленно послать привезённых невест в Арканг. Так что обоз из крытых возков под охраной сотни конных граждан двинулся на юг. Цари и старкские женщины собирались ехать верхом, у них было время пообедать. В последний момент к старкским женщинам присоединилась Айгунь, тоже прекрасно ездившая верхом и уговорившая мужа взять её с собой. А хан Чюрююль отослал в племя нескольких батыров со срочным тайным поручением.

* * *

Обед на сей был раз во дворце высокородной гетеры Киссы, что подчёркивало его характер как места отдыха. Поскольку говорить о делах в таком месте было строжайше запрещено старкскими обычаями, знать наслаждалась песнями и музыкой, но в первую очередь отличными винами Алазанской долины и Древних, а также необычными блюдами Древних. Иолисса возлежала в парадном платье, подаренном царём, рядом с Ашинатоглом. Ашинатогл по временам победно поглядывал на своего наследника и свою любовницу. Пока что он был весьма доволен, как разворачиваются дела. Когда царь наказывал сына, он дал ему несколько сильных ударов, чтобы спина была в крови, но уже под конец, а в основном бил весьма умеренно, показывая, что одобряет комбинацию, проделанную Тлирангогаштом. Агашец, улыбаясь, обратился к Киссе и Иолиссе.

— Высокородные прелестницы, я уже понял, что у вас признаком настоящего человека является не бежать от страстей, а быть властелином их. Как вы думаете, такого можно достичь лишь обучением с самого чрева матери или же можно овладеть этим искусством и попозже?

— Не тебе, царь, такое спрашивать! — улыбнулась Иолисса. — Ты-то тоже господин своих незаурядных страстей.

— Но у нас такие люди редкое исключение. Большинство может, столкнувшись со страстями, лишь удариться в крайности: полный аскетизм и бегство от них или же отчаянный бросок в самую пучину потока страстей, который их увлечёт за собой в водопад, если не повезёт случайно прибиться к одному из берегов. А у вас многие могут переплыть этот бурный поток.

— Не зря у нас мальчики и девочки учатся плавать с раннего детства, — улыбнулась Кисса. — И плавают вместе, так что мальчики знают, что в случае чего должны спасать девочек, а девочки — ободрять мальчиков, подвигать их на дерзания и одновременно удерживать от явных глупостей.

— Плавание тоже тренировка в человеческих отношениях! В некотором смысле и в военном искусстве, — улыбнулся царь. — Впрочем, молчу, а то меня тоже превратите в позорного раба за нарушение правил поведения в обществе гетер.

Все рассмеялись.

— С раннего детства можно воспитать многих, но опять-таки не всех, — проговорила царица Арлисса. — Обычно те, кто не могут справиться со своими страстями либо же слишком бесцветны, чтобы их иметь, отбрасываются в подонки общества.

— В этом вы крайне безжалостны, как я сегодня убедился, — сказал князь Тлиринташат. — Наверно, правильно. Лучше пусть выживет половина детей, но не выродков. Лучше пусть будут полноправными половина взрослых, но достойные. Остальным дорога в отбросы общества, слуги и рабы, либо прямо в могилу.

Вдруг в залу вбежал гонец и, поклонившись царям и князьям, попросил срочно выйти к нему царя Атара, поскольку донесение не может быть прочитано в таком блестящем обществе. Царь вышел, через несколько минут к нему позвали наследника престола, принца Алазанского Лассора. За ним вызвали четырёх баронов Ицка и графа Однорукого. Через некоторое время царь вернулся без наследника, Однорукого и барона Южного Ицка генерала Асретина, и, как ни в чём не бывало, продолжил обед.

Гонец сообщил, что в Алазани вырезано целое семейство старкского крестьянина, а в Южном Ицке совершено дерзкое нападение на поместье старкского дворянина. Его удалось отбить без жертв среди граждан лишь по счастливой случайности: крестьянин-лазанец из числа воинов Урса, выйдя в отхожее место и заметив подозрительные тени и шорохи, не выдавая себя, предупредил дворянина и других воинов деревни. Отряд нападающих был достаточно большим: около полусотни джигитов. Говорят, что среди них был и сам бывший царь Цацикот.

Но больше всего встревожило царя Атара не столько само нападение, сколько слова Урса:

— Если бы ты отдал мне во владение все четыре бывших царства, я быстро порядок там навёл бы. Можно было три, оставив Ицк как мальчиков для битья.

Если, предположим, Урс не занёсся, действительно нашёл бы общий язык с горцами и навёл бы порядок, это означало создание настоящего княжества, население которого в разы превышало бы население всего оставшегося царства. Сам мужик-граф, наверно, не стал бы отделяться, но его сын уже потребовал бы равноправия и возникло бы самостоятельное царство. Даже Однорукий с его железной башкой и дубовыми понятиями о справедливости мог бы отделиться, если бы его народ твёрдо высказался за независимость.

Поэтому царь разрешил Урсу без дополнительных согласований ходить своими силами по территории всех бывших ссарацастрских владений и не стал прямо ему запрещать совершать в качестве отмщения и ударов по базам партизан набеги на ссарацастрские земли, твёрдо и безусловно запретив при свидетелях лишь набеги без предварительных вылазок враждебных джигитов на землю Лиговайи и любые новые завоевания. Остальным владетелям он приказал подчиняться Урсу в военных вопросах, когда он ведёт операции на их земле. На это Урс ухмыльнулся и ответил:

— На один набег я буду отвечать лишь тремя ударами, так что не бойся, царь!

После этого Урс с двумя другими владетелями немедленно отправились на запад. Для них праздники закончились.

Через полчаса после завершения обеда кавалькада переодевшихся в дорожное платье знати союзников и знатнейших женщин двинулась на юг, к Аркангу, куда три часа назад отправились на повозках невесты, которые были на пире победителей.

Конники двигалась несколько неравномерно. Женщины то догоняли мужчин, то приотставали, давая возможность им поговорить о мужских делах, а самим заняться женскими. Вечером властители и наездницы догнали женский обоз. Штлинарат выглянула из своего возка с открытым лицом и без платка и кокетливо улыбнулась Атару. Ашитнатогл придержал коня и заявил ей:

— Ты видела, что северяне делают с ведущими себя постыдно?

— Царь, не бойся, я тебя не посрамлю, — неожиданно серьёзно и уверенно заявила принцесса. — Но царицей я должна стать. И не думаю, что мне удастся легко достичь этого. Почему-то мне кажется, что мне придётся управляться с нашими женщинами, не видевшими суда и не представляющими, как жестоко их теперь будут приучать к свободе и дисциплине.

Ашинатогл расхохотался.

— Да, наше семейство не вырождается, если даже женщины у нас такие! Желаю тебе успеха! И помни: если другая агашка из царского рода выйдет за лиговайца, я тебя буду чтить и осыплю подарками. Если ты сама станешь царицей, буду уважать, а мои подарки тебе не будут нужны. А если Атар женится не на агашке, подошлю убийц!

Аориэу тоже оказался в кавалькаде с царями. Он был отпущен Урсом, когда тот неожиданно для всех ускакал и передал через дежурных граждан советнику, что ему разрешается ещё несколько дней быть в распоряжении царя. Царь, ценя ненасильника как одного из лучших переводчиков, приказал ему следовать в Арканг вместе с кавалькадой властителей.

В обозе женщин ехала доверенная переводчица царицы Иониао.

* * *

В эту ночь Великий мастер Тор из Колинстринны тоже спал неспокойно, но не потому, что лежавшая рядом с ним наложница Ангтун донимала его страстью. Рабыня, конечно же, вовсю пользовалась тем, что госпожа забеременела и не могла обнимать мужа. Но её самым горячим желанием было тоже забеременеть, и, наконец-то, понести мальчика. Желание-то осуществилось, но предсказывали ей вновь девочку. А даже рабыне не полагалось совершать соития во время беременности и после родов вплоть до очищения.

Ночью в голове Мастера стала складываться в голове ещё неясная, но уже интуитивно прозрачная, идея, как же выстроить технологию для той структуры сплава, которую он с товарищами по открытию тщетно пытался уже три года достичь. В идею нового сплава все три вовлечённых в работу Великих Мастера и молодой способный бронник-подмастерье Сунг Тахиркин, которому оказали честь войти в их компанию и который надеялся в случае успеха тоже достичь звания Великого Мастера, верили свято. Но реализация её оказалась исключительно трудной. Посреди ночи Тор вскочил, ножом набросал на дощечке несколько знаков и формул, чтобы не забыть, затем опять попытался заснуть… Словом, утром он поднялся с первыми признаками рассвета и отправился в пустую мастерскую, где уселся за свою конторку и начал, сверяясь с нацарапанными на дощечке записями, чертить какие-то сложные схемы. Как только появился ученик, чья очередь была убрать в мастерской, Мастер велел ему бросить заниматься чепухой, быстрее бежать к алхимику Кару Урристиру, рудознатцу Хою Аюлонгу и броннику и звать их к Тору. Словом, когда подмастерья пришли с завтрака, в неубранной мастерской уже ругались четверо соавторов. Подмастерья немедленно велели ученикам всё-таки прибраться, а сами потихоньку подошли к погрузившимся в свои расчёты Мастерам. Слушать препирательства было крайне интересно, к подмастерьям Тора подтянулись подручные его товарищей, а учеников, кроме сына Тора Лира Клинагора, не подпускали, опасаясь за их психическое здоровье и не желая, чтобы те видели, как в азарте Мастера обзывают сами себя и друг друга последними словами и костерят за тупость. Подмастерья-то уже понимали, какая напряжённая работа ума за этим стоит.

Через три часа мастера наконец-то подняли головы, увидели толпу подмастерьев и ругнулись, что те забросили работу. Подмастерья понимали, что выговор сделан для порядка, и тоже для порядка стали оправдываться, дескать, они не хотели Мастеров отвлекать в такой момент. Что момент действительно важный, стало ясно, когда многие работы было велено отложить, подмастерьям было выдано аж по золотому, а ученикам по десять сребреников с требованием: убираться прочь и гулять до вечера. Правда, в последний момент некоторых подмастерьев вернули обратно, чтобы помогать. Тор взял с собой одного из лучших подмастерьев и сына Лира. Рудознатец тоже выбрал себе помощника. Все мастера направились в алхимическую мастерскую, заперлись там, обед получили через окошко в двери, вышли лишь поздним вечером, полуотравленные, но счастливые.

— Не только сделали, но и записали! Завтра займёмся продолжением у тебя в кузнице, Тор! — заявил победно алхимик.

Но Лира стало рвать, к нему вскоре присоединились алхимик и пара подмастерий. Да и остальные чувствовали себя весьма муторно.

— Кришна побери твои зелья! — полушутливо ругнулся на алхимика Тор. — Приказываю: неделю лечимся, потом в кузню. Ждали три года, ещё недельку подождем. Впрочем, подмастерьям задание можно раздать прямо сейчас. Точнее, завтра утром, а то многие из них под мухой.

Подмастерья в этот вечер ликовали. Они понимали, насколько важно для всей их будущей жизни оказаться причастными к открытию и первыми овладеть его секретом. Тем более, что признание открытия одновременно давало право мастерам взять ещё по одному Первому ученику, и шансы стать Великими Мастерами у подмастерий сразу увеличивались.

У сестрицы Яры в первый раз за её жизнь появился опыт "ухода за мужем, пришедшим с мужского собрания в плачевном состоянии": Лира всю ночь выворачивало, мать приготовила для него лучшие очищающие настои, Яра успокаивала его, отпаивала настоями и убирала за ним.

* * *

На мини-аукционе, состоявшемся тем же днём, продавались шесть новоиспечённых рабынь. Всех их купил солидный купец-гражданин Клунг Торритор. Он уже построил большой дом вблизи порта. Рядом была его лавка. Вернувшись с аукциона, купец продал свою лавку за очень низкую цену своему приказчику (правда, товары были практически все распроданы, но само место обещало быть весьма бойким). Сам негоциант начал отдавать приказания своим слугам, которые закупали яркие ткани, эротические статуэтки и рисунки старкских и Древних мастеров, вина и многое другое.

Получив от слуги сведения, Клунг вышел с парой охранников на тёмную улицу. Видимо, он искал встречи с кем-то, пройдясь по ней несколько раз. И, наконец, дождался нужного момента. Низкого вида личности стали выходить из ворот дома, а вслед за ними раздался женский плач, протест, что выставляют на улицу, глядя на ночь, и из дверей вылетели все в синяках полурастерзанные бывшие княжны, зажимая в руках по нескольку сребреников.

Как только сёстры свернули на эту улочку, к ним подошла пара мужиков, по виду слуг-грузчиков из порта. Они сунули опозоренным в руки по сребренику и потащили за собой в дом, где дожидалась целая компания. Удовлетворив своё желание, они, сказав: "А мы передохнём", уступили очередь следующим, тоже аккуратно заплатившим. А когда первые подошли по второму разу, Кутио попыталась запротестовать, но мужики расхохотались ей в лицо: "Они же не сказали, что закончили. Они заплатили, у них просто был перерыв". Словом, бывшим княжнам пришлось подчиняться всем извращённым желаниям вонючих и грязных мужиков, а когда те их щипали либо хлестали, и шлюхи пытались протестовать, мужики опять смеялись: "Мы же вас не калечим! Если бы до крови или органы повреждали. А так мы в своём праве". Так что развратницы в первый же день ощутили, в какую пропасть они упали.

— Теперь вы заработали достаточно, чтобы купить себе одёжку. Убирайтесь вон, шлюхи! — наконец-то заявил главный, детина с уродливым шрамом на лице и гориллообразной внешности.

— Куда мы пойдём на ночь?

— Ваше дело, бесстыдницы! Выпроводите их пинками!

На улице поджидал человек с хорошими манерами, благоухающий дорогими ароматами, который дал несчастным женщинам плащи, немного вина и еды (мужчины покормить их так и не удосужились, лишь чуть попоили их водой, причём не давая прикоснуться к кружке, а поливая сверху). Он посочувствовал, ужаснулся и предложил женщинам пойти под его защиту, заявив, что он немедленно снимет с них пояса шлюх и больше не допустит таких издевательств над ними. Уже ничего не соображающие, женщины согласились. Они со спасителем вышли на портовую площадь, где вокруг них собрались зеваки. Тогда мужчина предложил сыграть в игру: он подбрасывает золотой, если выпадает орёл, то с женщины снимают пояс и она получает пять золотых, если решка — проигрывает и ничего не получает. Первый раз Эрио получила пять золотых, а Кутио проиграла, оставшись в поясе. Но Кутио попросила сыграть во второй раз, и на сей раз тоже выиграла. После чего купец Клунг нашёл в толпе шесть граждан и торжественно произнёс:

— Подтверждаете ли вы, граждане, что на ваших глазах эти шлюхи проиграли себя мне в рабство и я законно снял с них пояса?

— Всё точно, — отозвались граждане.

— Итак, теперь вы теряете свои имена и становитесь моими позорными рабынями низшего класса. Храните деньги, которые у вас есть, поскольку к другим вы теперь прикасаться не имеете права. Я с этой минуты полный хозяин над вами, вашими телами и вашей жизнью. Граждане и гости! Я открываю первый публичный дом в нашем столичном городе. Через неделю, когда я приведу женщин в порядок, вы сможете выбирать, кого вам нанять: княжну, служанку или рабыню княжны. А красивых рабынь я уже накупил.

На этом историю падения бывших княжон закончим…

* * *

Тем временем агашских женщин высадили на берег с кораблей. Их сразу повели в бывший военный лагерь, где были разбиты палатки. В каждую поселили четырёх невест, разрешив им оставить только одежду, бывшую на себе, деньги, драгоценности и мелкие вещи, умещающиеся в маленьком ящике под изголовьем ложа. Кроме этого, дозволялось взять лишь музыкальный инструмент. Ложа оказались деревянными, покрытыми циновкой и тонкой подстилкой, которую даже матрасом не назовёшь. Под голову дали жёсткую подушку, набитую сухими душистыми травами. Покрывало было тонким и грубым. Зато в каждой палатке стояли по две прялки и заготовлены для прядения прекрасный шёлк и тончайший лён.

Служанок и рабынь запретили брать с собой в лагерь, их отвели в город. Заодно служанки унесли тюки добра каждой девушки, опечатанные именем владелицы. Вещи должны были храниться в кладовых крепости, пока девушка не выйдет замуж.

Такое обхождение возмутило изнеженных лилий гаремов, они заплакали и запротестовали. Тогда почтенные дамы и гетеры, которым предстояло наставлять новых гражданок, взяли розги и стали безжалостно стегать плачущих и кричащих, пока те не утихли и не забились на свои постели. Обед и ужин оказались крайне скудными: на обед рис с кусочком рыбы, маринованной сливой в качестве приправы и чашка чая, на ужин по чашке молока с малюсеньким куском кукурузной лепёшки и душистыми травами.

Лагерь был окружён деревянной оградой. Вдоль неё патрулировали молодые холостые старкские парни, отличившиеся в войнах, которым была поручена почётная служба охранять невест и предоставлена возможность попытаться первыми выбрать себе жён. Снаружи стояло несколько сторожек. Девушки-агашки страшно стеснялись, что они на виду у мужчин, и закрывали лица. Правда, некоторые приоткрывали покрывала, улыбались юношам и стреляли глазками, после чего сразу же закрывали лицо вновь. Юноши слегка улыбались, разглядывали девушек, но не допускали никаких вольных разговоров и слишком пристальных взглядов. Девушки-то ещё не поняли бы слов, но могли понять тон. А наставницы немедленно поучили бы охранников розгами как следует. Помимо этого, сказывалась дисциплина общения, к которой детей приучали с самого раннего возраста.

Юноши не носили доспехов. Некоторые были в военной одежде: сапогах, штанах и рубашке. Некоторые в мирной: гиматии, плаще и сандалиях. Зрелище мужчин без штанов или юбок ещё больше смущало агашских девиц.

Лагерь дежурных охранников размещался в сотне саженей от забора и ничем не был обнесён. Там стояли палатки юношей, добра в которых намного больше, чем у девушек. И слуги там ходили. Но приближаться к лагерю девушек слугам и рабам строго запрещалось.

В первый же день девушек стали немного обучать старкскому языку, называя основные предметы и действия и показывая, как составлять простейшие фразы. Перед тем, как зайти в палатку, нужно было произнести слово "палатка, мой дом", перед тем, как лечь на ложе, сказать: "ложусь в постель" и так далее. После обеда девиц собрали на площади перед входом, велели потанцевать, затем учили языку: произносить действия и сразу их выполнять. Например, сесть, встать, пококетничать, смутиться, петь, плясать, улыбаться, хмуриться, согласиться, отказаться… Агашки вообще не были приучены прямо говорить "нет" и отказываться. Зато они хорошо умели увиливать. Что они будут говорить совершенно одинаково с мужчинами, и слуги будут отвечать так же, как было отдано приказание, их вообще шокировало. Одна из девушек, Лильнинуртат, оставившая себе арфу, даже спросила, ужаснувшись собственной дерзости:

— А как же различать повеление и исполнение?

— Для приказания есть специальная форма. Но проще всего выразить так. Говори: "Сделай!" или "Приказываю!", а потом обычную фразу. Обычные слова одинаковы для высших и для низших. Сказанное высшим, если он специально не подчеркнул повеления, такие же слова, и на них можно возражать. В награду за умный вопрос тебе чашка шоколада, — сказала дама Акорнинсса Кусрион.

Она была женой потомственного дворянина Онса Аконгнина, который обеднел и поэтому отправился искать счастья, славы и богатства в колонию. Хотя в боях мужу не удалось сильно отличиться, две дюжины крестьянских дворов в Кратавело, несколько рабов и слуг, четырёх воинов-лазанцев и ихланина он получил. Муж был на празднике в столице, а жена его стала одной из старших наставниц невест, поскольку знала от царицы, что эта служба будет зачтена их семейству наравне с военной.

Девушки были удивлены, что за вопрос наставнице их подругу не наказали, а наградили. Лильнинуртат хотела было поделиться шоколадом с соседками, смотревшими на неё голодными глазами, но наставницы строго запретили ей: "Они должны награды заслуживать сами. Подарками можешь делиться".

Разрешение спрашивать неясное не означает разнузданности. Это быстро выяснила на своей спине Клуллираст, которая, пытаясь заработать себе чашку шоколада, спросила:

— Значит, с мужчинами можно говорить обо всём, не стесняясь?

— Женскую стыдливость забывать нельзя. Её лишены только шлюхи и рабыни. Да и то вторые лишь потому, что у них своей воли нет и они обязаны повиноваться всем приказам хозяина или кого хозяин велел слушаться, — отрезала Акорнинсса и четыре раза как следует хлестнула нахалку.

Начали немного учить писать и читать по-старкски: показали знак "старк", которого не было в Древнем языке, и три буквы, которыми он может записываться: "стр", "а", "к". После ужина танцы, пение и одновременно занятия заняли ещё пару часов. Лишь затем агашкам разрешили лечь спать.

Чуть не до рассвета из многих палаток доносилось хныканье девиц, которые не могли уснуть на жёстких ложах. Когда кто-то начинал слишком громко скулить, дежурные дамы заходили в палатку и учили розгами всех четырёх. Скулёж утихал.

Лильнинуртат тоже не спалось. Она взяла арфу, вышла из палатки, уселась на скамеечку на площади и тихонько стала петь, подбирая мотив. Она вспоминала жениха, оставшегося в Агаше, поскольку отец не осмелился возразить евнухам царя, отбиравшим невинных красивых девушек, чтобы отдать в невесты старкам. Проходившие мимо наставницы похвалили её за поведение, достойное высокородной дамы, и дали в награду ещё немного лукума. Осмелевшая девушка негромко спела сложенную ею песню.

Жалость к последним остаткам весны С каждым днём мои чувства все больше в расстройстве, И все мысли мои в прошлых днях и ночах обитают. Становлюсь я безумной от вечной досады и боли, Хризантемы цветы не красой, а тоской опьяняют. Навевает печаль кипарис, вместе с ним над ручьем плачет ива, Как деревья в огне, так страдает в разлуке душа, А тоска как бамбук: лишь сорвёшь её, вновь вырастает, И пронзает мне сердце мечами ростков не спеша. Как расстались мы, милый, небосвод туча вздохов закрыла, Солнца свет не пропустит и самым безоблачным днем. Я с утра до заката всё смотрю вдаль в бесплодном волненье, А тоска всё внутри мне расплавленным жжёт серебром. Вдаль цветы унесли из лесов горных вешние мутные воды, Наигравшись, на грязной дороге оставили их увядать, На постели душистой всё время под лёгким мечусь одеялом: Спать хочу, но от мук по ночам не придется мне спать. Ведь как год длится час этой ночи бездонной и тихой, Протекут десять лет, постареет любая краса. Потому-то часы разрывают несчастную душу на части, И о встрече с тобой я молю по ночам небеса. (вольный перевод стихотворения Пу Сун-лина)

Дамы ещё больше похвалили её и даже чуть всплакнули над печальной мелодией (хотя слов, конечно, они не поняли). Юноши, собравшиеся возле ограды, сдержанно поаплодировали (чтобы не будить всех) и рассыпались в похвалах. Всё это помогло Лильнинуртат расслабиться и уснуть

На самом рассвете девицам стало мешать спать другое. В лагерь вошли парни-охранники, что вообще заставило агашек забиться в свои палатки (конечно же, порою кокетливо выглядывая из них), и стали разбивать более богатые шатры на свободном месте. Но ложа и ящики туда поставили точно такие же.

Перед восходом загудела труба в лагере охранников, и тут же наставницы, которые уже поднялись и умылись, безжалостно заставили девиц тоже подняться и умываться холодной водой. Девушки заметили, что полку наставниц прибыло. Очень красивая женщина лет сорока в богатейшем, но не кричащем, одеянии с браслетами красного золота на руках и ногах, с агашским чароитовым львом на груди была здесь самой главной. Рядом с ней держалась молодая женщина в тонком шерстяном пеплосе и с эмблемой Лиговайи на груди, иногда тоже распоряжавшаяся властным голосом. "Две царицы", — подумали девушки. Одна из них, ясно, старкская. Но откуда здесь агашская царица в старкском одеянии? Может, великий царь уже женился на старкской женщине? Но тогда почему он выбрал женщину, а не девушку?

Скудный завтрак не был неожиданностью для девушек. Тем временем в лагерь вошли агашские принцессы и союзные княжны, уже оставившие свои вещи в крепости. Они, со значением глядя на расстроенных девиц, без всяких возражений занимали места в двухместных палатках (ведь суд они все наблюдали и прекрасно понимали теперь, что им грозит в случае недостойного поведения). Одна соседка в палатке да шёлковые покрывала на постели были для них единственными привилегиями.

Девушкам раздали бамбуковые дощечки, велели записать свои имена и положить перед палатками. Треть из лилий гарема оказались неграмотными, им пришлось просить сделать это подруг, а наставницы прошлись по их спинам розгами за невежество. У принцесс и княжон уже были такие дощечки. И тут Штлинарат сказала:

— Уже идут!

Девушки остолбенели: к лагерю приближались цари, князья и принцы. Наставницы велели невестам выйти на середину обширной площадки перед воротами лагеря с дощечками в руках. Вслед за властителями в лагерь вошла группа художниц с музыкальными инструментами и встала в стороне.

Раздалось повеление властительницы с агашским львом на груди, сказанное не очень громким, но исключительно полётным и властным голосом по-агашски:

— Девушки! Сейчас займётесь гимнастикой. Следите за музыкой и повторяйте движения наставниц Ариоссы и Лайройссы.

Ашинатогл усмехнулся в усы: фразу Иолисса выучила из его уст этой ночью. Услышав знакомый повелительный язык, девушки притихли, но вдруг завизжали: Ариосса и Лайройсса бесстыдно разделись донага на глазах у царей. Иолисса сказала, а Иониао перевела:

— Раздевайтесь! Одежду сложите на краю площади и положите сверху свою дощечку!

Штлинарат уже стала раздеваться чуть раньше, поняв, что здесь необходимо беспрекословно повиноваться, тем более что цари не возражают. За ней стали это делать другие, а кто медлил, тех угощали ударами розги.

— У нас плеть может быть применена к свободному лишь по его явному желанию, — сказал Атар Ашинатоглу, чуть лукавя: к негражданам иногда допускалось применять её и без желания.

— Розги тоже неплохо, — улыбнулся Ашинатогл, глядя, как наставницы расставляют девушек в свободные ряды. — Я вижу, ваши женщины решили за невест сразу беспощадно взяться. Одобряю и ещё раз разрешаю обходиться с девушками моего семейства по всей строгости.

Князья и хан Чюрююль вынуждены были присоединиться к одобрению. Хан тоже не выказывал недовольства, ему было скорее любопытно. Князья оказались шокированы, но сдерживались.

Заиграла музыка, начались упражнения в полутанцевальной форме. Наставницы следили за невестами. Кого похваливали, кого "поощряли" лёгкими ударами. Примерно через час взмокшие от пота девицы смогли чуть передохнуть: музыка кончилась, и наставницы поклонились царям. Девицы тоже поклонились. Часть из них попадала на землю от усталости, часть вдруг осознала, что они голые, и стали прикрываться руками, а часть бросилась к одежде. Раздался истошный визг и плач: одежд не было. На их месте лежали полотнища из холста и войлока и сандалии с ремешками.

— Молчать! — строгим голосом заговорила Иолисса, Иониао вновь стала переводить. — Ведите себя достойно и прилично. Ваши старые одежды мешают вам приучиться к новой жизни. Их вернут, когда будете выходить замуж или же тем, кого за тупость и упрямство выгонят и превратят в рабынь. Вы сами спрядёте, соткёте и сошьёте себе новые одежды: шёлковую и льняную — по старкскому образцу, а затем уже сможете заказывать и покупать другие. А пока вам для укрытия от солнца, дождя и ветра холстинное покрывало, для плохой погоды, на случай болезни или месячных войлочное. Возьмите себе по покрывалу и войлочное подстелите под себя. Сегодня же вышейте на них свои имена.

— Но мы же не умеем шить. Мы не простолюдинки, умеем только вышивать, — вдруг осмелела Клуллираст, решив ещё раз попытать счастья.

— Вам придётся не в гареме сидеть, а управлять женщинами поместья. Более того, когда муж будет уезжать по государственным делам или уходить на войну, вы должны будете править всеми делами вместо него. Как вы сможете это делать, если сами ничего не умеете? — жёстко ответила Иолисса. — А сейчас приятное. Тем, кто лучше всего упражнялся и вёл себя, мы раздадим сладости.

Царица и Иолисса лично обошли девушек, наградив примерно половину.

— Мне рассказали, что одна из вас сегодня ночью уже вела себя как подобает знатной даме в печали. Учитесь не хныкать, а встречать удары Судьбы достойно. А ты, Лильнинуртат, спой свою песню царям и князьям.

Девушка в завязанном вокруг шеи покрывале побежала к себе в палатку, вернулась с арфой и запела свою печальную песню. Царь Ашинатогл даже прослезился и снял с пальца драгоценный перстень, одарив певицу. Атару нельзя было отставать, и он подарил ей кулон с бриллиантом. Князья вынуждены были тоже присоединиться. И тут Лильнинуртат неожиданно упала ниц перед царями.

— Ваши величества! Разрешите мне вернуться домой. Меня ждёт жених, которому меня обещал отец. Я люблю своего жениха и готова отдать голову, лишь бы выйти замуж за суженого.

— Недостойно старкской женщины падать ниц перед кем-то, кроме Пресветлого Настоятеля или Патриарха, — строго сказала царица Арлисса. — Встань, поклонись с достоинством и повтори.

— Слушайся царицу! — решил чуть смягчить обстановку Ашинатогл, глядя на девицу, которая всё ещё лежала в земном поклоне. — Я не понял, что ты сказала. Ты так красиво выставила свои прелестные ягодицы, что я смотрел лишь на них.

Совсем смутившаяся девушка поднялась, поклонилась сдержанно и повторила просьбу.

— Почему твой отец не возражал? Я приказывал никого насильно не брать, — сурово спросил агашец.

— Он не осмелился, — произнесла девушка.

— Почему твой любимый жених не припал к моим ногам и не попросил тебя? — ещё строже спросил царь.

— Не знаю, — робко ответила, вся раскрасневшись от стыда и смущения, девушка.

— Тогда слушай моё решение. Я вижу, что тебя хвалят наставницы. Ты имеешь право вернуться в Агаш, когда они разрешат тебе выйти замуж, причём с похвалой.

— Я буду изо всех сил стараться! — расцвела девушка.

Тлирангогашт, следивший за всем происходящим, чувствовал себя не очень хорошо. Спина, обработанная болеутоляющим, заживляющим и целительницей, адски чесалась. Переводы Иониао не очень нравились наследнику, казались несколько неточными и почему-то в одну и ту же сторону: больше говорить о правах и наслаждениях, меньше об обязанностях и скромности. Но за это он не мог обвинить чужую служанку.

Царица Арлисса обратилась с маленькой речью к девушкам, которые никак не могли найти себе места, шокированные всем происходящим.

"Девушки! Вы ведёте себя непристойно. Нагота сама по себе не позорит ни женщину, ни мужчину. Их позорит поведение. Нельзя обнажаться без серьёзной причины, и нельзя стесняться наготы, если вы оказались нагой".

"Ваше тело является прекрасным вместилищем вашей души. Если вы должны быть нагими, надо вести себя так, как будто на вас лучшая одежда. Сейчас вы стремитесь натянуть на себя покрывала, которых всё равно не хватит, чтобы прикрыть всё тело, а то и похуже: прикрываетесь руками, ещё сильнее привлекая внимание к вашей груди и женским прелестям. Эти места являются частью вашего тела и вашей красоты. Их нельзя ни прикрывать намеренно, ни выпячивать. Покачивать бёдрами и грудью можно, когда вы в платье, но не когда вы нагие. В этом случае нужно тем более вести себя естественно и сдержанно. Конечно же, все запреты снимаются, если вы наедине с вашей любовью и стремитесь в объятия друг друга. Но это право ещё нужно заслужить, и отдаваться кому угодно нельзя. Вы должны выбрать себе достойного жениха, а затем мужа. Ведь мужчина делает предложение девушке, а она принимает либо отклоняет его".

Раздался вопль. Тлирангогашт неистово стегал плетью Иониао.

— Ты с ума сошёл, царевич? Забыл, что ты не в Агаше? Как ты посмел наказывать мою служанку? — возмутилась царица Арлисса.

— Я виноват, царица! Но не смог сдержать негодования. Гадкая всё время неправильно переводит на агашский, причём так, что ни ошибками, ни глупостью это объяснить нельзя. Представляешь себе, она переводила вот так:

"Ваши груди, ягодицы и женские прелести являются лучшей частью вашего тела и вашей красоты. Их нужно не прикрывать, а выпячивать. Покачивать бёдрами и грудью можно, и когда вы в платье, и когда вы нагие".

Тлирангогашт перевёл дух.

— И всё остальное так же. Она их учит быть шлюхами, а не дамами.

— Так ли это? — грозно спросила Арлисса служанку.

— Я могла ошибаться, но намеренно я ничего неправильно не говорила, — плача, ответила Иониао. — И я ошибалась во все стороны.

Аориэу, глядя на всё это, понял, что Иониао поступила весьма негармонично и очень грубо, тем самым вызвав свою неудачу. Невезучую и примитивную нужно удалить из сообщества настоящих людей, чтобы она их не подводила.

— Я подтверждаю, что Тлирангогашт почти прав. Иониао почти всегда ошибалась в одну и ту же сторону, — спокойно сказал ненасильник, презрительно глядя на неудачницу.

— Ну что же, я принимаю свидетельство почтенного наследника Агаша и честного слуги. Прошу назначить судей для моей бывшей служанки, — безжалостно отрезала царица. — И я прощаю законный гнев Тлирангогашта.

Собранный суд из шести юношей под председательством принца Лиговайи за десять минут приговорил служанку к клеймению и продаже в позорное рабство. Царица демонстративно купила её за два золотых. После этого велела своей новой рабыне Калгор (Лгунье на среднем языке) продолжать переводить, предупредив, что теперь будет при любом подозрении наказывать её как позорную рабыню. А заодно приказала опозоренной по первой просьбе юношей-охранников помогать им снимать напряжение, вызванное общением с девушками. Царица и Иолисса остались с девушками ещё на некоторое время, а мужчины удалились по своим делам.

Тем временем девушки вынуждены были ещё раз подняться, обнажиться, полчаса танцевать и делать гимнастические упражнения. После этого им велели надеть сандалии, повязать вокруг шеи покрывала и бежать к морю. Оно было в полуверсте от лагеря. Рядом с девушками бежали практически все дежурные юноши, оставив лишь пару охранять опустевший лагерь.

— Вы будете купаться и учиться плавать! — жёстко сказала Иолисса девушкам. — Старкская женщина должна хорошо плавать, это помогает выносить ребёнка и часто спасает жизнь.

Девушек шокировало, что юноши разделись, большинство их бросилась в море и стала плавать вдоль того участка берега, где должны были купаться и учиться плавать невесты, время от времени меняясь с теми, кто остался на берегу.

— Юноши охраняют и от нападений с суши, и от акул в море, если, не дай Судьба, они появятся. А самое главное, если кто-то из вас станет тонуть, они будут спасать, — пояснила Иолисса.

Штлинарат стремилась отличиться. Чуть научившись держаться на воде, она оттолкнулась от дна и нечаянно оказалась на глубоком месте. Принцесса стала тонуть и закричала в истерике. И вдруг она почувствовала на своём теле сильные руки двух юношей, её подхватили и вытащили на берег. Неожиданно агашка заплакала:

— Моё тело обнимали нагие парни! И сразу двое! Теперь я не смогу стать женой царя!

— Успокойся, — улыбнулась на такую откровенность Арлисса, — Они обнимали твоё тело не из-за твоей порочности, а ради твоего спасения. Их объятия были чистыми и целомудренными. И, по нашим обычаям, ты должна их обоих поцеловать в благодарность за помощь. А ты, если останешься целомудренной и скромной, можешь выходить замуж за сколь угодно высокую персону: твоё происхождение позволяет.

Штлинарат, дрожа от пережитого страха и от необычного поступка, предстоявшего ей, поцеловала одного из парней, посмотрела на другого, сдержанно улыбавшегося ей, поцеловала и его и вдруг почувствовала, что ей не хочется отрываться от губ юноши, а ему от её губ тоже. Поцелуй продлился на несколько секунд дольше, её тело стало тянуться к мощному телу юноши, и она оторвалась от него с некоторым усилием. Её залила жаркая волна стыда и она отбежала в сторону, кутая лицо в покрывало. Но вдруг боковым зрением она заметила, что парень, посмотрев ей вслед, неожиданно схватил за руку новоиспечённую рабыню и утащил в кусты. Штлинарат охватили противоречивые чувства: она и стеснялась своего порыва, и дико ревновала парня к этой низкой особе, и кричала самой себе, что нельзя пленяться низшим, когда она поставила цель овладеть высшим. А царица хладнокровно прокомментировала девушкам:

— Девушки, у нас мужчина опозорен, если он поднял свою толстую боевую дубину публично или без недвусмысленного предложения со стороны девушки. Вы заметили, что все наши юноши не проявляют никакого неприличного возбуждения, хотя находятся рядом с вами, а вы красавицы как на подбор. Твой слишком жаркий поцелуй, спасённая, был последней каплей. Сын графа Арс Таррисань поступил правильно, не желая умереть от разрыва сердца из-за сдерживаемых чувств. Ты, принцесса, можешь гордиться: он, кажется, начинает влюбляться в тебя. Тебе ещё придется немало потрудиться, чтобы завоевать право на замужество. За это время многое может произойти. Пока что тебе нельзя позволять и себе, и ему разжигать огонь в сердцах. Не занимайся глупой ревностью к недостойной и низшей.

Штлинарат поняла, что царицей ей теперь, скорее всего, не стать. Но кандидат в мужья у неё появился у первой. Осталось только выдержать это жестокое обучение и не дать другой перехватить сердце Арса.

Вернувшись в лагерь, девушки получили неожиданно для себя праздничный обед. Зато потом они вынуждены были вытащить наружу прялки, прясть и вновь учить язык и грамоту. Половина пряла, половина писала, потом менялись.

* * *

Вечером, во время ужина в Арканге, Ашинатогл вдруг сказал Арлиссе и Иолиссе.

— Женщины, вы полностью отрезали всем невестам путь к отступлению. Когда по Агашу пройдут слухи о том, что они нагими пляшут перед красивыми юношами, а потом в том же виде купаются вместе с ними, им станет невозможно выйти замуж за агашцев, а если какая-то из них будет иметь глупость возвратиться, то её убьют отец, братья или жених. В крайнем случае продадут в рабство, сначала хорошенько выпоров.

— Почему же ты разрешил певице вернуться?

— Может быть, за время обучения она поумнеет и поймёт, что её женишок просто трус. А если нет, то её судьба будет уроком всем остальным. Так что я прошу вас ничего не говорить ей по поводу участи, ожидающей её в Агаше, пусть думает сама.

— Я ещё после суда понял, какое почётное положение у вас занимают женщины, и послал за нашими степными девушками-красавицами, чтобы они тоже присоединились к числу невест. Они нашу честь не посрамят! — уверенно сказал хан Чюрююль.

Князья-горцы теперь тем более решили не посылать своих женщин в Лиговайю, за исключением тех, кто уже был отдан в учение. Жён, привезённых ими, они отпустили на свободу и отправили в лагерь невест искать себе новых мужей. Как горцы считали, им хватит в Лиговайе гетер, художниц и красивых рабынь. Ашинатогл продолжил разговор.

— Брат, был ли у тебя суд равных до вчерашнего дня?

— На войнах граждан не пришлось судить. Порою наказывали за мелкие проступки, но ни один не нарушил закон серьёзно. Других иногда судить приходилось, — похвастался Атар.

— Не бойся, брат! Теперь напряжение войны спало, скоро у тебя и поединки между гражданами начнутся, и суд придется тебе собирать многократно, — ехидно "успокоил" агашец. — Ведь они тоже люди, а не големы.

* * *

Чанильтосинд, изгнанный царевичем Тлирангогаштом из отряда его друзей за попытку насилия над женщиной, а затем ликинским князем из его княжества за интриги и обман, ехал по горам Локасника, не зная, куда же направиться. Взошла луна. Чанильтосинд вспомнил, что на ней по легендам обитают Победители, и вдруг сердце его взорвалось ненавистью:

— Вы, равнодушные твари, обитающие на луне, должны нас охранять, а вы нас забыли! И ты, Кришна, бессильный прорвать их оборону, тоже недостоин поклонения! Я иду к Богу Единому!

И Чанильтосинд направился в Канрай с твёрдым намерением перейти в единобожие.

А его брат Чанильштолот, охранявший Тлирангогашта во время ночи на чужой супружеской постели, испытывал громадные колебания: то ли убить царевича прямо там, то ли продолжать верно ему служить? После суда, увидев, что все единодушно считают царевича героем, он вдруг решил, что перед ним будущий император Юга, рядом с ним можно добиться такого, что отцу не снилось. Чанильштолот подумал: "Я должен либо добиться положения названного брата Тлирангогашта по матери, либо убить. Если я стану его названным братом, я уйду из своего рода и клятва, данная отцу, станет недействительной. А вот царство либо княжество я тогда получу". На душе у "друга царевича" стало полегче: появилась ясная цель, не было больше сомнений, когда служить, а в каком случае убить.

Словом,

Войны затихли. В мирной богатой стране Люди вздохнули. Но после пира Вскоре похмелье придёт.

Царь Атар ворочался с боку на бок. Он не мог спать уже третью ночь. Ехидные слова Ашинатогла, что люди Лиговайи не големы и расслабятся, когда прошло напряжение войны, не давали покоя.

Последние два дня посвятили большой охоте: непременному элементу развлечений и общения монархов.

В первый день была охота с гончими. Собаки старков показали себя прекрасно. Южане считали их нечистыми животными и относились к ним, как к зверям. А старки давно уже как к друзьям, и всячески развивали у них умения быть верными слугами. Для старков было самым обычным делом послать собаку искать хозяина за двадцать вёрст, — и ведь обычно находила! Точно так же хозяин мог послать собаку домой или к другому члену своей семьи, с которым она была связана. А уж тело хозяина, в случае несчастья или преступления, искал прежде всего его четвероногий друг. Достоинства всегда неотлучно сопровождают недостатки. Собаки входили с хозяевами в настолько крепкую эмоциональную и духовную связь, что передать их другим было почти невозможно. Смерть верного друга была тяжким духовным потрясением для хозяев. А собака, остававшаяся до самой смерти охранять могилу хозяина, была обычным явлением.

Принц Лассор застрелил трёх оленей и трёх волков. Последнее было почётнее: осторожных и умных животных, становившихся ещё умнее из-за происходивших временами скрещиваний с собаками, выследить и убить было труднее всего. Другие высокородные охотники тоже в грязь лицом не ударили. Ашинатогл, к великой радости своей, выследил зубра и завалил его несколькими стрелами, обработанными сонным зельем. Теперь домбая везли на корабль, чтобы агашец с торжеством водворил его в зверинец. Атар довольствовался парой лисиц: даже в лесу не мог отвлечься от мыслей, что же делать дальше?

Точнее, что делать, было ясно до начала колониальной экспедиции: строить гражданское общество (вайю). Но только сейчас царь понял, насколько по-другому придется всё выстраивать здесь и насколько быстро надо успеть заложить прочные основы, пока общество спаяно единой целью, едиными ценностями и вдохновением от одержанной победы. Естественно, под обществом Атар понимал граждан, остальные были тяглым народом. Но с ними тоже надо было разбираться и включать в общую систему…

Атар вновь выругал про себя Урса: "Железная башка! Однорукий болван! Завоевал места, которые и отдавать теперь нельзя, и хлопот с ними не оберёшься! Я-то думал, что неграждан будет десять на гражданина, а не под сотню. А главное, сам-то ухитрился найти общий язык со своими людьми. Они теперь за него горой стоят и как на своего героя смотрят". Успокоившись, он решил, что Урса надо как можно чаще вызывать в узкий совет царства. И на глазах будет, и может подсказать, как с горцами управляться, и в азарт не успеет войти и новые завоевания затеять, и почёт ему по заслугам.

Вечером, как и полагалось на охоте, все пировали прямо в лесу, готовя дичь на кострах и, соблюдая меру, запивали её вином. Ночевали там же.

На другой день охотники сражались с вепрями, которых гнали на них загонщики. Всё обошлось прекрасно. Пара слуг получили травмы, но никто не был убит или покалечен, хотя кабаны всегда были опасной дичью.

После охоты опять последовал вечерний пир в лесу, на сей раз с неумеренными возлияниями, поскольку завтра уже планировалось возвращение в Арканг.

Утром князь Текоттет ругался и смеялся. Он не обнаружил своего кошеля и поднял скандал. Вдруг один из граждан увидел кошель на верхушке княжеского шатра, пришпиленный стрелой с надписью на ней: "Пей, да меру разумей!" Действительно, ночью мертвецки пьяного князя принесли на постель.

Происшествие показало Атару, что у некоторых воров, амнистированных по случаю записи в колонисты, уже чешутся руки вернуться к своему ремеслу. Пока что они ещё держатся, но это ненадолго.

Атар вычислил шутника. Это был вор из Карлинора Кун Тростинкар, один из отпущенных князем Клингором заключённых. Ныне Кун, конечно же, был уже не вором. Сражался он смело, был разведчиком у Лассора, получил пятьдесят дворов крестьян, пять дворов воинов и дворянский титул. Но ведь руки старые умения не забыли, и привычки остались… А какой позор будет, если дворянин попадёт под суд за воровство! Или, ещё хуже, избежит суда, хотя все будут знать, что он виновник дерзких краж.

Тянуть не стоит… Но и привлекать внимания к этому человеку нельзя… А ведь собаку свою он успел обучить просто великолепно! Ну да, ведь воры умеют обходиться с собаками. Вот и повод.

Атар подозвал к себе Тростинкара, рядом с лошадью которого бежала молодая сука.

— Молодец! Неплохо выучил собаку. Сколько я помню, взял ты её щенком в Карлиноре, когда мы собирались уезжать.

— Да. Ей восемнадцать месяцев.

— От кого она?

— У меня записано, да подбирал я не по родословной, а по уму и характеру.

— Не теряй записи. Родословные наших людей придётся здесь вести, как родословные лучших собак, — пошутил Атар.

— Да уж чувствую, царь. Я вот из тюрьмы в дворяне теперь попал. А думал, на галеры или в каменоломню упекут. В рабское служение меня побоялись бы отдавать: сбёг бы.

— И ты не стыдишься болтать о таком при монархах? — нахмурился Атар, но тон показывал, что он не очень разгневан.

— А чего стыдиться! Ты нам всем дорогу показал. В Империи мы выхода себе не находили, а здесь всё ясно и всё от тебя зависит.

— Сколько у тебя наложниц?

— Я же знаю, как смеются над теми, у кого много или одна. Две, конечно.

— Детей уже сделал?

— Уже представлял своим людям чрево одной из них. Лохи эти горцы. Она, царь, стыдилась беременности. Только не умирай со смеху, а то меня пацаны замочат.

Царь внутренне поморщился: Тростинкар начал слишком уж вольно себя вести. Но тем более нужно сейчас делать дело.

— Чем больше смотрю я на твою суку, тем больше она мне нравится. А сама найти дичь без твоего указания пути сможет? И осторожно привести нас к ней? Сейчас мы останавливаемся передохнуть, как раз и проверим.

— Сможет, твоё величество! Ищи, Аcтор!

Сука не побежала сразу, стала прислушиваться и принюхиваться, забралась на пригорок и вдруг без единого звука помчалась к кустам и исчезла в них. Через четверть часа она вернулась с победным видом.

— А ну-ка, сходим с тобой посмотрим! А то два дня мне на охоте не везло. А вы оставайтесь! — прикрикнул царь на остальных дружинников. — На двоих и то там добычи будет мало!

Ашинатогл, оценив ситуацию, переглянулся с Тлирангогаштом и они улыбнулись друг другу. А принц Лассор не понял, с чего это отец помчался продолжать охоту. Ему показалось, что он хочет оценить собаку, чтобы заказать от неё щенков для себя.

Сука нашла в камышах ни много, ни мало — тигра. Она осторожно вывела охотников прямо к его лежбищу, две стрелы вонзились в два глаза, и Атар, подскочив к умирающему зверю, кинжалом вскрыл вену на шее и отскочил вновь. Сука, умное существо, была настороже и в драку без нужды не полезла, а победные звуки стала издавать, лишь когда тигр упал без сил.

— Быстро мы его завалили! Молодчина, Аcтор! Ты стоишь нас двоих, — вырвалось у Тростинкара.

— А ты, оказывается, шутник! Я сегодня твою шуточку с кошельком увидел. Знаю, это не первая у тебя, — сказал царь, на самом деле предполагая, что подобные выходки Кун проделывал и раньше.

— Ну да. Пацаны прикалывались, как над лохами, кто дупло раззявил, стебался.

— Не "пацаны", а "граждане". У нас тут не банда, а царство, — вдруг серьёзно заметил царь. — И ты теперь не вор, а дворянин.

— Корень один и тот же! — попытался стебаться дальше Кун.

— Учти, если у тебя корень один и тот же, его вырвать надо, и вместе с яйцами, — жёстко сказал Атар. — А вот Лассор говорит, что ты прекрасно воевал, к вражинам в лагеря и в деревни бегал, как к себе домой.

Тут Кун понял, что разговор предстоит серьёзный.

— Так там война была. У чужих взять, не украсть, а добыть называется, — ответил Кун.

— Вот и будешь добывать дальше для царства. И не сам. Надо будет тебе обучать детишек своему военному ремеслу, — подчеркнул слово царь.

Царь, почувствовав преграду в горле и мыслях Куна, применил ментальную атаку, сопровождаемую словесными угрозами.

— Учти, теперь за каждый проступок с тебя спросится вдесятеро! Не только за деяние, но и за позор всему гражданству и дворянству! Руки бы тебе надо бы заранее отрубить, а то они уже чешутся, ночью показал! И как ты осмелился со мной разговаривать, как с бандитом из вашего круга! Недолго тебе осталось благоденствовать, раз государству помочь не хочешь. Всё равно ведь не сможешь тихо сидеть в своём имении, а так засветился, что, когда кого-то для примера надо будет казнить как следует, лучшего не найдёшь!

И вдруг Кун проговорился:

— Тебе, Атар, надо с Чоном Сибарингом говорить. Он у нас смотрящий. А я рад буду. Только подумать надо, как сделать получше.

Атар заметил, что Тростинкар старается говорить на чистом классическом языке. Он ослабил давление, и сказал ему:

— Не бойся. Я же знаю: ты сейчас думаешь, что своих выдал. Но вы ведь всю войну дрались прекрасно и вели себя отлично. Теперь надо, чтобы вы свои способности применили на благо граждан. Нас слишком мало, чтобы воровать друг у друга. Но, как сказал наш Патриарх, умирает та нация, где не остаётся искусных воров. Нам надо будет встретиться там и так, чтобы никто не знал об этом. Ох, внимание! К нам ломятся остальные!

Действительно, на торжествующий лай собаки сбежались остальные и стали поздравлять царя с прекрасной добычей.

— От этой суки трёх щенков дашь мне! — повелительно сказал царь, как будто это его больше всего интересовало.

— Только тебе, твоё величество, — ответил Кун. — Остальным пока раздавать не буду, я сам от нее псарню завести хочу.

Несколько успокоившись после выпивки в приятной компании и сна, Лан Асретин решил, что на самом деле ему повезло. Конечно же, претор деревенской Лиговайи по положению своему инспектировал и границу с тораканами, но отправиться на чужую территорию… для этого официальному лицу надо было иметь вескую причину. А теперь он свободен, сможет выполнить своё обязательство и перед батыром, отправившись к нему в гости и приняв его у себя, и перед его очаровательной сестрой, которую Лан каждый день видел во снах. Асретину очень понравились степняки, когда он смотрел на них не глазом военачальника, который изучает врагов, а взором друга. "Если бы мне досталось владение со степняками, с ними бы я поладил. Тем более, что пехотинцы из них никудышные, зато лёгкие конники отличные, а для конницы выучка нужна совершенно другая" — подумал генерал, опять сбившись на профессиональные темы. Но надо было идти посещать преторов, которые сегодня вечером все давали открытый ужин в честь завершения народного собрания.

Вновь избранные трибуны принимали поздравления и шутливые предупреждения типа: "Сегодня мы тебя поздравляем, а уже завтра прибежим за защитой, так что придется тебе попотеть". Царь объявил при закрытии Народного собрания, что Сенат вновь соберётся через два дня. Вечером город стихийно погрузился в объятия праздника.

"Государство родилось!" — кричали многие на улицах. Некоторые, в зависимости от пристрастий, заменяли слово на "царство" или "республика". А кое-кто прямо говорил: "Народ рождается!"

В эти первые дни третьего месяца повитухи, целительницы и врачи сбились с ног: появлялась на свет первая волна зачатых на новой земле детишек. Всего за несколько недель количество граждан увеличилось настолько, что восполнило потери в войнах и от бедствия. Но новорождённым надо было ещё долго расти…

Атар был удовлетворён создавшейся системой. Он сохранил рычаги косвенного управления, которое, как известно, в умелых руках намного лучше прямого. Он предоставил лучшим из народа возможности карьеры, одновременно заложив основы их будущего соперничества за почести. Главное, он избежав создания бюрократического аппарата, который съест и свой народ, и своего создателя. Самое важное, что теперь основную вину за возможные неприятности будут возлагать на действующих магистратов. Царь же будет выступать в роли исправителя ошибок, подателя милости и в необходимых случаях инициатора кары.

Шон Скинторан, новоиспеченный гражданин, утром пошёл на Народное Собрание со страшной головной болью, весь помятый и в укусах не от комаров. Простым гражданам так понравилось его выступление, что его полночи упаивали всем подряд, да вдобавок две служанки в таверне с удовольствием приняли его весьма откровенные ухаживания. Кое-как он проголосовал за своего трибуна и вновь отправился пить, только для приличия подойдя к Урсу, который, почуяв запашище от своего богатыря, ухмыльнулся и велел Шону через четыре дня вновь быть в норме. Так что два дня воину можно было спокойно продолжать гулять.

Чир Ихиларинг праздновал в компании знати, где напиваться было позорно. Атар бросил ему несколько слов:

— Чир, теперь ты станешь командиром отряда ихлан. Я чувствую, что Судьба тебя вместе с твоими людьми скоро потащит далеко в степи, только не пойму, на северо-запад или на северо-восток.

— Я рад, что не засижусь под боком у наложницы, — ответил бывший царь.

— Тебе нужно старкскую невесту достойного рода, и я помогу её сосватать, — улыбнулся царь нынешний.

Чир, хотя и не столь тренированный в выискивании подтекстов, как имперская знать, сообразил, что у царя уже есть какие-то планы насчет него. Ну не держать же бывшего царя на положении сотника или приживала! Первое было бы глупым решением, а второе, что частенько действительно происходило с царями-изгнанниками, было слишком тупым для Атара. Насчет северо-востока было понятно: слухи о пророке либо лжепророке обсуждали все, и вполне разумно было попытаться поживиться чем-то в ходе замятни у Еинобожников. А вот откуда взялся северо-запад? Благодать, что ли? Или что-то ещё? Чир долго ломал бы голову, но простой народ тоже хотел выпить с новым гражданином, и он отправился праздновать.

А молодой Арс Таррисань, сложив с себя полномочия временного претора сразу же по окончании Народного Собрания, вскочил на коня и помчался к своей невесте под Арканг. Юноша так искренне огорчился, узнав, что теперь он, как бывший претор, стал сенатором, что царь не выдержал, улыбнулся и совместно с преторами разрешил ему не быть на первом заседании, правда, отругав за некоторую несдержанность в выражении чувств.

Гнедой иноходец, захваченный у тораканов, плавно нес юношу на юг, и тут он понял степняков, от избытка чувств по дороге импровизирующих песни. Правда, бесконечную степную песнь он создавать не стал, а сложил танку:

Тем временем в Империю Старков наконец-то проникли сведения о положении на юге. Конечно же, Великие Монастыри и Храмы Двенадцати Победителей уже давно знали обо всём, о чём им соизволили сообщить Храм Двенадцати в Калгаште и Южный Монастырь. Но такой информацией не полагалось делиться с непосвящёнными. А в Империю сведения проникли с мастрагскими и крисьярскими купцами, в виде противоречивых слухов и двух песен. Одна из них дошла от агашцев через Единобожников, а другая — от степняков через Благодать. Конечно, песни претерпели по дороге несколько переводов, но основные идеи сохранились.

Тору Кристрорсу пришлось пару недель пробыть в Зооре на Совете Королевства. Он не всегда посещал эти заседания, но на сей раз настоятельно пригласили: обсуждался новый закон о сословиях, а Тор был единственным человеком в Совете, кто мог представлять интересы одновременно цехов и знати. И те, и другие всё время дергали его, предлагая высказаться по самым разным поводам. Такая популярность в двух сословиях с разными системами ценностей очень напрягала Мастера. В конце концов, он решил: говорить лишь то, в чём уверен, невзирая на то, как к этому отнесутся сословия. В итоге цехи были очень недовольны, как он относился к их запросам, а знать — к их. Но, поскольку каждое сословие было довольно, как он поступал с интересами и требованиями противоположного, тревожить его стали ещё чаще: если вносили предложение представители знати, цехи требовали выступления Тора, как представителя знати, которому они доверяют, после чего знать обрушивалась на своего "представителя". Знать делала то же самое по отношению к цехам, и после этого цеховики готовы были растерзать своего коллегу. Предельно вымотанный "сенатор" удивился, когда на заключительном пире те, кто поносил его с двух сторон, вдруг начали наперебой хвалить за принципиальность и предлагать дружбу.

Только в этот день Тор вспомнил, что ведь сейчас его любимый сын и продолжатель Лир должен встречаться в Линье со своим отцом по крови принцем Клингором. Но, поскольку было неудобно вмешиваться в отношения отца и сына по крови, он прямо двинулся в Колинстринну. Все необходимые покупки и договорённости были уже совершены в промежутках между бесконечными (как казалось оружейнику) заседаниями Совета.

Дорога вела через Нотран, его родной город. Местные цеха и знать потребовали о него задержаться на пару дней ради храмового праздника Нотрана. Пришлось в первый день пить со знатью, во второй (что было гораздо более суровым испытанием выносливости) — с мастерами цехов, на третий привести себя в порядок и идти на торжественный молебен.

Епископ Нотрана посвятил проповедь в значительной степени Тору.

"Мои духовные сыновья и дочери! Братья и сёстры по вере! Сегодня у нас в храме сидит монах в миру брат Тор, известный мирянам как Великий Мастер и владетель Колинстринны. Его благочестие и твёрдость в вере в самых суровых испытаниях всем хорошо известны. Сегодня же мы поговорим о том, какие уроки мы можем извлечь из опыта жизни брата Тора".

"Он своим примером показал нам ложность некоторых расхожих суждений, повторявшихся даже в проповедях многих священников, а среди мирян приобретших славу чуть ли непреложных истин. Мы знаем, что правила чести монаха и мирянина, а у мирян крестьянина, горожанина, ремесленника, дворян и знати разные, и считается, что они несовместимы, что нельзя следовать нескольким сразу. Даже единая мораль нашей религии в этих слоях населения получает разные реализации и кажется часто, что ведущий себя нравственно в понятиях одного из сословий был бы признан аморальным, если бы был представителем другого. Всё верно. Слова и внешняя оболочка разные. Но ведь в основе лежат единые понятия высшего порядка. И брат Тор, он же Мастер Тор, он же владетель Тор, показал, что можно неуклонно следовать высшим убеждениям, идущим в конечном итоге от Бога Единого, и тем самым оказаться честным и нравственным с любой из по крайней мере трёх систем требований к человеку".

"Прежде всего, он строжайшим образом соблюдает правила поведения монаха в миру. Он признан представителями цехов достойным отстаивать их интересы и в королевстве, и в Империи. Он же признан представителями знати как их голос чести и совести в тех же собраниях. Мастера цехов, задавая себе вопрос, как же поступить в той или иной ситуации, часто формулируют его так: "А как бы здесь поступил Мастер Тор?" Решая трудные вопросы, встающие перед владетелями, или пытаясь выпутаться из щекотливой ситуации, в которую часто ставят представителей высшего общества правила поведения в свете, знатные люди говорят себе: "А какое решение принял бы владетель Колинстринны? Как бы он разрубил или распутал этот узел?" Ответьте мне, мастера и рыцари, правду ли я сказал?"

— Часто так бывает, — раздался спокойный, солидный голос главы цеха кузнецов.

— Верно! — подхватили другие мастера.

— Вспоминаем его порою в сложных ситуациях, — улыбнулся граф Нотранский. Представители знати поддержали его.

Тор, пользуясь тем, что сидел на первой скамье, упал на колени перед епископом и заявил:

— Владыко, я недостоин! Я ошибаюсь и грешу, и всё время каюсь в этом. А затем снова ошибаюсь.

Епископ улыбнулся.

"Поднимись, брат Тор! Невозможно человеку не ошибаться. И грех подстерегает всех, кто не бежит от жизни, а открытой душой встречает все её испытания. Но ведь ты показываешь всем людям твоих сословий, как нужно относиться к своим ошибкам, как исправлять и замаливать их последствия. Да и для других сословий это поучительно, поскольку покаяние в грехах и исправление последствий ошибок необходимо каждому. Я, недостойный служитель наших Охранителей, продумал случаи, как ты, Тор, выходил с честью из трудных ситуаций, как реагировал на свои грехи и свои ошибки. И пришёл к выводу. Великих Мастеров, когда они являются Первыми Учениками, беспощадно тренируют в искусстве мыслить. Но мастерам приходится применять свою мысль к тому, что они могут очень хорошо понять и описать: к неживому материалу. Создают они тоже полностью видимое умственным взором, а часто даже точно и полно определённое ими. В жизни же всё не так. Владетелей тоже тренируют на умение мыслить, но как раз в тех ситуациях, когда невозможно добиться однозначности, когда всё расплывчато и нужно найти решение в живой, меняющейся и непредсказуемой среде. Поэтому владетели сплошь и рядом используют своё искусство мыслить в обычной жизни, а Мастера чаще всего нет. В своей мастерской он гений, а снаружи её — кажется заурядной личностью".

"Все знают, что простые люди, Высокородные и Великие Мастера думают по-разному. Одно из измерений я уже показал. Но есть и второе, исключительно важное. Простой человек думает словами, образами и понятиями. На следующем уровне думают на уровне аналогий и преобразований понятий и образов, слова играют ещё меньшую роль. А ещё на следующем — аналогиями между аналогиями и преобразованиями преобразований. И тогда за, казалось бы, разрозненными правилами и вариантами понятий можно увидеть общую идею и уяснить её. Мастер Тор, вынужденный жизнью нести бремя ещё и владетеля, и монаха в миру, что намного труднее монаха-отшельника, не сломался и не пытался решать проблемы прямыми и тупыми средствами, а применил свой разум, чтобы найти основы высшего порядка, стоящие за внешне совершенно разными требованиями сословий. А затем неуклонно применял их в жизни. Вам хотелось бы, чтобы он поделился с вами своими находками? Я вижу: да! Но ответь мне, брат Тор: можешь ли ты выразить словами найденное?"

Тор поразился наивности вопроса, а затем понял: вопрос не для него, для обычных людей, не представляющих сложности и абстрактности структур высших уровней.

— Владыко, конечно же, нет! Эти структуры я вижу лишь внутренним взором и не могу выразить образами или обычными словами. Кое-что из них я мог бы передать логическими диаграммами, ещё меньше, но другое — числовыми выражениями и математическими формулами, а третье вижу как нечто подобное хорошо известным мне кристаллическим и химическим структурам, только не над материей. Но ни одно из этих представлений не дает целостной картины. А все три вместе… Я думаю, что лишь считанные по пальцам люди могли бы понять их в совокупности. Но даже здесь я почти уверен, что эти описания все равно упустили бы нечто важное.

Епископ продолжал.

"Вы знаете, что пророк, получивший откровение, неизбежно искажает его, выражая словами. Мыслитель, получивший прозрение, может его передать тем, кто не является его непосредственными учениками либо близкими коллегами, с которыми он общается неформально, лишь в том случае, если это прозрение целиком лежит внутри давно известной системы. Что поделаешь. Пути наверх, к Божественному Свету, очень трудны. Зато пути вниз, к свету Князя мира сего, к его огню хаотических страстей и понятий, очень легки. Поэтому я ещё раз предостерегаю вас от тех, кто станет утверждать, что он глаголит истину. Бегите от них! Не поддавайтесь им! А если за ними пошла толпа, останавливайте её любыми средствами, иначе она разрушит всё!"

"И ещё одну вещь можно показать на этом же примере. Почему-то мастера цехов получают исключительно строгую епитимью за увлечение гетерами, а вот владетели и торговцы — очень мягкую. Почему-то в цехах, за исключением тех, которые имеют дело с изящными вещами и очень близки по духу к художникам, есть исключительно отрицательное и настороженное отношение к этому опасному, но признанному нашей верой цеху. Всё правильно. Гетеры — это квинтэссенция неформализуемости жизни, её живых страстей, разрушающих любую точную систему. Это беспорядок, неизбежно сопровождающий порядок и заставляющий его совершенствоваться, но это не хаос. Поэтому им очень легко сломать сильного мастера, стремящегося везде увидеть точность и порядок. А с теми, кто привык иметь дело с живыми сущностями, они могут вести духовный поединок на равных, и это может принести пользу обоим. Теперь понимаете, насколько жестоким было испытание Мастера Тора любовью Высокородной гетеры. Это оказалось пострашнее атаки ведьмы или расследования Имперского Суда. Но он выдержал его, а теперь уже можно смело сказать, выдержал с честью и второе такое испытание. Так что высшие структуры, наиболее близкие к божественным Идеям из всего, что доступно человеку, помогают в любой области. Но ещё раз подчеркиваю: добраться до них исключительно тяжело, а упасть с этого уровня либо же при попытке достичь его — очень легко. Рассчитывайте свои силы".

"Помолимся же Творящему и попросим у него прозрений и такого отношения к ним, которые не дали бы нашим находкам увлечь нас в бездну самолюбования, самодовольства, гордыни и в конце концов полного их извращения".

Проповедь привела Тора в состояние некоторой гордости самим собой, несмотря на всю его духовную тренировку. И очень скоро он за это поплатился.

Чувствуя, что сегодня вновь не удастся уехать, Тор с утра послал трёх слуг с заводными конями на станции между Нотраном и Колинстринной. На следующее утро, ещё до восхода солнца сбежав от гостеприимных хозяев, он, сменяя по дороге трёх коней, помчался к себе домой и наконец-то к вечеру оказался дома. Забежав в мастерскую и наскоро узнав состояние дел, он отправился к семье. Сын ещё не вернулся. На самом деле он с Лиром и Алтироссой разминулся по дороге, проскакав по короткой дороге через лес, пока они не спеша двигались по главному тракту. Приняв вечером управляющих и старших вассалов, Тор выяснил, что ничего требующего немедленных действий во владении не случилось, и на следующее утро с громадным удовольствием наконец-то вернулся к своим поискам, засев в мастерской, как только рассвело. На слугу, который остановился в дверях мастерской с приглашением на завтрак, он зарычал, как медведь. Подмастерья, улыбнувшись между собой, подсунули ему рис с мясом и зеленью, который он, почти машинально, съел. А в дальнейшем, как и было принято в момент тяжелой умственной работы Мастера, они следили, чтобы на столе был постоянно чайник с лучшим свежим чаем. По традициям, из этого чайника разрешалось наливать себе и старшим подмастерьям, чем они и пользовались, чтобы проверить, вышел ли Мастер из своего состояния поиска и можно ли его отвлечь на другие дела. Но он весь день соединял наброски пришедших за четыре недели отсутствия мыслей с ранними записями, потом громогласно ругался на себя, стирал записи и писал вновь, потом иногда с чувством облегчения переписывал с дощечки на бумагу, выпивал чаю и вновь входил в тот же цикл. В таком состоянии трогать Мастера было небезопасно: не хотелось встретиться с разъярённым медведем. Но к вечеру в дверях мастерской появилась жена и решительно прервала уже выдохшегося Тора.

— Тор, ты сегодня хоть ел?

— Помню, что ел, но не помню, что ел, — выдал Тор парадоксальную, но абсолютно точную фразу.

— Пойдём ужинать. Вернулся Лир, — сказала Эсса, улыбаясь, и вдруг помрачнела.

— Любимая! Сейчас дорисую схему и сразу же к тебе и сыну! — радостно воскликнул Тор.

И действительно, через пару минут он направился к жене и обнял её ручищами.

— А с сыном вместе гостья, которую и выставить нельзя, и радости в её появлении очень мало, — сказала ему на ухо Эсса. — Сейчас увидишь сам. Иди, переоденься в лучшее платье.

Последние предложения она уже произнесла громко.

Тор, почти пропустив мимо ушей слова жены, отправился к себе обмыться, умаститься и переодеться и через четверть часа вышел в залу, где уже был накрыт торжественный стол.

На месте почётной гостьи сидела высокая зеленоглазая шатенка с величественной осанкой, в скромно выглядящем платье из драгоценного шерстяного шёлка, вырез которого как раз был достаточен, чтобы показать великолепие грудей, но не больше. На шее у неё было на первый взгляд невзрачное, но исключительно хорошо оттеняющее красивые холмы, яшмовое ожерелье. Да и остальные украшения были в том же стиле: исключительно дорогие, если приглядеться, и ничего общего не имеющие с безвкусными побрякушками, зато прекрасно подходящие под кожу, волосы, глаза и весь облик красавицы. Даже без символа цеха на груди было видно: это настоящая Высокородная гетера. Запахи благовоний, ненавязчивые, но очень тонкие, подтверждали это. А уж взгляд был просто страшен: проникал как будто до самого сердца и говорил: "Мне некуда спешить. Если я захочу, ты будешь мой".

— Высокородная и знатнейшая Алтиросса. Дочь Императора Куктинга и нашей королевы Толтиссы, — представила гостью Эсса.

— Я буду рад принять великолепную гостью в своем скромном доме, если она не побрезгует моим гостеприимством, — поклонившись и поцеловав руку (от чего его прожгло до самых глубин мозга), сказал Тор.

В качестве гостьи гетера была бы менее опасна, поскольку правила приличия сдерживали бы её в отношении хозяина. Но Алтиросса, с тонкой иронией улыбнувшись, произнесла:

— Сегодня я, конечно же, твоя гостья, знаменитый Владетель Тор. Но я надеюсь в ближайшие дни найти в Колинстринне приличный дом на годик. Пока что я ещё не решила поселиться в вашем красивом городке, но он мне уже понравился, и я здесь задержусь надолго.

Такая перспектива Тора и Эссу отнюдь не вдохновляла. Приходить, когда захотят, и уходить, когда вздумается, было неотъемлемым правом даже полноправных гетер, и тем более Высокородных. Даже во время войн они спокойно ходили между лагерями воюющих сторон. Приказывать им не мог даже Император. А, поскольку Алтиросса через пару дней должна была перестать быть гостьей, никаких прав что-либо советовать ей у владетеля не оставалось. Тор с ужасом предвидел, как Алтиросса перессорит между собой лучших из мужчин его владения. А Эсса сразу почувствовала женской интуицией, кто является главной целью гетеры, и это её просто убивало. Она с трудом сдерживалась, чтобы, в нарушение всех правил приличия, не утащить Тора в дальние комнаты и не попросить его всем святым, чтобы он не показывался на глаза этой змеюке до её отъезда. Но она понимала, насколько это будет недостойно и оскорбительно. А вдобавок эта ехидна ещё и дочь королевы, к которой у Эссы тоже было весьма двойственное отношение: соблазнила её мужа, стала его женой по тантре и отдала его сына королю, но ведь зато всё время обеспечивала наилучшее отношение короля к мужу и его владению. Оскорбить Алтироссу почти наверняка означало навлечь на себя гнев королевы. А, учитывая её влияние на мужа, после этого с гарантией через некоторое время последовал бы и гнев короля. Причём он даже не понимал бы, что его спровоцировала драгоценная жёнушка.

Лир тоже сидел за столом как на иголках. Он чувствовал, что у этой драконихи грандиозные планы, но не смел даже предположить, какие. А больше всего его насторожил единственный намеренный взгляд Алтироссы на него: в нём уже не было никакой агрессии или искуса, спокойная уверенность, ласка и благожелательство. Наверно, так дракониха смотрит на вкусную добычу, которая не в силах сопротивляться или бежать и которую можно оставить до того момента, когда её можно будет со всем удовольствием съесть. А пока что пусть пасётся рядышком и становится ещё вкуснее.

— Мне приятно было познакомиться с твоим старшим сыном, Мастер. Только я так и не поняла, чей он будет наследник? Твой или принца или сразу обоих? — заметила между делом Алтиросса, и Тор не смог удержаться от гримасы: она попала в самое больное место семейства.

— Судьба всё решит. Во всяком случае, я уверен, что он достойно исполнит своё Предназначение, — скупо ответил Тор.

— Каким бы оно ни оказалось, — добавил Лир.

— Я знаю, что твои подмастерья сейчас пируют вместе с моими людьми. Я разрешила своим женщинам вести себя с ними как с почетными гостями моего дома, которыми, надеюсь, они не раз будут, пока я останусь в твоем городе, владетель. Я уже заметила, что твои подмастерья не уступают по образованности и по культуре рядовой знати, а уж жизненной силы у них намного больше, — доброжелательно улыбнулась Алтиросса.

Такое заявление ничуть не противоречило обычаям и могло рассматриваться как проявление высшего уважения к хозяину. А Тор уже чувствовал возможные нежелательные последствия всего этого. Ведь новоиспечённая, но уже знаменитая, Высокородная не зря избрала первым местом своего визита его город. Люди здесь на самом деле очень состоятельные, сильные, чистые и интересные, а приворожить их к себе или к своим "цветам" будет, как считает гетера, намного легче: ведь они не очень искушены в тонкостях человеческих отношений и интриг. Тору вспомнилось предупреждение епископа насчёт опасности гетер для ремесленников и особенно мастеров. Но поделать он ничего не мог, — разве что переглянулся с женой, и они оба поняли, что завтра им придётся приводить в чувство хотя бы некоторых из своих людей. Иначе, не дай Судьба, они начнут сражаться на поединках или же сыпать всё, что у них имеется, в подол какой-либо обольстительницы.

Алтиросса выстрелила взглядом в Тора, и настолько страстным, что он поперхнулся. Одновременно она повела плечами, показывая свою гибкость и красоту, и улыбнулась нежно и завлекательно. Оценив мощь Тора, она внутренне усмехнулась по поводу появившихся в его шевелюре первых седых волос. Пока что они его совсем не портили, а краситься он явно не собирался: не по характеру.

— Ты — легенда среди нашего цеха, Мастер, или, скорее, любовник Тор. Первый раз за всю историю две жены по тантре. Кстати, я тут посчитала, что мы с Лиром можем называть друг друга сводными сестрой и братом. Ведь он сын по духу отца по крови моего единоутробного брата принца Картора. Так что я рада, что у меня есть такой милый и многообещающий братец.

— И я тоже был рад найти тебя, сестрица, — без всякого энтузиазма сказал Лир. — У меня становится всё больше родственников среди знати и знаменитостей. Теперь уже не удивлюсь, если в один прекрасный день окажусь принцем Империи.

Все восприняли это как шутку: сказана такая рискованная фраза была с иронической улыбкой, показывающей, что Лир воспринимает нереалистичность ситуации. А Эсса, вся кипевшая внутри, допустила первый промах: она не удержалась и прямо за столом сказала мужу:

— Завтра я найду достойный дом нашей гостье.

Она хотела шепнуть это совсем тихо, но получилось достаточно громко, чтобы услышали ближайшие соседи за столом, в том числе гетера и Лир. Выиграв начисто первый раунд, красавица ещё раз ласково и страстно глянула на Тора, подарила ему ещё одну очаровательную улыбку, а Эссе — исключительно доброжелательную и спокойную улыбку сытой здоровой кошки, играющей с мышью.

— Конечно, высокородная Эсса, я была бы очень рада как можно быстрее получить пристанище и начать его обустраивать на то время, на которое я и мое окружение здесь задержатся.

Алтиросса, чтобы ни в коем случае не переиграть, больше не подавала никаких знаков Тору, а демонстративно пустила несколько стрел Амура (вернее, Элир Любвеобильной) в гостей за торжественным столом. Их было немного, поскольку визит не был объявлен заранее: Великие Мастера и рыцарь полковник Арк Тустарлон, командующий войском Колинстринны. Из озорства гетера даже поцеловала алхимика Кара Урристира, который привлёк её невыразимой смесью аромата сильных благовоний с оттенком каких-то алхимических запахов, настолько въевшихся в его кожу и волосы, что оказались неистребимы и не до конца маскируемы. Бедный мастер-алхимик даже задрожал, но это была слишком лёгкая и неинтересная добыча. У Эссы несколько отлегло от сердца: ей показалось, что опасность, нависшая над мужем, прошла мимо. И это была её главная ошибка.

А затем Алтиросса со своими "цветами" приготовила сюрприз. Новый танец: танец южан. Неизвестно как, но в Империю уже докатилась необычная мода и необычные мелодии. Мотивы были, как позднее поняла Алтиросса, по происхождению агашские, а мода произошла из той манеры носить полотнища, которую изобрели степнячки, и, видимо, разнесли повсюду, модифицируя, степняки-батыры и торговцы, поскольку она им понравилась. Женщины были одеты в лёгкие платья необычного покроя, оставлявшие открытыми левую грудь и правое бедро. Кружился хоровод, и развевавшиеся платья дразнили мужчин, приоткрывая на мгновение прекрасные бёдра и прелести красавиц.

Никто не замечал, что скромный диакон часовни при мастерской брат Барс из тёмного угла следил за происходящим, а затем незаметно выскользнул. Он покачал головой и направился в церковь. Удивлённый заспанный поп открыл церковь, Барс достал секретный ключ и спустился в подвал. Через полчаса он вышел оттуда с чувством выполненного долга и вновь незаметно наведался в залу замка-мастерской. Посмотрев внимательно ещё раз и прислушавшись к своим ощущениям, он опять покачал головой и начал повторять внутри себя самые сильные молитвы о защите от соблазна и ведовства. С ними он вернулся к себе в келью и почти всю ночь провёл, распростёршись на полу, истово молясь.

* * *

А Лир не мог дождаться конца приема и с большим трудом улыбнулся и изобразил радость, когда эта знатная "сестрица" его поцеловала перед уходом. Поцелуй был почти что сестринский, но с таким тонким оттенком чувственности, что, не будь Лир так прекрасно защищён духовной тренировкой и настоящей любовью, он стал бы ещё одним канатом, влекущим его в бездну красивой, но гибельной страсти.

Лир, прежде чем пойти в свою комнату, отправился в баню и яростно обмылся, смывая с себя впечатления дороги. Но они не отмылись водой. Набросив на себя полотенце, оставив в бане одежду, пахнущую благовониями "сестрицы", он пошёл к своей настоящей сестрице. В спальне его ожидала Яра, своим незаурядным женским чутьём уже почувствовавшая, что с братцем всё может обернуться очень плохо.

— Братец, милый! Наконец-то тебя отпустили! Какой ты мрачный, вокруг тебя чужая аура. Кто-то тебя околдовал. Но ничего, я постараюсь защитить тебя и от враждебных чар тоже, как твоя будущая охранница и верная сестрица.

— Чар… Как точно! Но я так и не понял, враждебные ли они, — задумчиво ответил Лир.

— Братец, они точно не добрые. А вот злости по отношению именно к тебе я в них тоже не вижу. Но как они враждебны ко мне!

— Значит, и ко мне тоже! Сестрица, нас ничто не разделит, даже смерть. А тем более чары… Теперь и я чувствую: они не ко мне враждебны, а ко всему самому дорогому для меня, как будто кто-то… — Лир замолчал: он ведь прекрасно знал, кто это.

— Я поняла. Эта самая Высокородная, что всполошила сегодня своим приездом всю Колинстринну. Она хочет забрать тебя себе? Но ведь она ещё не имеет права даже на вызов по отношению к тебе. Так что просто не поддавайся её чарам. И она тебя от нас не оторвет.

И тут Лира прорвало. Он несколько путано начал рассказывать и о коронации гетер, и о поездке, и о ночах то ли искушения, то ли испытания на прочность. Яра слушала, всё больше мрачнея.

— Лир, милый! Ты прав: это не настоящая сестрица! Это хищная пантера. Как тебе было тяжело, мой прекрасный братец!

И вдруг Яра обняла Лира крепко-крепко, стремясь стереть с него чужую ауру.

— Братец, я теперь девушка. И я очищу тебя от этой грязи.

Они всё крепче прижимались друг к другу, и Лир чувствовал, как через соприкосновение самых интимных мест их тел их духовные сущности стали сливаться. Видимо, это и есть то, что испытывают при истинной любви: слияние душ. И незаметно тела их тоже слились воедино. Это была не страсть. Это было снятие последних барьеров между любящими. Конечно же, по возрасту сливаться было ещё рано, но ведь всегда бывают особые обстоятельства. А здесь — куда уж более особые! Поскольку крепкая любовь уже была, и слияние тел последовало за духовным, чары Алтироссы оказались бессильны. Она лишь на мгновение мелькнула перед мысленным взором Лира и исчезла. Так наша парочка и заснула: соединённые друг с другом, на окровавленной простыне.

Когда Ангтун утром зашла к ним, они не отреагировали на её тихий стук в дверь, так как слишком крепко спали, и во сне духовно защищая друг друга от враждебного мира. Увидев такую картину, наложница бросилась к Эссе, та тоже тихонько заглянула и расцвела в улыбке: ей всё стало понятно! Хоть это случилось и раньше, чем она предполагала, но теперь Яра будет защищать Лира от поползновений всех этих распутных и бесстыдных женщин, которые будут пытаться высосать его для своего удовольствия или своих целей, а то и проглотить целиком, как, наверно, решила эта холёная самка леопарда (так Эсса назвала про себя Алтироссу). Эсса выскользнула из комнаты, велела приготовить укрепляющие напитки (шоколад с имбирём и перцем и настой элеутерококка) и изысканный лёгкий завтрак. Она хотела было сама отнести блюдо сыну и его любимой наложнице (как она теперь называла в мыслях Яру), но потом решила, что во всех отношениях приличнее, если подаст яства Ангтун, а она зайдет вместе с рабыней и разбудит этих невинных грешников. Так женщины и поступили.

Лир, которого застали на "месте преступления", весь покраснел. Яра не знала, куда девать глаза и все лицо. А Эсса погладила по голове Яру и неожиданно для Лира ласково сказала ему:

— Теперь у тебя есть законная наложница. И такая, лучше которой я бы вообразить не могла. Яра, оберегай своего господина от других женщин, как ты сделала сегодня ночью, до тех пор, пока ему не придет время жениться. Лир, ты ведь велел Яре слиться с тобой, не так ли?

— Да, — краснея, ответил Лир. — Я просил её прижиматься ко мне всё теснее и теснее, чтобы наши ауры были слиты воедино и не пускали к нам никого постороннего.

— Нет! — вдруг сказала Яра. — Я сама слилась с ним, чтобы прорвать чужое чаровство, пытавшееся оторвать Лира от всех нас. Я не буду его наложницей. Я буду его охранницей. Охранница тоже имеет право на слияние с хозяином и на рождение детей от него. И узы верности, связывающие её с хозяином, намного крепче, чем страсть, связывающая с ним наложницу.

Ангтун разрыдалась (в первую очередь от радости, а затем от страха за будущее) и выскочила из комнаты, оставив поднос. Эсса велела парочке есть, а себе позволила маленькую передышку. Она уселась в кресло перед подростками и любовалась на дело рук своих: сына с его верной, любящей и любимой сестрицей-охранницей. Через полчаса, вздохнув, она, сначала отдав срочные распоряжения (в том числе и Лиру с Ярой), отправилась завтракать с гостьей и затем искать ей жилище. Алтиросса, конечно же, поинтересовалась, где Лир? Эсса спокойно ответила правду: его срочно услали (вместе с Ярой; проверить, как идут дела в Ломолинне; при этом велели не возвращаться без вызова и несколько дней передохнуть от учения и забот). Но по каким делам и куда, она говорить не была обязана и так холодно посмотрела, что дальнейшие вопросы отпали. Алтиросса же посчитала, что выигран и второй раунд: Эсса неправильно определила её основную цель и приняла меры против того, что на самом деле уже произошло (гетера была уверена, что Лир теперь никуда не денется, а слишком сильно заманивать его было бы неправильно).

В этот же день Эсса уговорила одного из местных дворян, чей городской дом приглянулся гетере, отправиться в своё поместье и сдать дом Алтироссе. Дворянин сказал, что согласен на это, только если Эсса будет посредницей, и взял деньги лишь из рук Эссы. Всё вычислившая Алтиросса, улыбнувшись, пригласила хозяина дома посещать её пристанище когда угодно, но сначала дать неделю, чтобы обустроить его и всё организовать. Ведь, если бы хозяин получил деньги от гетеры, он уже не мог бы рассчитывать на её благосклонность и даже на такие приглашения, а теперь всё было позволено.

Брат Барс, улучив момент, когда в церкви никого не было, вновь зашёл в потайную дверь и вышел оттуда с чувством облегчения. Он даже позволил себе слегка улыбнуться, глядя из укрытия на шествующую мимо него Алтироссу.

Несколько следующих дней прошли тихо. Гетера обустраивала дом по своему вкусу. Среди молодежи уже началась эпидемия влюблённости в её трёх учениц (клиенток у неё ещё не было). За самой Алтироссой местные ухаживать побаивались. К Тору начали наведываться слуги из соседних владений, передавая, что их господа хотели бы заехать в Колинстринну (ясно, зачем). Но в одну из ночей Алтироссу неожиданно стали мучить кошмары.

Ей снилось, что она во дворе какого-то монастыря. Она нагая. Не связана, но почему-то нет сил бежать от враждебной своры, её окружившей. Это в основном священники и монахи, не только свои, но и Единобожники. Впрочем, ясно почему она бессильна: соединённая духовная мощь множества людей полностью парализовала её духовную мощь и лишила её воли. И тут она чувствует страшную боль. Её насаживают на кол и поднимают кол вверх. Она стремится хотя бы отомстить этим палачам, нанеся им ментальный удар, но тут внутри у неё раздается ехидный голос: "Не выдержала, а жаль! Неужели ты собиралась в одиночку противостоять соединенным силам двух религий? А за ними ведь ещё стояли наготове мои враги, которые не хотели пустить тебя ко мне". И действительно, удар уходит в пустоту. А Патриарх и Первосвященник, почему-то оказавшиеся здесь вместе, начинают петь благодарственные молитвы и молиться за её душу.

Проснувшись, Алтиросса проделала духовные упражнения, помедитировала, и страшный осадок от кошмара ушёл. Она постаралась выбросить сон из памяти.

Почти при каждой встрече Алтиросса спрашивала Тора, где же Лир? И, конечно же, стреляла в него своим прожигающим до костей взглядом. Наконец Тор решил ответить менее односложно:

— Я сейчас занят обязанностями Великого Мастера, и мой сын вынужден выполнять за меня обязанности владетеля. А дел накопилось много.

— Да, этот мальчик уже способен властвовать, — улыбнулась Алтиросса, вновь поджаривая Тора своим взглядом.

Тор мысленно поблагодарил Эссу, что она как можно быстрее убрала Лира от когтей этой изящной пантеры, и Яру, что она защитила сына от соблазна. Но он не замечал, что сам всё глубже погружается в пучину.

Работа у Тора шла всё хуже и хуже. В самый неподходящий момент перед глазами вставали то лицо Алтироссы, то её грудь и бёдра, которые она так изящно показывала в танце. Запах её благовоний просто сводил с ума и не давал уснуть по вечерам. Тор не знал, что Алтиросса внимательно наблюдала, какой эффект производят её запахи на Мастера и специально постепенно подбирала букет благовоний именно для него. Вдобавок необходимо было по всем правилам приличия устроить пир на пару дней для соседней знати, которая желает полюбоваться на знаменитость и её цветник и попытаться добиться успеха в своих ухаживаниях.

Лир и Яра ничего этого не знали. Десять дней они жили в Ломолинне, охотились (для охранницы это было вполне респектабельным занятием), ловили рыбу, просто купались и гуляли, читали стихи и собранные в господском доме книги, пели (порою вместе с местными крестьянами). Лир иногда рассуживал мелкие споры, и тогда Яра уходила в соседнюю комнату, но не могла порою удержаться, чтобы не подсмотреть и подслушать, как держится Лир и как он старается мудро рассудить. Пару раз они вновь соединялись, но не в спальне, а в горах во время охоты. Это было как будто средство ещё сильнее почувствовать красоту и гармонию окружающей природы, в которую они входили как необходимое звено. А спали они, просто прижавшись и защищая друг друга от вредных духовных воздействий.

Некоторые из крестьянских девушек пытались строить глазки Лиру, но моментально отскакивали, натыкаясь на презрительный взгляд наследника и холодный жёсткий кинжальный — Яры. Яра могла бы и не беспокоиться, поскольку для защиты от этих созданий было бы достаточно даже не их любви, а чар Алтироссы и воспоминаний о ней (да, впрочем, и практически о любой Высокородной гетере), но так получалось ещё эффективнее. Местные женщины невзлюбили Яру и называли её не иначе как "змеюка". Мужчины же были просто восхищены ею и её преданностью любимому, называя ее "змейка".

И вот, наконец, состоялся пир по сути дела в честь открытия в Колинстринне временного дворца Высокородной. В замке Колинстринны собрались все окрестные владетели и знатные дворяне, и, по обычаям этого владения, цеховые мастера (но они почти все не пожелали приехать: большинство из них просто боялось гетер; даже некоторые мастера из Колинстринны предпочли увильнуть, их за это ни Тор, ни Эсса не упрекали). Пир по обычаю длился два дня. В первый же день начинались ухаживания, но ответ ожидался на второй. Несколько раз шесть гетер (Алтиросса с тремя ученицами и две полноправные гетеры, жившие в Колинстринне) плясали свои танцы, был общий танец нагих гетер и художниц, а под конец гетеры сплясали два новых танца: южный танец, который Тор уже видел на приеме у себя, и новый танец, созданный Алтироссой вместе с танцовщицей Сиоссой Аннотан и музыкантом Клиром Аннотаном (они были братом и сестрой). Это была настоящая река соблазна и естественной здоровой чувственности, выраженная в исключительно красивых движениях нагих тел. А разносящиеся ароматы (Алтиросса попросила всех гетер и художниц воспользоваться составленной ею смесью) сводили мужчин с ума, и особенно Тора, у которого затуманились глаза.

В эту ночь Эсса отмаливала и отпаивала мужа, до рассвета молясь об отвращении соблазна. Но сделать она ничего не могла: обычаи были здесь беспощадны, да умом она даже понимала разумность этих обычаев. Но вот душа её их никак признать не желала! А Тор, немного скинув с себя наваждение, уснул, как убитый. Всю ночь ему снились танцы женщин.

Под утро Эсса даже позвала Ангтун, чтобы та приласкала мужа и тоже помогла скинуть наваждение. И Тор проснулся в объятиях любимой наложницы. Но поцеловал он её как-то холодновато. Ангтун, уйдя к себе, даже заплакала: из семейства вырывают его сердце. А они сделать ничего не могут.

На следующий вечер Тор заметил, что Алтиросса вежливо отклоняет либо откладывает ухаживания всех, кто пытался её склонить к себе. И, вдруг поняв, что скоро может последовать, и найдя в этом оправдание своему неукротимому желанию тоже принять участие в этом соревновании, он поклонился гетере и произнёс:

Мы урожая ждём от лучших лоз, Чтоб красота жила, не увядая. Пусть вянут лепестки созревших роз, Хранит их память роза молодая. А ты, в свою влюблённая красу, Все лучшие ей отдавая соки, Обилье превращаешь в нищету, Свой злейший враг, бездушна и жестока. Ты — украшенье нынешнего дня, Весны недолговременной глашатай, Грядущее в зачатке хороня, Соединяешь скаредность с растратой. Жалея мир, земле не предавай Грядущих лет прекрасный урожай! (Шекспир, сонет I, чуть поправленный перевод Маршака: в тексте сонета нет указаний на пол адресата)

Алтиросса внутри себя возликовала, обняла Мастера и поцеловала со всей искренней страстью. Он преподнёс ей бриллиантовое ожерелье. И Алтиросса демонстративно пригласила его быть своим гостем.

Тор вернулся на свое место. Обезумевшая от гнева и ревности Эсса чуть слышным шёпотом спросила его:

— Она свела тебя с ума?

— Ты разве не понимаешь? Она всех отвергала. Она вызвала бы меня. Это было бы ещё хуже.

— И то, и другое хуже, — прошипела Эсса и сжала губы. Ей предстояло до конца пира продолжать играть роль светской дамы и благожелательной хозяйки, а потом наблюдать, как эта самка леопарда утаскивает добычу к себе в логово.

Когда Тор отошел "сменить платье", по дороге в нужник его встретил брат Барс.

— Спасибо тебе, брат Тор! Ты вновь помог нам. В случае чего зови на помощь. Установи со мною сейчас мысленную связь, на случай, если у тебя вдруг не будет физических сил.

Первая ночь была пиром страсти. Наутро Алтиросса не отпустила Тора от себя. До самого вечера он оставался в обстановке очарования, изящной любви (остальные гетеры, естественно, тоже без поклонников не остались и по обычаю собирались днем вместе с любовниками и художниками во дворце Высокородной), музыки и танцев. Алтиросса возлежала с ним рядом и пару раз даже потанцевала с ним. Искусство танца у Тора было, конечно, ниже среднего, но не это сейчас волновало гетеру. Путь к тантре начался, и надо было подвести к этому состоянию любовника одновременно с собою.

И на следующую ночь то, что ещё совсем недавно считалось уникальным событием, случающимся раз в столетие, не чаще, в третий раз произошло с Тором. Но на сей раз, находясь в состоянии экстаза, он не почувствовал взлета духа, а как будто крики многих обманутых в своем ожидании (или даже умирающих) душ и впереди открывалась не воронка с белым светом, а ещё более страшная воронка, в которой полыхал жаркий огонь. С большим трудом ему удалось не свалиться в неё (он даже не удивлялся, что образ второй души держался вдалеке от этой воронки). Очнувшись, Тор почувствовал, что любовница прокусила ему вену и с наслаждением пьёт его кровь. У него еле хватило сил оттолкнуть её и уже мысленно позвать на помощь (не зря брат Барс буквально впечатал ему это в душу во время последнего разговора!) Алтиросса, казалось, секунду поколебалась, и вдруг закричала:

— Ой, что же я наделала!

Она стала останавливать кровь, позвала на помощь служанок и приговаривала:

— Милый муж по тантре, прости меня! Я сошла с ума в порыве подъёма!

"Однако, сколько у неё сил! Толтисса и Аргирисса были целый день после почти без сил, а у неё как будто они умножились!" — подумал Тор.

И тут в опочивальню бесцеремонно ворвались официалы Имперского Суда вместе с его элитными стражниками и ещё несколькими священниками обеих религий. Один из них подошёл к Мастеру и влил ему в рот укрепляющее питье.

— Брат Тор, можешь ли ты засвидетельствовать, что это — ведьма?

* * *

Радикальный точечный удар Тлирангогашта привел к тому, что ситуация коренным образом изменилась. Традиционалисты раскололись на две партии, которые всё более неистово поливали грязью друг друга. Имперские традиционалисты пришли к выводу, что из этой ситуации нужно извлечь пользу для Агаша. Они стали требовать, чтобы, раз уж наследник столь выдающийся и за ним идут люди, пусть царевич со старкофилами отправляются завоевывать себе корону Южной Империи. А то тамошние императоры кажутся совсем ничтожными. И Агашу станет лучше в сильной империи со своими людьми во главе, и этих ужасных старков они с собой отвлекут на новое "славное дело", и сами уберутся из царства.

Другая партия — консерваторы — требовала уничтожения всех старкофилов, но пока что в основном дралась с имперскими. Впрочем, консерваторы были не столь уж непримиримы. Если не хотят быть убитыми, пусть убираются, но оставив всё своё имущество в царстве. Пусть идут в милую им Лиговайю.

У правоверных, после разгрома воинства Первосвященника, тоже наступило какое-то затишье. Сведений о походе Йолура не поступало, а слухи о его намерениях были противоречивыми: то ли он всё-таки пойдет на Кунатал, то ли раздумал и решил спуститься по реке, обратив в свою секту Мастраг.

По всем этим причинам, Ашинатогл решил, что пора бы наследнику сплавать в Лиговайю и поторопить брата с визитом, заключением договора с Канраем (что очень пригодится, если Йолур двинется на юг) и с устройством свадеб. Тлирангогашт задумчиво сказал отцу:

— Отец, нашей династии необходимо как следует укрепиться, тем более что меня все толкают на трон Южной империи. Ты соизволишь ли разрешить мне предпринять действия по достойнейшему продолжению нашего высочайшего рода, если будет такая возможность?

Ашинатогл не до конца расшифровал витиеватые обиняки сына, но понял самое главное: он просит разрешения на какие-то действия, которые пока сам не знает, предпримет ли, но, если решится на них, то со своим всегдашним дальним прицелом и во благо не только нынешнего трона, но и всего рода. Так что он милостиво разрешил, тем более что в мыслях уже давно видел приёмного сына именно как будущего императора.

Высадившись в Дилосаре, Тлирангогашт немедленно нанёс визит отцу по крови (точнее, по законам Агаша теперь уже бывшему отцу, сохранившему лишь права быть упоминаемым в молитвах и сопровождаемым при погребении). На улицах народ приветствовал его как героя, — тем более популярного, поскольку его деятельность протекала в других местах. Через пару дней он двинулся в лагерь невест.

Все невесты, кое-кто уже в роскошных старкских платьях, высыпали навстречу царевичу. Тлирангогашт стал раздавать небольшие подарочки, особенно внимательно глядя на девиц царского рода. С ними он вел небольшие диалоги на старкском, подобные следующему.

— Штлинарат, дочь моего дяди. Как теперь твое имя?

— Шаньасса, царевич.

— Как тебя оценивают наставницы?

— Спроси у них, принц.

— Ты стала ещё более очаровательной, хотя я не думал, что это возможно.

— Ты считал меня такой уродиной, принц? — не удержавшись от некоторого кокетства, спросила девушка.

— Да ты что! Просто твоя красота уже была несравненной, как у розы царского сада. Но здесь она расцвела как роза сада небесного.

— Царевич, ты всегда славился изысканным обращением с женщинами, — улыбнулась Шаньасса. — Я думаю, любая гетера сочтёт за честь быть в твоих объятиях, улещённая парой твоих изысканных комплиментов.

— А честная девушка захочет ли за меня выйти?

— Конечно! Но я ведь действительно честная и у меня есть любимый жених.

— А где он?

— В столице, на переговорах с этим надутым послом Единобожников.

— Вот тебе царский лукум за твою прелесть и чистоту, роза сада небесного. Надеюсь, ты ещё споёшь мне свои знаменитые песни.

И царевич направился к следующей принцессе.

Вечером все девицы, имевшие уже право на общение с женихами, были на пире и празднике в честь царевича. Прибыла и царица Арлисса, и царевна Атаросса. Было решено, что через две недели отправятся корабли для государственных свадеб, и тогда же начнутся свадьбы обычные. Более того, царевна Атаросса должна была направиться в Агаш, чтобы своим замужеством с вторым наследником престола окончательно скрепить дружеские узы между правящими домами. Её согласия спрашивали, но в таком тоне, что она понимала: если откажется поступить как полагается принцессе, вступив в политический брак, то будет опозорена.

Тлирангогашт потанцевал со всеми принцессами Агаша и с парой наиболее знаменитых девушек. А затем он вторично пригласил на танец Шаньассу. Во время танца он так на неё восхищённо смотрел и осыпал такими комплиментами, что она растаяла и согласилась отойти с ним в сторону. Вдруг взгляд принца стал повелевающим, пронзительным и непреклонным.

— Ты достойна отнюдь не ничтожной графской короны. Ты можешь быть царицей или императрицей.

— Царевич, ты так безупречно вёл себя со мной, — робко возразила девушка. — А теперь как будто пытаешься склонить меня к измене.

— Штлинарат, — демонстративно по-агашски обратился царевич. — Я мог бы сейчас сослаться на обязанность девушек царского рода вступать в брак, необходимый для государства. Но я просто полюбил тебя, великолепная роза. Мы обвенчаемся самым торжественным браком Агаша, я посажу тебя на трон рядом с собою и ты будешь моей главной и первой женой. И единственной любимой. Посмотри в мои глаза, разве в них призыв к подлости и предательству? Разве в них не любовь?

— Царевич, вы с царём Атаром, конечно, можете мне приказать выйти за тебя замуж. Но ведь ты сейчас поступаешь нечестно по отношению к моему жениху Арсу Таррисаню.

— Он бесконечно ниже нас с тобой по положению. Но я дам ему достойное удовлетворение. А ты получаешь лишь то, чего ты на самом деле достойна. Он спас тебя, когда на самом деле никакой опасности не было: другие парни тоже сочли бы за приятную честь вытащить тебя и получить твой поцелуй. Ты влюбилась в него лишь потому, что по ошибке считала себя обязанной его отблагодарить больше, чем поцелуем. И потому, что была уверена: тебя может взять замуж теперь лишь тот, кто обнимал твоё нагое тело. Твоя любовь была чиста и наивна, но она недостойна тебя, прекрасная царица (и надеюсь, потом императрица). Не отводи взгляд, посмотри в мои глаза ещё раз и загляни в свое сердце и ум, что они на самом деле тебе говорят?

Штлинарат глянула ещё раз в глаза Тлирангогашта и уже не смогла отвести своего взора от него. А он властно обнял её и поцеловал так, что её прожгло через все тело. Шаньасса не смогла удержаться и чуть-чуть ответила на поцелуй.

— Сердце твоё уже ответило, богиня моя. А теперь пусть ответит и ум. Наш род должен стать ещё славнее и крепче. Мы вместе с тобой породим его новую ветвь, в которой слиты воедино величайшие владыки Юга и Севера. Наши сыновья будут превосходить по знатности всех на свете. Они все, кроме старшего, станут королями. А старший унаследует нашу корону. Сыновья от других жён будут считаться младшими. А теперь ещё раз погляди на меня и я сотру поцелуями слёзы из твоих глаз и со щёк.

Беззвучно плакавшая от растерянности Штлинарат вновь не смогла отвести взгляда. Принц действительно осушил своими губами её слезы, и всё закончилось уже обоюдным поцелуем.

Вернувшись к пирующим, принц склонился перед царицей Арлиссой и объявил:

— Великий царь и ваш лучший друг, твой деверь и мой отец Ашинатогл велел мне укрепить как можно сильнее узы между нашими странами и наш царский род в предвидении больших событий. Я решил сделать первой женой и в будущем царицей, которая будет сидеть на троне рядом со мною, чистую девушку рода моего отца, которая достойна высших почестей по всем своим данным: благонравие, ум, талант, воспитание, красота, родовитость. Эта девушка должна знать старкскую культуру и обычаи, чтобы всемерно споспешествовать крепкой дружбе наших народов. Штлинарат, невеста моя, поклонись царице и попроси её разрешить тебя от помолвки с пропретором Таррисанем-младшим.

— Такой брак, действительно, сильно укрепит отношения между нашими народами и нашу дружбу, — проговорила Арлисса. — Шаньасса, высокородная должна знать свой долг.

Девушка, которая ещё чуть-чуть колебалась, упала на колени и, плача, тихо сказала: "Я согласна выйти замуж за Тлирангогашта ради счастья наших народов. Я прошу расторгнуть мою помолвку".

Все были шокированы таким внезапным поворотом судьбы. А Тлирангогашт внутри себя отмечал, как точно он рассчитал: ведь в душе у Штлинарат было незаурядное честолюбие, ехала она в Лиговайю, намереваясь стать царицей. И это чувство он сумел пробудить в решающий момент, конечно же, подкрепив его умением обращаться с женщинами. Царевич был уверен, что отец и царь Атар его одобрят. А до какого-то Таррисаня ему дела не было: всегда можно будет после того, как этот отставной жених немного остынет, задобрить его богатыми пожалованиями и почестями.

На следующее утро царевич с невестой отправились в Дилосар. Царь Атар утвердил расторжение помолвки, и после прощального пира Тлирангогашт отплыл в Агаш, увозя с собой двух невест: для себя и для сводного брата. Арс Таррисань был полностью выбит из колеи. Отец забрал его в свое поместье, где пытался отвлечь сына вином, рабынями и гетерами. На женщин сын не хотел смотреть:

— Все они — ехидны подколодные, все подлючки и стервы! Никогда не женюсь!

На заседания Сената и на народные собрания сын аккуратно ездил: не пристало высокородному знаменитому старку убегать от позора, нужно самого себя наказать. У него несколько дней в мозгу вертелась идея: вызвать Тлирангогашта на поединок. Но, конечно же, это был бы идиотизм. Арсу везде чудились насмешки, он не хотел замечать, что почти все ему сочувствуют и отнюдь не считают его опозоренным. В народе ходила версия, что царь с царицей из высших государственных соображений приказали Шаньассе выйти замуж за царевича. За это их осуждали, но не слишком: ведь царская семья и сейчас как на войне, а в сражениях приходится жертвовать многим.

Через пару недель сын хотя бы обнял служанку. Отец приказал ему выбрать себе невесту в лагере, пока ещё не всех лучших разобрали. Примчавшись в лагерь, Арс с удивлением обнаружил, что практически все девушки смотрят на него с большим сочувствием и готовы пойти на первый его зов. Так что у женщин его репутация стала намного выше, что Арс мог бы заметить ещё раньше, если бы смотрел на гетер, а не отворачивался от них. И окрутила Арса, как можно было предсказать, Клулисса, "подружка" его бывшей невесты.

* * *

После истории с Штлинарат невесты царского рода уже не пытались очаровать парней-охранников. Происшедшее ясно показало им, что нужно будет вступать в брак по расчёту. Первым выбрал себе невесту из числа дочерей Ашинатогла сам царь Атар (по рекомендации своей жены). Пухленькая рыжеволосая Оклансса Агашита смотрела на Арлиссу как на богиню и не верила своему счастью. Она немножко поплакала, вспоминая ухаживавшего за ней парня, но это было скорее ритуалом расставания с девичеством. Её перевезли во дворец, ежедневно приставляли к ней провожатого из дежурных граждан, чтобы она не заблудилась и не попала в какую-то историю в городе. Она должна была присутствовать на официальных приёмах, каждый вечер Арлисса задавала ей "уроки" работы и учёбы на завтра, а в остальном она привыкала к жизни свободной гражданки. Окланссе было очень комфортно, потому что не приходилось думать, чем занять себя: каждый день обязанности и задания от царицы. И время есть погулять по городу, посмотреть представления в недавно построенном театре, поторговаться на базаре. Ох, как ей это нравилось! Особенно с агашскими купцами: они вначале просто столбенели и сдавались, когда она неожиданно для них переходила на мужской повелительный залог агашского. Скоро купцы уже знали этот её прием, но делали вид, что столбенеют (это было так приятно царской невесте) и под шумок сбагривали ей товар по вдвое большей, чем настоящая, цене. Словом, брак по расчёту и положение подчинённой (зато в царской семье!) вполне устраивали рыжеволосую симпатичную пухлянку.

Через три дня, немного освоившись, Оклансса удивила царицу просьбой: поставить ей в соседней комнате станок для тканья ковров. Оказывается, она ещё в гареме полюбила это ремесло, единственное, кроме вышивания, считавшееся достойным благородных агашских женщин. Хорошего станка не нашлось, но Арлисса, улыбнувшись, заверила свою подопечную, что она попросит во время визита лучший ковроткацкий станок в подарок от Ашинатогла. После такого пожелания невесты царица ещё больше уверилась в правильности сделанного выбора.

Вторым выбрал себе невесту наследник Лассор. В принципе ему ещё раньше приглянулась смуглая невысокая черноглазая брюнеточка Уклирисса Агашита. Да и ей наследник был отнюдь не противен. Так что здесь брак был почти что по любви.

Третьим и четвёртым выбирали невест шурья царя. Старший, Канчусс, пользуясь своим правом, сразу совершил набег на степнячку Гулириссу Испуники. Недовольный Кансир, который сам уже заглядывался на дочь пуникского хана, ещё раз попытался попросить право выбрать степнячку или горянку, но затем, вздохнув, выбрал двоюродную сестру агашского царя Калитоссу Агашита. Та сначала пыталась что-то возразить, но, столкнувшись с повелительным взглядом принца, неожиданно смирилась и покорилась воле мужчины. А прекрасная Гулирисса, шатенка, высокая, гибкая, с миндалевидными карими глазами и румяными щёками, была довольна выбором Канчусса.

Подошла очередь Однорукого. Быкообразный богатырь выбрал в жёны также агашку, беловолосую белокожую хрупкую Кашиссу Агашита. Та со страхом посмотрела на мощного будущего мужа (она-то представляла себе молодого гибкого старкского парня, а тут матёрый мужчина несколько мужиковатового вида и без кисти руки).

— Не бойся, я царевен не ем! — засмеялся Урс, и невеста тоже улыбнулась.

Но в глазах её были слёзы: она слышала о роковой любви Урса к Киссе и уже видела эту знаменитую красавицу. Такая соперница куда опаснее второй жены.

Генерал Асретин взял оставшуюся принцессу. Действительно, самую невзрачную: пепельноволосую, сероглазую, среднего роста, с маленькой грудью, робкой несколько испуганной улыбкой. Та тихо плакала, но возражать не решалась. Она тоже прослышала о любви генерала к степнячке. И на самом деле внутри неё одновременно с горем зрела решимость: "Я богатыря приручу и заставлю полюбить себя. А наглую тораканку низведу практически до служанки".

После этого началась "оргия" свободного выбора. Певунья Лилинисса (Лильнинуртат) была объектом соперничества шести молодых старков. Но она, неожиданно для всех, посмотрев на бывшего царя Чона Ихиларинга, выбрала сурового мужчину, который не осмеливался даже за ней ухаживать, а просто смотрел на неё влюблёнными глазами. Только когда Лилинисса улыбнулась и спросила:

— Герой, ты язык, что ли, проглотил? Наверно, в битвах ты никогда так не робел, как перед девушками! — Чона прорвало:

— И перед девушками я тоже не робел раньше! Я лишь перед тобою робею, но ведь не стыдно робеть перед той чистой девушкой, которую любишь, уважаешь, и которая всё равно не согласится стать твоей женой!

После такого признания всё сладилось за несколько минут.

Царь Атар был чуть-чуть раздосадован: он уже сговорил Чону старкскую невесту, но своевременно ему об этом не сказал, так что упрекать нового гражданина было не в чем.

Кяризинь, сопровождавший в поездке Однорукого, был весьма доволен, что Асретин женится на агашке. "Значит, всё в порядке. Мой жадный и хитрый батыр хотел породниться с генералом, но куда ему до знаменитого героя! Тот взял невесту из рода, достойного его. А я сейчас заслужу славу и почёт на службе у Лазанца, и вернусь в степи батыром, а не жалким нукером. Как хорошо всё оборачивается! Немного жалко, что не могу прямо сейчас поскакать утешить Тюниру. Но, когда вернусь, сразу женюсь на ней!"

После неспешных переговоров, за время которых канрайские послы успели получить от Первосвященника письмо с требованием почти любой ценой заключить мир и союз и кучу дополнительных подарков, процесс неожиданно убыстрился. Искушённый в политике эн-Надир связал это с визитом Тлирангогашта. Последнюю свою уступку, которая должна была просто ошеломить этого хитрюгу Атара и его Сенат, посол приберёг для аудиенции перед вынесением договора в Сенат. Там уже никому тянуть было нельзя: эта аудиенция должна была быть вечером перед заседанием Сената.

Будучи, наконец-то, вызванным во дворец, посол со свитой, которая везла на ослах подарки, прошествовал краткий путь до малого зала дворца. В малый зал свиту, естественно, не пустили. Посол вошёл с парой приближенных и, как ему было велено, глубоко, но не до земли, поклонился, подойдя к трону. Ему милостиво указали на низенькую скамеечку, покрытую ковром.

— Мои повелители вновь передают тебе наилучшие пожелания и рады, что ты, великий царь, твоё семейство, твой народ и твое царство благополучны.

— Передай им мои наилучшие пожелания: здоровья, процветания, а, главное, мира, — чуть ехидно, но предельно вежливо, ответил царь.

После обмена ритуальными фразам царь, окинув взглядом дары, заметил:

— Вот теперь они достойны посольства двух великих владык к нашему народу. Завтра ты преподнесёшь их Сенату.

У посла вновь пробежали мурашки по спине: царь отказывается лично принять дары! Что это значит? А это было просто создание прецедента на будущее: дары правителю принадлежат всему народу, и он, в лице Сената, решает, что по достоинству выделить правителю, а что пустить на общие нужды.

— Я доволен тем, как ты потрудился вместе с представителями нашего державного народа. Но будь готов, что сенаторы завтра, а народ послезавтра тебе зададут множество вопросов и, может быть, мы внесём некоторые уточнения.

Услышав это, посол решил реваншироваться за подарки: самое важное про уступки владык он скажет завтра Сенату. И остаток приёма прошел в приятной беседе без каких-то острых вопросов.

На следующий день на восходе солнца началось заседание Сената. После вступительного слова царя посол преподнёс богатейшие дары (изумруд, жемчуг, десять прекрасных жеребцов канрайской породы и к ним двадцать кобыл, парчу, ковры, атлас и много другого, не говоря уже о золоте и платине). Затем он, как ему и было сказано, кратко, за одни песочные часы, рассказал о содержании договора, который был уже вчера вырезан на досках и с него приготовлены ксилографы. И вдруг посол произнёс:

— Рассмотрев предложения вашего великого царя и будучи довольны тем, как к нашим единоверцам относятся в Лиговайе, мои владыки соизволили, в соответствии с правилами взаимодействия двух светлых религий, согласиться на открытие нашего посада возле Дилосара и ваших посадов возле Кунатала и Ломканрая. Более того, чтобы укрепить дружество между нашими народами, наши владыки решили, что отныне лиговайские купцы будут обложены теми же пошлинами, что и правоверные, поскольку вашим купцам необходимо будет не только отстроить посады, но и укрепить их, а затем нанять гарнизоны. Во всех трёх посадах могут быть построены храмы соответствующей веры, и даже слова проповеди могут звучать на их территории, но не в дни празднеств жителей принимающей страны. Наши владыки великодушно отказываются от права укрепления своего посада под Дилосаром, если ваши купцы возьмут на себя обязательство самим оборонять свои посады в случае нашествия врагов. В этих посадах будут отстроены за счет страны пребывания дворцы для посольств. Наши владыки хотели бы, чтобы послы могли быстро разрешать возможные недоразумения.

Это была неслыханная уступка и новое слово в отношениях между религиями. До сих пор принцип: "Исповедовать, но не проповедовать" был непререкаемым при попадании людей одной веры на каноническую территорию другой.

Но настроение послу чуть-чуть подпортил старый законник граф Таррисань, который, внося эти предложения в текст договора, прибавил: "Право проповеди вступает в силу после того, как два лиговайских посада будут полностью укреплены и нанята охрана". Тем самым затаённое желание канрайцев: опередить в праве проповеди соперников и хотя бы в этом получить преимущество — было сорвано. Но, самое главное, договор был единогласно рекомендован Сенатом для принятия державным народом.

На народном собрании противники того, чтобы разрешить Единобожникам проповедь хотя бы в принципе, собрали сто человек и внесли поправку о том, что право проповеди вступает в силу после благословения высшего иерарха в соответствующем государстве и должно возобновляться каждые пять лет. Но эта поправка не прошла.

Четверо ихлан и названный молочный брат гражданина Суя Хирристрина Дин Хирристрин из младших были приняты на этом собрании в граждане. Все они выступали в стиле простых вояк, как на великом народном собрании Шон Скинторан, но поскольку каждый из них говорил о себе, а не по шаблону, и отпускал свои собственные солёные солдатские шуточки, собрание было довольно. Больше всего понравилось народу выступление Дина.

"Ну, я прямо скажу, воевал против вас. Не так что счастливо нам пришлось драться, но кое кого из ваших союзников убили. Но наших гибло больше, так что фигово было. Убили моего друга Джаридзе, я пошёл передавать весть его семье. И вляпался. По уши. В его вдову. Хотел жениться, но её свёкор, старый козёл, сам желал к ней в постель залезть. Отказал мне, вонючий козлина. Ну, я же настоящий джигит был, меня не удержишь. Стал к ней потихоньку наведываться. А тут принц Лассор подоспел, а у него мудрые птицы были. Выследили меня, думали, что воевать пришёл, и молодой Хирристрин встретил меня ночью на узенькой дорожке. Побил как следует. И кинжал мне не помог. Плакал я от позора и стыда, что мальчишка меня скрутил".

Хотя про сов уже многие знали, но было принято про этих уникальных птиц говорит обиняком: "мудрые птицы".

"Меня раздели, связали и пытать собирались. Всё по понятиям. Но тут забежала моя Каринэ, я тогда ещё старком не был и не знал, как у вас строго, и своё копьё поднял. Все рассмеялись, сразу всё поняли, обвенчали нас. Козла заставили отдать Каринэ всё положенное и с лихвой за козлизм".

По собранию прокатился смешок: все представили эту сцену.

"И принц никаких обещаний с меня не взял. Тут я вам врагом быть перестал. А потом посмотрел ещё раз на Суя и понял, что не позор был, а просто он сильнее и ловчее. Решил я пока что послужить Сую".

"Сначала казалось мне, что он бесстыдный. Каждый день раздевался у всех на глазах догола и чего-то вихлялся. А потом понял, что он не вихляется, а драке учится. И на мою жену не то, что не смотрел. Смотрел. Но никогда не как козёл вонючий: как на человека, а не бабу. А ведь она красивая у меня. В уродину бы я не втюрился по уши. А это труднее, чем просто не смотреть на чужую жену. А по ночам метался, и порою её имя во сне говорил. Но спал всегда отдельно от нас. Сначала мне обидно было, ревновать думал, а потом стало любопытно. Ведь не лезет, и никогда не показывает, что ему хочется. А во сне все равно ведь не укроешься, от снов не убежишь".

"Стал я с ним вместе драке учиться. Побил он меня, а потом жена нас обоих лечила. У него синячочек, а я весь синий ходил. И понял я, что если бы мы с ним десять раз сражались, он бы десять раз меня побил. Ещё сильнее вас зауважал".

"И ведь не только смелый и ловкий, а умный и работящий. Не брезгует всё делать, только от грязной работы сторонится, и правильно: нельзя себя позорить, для этого рабы и месепе есть. Пишет такими знаками, что я отродясь не видел. И рисует классно. И всех птиц и зверей знает. И умная птица его слушается. И сам красивый. А каждый день купается, хоть бы даже вода была ледяная. Попытался я с ним искупаться, так выскочил с визгом. Но стал после этого сам тоже купаться. И когда моя жена тоже пошла купаться, он глаз не отводил, но ведь опять не соблазнился. Только нарисовал нас с ней и сказал, что мы оба красавцы".

"Так стал я мечтать, чтобы у меня сын такой же вырос. И по дурости, а, может, и по уму сболтнул это жене. А она ведь, оказывается, тоже на него заглядывалась, и тоже ведь вида не показывала. Кремень, а не женщина. А когда я это ляпнул, она вышла ночью, видит, Суй раскутался и во сне говорит: "Каринэ, нельзя!" Она и не выдержала. Я проснулся. Увидел их вместе и не знаю, что на меня напало. Джигит должен был ей в сердце кинжал всадить, а с любовником подраться и помириться, или тоже убить. А я взял лук и пошел в лес охотиться. Так что джигитом я перестал быть".

Народ зааплодировал.

"А потом я понял, что по понятиям поступил. У вас, оказывается, детей принято заводить от лучших граждан. Так что я теперь ваш родственник по сыну, что ещё в животе моей Кариссы. И хочу стать совсем вашим. Ведь я стал вести себя по-вашему. И теперь всё время стараюсь таким, как вы, быть".

А горожанина Корсатина, которого Лассор женил на своей бывшей рабыне и сделал управляющим одного из своих поместий, в гражданство не приняли. Вышел франтовато одетый купчишка по виду и попытался заговорить, как другие.

"Чего там болтать зря, я человек простой. Жили мы здесь плохо. Потом вы пришли. Побили всех, и порядок навели. Жизнь стала лучше, жизнь стала веселей. Души у вас прямые. Нравится мне это. И спины прямые, ни перед кем не гнётесь. И руки крепкие. И души сильные".

— Ты что, на нас проклятия навлечь хочешь, что так расхваливаешь? — вдруг раздался вопль из толпы граждан.

Претор сделал замечание, что перебивать выступающего нельзя. А Корсатин решил поправиться.

"Не нравилось мне, что вы каждый день моетесь. Как будто дел других нет. А потом и сам стал так мыться. Не нравилось, что женщины у вас бесстыдные. А потом оказалось, что стыд знают. И в военном строю все стоят".

— Даже гетеры? — раздался ехидный голос.

— Даже младенцы? — прибавил еще один.

— А ты стоял-то? — прозвучало как стук молотка, забивающего гвоздь.

— Стоял, — пояснил один из "алазанцев". — В строю ведь безопаснее по опасным местам ходить. И даже из пращи пытался пулять, только всё мимо летело.

— А чего этот хитрюга говорит, как будто он солдат? Торгаш и есть. А сам выпендривается, — раздался ещё голос. — Говорил бы по чести, а то врать и льстить пытается.

И незадачливого кандидата в граждане прогнали с трибунала, не дослушав.

Отплытие царской флотилии с ответным визитом в Агаш чуть задержалось из-за противного ветра, но в шестнадцатый день пятого месяца года жёлтого угря она благополучно вышла в море и через неделю спокойного плавания достигла Калгашта.

* * *

Ласковый (сейчас) океан нёс корабли агашцев к столице. Тлирангогашт ежедневно проводил по крайней мере полдня со Штлинарат. Как-то утром, зайдя к ней в каюту, он застал невесту еще спящей, и во сне девушка прошептала: "Арс, мне так стыдно!"

Царевич улыбнулся про себя: обычный агашец снес бы голову невесте либо, по крайней мере, с позором прогнал бы её. А Тлирангогашт воспринял такое лишь как еще одно свидетельство, насколько трудную задачу он решил и какую верную цель выбрал. И днём он стал еще ласковее и обходительнее с невестой, вместе с тем не выпуская её из-под своего духовного пресса. Она улыбалась и выглядела счастливой.

Через три дня плавания царевич, посоветовавшись с капитаном, приказал сделать остановку около двух бухточек. Одна из них была с деревушкой, там стали на якорь почти все корабли. Вторая пустынная. Там остановился флагманский корабль, сошли на берег друзья царевича, прогнали трёх перепуганных крестьян, оказавшихся поблизости, и окружили пляж бухты цепью, После этого высадились царевич и невеста. Царевич предложил невесте поплавать в море, поскольку в Калгаште или поблизости это будет невозможно. Та с радостью согласилась, и они стали наслаждаться прохладным морем и качаться на волнах. Штлинарат смеялась от радости: она успела полюбить плавание и купания за время пребывания у старков, и нагота в этом случае её не смущала. Тлирангогашт развлекался с невестой, затем сам сплавал подальше, но всё время бросал взгляды на цепь друзей и на остановившийся в полуверсте корабль.

Выйдя на берег, он взял захваченный с собой деревянный планшет, прикрепил на него лист отличной бумаги и набросал пару рисунков прекрасной нагой девушки, сидящей на камне у моря. Один он немедленно подарил невесте, которая была покорена и так на него посмотрела, что осталось лишь поцеловать (конечно же, по обычаям старков, без всякого возбуждения; непорочность невесты царевич строжайше сохранял до свадьбы, понимая, что опасность в этом смысле грозит лишь от него: ему бы у Штлинарат не хватило воли воспротивиться).

Затем, когда принц и невеста искупались ещё раз и оделись, принц помахал платком, и с корабля прислали шлюпки за царственной парой и за друзьями принца. Когда шлюпки подошли, принц стал обходить друзей и каждого из них благодарить за службу, пока не приблизился к Таринголакту. Его он не стал удерживать, когда тот пал ниц, а вместо этого шесть раз как следует вытянул плетью по спине:

— Говорил же я всем, больше общайтесь со старкскими свободными женщинами и с цветником Иолиссы! А ты не удержался и бросал на невесту жадные взгляды!

Такое решение было крайне необычным: за это полагалось немедленно снести голову. А тут лишь наказали за нерадивость и несдержанность. Ещё одному другу тоже досталось, но послабее, с подобным же выговором. А третьему царевич заявил:

— Тебе велели охранять нас и не допускать опасности ни с какой стороны! А ты, бросив один взгляд в сторону невесты и перепугавшись её красоты и собственной несдержанности, больше не смотрел внутрь оцепления и мог бы пропустить угрозу.

После такого выговора царевич снёс голову нарушившему приказ и велел отнести тело на корабль, забальзамировать и в Калгаште с почестями похоронить.

Вернувшись на корабль, принц подошёл к капитану и пригласил его в свою каюту.

— Ты подглядывал за нами?

Капитан решил, что, если уж умирать, то с честью.

— Я наблюдал за морем около вас, чтобы в случае чего защитить, а потом уже не мог отвести взгляда от тебя, властитель, с прекрасной невестой.

— Я видел зайчики подзорной трубы и ложь привела бы тебя к позорному концу, — сказал Тлирангогашт, десяток раз проехавшись плетью по спине капитана. — А сейчас возьми кошель с золотом, и чтобы больше в публичные дома и к шлюхам не ходил. Ухаживай за свободными женщинами, чтобы больше не приклеиваться к чужой красоте.

— Но ведь их за золото не купишь, — уныло сказал капитан, все привычки которого принц сметал, как волной цунами: теперь не выпьешь в трактире с подобными себе, не погуляешь вместе с ними, придётся идти в компанию высокородных, пить это кислое вино вместо водки и рома, пытаться улестить капризных красавиц, вместо того, чтобы просто ухватить за грудь девку и засыпать ей в подол несколько сребреников.

— А без золота тебе до них тоже не добраться, — улыбнулся принц. — Тренируй дух свой и волю, и будешь среди моих друзей, и кошель будет отнюдь не последним.

Во дворце Тлирангогашт представил невесту отцу и попросил у него прощения за самовольство. Ашинатогл с удовольствием простил его, понимая, что такая свадьба сделает больше для блага царства и династии, чем любой самый выгодный политический брак. Царь был крайне доволен решением наследника: теперь очень многие должны были начать его воспринимать как настоящего агашца. Штлинарат была ошеломлена стремительным ходом событий и железной волей мужа, который совершенно подчинил её себе, но так, что ей было приятно.

Штлинарат на три дня подготовки к свадьбе поступила в распоряжение дам и родственниц. Её поселили в гареме царя. Мать и дамы всячески давали ей советы, как вести себя с мужем, а она вежливо соглашалась с ними и поражалась их наивности и часто глупости по сравнению с тем, как её обучали в "школе невест" у старков.

Затем три дня гуляла свадьба. Отца невесты Турнготлина привезли во дворец, и царь объявил ему свое полное прощение. Слепец плакал от радости за дочь, а на следующий день после свадьбы объявил о своём желании уйти от мира. Царь расцеловал брата и сказал, что по достоинству ему нужно уходить в Великий монастырь. Через месяц в Лангишт пойдут корабли с дарами царя монастырю и с вестником, который должен будет задать монахам несколько вопросов. С ним и отправится Турнготлин.

Ночью, после жарких объятий, Тлирангогашт вдруг проснулся. Жена обнимала его и говорила во сне: "Милый Арс, наконец-то мы с тобой до конца вместе. Теперь нас никакой царевич не разлучит".

"Ну что же, задача ещё труднее и интереснее, чем я думал. Сознанием жены я уже овладел, а вот подсознанием отнюдь нет" — улыбнулся царевич, переборов мгновенное желание убить непокорную. — "Ничего. Скоро и им овладею".

Утром он подарил жене свою картину, изображавшую Калгашт, как его видно с моря. Штлинарат была поражена. Над светлым и радостным морем с красивыми парусами кораблей протянулась тёмная полоса, как будто гнойный струп, нижнего города черни. Эту рану ограничивает мощная стена столицы, за которой купола храмов и башни дворцов. В верхнем городе всё как будто светится изнутри, а на нижний наползла тень тучи.

— Ты намерен выжечь гнойник?

— И сделать город ещё красивее, — подтвердил царевич.

Вдруг лицо царевича потемнело.

— Жена моя любимая. Всякое может быть. Если меня убьют, немедленно уезжай в Лиговайю и выходи замуж за Арса!

— Муж мой, ты зачем такое говоришь? — остолбенела Штлинарат.

— Надо, чтобы ты это знала и на всякий случай была готова. Я скажу точнее. Если у нас ещё не будет сына, уезжай немедленно, как бы тебя ни уговаривали. Если же он будет, то я перед смертью попытаюсь тебе сказать, оставаться ли, но ты знай: оставаться можно, лишь если он будет царём. Надо быть или царём в Агаше, или гражданином в вайе.

— Гражданином? Но ведь мы обвенчались не по старкскому обряду.

— Мы оба граждане, наш сын или дочь будут гражданами. И ещё раз повторяю, в этом случае выходи замуж за Арса.

Жена неожиданно обняла и поцеловала своего мужа, а Тлирангогашт понял, что он выиграл её сердце и на другом уровне тоже.

И тут Штлинарат запела припев из своей песни, глядя ему в глаза:

Слились наши души воедино: Даже смерть теперь не разорвет. Впереди единая судьбина, Вечная любовь и общий род.

И вновь её шокировал муж.

— Ты неправа, жена. Смерть нас разлучит. Я уже не перерожусь как человек.

Страшный смысл этих слов дошёл до Штлинарат лишь намного позже.

А через пару дней царевич застал свою жену, которая напевала новую песнь, как люди не могли разбить любовь юноши и пери, но пришел демон, очаровал и перехватил чувства пери, и умчал её к себе во дворец.

В серебряном свете луны пери в лес волшебный слетела, В прохладной потока струе обмыла изящное тело, И вдруг ненароком она на мшистых камнях поскользнулась, В пучину её повлекло, лишь ойкнуть один раз успела. Охотился там богатырь, — муж стройный и ликом прекрасный. Услышал боец молодой крик девы почти что безгласный, Увидел в коварных волнах молящую белую руку, И бросился в реку герой, поток презирая опасный. На крепких руках молодца пери незаметно очнулась, К лицу того, кто её спас, с опаской она обернулась, Горящие взоры двоих вдруг накрепко души связали, И губы невинные их вдруг в чистом лобзаньи прижались. Надела небесная дщерь крылатое белое платье, Сказала она про себя великого неба заклятья, Рукою махнув жениху, в мир горний она улетела, А витязь к царю своему, просить разрешенья на свадьбу. И дали влюбленным цари на вечный союз дозволенье, И свадебный пир на весь мир готовить пришло повеленье, А лебедь с лебёдкой своей, сгорая в огне ожиданья, За сладкую муку свою Судьбу восхваляли в моленьях. И прибыл на свадебный пир принц-демон, коварный, могучий, Чьё пламя великих страстей способно рассеивать тучи, Кто может и путь осветить, и сжечь тебя вдруг одним взглядом, Блистая красой неземной, он стал вдруг грозой неминучей. В живительном ветре любви красою пери наливалась, И злые подруги её от зависти уж задыхались, Не видела дева вокруг недобрые, лживые взоры, И слушала старых подруг, коварным речам поддавалась. Сказали гадюк языки, что милый других привечает, Что смотрит со страстью на них, обнять их, разлучниц, желает, И дева в безумье своем любимого тяжко винила, И царь, чтоб любовь сохранить, до свадьбы бойца отсылает. Пленился великий ифрит пери, даже в грусти прекрасной Любовью всесильной объят, её соблазнил речью страстной, В глазах его огнь и напор, в глазах её страх и желанье, И свадьбу принц-демон сыграл с пери, что вдруг стала согласной. Залил он супругу свою любви обжигающей влагой, Дарами её задарил, умом поразил и отвагой, Но боль в сердце не утолил великий её соблазнитель: В укромном его уголке тот витязь пронзил душу шпагой.

— Ошибаешься ты, любимая, — со вздохом произнес Тлирангогашт. — Я не демон. С демоном я обнимался, сидел рядом на пиру, скрещивал оружие в оружейне, вместе защищались в Кругу Философов. Я чуть-чуть не дотянул, но здесь "чуть-чуть" — целая пропасть. Мне никогда не летать к звёздам, да и многое другое недоступно. И мой век — человеческие семьдесят солнечных лет, а не демонские тысячи. Да, я переговорил с отцом. Мы дарим тебе ту бухту, где мы купались. Там будет построен маленький дворец, и ты сможешь там отдыхать и купаться без моего гарема, лишь со своими лучшими подругами или же с любимым мужем. Охрану я там тебе наберу из самых верных людей. А песня прелестная, я буду рад её услышать еще много раз.

Штлинарат в восторге поцеловала мужа. А Тлирангогашт подумал: " В этом дворце ты будешь безопасней и от интриг гарема, и от многого другого. И уплыть в случае чего в Лиговайю будет намного легче".

Неожиданно Тлирангогашт начал рассказывать жене о своей старой семье, детстве и юности. Он родился у гетеры и принца. Его мать познакомилась с отцом в доме своей покровительницы-Высокородной, у которой она уже стала клиенткой. Мать получила право испытания на Высокородную, но пройти его не смогла. Лишь около половины претенденток выдерживали все испытания. Некоторые из них умирали или сходили с ума. Мать выжила, здоровью её не был нанесён ущерб, но после этого окружающие смотрели на неё с некоторой жалостью, как на ту, которая пыталась подняться в высшее общество, но не сдюжила. Сын думал стать художником. Лучше всего ему давалось рисование, и он проходил уже школу живописцев, когда начался рокош, появился отец и узаконил его, сделав старшим. В отличие от большинства художников, Тлирангогашт серьёзно занимался и военной подготовкой, — более того, стал личным учеником мастера военных искусств. В знаменитом поединке это спасло ему жизнь и вознесло на нынешнюю высоту положения и славы. А рисовать он до сих пор любил в редкие моменты расслабления, и сейчас порой просил жену позировать перед ним нагой, не показывая ей свою новую картину.

Через неделю после венчания, как и полагалось по обычаям, муж ввёл жену в гарем. Но совершил он это вопреки всем установившимся порядкам. Сурово глядя на всех, царевич заявил:

— Младшая жена, охранницы, женщины, евнухи! Вот ваша властительница. Со всеми своими дрязгами обращайтесь к ней. А кто её не послушает, пусть моет шею и готовит погребальное одеяние.

Все поклонились и сказали: "Слушаем и повинуемся!" Но охранницы сразу же начали провоцировать конфликты среди всех обитателей гарема, в том числе и между собой. Рассудив десяток споров и обнаружив, что ей уже надоело проявлять мудрость и терпение, Штлинарат велела казнить поспоривших между собой охранницу и наложницу. Тут охранницы упали ниц и взмолились:

— Винимся, царевна! Мы специально испытывали тебя. И теперь видим, что ты царица не только родом и по прихоти великого царевича, но и по духу своему. Умеешь быть и мудрой, и суровой.

Штлинарат, по агашскому обычаю, хорошенько отстегала охранниц и наложницу плетью и простила. На некоторое время в гареме всё утихло, но в таком заведении без интриг не живут.

После всего этого Штлинарат окончательно уверилась в величии мужа, своей верной и искренней любви к нему. А его забота и нежность оставались неизменными.

* * *

Патрульные шлюпы предупредили царя о прибытии побратима с великолепной свитой. Он лично направился в порт встречать друга и союзника. Такое было невиданным в истории Агаша уже больше сотни лет: царь демонстративно принимал другого царя как равного.

Ашинатогл, в нарушение канонов, приехал не на колеснице, а на коне. Он был в походной парадной одежде агашских царей: чёрная с белыми полосами юбка до колен из шерсти с вышитыми на ней золотом узорами, символизирующими мужество и славу; рубашка с короткими рукавами из бирюзового тончайшего шёлка, поверх которой одежда типа жилета из более толстого красного, высокие бирюзовые (цвет Агаша) сапоги с золотым шитьём из львиной кожи на платиновых заклёпках. На голове — высокая парадная царская тиара, передававшаяся в династии уже более полутысячи лет. Длинные волосы с проседью тщательно завиты и надушены мужественным ароматом дорогих благовоний, точно так же роскошная чёрная борода. Лишь драгоценностей было на царе меньше, чем привыкли агашцы: яшмовый медальон с эмблемой Агаша на груди и кольцо с печатью на руке. На боку висел драгоценный меч.

Рядом, тоже верхом, ехал наследник. Тлирангогашт был одет строго по традициям агашского двора: шерстяная юбка с серебряными узорами, высокие сапоги из кожи лани с золотыми узорами, но с титановыми заклепками, золотой малый медальон с эмблемой Агаша и жемчужное ожерелье на серой жилетке, белая рубашка, на голове золотой с бриллиантами и рубинами венец наследника, на руках браслеты и кольца, одно из которых с печатью. Русые волосы и борода тоже завиты и надушены. Вопреки давним традициям, на его боку тоже висел меч.

Царь по дороге приветствовал народ и разбрасывал монеты. Наследник, как и полагалось, внимательно смотрел по сторонам, предупреждая возможные опасности, и опускал взгляд, когда поворачивался в сторону отца.

Ашинатогл взял с собой в порт старшую жену Октоджит, двух сыновей которой убил на знаменитом поединке Тлирангогашт. Её он сделал визирем женщин, переняв опыт Лиговайи насчёт трибуна женщин. Теперь в гарем царя приносили знатных женщин и приходили простолюдинки, чтобы Октоджит рассуживала женские споры. Эта небывалая почесть заставила жену царя принять просьбу Тлирангогашта стать ему названной матерью (его настоящая мать осталась в Империи), тем самым простив кровь своих сыновей. Царица ехала, как и полагалось, в закрытой повозке.

На колесницах за царицей следовали совершенно седой дядя царя Тукультининур и слепой Турнготлин. Дядю царь тоже простил. Рядом с ними на коне ехал в одежде, немного похожей покроем на старкскую, следующий по старшинству сын царя: Шутрух-Шаххунда.

Тлирангогашт улавливал разговоры толпы.

"А ведь наследник совершенно нашим стал, жена его окончательно от варварства старкского отвратила". "Нет, это хитрый змей, а она вернулась уже как развращённая и наглая ехидна. Они притворяются нашими, чтобы потом убить царя и взять себе царство". "А кто ещё мог бы в случае чего заменить царя? Этот дряхлый дядюшка? Или его оставшиеся молокососы-сыновья? Сравните Шутрух-Шаххунду с наследником!" "Лучше чистый агашец, чем тот, кто заменит нашу династию на полукровок!" "Какие полукровки? Жена нашего царского рода, а муж — знатнейшего на Родине. Это будет слава царства и династии". "Ненавижу старков!" "Обожаю Тлирангогашта!" "А я и то, и другое вместе!"

Царь Атар тоже был в дорожной одежде: штаны и рубашка из серого шерстяного шёлка, пурпурный плащ и пурпурные сапоги с серебряным шитьём. На боку — меч и кинжал. На голове главная драгоценность страны: древняя корона королевства Лиговайя. Из украшений лишь платиновое кольцо гражданина с печатью царя, чароитовая серьга гражданина и яшмовый медальон с символом Лиговайи на груди, висящий на платиновой цепочке. Прямые чёрные с проседью волосы не надушены, а уложены в причёску. Бороды нет. Почти так же был одет наследник Лассор.

Царица Арлисса, невеста царя принцесса Орлансса Агашита и невеста Шутрух-Шаххунды Атаросса (прибывшая из гарема Ашинатогла вместе с агашской царицей) были в закрытых платьях старкского покроя, в платках, но с открытыми лицами. Причёски, по старкскому обычаю, высокие. На ногах — драгоценные сандалии. На руках — кольца гражданок и драгоценные браслеты. На груди царицы золотой медальон с эмблемой Лиговайи, у других — драгоценности. Шокировало агашцев, что у женщин на поясе висели кинжалы. Подобным же образом были одеты все невесты.

Первым сошёл на берег царь, а не его охранник, что поразило народ. Атар и Ашинатогл обнялись и отошли в сторону. За ними обнялись наследники. Агашская царица, скромно приподняв покрывало, поцеловалась со старкской. Шутрух-Шаххунда, смертельно стесняясь, поцеловал свою невесту, которую увидел во второй раз и прикоснулся к ней в первый, и её сразу отвели, как и цариц, в закрытые возки. Агашские невесты подошли к своим отцам, упали на колени перед ними, отцы их благословили, на них накинули покрывала и отвели в возки. И процессия двинулась к дворцу.

Несмотря на накал страстей в народе, всё обошлось без инцидентов. Во-первых, партия традиционалистов вновь раскололась. Часть из них признали Тлирангогашта своим, а часть, наоборот, возненавидели его еще сильнее. Во-вторых, очень сильно отрезвлял вид Тлирангогашта и его друзей, державших руки на мечах. В-третьих, сыграла роль репутация старков и что все они тоже были вооружены.

Во дворе Запретного города — комплекса царских дворцов и помещений для обслуги и охраны — старков встретила Штлинарат, в одеянии агашской царицы, но без платка и с короткими рукавами. Она и царица Октоджит отвели женщин в гарем.

Счастливое лицо Штлинарат окончательно погубило её репутацию в глазах агашских невест. Девушки, конечно же, вовсю судачили о скандальной любовной истории. Некоторые из них возлагали вину на царицу и Тлирангогашта, но большинство осуждало Штлинарат, бросившую верного возлюбленного ради гордыни и корысти. А теперь все они уверились, что она, действительно, наглая пролаза и стерва. Лишь царская невеста Орлансса потихоньку сказала Арлиссе:

— Перед натиском Тлирангогашта, наверно, лишь ты могла бы устоять.

— Скорее всего, так, — вздохнула царица, ещё раз уверившись в правильности своей рекомендации.

Со старкским посольством прибыло и канрайское. Им был сразу же назначен приём через два дня и их препроводили в малый гостевой дворец. Царское семейство разместили в дворце царя. Остальных старков — в большом гостевом дворце.

В первый же вечер цари и наследники собрались для разговора в дальней, хорошо охраняемой, комнате царского дворца. Там они провели три часа и вышли с довольными лицами.

Утром Ашинатогл и Тлирангогашт наставляли своих придворных и слуг по поводу грядущих церемоний, которые должны были быть умеренно необычными.

С раннего утра женихи отправились на охоту (кроме Лассора, который остался участвовать в переговорах), а женщины попали в окружение агашских девушек и дам в гареме царя. Естественно, перемывали косточки Штлинарат, которой в этом кругу не было, а заодно и своим мужчинам. Невесты обучали агашек женским песням старков, а те внимательно изучали их манеру поведения и одеваться, особенно носить украшения. За несколько месяцев поведение девушек резко изменилось, и агашкам теперь они казались мужеподобными. Несчастную Атароссу, на которую будущий жених произвёл несколько жалкое впечатление, отдельно наставляли в агашских обычаях насчёт брака и в правилах поведения старшей жены.

Шутрух-Шаххунда, который должен был возглавлять охоту, всё время мазал. Ему не давали покоя смешанные чувства. Вроде они одного возраста, но Атаросса внушала ему некоторый страх: казалась намного старше и опытнее. Вместе с тем в ней было что-то необыкновенно привлекательное, но совсем другое, чем одурманивающее очарование Иолиссы. А вдобавок в его груди всё сильнее гнездился страх показать себя недостойным перед этой девушкой. Отец ведь заранее предупредил, что необходимо найти с ней общий язык, причем таким тоном, что стало ясно: за развод или за убийство жены последует страшное наказание, как полагается сыну, который подвёл своего отца и не выполнил его приказов, и подданному, сорвавшему политические планы царя.

Вечером состоялся пир почти по агашским обычаям. Но на нём были и женщины. Ввели мужчин и женщин через разные двери, пировали они в разных залах, но затем в большой зале, где собрались мужчины, повесили плотный занавес, в неё вошли женщины и из-за занавеса спели несколько песен. Затем женщины ушли. Перед мужчинами стали выступать музыканты, певцы, певицы, танцовщицы и акробатки. На этих женщин и мужчин-парий ограничения не распространялись.

По агашским обычаям, женихам и невестам не давали ни капли вина. Зачатие наследника должно было быть совершено в чистоте.

На следующее утро состоялся официальный прием канрайской делегации. Посол был огорошен, когда его попросили захватить с собой Хусани как доверенного переводчика, и сообщил, что секретарь умер от болезни в Дилосаре. Войдя в зал приёмов, посол поразился тому, что рядом с троном агашского царя стоял такой же высоты трон Атара. Ашинатогл выразил удовлетворение союзом Канрая с Лиговайей и сообщил, что подписал и припечатал договор, но в связи с новыми обстоятельствами присовокупил к нему незначительное дополнение. Агашцы должны иметь право поселяться в посадах Лиговайи со всеми правами, предоставленными в Канрае гражданам Лиговайи. Соответственно, агашские купцы должны платить отныне такие же пошлины, как лиговайцы.

— Можешь передать своим властителям, что я пришлю свой отряд охранять посад во время постройки и защищать его от всех врагов, а уже затем этот отряд сможет, согласно договору, быть нанят императором правоверных, коему я желаю долгих лет и счастья, для ведения других военных действий.

Посол понимал, что в нынешней ситуации Канраю остается лишь согласиться. Он не обратил внимания, что в предложении о войсках посад был употреблен в единственном числе, а на недвусмысленно высказанное положение, что войска будут даны императору, но не Первосвященнику, ему тоже оставалось лишь благодарить и не возражать. После этого отправили гонца с согласованным договором в Канрай, а посольство пригласили остаться на празднества по случаю того, что два дружественных народа роднятся.

Днём женихи и цари посетили маленький элитный агашский театр Чонол, где представляли торжественные оперы. В честь гостей исполнили оперу о великой дружбе. Её сюжет относился к незапамятным временам, когда предки агашцев приплыли из-за моря, отвоевали себе землю у варварских племён, а с соседним царством Тлагаш (от которого пошло само имя Агаша) заключили крепкий союз, скрепленный браками царей и наследников с царевнами. Естественно, по ходу оперы невест похищали дикари, возглавляемые демоном, и царевичи их отважно отбивали. Старков удивило, что женские роли исполняли юноши. А Ашинатогл поразил всех, спев вместо артиста главную арию демона.

— В этом театре играют люди из знатнейших семейств. А в балаганах, конечно, простолюдины, — пояснил Тлирангогашт.

По дороге Ашинатогл на минуту задержался около балагана, откуда доносился мощный голос рассказчика.

— Простонародье уже сложило повесть о Тлирангогаште и Штлинарат, знаменитый сказитель Котлоджинг её рассказывает. Я не удивлюсь, если он её и сложил. Я сам иногда тайно приглашаю этого сказителя, чтобы насладиться его историями, — пояснил агашец.

Древняя и своеобразная культура Агаша произвела впечатление на старков. Да, они уже знали, что их друзья отнюдь не варвары, но такого в деспотической стране просто не ожидали. Было почти аксиомой, что культура и искусство расцветают лишь в обществе свободных граждан, а в деспотиях едва теплятся, поддерживаемые лишь единичными вспышками гения.

Штлинарат, которой в этот день пришлось быть в гареме царя в обществе невест, получила обжигающе-холодный душ взглядов и ехидных замечаний (на старкском, чтобы не провоцировать агашских женщин). Если бы слова и взгляды были из вещества, она была бы в буквальном смысле побита камнями. Спасало, что царицы усадили её рядом с собой, Окланссой и Атароссой и разговаривали преимущественно в своем кругу.

Вечером был пир по обычаям, несколько приближенным к старкским. Залу перегородили прозрачными полосами, представлявшими собой якобы занавес. Мужчины и женщины могли подходить к этому занавесу и разговаривать, видя в разрывы занавеса собеседника (да и весь другой зал). Порою пирующие пели вместе, а на танцы женщин, конечно же, любовались все.

После пира Ашинатогл велел поднести Атару отрезвляющего питья. Агашец вместе с Тлирангогаштом повели Атара и Лассора в храм Двенадцати Победителей. Такие общие храмы были редкостью. В Империи они были лишь в Линье, на имперском острове, в Валлине и в Карлиноре. Строить их можно было лишь по благословению всех Великих Монастырей.

Помолившись, высокие гости прошли в подвал храма. Раздалась необычная мелодия и перед ними начали танцевать нагие девушки. Закончив танец, они исчезли.

— Это служительницы Элир, — пояснил Ашинатогл. — Когда-то наш Агаш был другим. Но потом больше чем на век его захватили Единобожники, и вот уже больше двух веков после их изгнания мы живём в значительной степени по навязанным ими обычаям. Так что я хочу восстановить исконные агашские порядки, а вы мне в этом помогаете. После свадеб мы поедем в горный Агаш, где сопротивлялись сохранившие верность истинным царям и откуда затем пришло освобождение для всей страны. Эти люди не платят дани, подчиняются лишь царю и наследнику и составляют личную гвардию царя. У них многое сохранилось из старых обычаев.

А затем семь дней гуляли свадьбы. В первый день обвенчался царь Атар, на следующий — два наследника, на третий — остальные гости. После чего пошли общие пиры и народные гуляния.

* * *

Император Южной империи Кароль XIV в последнее время всё чаще страдал кошмарами. То ему снилось, что Имашанг захватил Йолур и под страхом смерти велит ему сделать обрезание и уйти в монахи. То — набег варваров и его, привязав к хвосту лошади, угоняют в неволю, мимо насилуемых дочерей и жён. То перед ним вдруг вставали три великана, называя себя Атар, Ашинатогл и Тлирангогашт, и разрывали его на куски.

Днём император частенько сидел в библиотеке, читая манускрипты и ксилографы, повествующие о великих предках. И вдруг ему пришло в голову решение. Он вызвал к себе канцлера Даналида.

— Даналид, я вижу, что порою империей правили два соправителя. Один, как и я, носил титул августа, а второй, обладая такими же правами — титул кесаря. Я предложу Атару титул императора-кесаря и власть над всем Юго-Востоком. А хану пуников, князьям Логима и Аникара я бесплатно пожалую титулы королей с условием принести вассальную присягу кесарю Атару I. Так мы разобьём Южный Союз без войны. А если почувствуешь, что Атар не примет титул из своей спеси северного императорского рода, предложи его Ашинатоглу либо Тлирангогашту. Словом, я отправляю тебя с великим имперским посольством.

Даналид поклонился императору. А дома он заперся в своей спальне в одиночку и горестно покачал головой.

"Время уже упущено. Теперь, если не смилуется Судьба, остаётся лишь ждать, кто положит конец Южной империи: неистовый фанатик Йолур, хитрый Атар либо могучие Ашитнатогл с Тлирангогаштом. Так что мне лучше будет самому заранее стать на сторону одного из последних трёх. Любой из них может спасти империю, разрушив и возродив её".

* * *

Йолуру и Диритичу не удалось немедленно двинуть войско в поход на Канрай. После почти бескровной и лёгкой победы, воины стали грабить лагеря имперцев и вылавливать разбежавшихся "героев". Ускользнул лишь генерал Уль-Малин с несколькими приближенными.

Тогда Йолур принялся сортировать пленников. Некоторых брали в армию. Тех, кто владел ремеслом, распределяли по городам Великих озёр. Остальных обратили в рабов до тех пор, пока они не заслужат у хозяина право отпуска на свободу. А вот знатных, которые были уверены, что их продержат в почётном плену до выкупа, Йолур приказал казнить всех до одного. Будь у него авторитет чуть поменьше, его не послушались бы. В проповеди своей он заявил:

"Северяне обращают в ничтожество выродившиеся знатные роды. Эта знать сгнила на корню. Посмотрите, какое якобы войско они привели! Из всех едва полтысячи нашлось достойных быть рядовыми в нашем воинстве. И как они блестяще командовали! Проиграть битву всего за полчаса. И как хорошо было вооружено имперское войско: мечи из плохой стали, доспехи гнилые, зато офицеры расфуфыренные. Не будь они хоть плохонькими, но правоверными, их бы в позорное рабство обратить и унылым на север продать. Но не можем мы так поступать с братьями по вере. А просто в рабство обратить — так ведь хозяева на выкуп позарятся. Вот и пришлось их с прискорбием в сердце предать честной смерти".

Так что, распустив армию и назначив новый сбор через три месяца, Йолур и Диритич продолжали подводить под знамя пророка и руку вице-императора соседние племена и княжества.

* * *

Подойдя к границе Зирварны, князь Клингор обнаружил семь тысяч неплохих пехотинцев и две тысячи отборных конников из армии, а также более двадцати тысяч добровольцев, жаждущих стать под его знамёна. Понимая, что нужно использовать добровольцев побыстрее, пока у них высок боевой дух, Клингор принял необычное решение: пройти в тыл чин-чин через земли шжи, тем самым отомстив за подлое поведение шжи во время отступления из Ликангса. Неделя ушла на минимальную организацию войска, и армия с шутками и песнями двинулась на северо-восток.

Словом,

Время приходит Всё, что назрело, решать. Месяцы эти Многим надолго Сменят дороги Судьбы.

Через три дня после завершения свадеб, кортеж из новобрачных, царей и небольшого количества слуг двинулся в "свадебное путешествие" в Тлагаш — Горный Агаш. Тлирангогашт остался поддерживать порядок в столице. Шесть дней пути соответствовали праздничному настроению: дожди бывали лишь по вечерам и ночью, прохладно, лёгкий ветерок, поют птицы, порхают красивые бабочки, в городах встречают радостные толпы народа. Несколько необычно было для людей, что новобрачные едут на конях, а не в закрытых повозках, и практически в старкской одежде, лишь у женщин лица закрыты платками, но у некоторых прозрачными. И все женщины с кинжалами у пояса и с арбалетами за спиной. Только цари демонстративно щеголяли в агашских царских одеяниях. Второй необычной деталью было отсутствие вооруженной охраны, кроме нескольких женщин-охранниц Ашинатогла, которых он взял, поскольку его жёны смотрелись бы в этой компании и на конях довольно жалко. Слуги, конечно же, были вооружены, но в первую очередь защитой был убийственный престиж старков и охранниц как бойцов. Правда, среди слуг было несколько переодетых разведчиков, которые высматривали возможные засады. Но ведь предосторожности всегда необходимы.

Напасть так никто и не решился. Более того, пара банд разбойников сочли за лучшее воспользоваться благоприятным случаем, выйти навстречу кортежу, повалиться в ноги царям и испросить прощения. Ашинатогл несильно огрел по нескольку раз их главарей плетью, а затем пожаловал всех военными званиями и зачислил в войска: искупать свою вину верной службой, зарабатывать награды и почести. Всё награбленное оставалось разбойникам, так что жаловать материально прямо сейчас не было нужды: и без того довольны исходом.

На седьмой день женщины вышли из помещений без платков, прикрывающих лицо. Через три часа езды впереди показалась сторожевая вышка. На верхней платформе лежал и курил трубку мужчина в широких штанах немного ниже колен, безрукавке и шляпе. На поясе у него висела кривая сабля, у столба был прислонён арбалет, а на столб повешены старые кожаные сапоги. Рядом с воякой стояла пузатая бутылка, явно с чем-то намного крепче вина. Внизу был привязан на длинную верёвку мирно пасшийся конь. Услышав приближающийся кортеж, вояка вскочил, схватил бутылку, сделал пару больших глотков, побыстрее приканчивая, чтобы добро не пропадало, затем взял арбалет, как был босиком, скатился по лестнице, попытался забраться на коня, забыв его отвязать, спьяну упал с седла и побежал по тропинке, крича во все горло: "Тревога! Чужие идут!"

Ашинатогл улыбнулся в бороду:

— Как и полагается, сигнальный огонь он не зажёг. Если бы была настоящая опасность, должен был бы первым делом это сделать, а потом уже спасать свою жизнь.

Атар понял, что ему предстоит стать свидетелем любопытного ритуала.

Из соседней рощицы появился всадник с несколькими пешими воинами (явно они уже поджидали заранее, но сделали вид, что ничего не знали).

— Я есаул Глокстач. Кто идёт? Кто осмелился нарушать пределы Свободного агашского войска?

— Ваш царь идёт. И как вы смеете ему указывать, где быть, а где не быть? — громовым голосом произнес Ашинатогл.

— Даже сами Победители не смеют вступать на нашу землю без нашего разрешения. А тебя, царь наш, почитаем, служим тебе. Но собой управляем сами, и без разрешения атамана не пустим.

Тут из другой рощи выехал атаман со старшинами. На атамане был роскошный кафтан и драгоценная сабля у пояса. Вместо шляпы на голове у него была шапка.

— Привет тебе, царь наш! Если наша служба нужна, говори, послужим.

— Я вместе с высокими гостями желаю посетить землю своего верного войска.

— Без разрешения войска не могу тебя и гостей пропустить. А если войско соизволит, будете нашими самыми почётными гостями. Есаулы, созывайте войсковой круг!

И есаулы помчались в разные стороны, крича:

— Собирайтесь! Атаман шапку ломать будет!

Не больше чем через полчаса множество воинов выстроилось в круг. Атаман вышел на середину, снял шапку и со всего размаху ударил ею о землю:

— Агашцы! К нам прибыл наш царь вместе с его друзьями. Пустим их к себе или почтим, не пуская на нашу землю?

Из рядов войска вышел какой-то ярыжка с тушечницей у пояса, явно презренный писарь. Изо всей силы бросил наземь шляпу и писклявым голосом произнес:

— Не пускать! Не место знати на нашей земле!

— Не любо! — закричали воины.

Потом вышел воин почтенного вида, с большим пузом, седым чубом и драгоценной саблей на богато украшенной перевязи. Бросил наземь меховую шапку и прорычал:

— Примем как гостя лучшего! И его друзей тоже!

— Любо! Волим! — закричал круг.

И лишь после этого все поклонились царю и гостям, сняли шляпы и шапки и расступились в стороны, а затем атаман с почтеннейшими из воинов подъехали к гостям, а остальные пошли сзади.

Атар внутри себя удивился. В деспотическом государстве, судя по всему, совершенно свободная область. И каков ритуал! Они показывают, что царю служат, но сами решают свои дела.

Вдоль дороги смотрели на процессию бабы и ребята. Женщины были в узких штанах выше колен, в сандалиях либо босые, в широких рубашках с пышными рукавами до локтей. На головах у них были чепцы либо платки, повязанные сзади и закрывающие лишь волосы. Детишки бегали в рубашках, штанишках либо совсем нагие. Ашинатогл и Атар раздавали через воинов детям монеты и сласти, а женщинам ожерелья и платки. Бросать им подарки нельзя: это было бы оскорблением, поскольку еду и награду бросают только собакам и кошкам. Воинов не полагалось одаривать: они должны были заслуживать награды.

Дома оказались построены из камней и обмазаны снаружи белой глиной, покрыты соломой или тростником. Посреди села стоял большой дом атамана и вокруг него несколько гостевых домиков. Слуг разместили в гостевых домиках, два царя и войсковой атаман расположились атаманском курене, а остальных разобрали в гости к себе полковники и есаулы.

Поскольку по обычаям приезд царя в Вольное Войско должен был быть "неожиданным", (хотя, конечно же, оно заранее было предупреждено), общий пир назначили на послезавтра. По тем же самым обычаям явно готовиться к такому приезду было нельзя.

Шутрух-Шаххунда, по-прежнему робевший перед женой, поскольку он не представлял другого общения с людьми, кроме как быть безусловно высшим или безусловно низшим, попал в дом полковника Акторинташи, который был главным в самой дальней из станиц Вольного войска. Казачий быт (мы применим здесь это земное слово для обозначения вольных воинов) оказался полной неожиданностью для царевича. Сыновья перебрасывались вольными шутками с отцом и дедом Чахханташей (раньше он был войсковым атаманом, а ныне стал добровольно снявшим атаманскую шапку почтенным старейшиной). Женщины тоже принимали участие в перепалках. Тем не менее существовала строгая иерархия: главным было слово деда и бабки, за ними шли полковник и полковница, и так далее. Но это выражалось в форме почтения и уважения, а спорить с высшим можно. Когда младший сын, который был каким-то тихоней, не нашёл топора на указанном отцом месте и тихо сказал: "Я ведь там уже искал, но его не было", отец грубо отругал отпрыска, что тот сразу не возразил. "В бою, если постесняешься сказать командиру, что он обманывается, весь курень свой погубить можешь". Атаросса, жена царевича, несмотря на плохое знание агашского, немедленно вошла в местную жизнь и её приняли как свою. Царевича невольно возмущало, когда она перешучивалась с сыновьями полковника, особенно с тремя младшими, пока неженатыми, в отличие от наследника. Но супруга не нарушала местных приличий, и проявлять ревность было бы глупо.

Царевич был просто шокирован, когда полковник, переев за ужином, взял топор и пошёл сам колоть дрова, чтобы таким образом поправить самочувствие. И вообще, он заметил, что в этом семействе слуг не было. Жалкий голый раб держался поодаль, ему доверяли только самое грязное и позорное, например, вылить и помыть помойную бадью. В дом он вообще не входил. Царевича передёрнуло, когда он увидел, что раб заклеймён не татуировкой, а раскалённым железом. А затем пришёл сосед и громогласно попросил полковника одолжить раба: "Нужник чистить пора". Полковник спокойно согласился, и сосед оставил в благодарность бутыль водки, настоенной на перце. Этот напиток ошеломил наследника, привыкшего к винам. А тут пришлось изрядно выпить, и, к стыду Шутруха-Шаххунды, его унесли очищать желудок на улице, затем обмыли и уложили в постель (ноги не держали). Но наутро над ним лишь слегка посмеивались: "Не привык ты ещё по-войсковому пить и гулять. Вот отца твоего даже наш атаман перепить не смог".

На следующий день, пока подготавливались к пиру, гости немного знакомились с жизнью агашских казаков. По требованию царя, каждые два двора должны были выставить воина, каждые пять — легковооружённого конника, а урядники и выше должны были идти безусловно, на коне и в тяжелой броне. Молодые старки переведались с местными в учебных боях. Все бои они выиграли, но отнюдь не легко.

— Если бы ты привёл с собой этих, мне было бы труднее, — улыбнулся Атар.

— Я их оставил защищать границы, — в ответ улыбнулся Ашинатогл. — А Ссарацастр разорить обычных войск хватило.

— Сколько я понимаю, они у вас — главная гроза для всевозможных бунтовщиков?

— Всё правильно.

— А если само войско взбунтуется?

— Скорее всего, это значит, что царь никуда не годится. Меня ведь они на престол посадили. И ничего не потребовали, кроме подтверждения своих вольностей.

— Да, вольности у крестьян могут быть, лишь если они заодно и хорошие воины. У нас в Северной Империи было так же. А в последнее время люди стали лениться выполнять гражданские обязанности, и права поэтому потихоньку стали терять.

— Поэтому ты, брат, уехал сюда и прихватил с собой тех, кто ещё не забыл, что значит быть гражданином?

— Не только поэтому. Душа требовала великих дел, а там развернуться было негде.

И оба названных брата рассмеялись.

У казаков в основном было по одной жене. Вторая появлялась, лишь если брал себе вдову погибшего казака его брат или друг. Девушки до брака и вдовы имели полную свободу, а нарушение супружеской верности каралось немедленным разводом и изгнанием. Развод по инициативе супругов допускался. Но лишь в том случае, если скандалы между мужем и женой донимали соседей, и они могли засвидетельствовать это на войсковом круге, который и давал развод по обоюдному согласию.

Необычно воины обходились с рабынями-наложницами. Мужчинам свойственно захватывать на войне женщин. Если мужчина оставлял женщину себе, жена его не имела права ревновать до рождения ребёнка. Более того, ребёнок наложницы считался казаком или казачкой. Но, чтобы не наносить ущерб детям законной жены, его немедленно отдавали в другую семью. А если жена желала удержать ребёнка (например, в случае бездетности), наложницу немедленно отпускали на свободу, снабжали её деньгами и выпроваживали из земли Вольного Войска, чтобы рабыня не испортила душу казака. В большинстве случаев так же делали, и если ребенка отдавали, опасаясь, что мать будет бегать к нему и рвать его душу на части, а жена даст волю дозволенной ревности.

Семьи казаков были большими, и наделы тоже. Ведь любой из них мог погибнуть в очередном походе или просто на царской службе. Сама область Вольного Войска была маленькой. Она состояла из семи станиц, делившихся на хутора. Эти станицы были расположены в трёх цветущих долинах, а часть хуторов на труднодоступных местах наверху. Верхние хутора играли роль крепостей в случае нашествия врага, но в места, где каждый мужчина воин, захватчики уже давно не осмеливались соваться.

А во время пира Ашинатогл торжественно объявил:

— Я решил восстановить обычай, который был во время канрайского завоевания и несколько поколений после него. Запасной наследник Шутрух-Шаххунда, поклонись полковнику Акторинташе и принеси клятву слушаться его, как названного отца, в течение трёх лет. Ты научишься жить среди свободных людей, подчиняться и командовать.

Увидев своего мужа в одежде казака, Атаросса, которая испытывала к нему весьма смешанные чувства: симпатичный мальчик, хороший в душе, но часто жалкий из-за того, что уродливо воспитан — при всех расцеловала его. Царевич расцвёл. Он понял, что это — также шанс завоевать уважение жены.

В опочивальню гетеры Алтироссы бесцеремонно ворвались официалы Имперского Суда вместе с элитными стражниками и ещё несколькими священниками обеих религий. Один из них подошёл к Мастеру и влил ему в рот укрепляющее питьё.

— Брат Тор, можешь ли ты засвидетельствовать, что это — ведьма?

Несколько секунд Тор не мог собраться с мыслями. Первый порыв был ответить: "Безусловно да!" Но что-то его удерживало: в таком ответе была неточность.

Алтиросса же включила на полную мощность свою интуицию. Это чувство уже подсказало ей в некоторый момент, что нужно, как ей ни было трудно, оторваться от такой освежающей струи крови и силы мощного мужа и, наоборот, искренне раскаяться и начать его спасать. А так хотелось выпить всю его мощь и затем скрыться куда-то в горы, чтобы там взращивать в себе вновь обретенную силу. Здесь интуиция оказалась права: на выходе её, не ожидающую такого сильного отряда захвата, быстро нейтрализовали бы. Мороз по коже пробежал у неё, когда поняла, чего избежала. Но как не заметила она такой концентрации чужаков? И почему не поднял тревогу никто из своих? И как хорошо, что в школе гетер беспощадно учили не имитировать чувства, как актрисы, а действительно их переживать. Эти проклятые менталисты диагностируют раскаяние и жалость, а почему они появились — им уже недоступно. Конечно же, гетеры умели и играть чувства, но при обучении тщательно следили, чтобы это умение не доводилось до совершенства и не превратилось бы в навык, как у лицедеек-художниц.

Теперь же нужно было быстро делать выбор: атаковать ли мощным психическим ударом этих святош и затем бежать от них, или же сдаться. Они сейчас сконцентрировались на Торе и немного отвлеклись от неё. Второго такого шанса долго не будет. Нет, надо продолжать каяться!

Всё это прошло перед умом Алтироссы скорее не как проговариваемые мысли, а как клубок интуитивных решений, глубоко запрятанных от менталистов. Но тут вдруг зашевелился и тихо заговорил Мастер.

— Она дважды была на волосок от того, чтобы стать ведьмой. Но теперь она перешагнула эту ступень.

Гетера содрогнулась. Хорошо, что это содрогание было всеми понято противоположно тому, как было на самом деле. Да, теперь она перешагнула эту ступень, которая была бы слишком низкой и недостойной для неё. Но каков Тор! Его упустили в чреве матери и в детстве, его недооценили в эти решающие годы. Если бы его развили как следует, он стал бы достойным союзником или противником. А теперь он остался всего лишь человеком.

Другие поняли слова Тора не так, как он сам их понимал. Известно было, сколь опасно ремесло гетер и как легко им свергнуться в пучину ведовства. Половина ведьм была ведьмы-йогини, бывшие гетеры, вставшие на путь изощрённого вампиризма, высасывавшие всю жизненную и духовную силу из своих жертв и за счёт этого иногда остававшиеся молодыми до ста лет (больше ни одной из них прожить просто не удавалось: все они кончали Имперским судом или самосудом захвативших их на месте преступления людей). Алтиросса же миновала этой опасности, казалось бы, несомненной, потому что всегда до сих пор женская тантра без возможности зачатия вела к ведовству. Значит, она выдержала тяжелейшее испытание.

— Женщина, ты подлежишь исследованию в Имперском суде по причине очень сильного подозрения в ведовстве, — сказал старший официал брат Курс. — Поскольку мы чувствуем в тебе искреннее раскаяние, ты отправишься на Имперский остров не под конвоем, а в сопровождении официалов, судей и стражников Имперского суда.

Такое послабление одновременно было и провокацией: конечно же, сопровождение будет тщательнейшим образом держать её под контролем, и малейшая попытка бежать или ускользнуть будет причиной для формального обвинения в ведовстве и богомерзости. А внешне такие возможности будут предоставляться подозреваемой на каждом шагу.

Такое решение показалось самым разумным и Тору, который был уверен в безжалостной объективности Имперского суда. Мастер счёл возможным потерять сознание, от чего он до сих пор удерживался крайним напряжением воли. От этого "любовного приключения" ему пришлось оправляться целый месяц. Но, когда он впоследствии вспоминал о случившемся, он понимал, что из всех известных ему людей максимум трое смогли бы здесь выстоять, причём все они из одного и того же семейства: король Красгор, князь Клингор, царь Атар. Мастер не подумал о молодых: своем сыне по крови королевиче Карторе, другом сыне по духу Лире Клинагоре (хотя и догадывался, какой жестокий искус тот вынес), о всего раз виденном им царевиче Тлирангогаште. И уж точно он не принимал в расчёт лиц духовного сословия.

Три дня после начальных пиров шла большая охота, сопровождавшаяся по вечерам возлияниями, когда атаман и старшины пытались под хорошее настроение выторговать у царя новые привилегии и проверяли на устойчивость эту новую знать: старков. В целом отношения между старками-лиговайцами и казаками стали вырисовываться как дружеские: два народа оказались комплиментарны друг другу и отнеслись при первом контакте с должным уважением к обычаям и нравам друг друга. Это устраивало обоих царей.

А в последний день, по обычаю, был грандиозный пир. Наутро предполагалось гостей как следует опохмелить "на посошок", ещё раз угостить и проводить. Вся атаманская станица Черкаст упилась в лёжку. Иногда раздавались пьяные голоса, кое-кто, конечно, подрался, но серьёзных инцидентов не было: ведших себя неприлично быстро вырубали и отправляли вытрезвляться по домам. Так что в последнюю ночь перед отбытием из области Свободного Войска Ашинатогл уснул как убитый, потихоньку приняв снадобья против опьянения, являвшиеся секретом царского двора Агаша. У старков тоже были такие, менее сильные, зато более безвредные. Сейчас агашец поделился своим снадобьем с Атаром и его сыном. А Однорукий с Асретином без снадобий могли перепить почти любого. В этом отношении мужицкая здоровая кровь была крепче крови Высокородных.

Посреди ночи Ашинатоглу вдруг начал сниться странный своей реалистичностью сон. Под порывами сильного ветра с моря агашская армия уныло плетётся по узкой тропе над обрывистым берегом. На волнах кружат несколько шлюпов, порою пара из них приближается, стреляет из катапульт и сразу же удаляется. Царь знает, что агашский флот полностью уничтожен, что за время отступления армия растаяла уже больше чем наполовину, что аникарский стольный город Арикант с наскоку взять не удалось. А его окрестности аникарцы сами опустошили, уведя население в горы и в город. Голодное и усталое войско должно было пройти последний участок пути через естественную границу Агаша и Аникара. Там должны были подойти на помощь казаки и другие подкрепления.

Но тут сзади появился Чанильтосинд, тоже измождённый и оборванный, но с эмблемой Агаша на медальоне за высшую храбрость и кольцом с именем царя на пальце.

— Царь, старки разрезали нас пополам! — сказал он твёрдым голосом и склонил голову, будучи готов к казни за плохую новость и за нарушение этикета.

— Расскажи подробнее, — ответил Ашинатогл, тем самым отменяя казнь.

— С гор вдруг посыпались камни и по заранее заготовленным лестницам спустились горцы. А старкский корабль дерзко подошёл к берегу и старки вскарабкались на тропу. Большая часть армии и все припасы отрезаны. Мы пытаемся выбить неприятеля с занимаемых позиций, а арьергард, судя по всему, совсем пал духом и вот-вот начнёт сдаваться.

— Оставьте трусов их участи. Уходим быстрее, — жёстко приказал царь.

Чанильтосинд поклонился и быстро двинулся в новый арьергард руководить то ли отступлением, то ли отчаянным прорывом. Вообще-то Ашинатогл выслал вперёд разведчиков, но опыт ему подсказывал: соединение с резервами старки, пользуясь своей манёвренностью из-за полного господства на море, не допустят без серьёзного боя.

Но царь не ожидал, что впереди будут уже хорошо подготовленные укрепления, что южный агашский порт Ашшахундир уже занят старками и горцами, и что подкрепления занялись его осадой вместо того, чтобы быстро двигаться вперед.

Следующий эпизод сна. Царь, переодетый в парадные царские доспехи (по горам он шел в одежде простого воина, чтобы не привлекать внимание нападающих из засады и сбрасывающих камни), идёт впереди своих отборных воинов вместе с тремя оставшимися в живых сыновьями, в отчаянную атаку на укрепления старков. И вдруг они выскакивают навстречу. Головы сыновей летят на землю, к царю подбегает с искажённым лицом и жестокими глазами Тлирангогашт (во сне-то он не Тлирангогашт, а наследник старков), выбивает из рук у него меч, сносит голову, снимает корону Агаша и надевает на себя. Душа, уносясь в туннель, успевает увидеть, как Чанильтосинд бросает меч и падает ниц. А за ним и вся армия поклоняется новому царю и новой династии.

Ашинатогл проснулся в холодном поту. Лежавшая с ним рядом девушка (молодые казачки соперничали за право провести ночь с царём) обнимает его, шепчет что-то ласковое, чтобы прогнать кошмар. И царь вновь засыпает.

На сей раз почти сразу перед глазами встает Калгашт. Город полуразрушен, повсюду дымы пожарищ. Около царского дворца идет ожесточённая битва. Судя по всему, вражье войско ведёт последний штурм. Ядро нападающих составляют несколько сотен старков, а остальная часть в основном отребье, сбежавшееся отовсюду к удачливым полководцам в надежде пограбить. Среди них немало и агашцев. Наверху в башне, на приготовленном костре, сидит седовласый Тукультининур и держит на коленях одного из младших сыновей Ашинатогла, пятилетнего ребёнка, имя которого царь никак не может вспомнить. На голове у ребёнка малая царская корона. Видимо, дядя собирается с честью покончить с собой и с малолетним царём, чтобы тот не попал в руки кровожадных захватчиков.

А старки (почему-то Ашинатогл знает, что эти несколько сотен — последние из оставшихся в живых) бросают своё войско на один отчаянный приступ за другим. Вот-вот дворец падёт и загорится великий костёр, в котором сгорит агашское царство. Боевой клич воинства, которое ведёт тот, кто ныне стал Тлирангогаштом, а на этой линии судьбы выглядящий как жестокий и отчаянный демон войны: "Отомстим за царя Атара!"

И вдруг во внешнюю часть войска врезаются всадники в броне. Половина штурмующей орды сразу же разбегается. Остальные быстро смыкаются в оборонительное построение. Но всадники, не атакуя их, занимают дворец. Тукультининур спускается к их главе, кланяется ему и вручает ему корону, снятую с головы ребёнка:

— Великий Император Правоверных эш-Шаркун, Агаш возвращается под руку вашей империи и ждёт справедливости и подтверждения законов.

Тут царя разбудил громогласный возглас по-старкски. Явно мат. Кто-то из старков с кем-то повздорил, и наверняка он не из старой знати. Ашинатогл попытался потрясти головой и прийти в себя, но вновь провалился в сон.

Последние три обрывка сна быстро сменяли друг друга, как будто времени уже почти не оставалось. Пятеро людей в странной облегающей броне с прозрачными забралами на лицах стоят во дворце императора Южной Империи. Он неожиданно поднимается с трона, снимает корону и вручает её предводителю.

— Я вручаю свою империю и весь наш мир благороднейшему Императору Землян.

Вождь возвращает корону императору Каролю и благосклонно произносит:

— Мудрое решение. Ты остаёшься наместником великой межзвёздной Империи Землян, сохраняя свой титул. Мы дадим тебе советников, чтобы постепенно приобщить ваши народы к нашей высшей культуре.

Заглянув в души пришельцев, Ашинатогл ужаснулся. Полная пустота. Лишь рассудок, инстинкт самосохранения и жадность. Ни следа ни морали, ни чести, ни духа, кроме как у предводителя. Да и у него всё это слабо. И здоровье не лучшее, множество задушенных сильными снадобьями хронических болячек. Высшие чувства отключены: убиты постоянно принимаемыми грубыми лекарствами и вакцинами с массой побочных эффектов.

Сон сменил другой сон. Небольшая армия отбивается от наскока полчищ, возглавляемых горсткой пришельцев. Вовсю используется запрещённое оружие, причём обеими сторонами. Но нападающие уж как-то все время мажут.

Обороняющимися руководят совместно Тлирангогашт и император правоверных.

— Эш-Шаркун, ещё чуть-чуть, и земляне побегут. Они трусы, и отступают, как только начинают нести потери, — говорит Тлирангогашт. — А за ними и весь их наёмный сброд.

— Пожалуй, верно. Наконец-то мы нашли способ, как рассеивать их прицельные лучи, — улыбнулся Эш-Шаркун, глядя на совместно ставящих защиту монахов двух религий. — Обидно лишь, что так поздно.

— Ничего. Достаточно им потерпеть одно поражение, как все против этих подонков и их прихвостней-предателей поднимутся, — с холодной уверенностью заявил Тлирангогашт, ещё больше теперь похожий на демона.

Действительно, когда согласованным прицельным огнём защищающихся были убиты ещё двое землян, пришельцы повернули к своим летательным аппаратам, а войско бросилось врассыпную. Но тут сверху загорелся огненный шар ярче тысячи солнц, который выжег всё вокруг на многие вёрсты и превратился в грибообразное облако. Земляне не пожалели своих, лишь бы уничтожить сопротивление.

И третий сон. Битва в мировом пространстве. На сей раз видны три группы обороняющихся от орд разгневанных демонов и нескольких десятков божеств. Это десять Победителей (ещё два, как понял Ашинатогл, уже убиты), Кришна и сотня громадных, солидно выглядящих кораблей землян. Один за другим исчезают в огненных вспышках Победители, унося с собой десятки нападающих. Крушит целые сотни Кришна, выглядящий почти неуязвимым, но что-то подсказывает, что его силы иссякают. Громадные и "мощные" корабли один за другим взрываются, почти не нанося ущерба. Наконец, остались Кришна, Сутр Воитель и один корабль. Они встали "спиной к спине" и взорвались, унося с собой большинство нападающих. А остатки агрессоров сожгли Родину.

Пробуждение было кошмарным. Раздались крики охранниц, которые чуть ли не единственные в станице остались почти трезвыми. Целая орда нападавших рвалась в спальню, имея целью именно царя. Ашинатогл вскочил, стряхивая сон и приводя себя в чувство. Доспехов в комнате не было. На стене висели старые щит и шлем, а царский меч, конечно же, был на спинке ложа. Нагой царь быстро схватил щит, нахлобучил шлем и бросился в отчаянную битву. Нападавшие явно стремились взять его живым и по возможности невредимым, а охранницы падали одна за другой. Вопли и проклятия раздавались по всей станице, захваченной врасплох нападением. Когда пала последняя охранница, казачка, успевшая тоже схватить со стены саблю и щит, бросила горшок со светильным маслом на факел нападавшего. Тот дико заорал и поджёг ещё несколько соседей. Царь вместе с казачкой выскочили, пользуясь растерянностью и паникой нападавших, из загоревшегося дома.

Против всех ожиданий, враги побежали к своим. Казаки, хоть и вдрызг пьяные, сумели, если не были убиты сразу, отбиться и напали на самую большую группу, штурмовавшую атаманский двор, где расположились цари и наследники. Некоторые из них уже пробились к Атару и царевичам. Оба царевича и генерал Асретин были серьёзно ранены. Все старки, кроме Однорукого, были на месте, и вдруг Однорукий вырвался с дикой руганью из ворот дома, где он гостил, гоня перед собой нескольких нападавших, один за другим падавших под ударами дубины, которой он сражался.

Только сейчас Ашинатогл заметил, что сражается рядом с Атаром. Старкский царь был в полных доспехах, агашец рядом с ним выглядел комично и одновременно устрашающе: голый волосатый бородатый великан в ржавом шлеме, со старым щитом и с отличным мечом.

— Сон? — спросил Ашинатогл Атара.

— Сон, — ответил Атар. — Убили.

— Тоже, — горько улыбнулся Ашинатогл. — Уничтожили.

— Друг друга, — не менее горько ответил Атар.

Ашинатогл ожидал продолжения разговоров намёками, но Атар молчал. Нападавшие, по сигналу их предводителя, обратились в общее бегство.

Казаки обступили царей и поздравили с победой. Большинство из них были ранены, хоть и легко. А на лицах — смешанное чувство радости от выигранной битвы и горечи из-за больших потерь.

— Атаман убит, — сказал полковник Туркинчайк. — Это оказались сволочи из Локасника. И я вижу, почему они побежали: увидели твою большую дубину, повелитель, и побоялись, что ты, царь, всех поимеешь.

— Не нужны мне их сраные жопы, — в тон ответил Ашинатогл. — Ваши казачки намного лучше и чище.

Казаки расхохотались. Одежда царя сгорела, но ему быстро принесли казацкие штаны и рубаху. А девушка спасла корону, хоть и походную, самую малую, но всё же священную драгоценность государства.

Атар чувствовал, что после столь бурных событий должна наступить передышка. Действительно, три года больших событий в Лиговайе и непосредственно вокруг неё не было. Его новая жена Орлансса сразу забеременела и была рада, тем более, что ей предсказывали сына. Царь про себя ликовал: это будет уже пятый его сын, и осталось трое из четырёх. Причём даже старший не погиб, а отдан в усыновление другу и побратиму.

Орлансса поставила в своих покоях прекрасный ковроткацкий станок и ткала ковёр, не допуская ни мужа, ни кого другого, кроме своих рабынь-прях, а также её товарки по мужу и на самом деле искренней и лучшей старшей подруги Арлиссы. Когда Атар спрашивал Арлиссу, что же за ковер ткёт Орлансса, жена лишь улыбалась, не желая даже намёками нарушать клятву молчания. Единственное, что она сказала:

— Муж мой любимый, ты останешься доволен.

— В этом-то я не сомневался и сам! — улыбнулся царь и поцеловал супругу.

Он действительно восхитился, когда на громадном ковре увидел вид Дилосара с эмблемой Лиговайи наверху в левом углу и древней её короной наверху в правой, достаточно сильно идеализированный, но очень красивый. Внизу в углах были эмблемы Империи Старков и Карлинора как метрополий нового государства. В городе на улицах было тщательно выткано разноплемённое население. На центральных улицах были старки с союзниками и слугами. На окраинах — посады агашцев, Единобожников, горцев, степняков. В гавани стояли корабли и старкские, и агашские, и Единобожников, и южного материка. На Форуме выступал оратор и ещё в ходе его выступления граждане расходились за черты голосования. И что уж совсем не соответствовало правде: во время Народного Собрания в амфитеатре шёл спектакль, где выступала агашская опера. Царь был одновременно и во дворце, и на курии Форума, и в театре, а на Лугу празднеств под стенами города танцевали нагие гетеры.

— Не знал я, что у нас троецарствие, — пошутил Атар и поцеловал свою верную жену.

На базар Орлансса ходила сама в сопровождении рабыни, чтобы носить мелкие покупки. Крупные, как и полагалось, приносили приказчики из лавок (слугам это было бы малость не по рангу). Покупала она в основном шерсть, хлопок и шёлк, часто немедленно заказывая их окраску. Торговалась царица долго и азартно, чувствовалось, что просто из любви к искусству.

Арлисса очень серьёзно подошла к своей магистратуре трибуна женщин. Она всё время разговаривала с женщинами, причём не только с гражданками, присутствовала почти на всех судах в Дилосаре, а заодно объехала почти всю Лиговайю, помогая бедным и наблюдая за положением женщин. Она посетила даже резервацию Ненасильников. Правда, дальше дома приёмов на внешней площади деревни царицу не пустили, вежливо выискивая предлоги, почему её никто сопроводить не может. Разговаривали с ней лишь члены семьи старосты да девушки из школы, готовящей выходцев во внешний мир. Аориэу, который был Главным Наставником в той же деревне, посетил высокую гостью и проговорил с ней около часа. У царицы создалось впечатление, что за это время она получила больше, чем за остальные три дня в деревне, так что ненасильник своей цели достиг.

Поскольку жена регулярно бывала на судах, царь тоже почувствовал, что должен чаще посещать их, даже те, где сам он не судит и не входит в число прикосновенных лиц. Народу это очень нравилось. Уже на втором суде царь обнаружил, что для него специально сплели переносное кресло, чтобы он с почётом сидел сзади судей. Атар, следуя своей концепции, практически не вмешивался в ход судопроизводства, только иногда после вынесения приговора своей властью смягчал наказание (право помилования было несомненной прерогативой любого сюзерена, тем более царя). Четыре раза после вынесения приговора он просил народ выслушать его и кратко комментировал суд. Дважды он хвалил судей за мудрое решение. А дважды беспощадно показывал, что они стали жертвой легковесного подхода. Но в этих случаях решение суда царь не отменял и право помилования не применял, чтобы совесть мучила судей за неверный приговор, трибунов и народ: они не воспользовались своим правом надзора и не остановили ошибку вовремя. Убийца Ханов внёс в Сенат закон, и он прошел и Сенат, и Народное Собрание, по которому отрицательный комментарий действий суда сюзереном делает приговор окончательным и право трибунов и высших сюзеренов на помилование исчезает. Народ счёл, что моральная ответственность за неотменимое неправосудное решение — идеальное наказание тем, кто не справился с одной из основных обязанностей гражданина. Стыд сочетался с позором и требовал активных действий по искуплению вины, если участники судилища желали восстановить свой престиж и хоть когда-то быть вновь призваны для выполнения почётных гражданских обязанностей. Атар был доволен, что пока что ни разу не почувствовал в действиях граждан-судей и магистратов пристрастности, а ошибки бывают у всех.

В нескольких случаях трибуны приостанавливали приговоры и судебные процессы, когда им казалось, что судьи ведут суд либо неправо, либо под влиянием аффекта или заблуждения. Затем каждый из этих случаев рассматривался в сенате и Народным собранием, и трибунам выносилась либо благодарность, либо порицание. Но заново дело рассматривалось уже другим составом судей.

Трижды серьёзно вмешивалась в суды Арлисса. Она частенько пользовалась правом интеррогации или ораторства, но выступала кратко, показывая судьям моральные аспекты дела, которые те могли упустить, или же неучтённые ими стороны женской психологии, не аргументируя прямо в пользу одной из сторон. Но в деле Сина Атритора и Сузуссы Лионар она воспользовалась правом трибуна и приостановила исполнение приговора.

Син Атритор застал жену с любовником. Возлагая вину лишь на супругу, он отказался от поединка с любовником и потребовал развода. Дело казалось мелким. Разбирал его соседский суд под председательством эдила городского квартала. Но на нём присутствовала царица-трибун и неожиданно для всех она приостановила вполне естественный приговор (дать развод независимо от желания жены и определить минимальное "выходное пособие" ей как виновной, но слегка). А далее произошло вообще неслыханное. Она велела мужчинам удалиться за пределы площади, а женщинам квартала собраться на ней, выбрать шесть судей и провести женский суд чести над виновной, чтобы выяснить, заслуживает ли она снисхождения и правосуден ли приговор соседского суда. Своим приказом она заставила менталиста, который не желал участвовать в пародии на суд, остаться на месте. Мужчины, смотревшие на любопытное зрелище из соседних улиц и окон, и даже с крыш домов, ожидали, что женщины практически полностью отмажут свою товарку и потребуют для неё почётного развода, аргументируя тем, что муж своим бездушным поведением сам толкнул её в объятия другого. Но разбирательство превратилось в страшный суд над виновной и над судьями-мужчинами. Женщины доказали, что Сузусса изменяла мужу со многими, и однозначно пришли к выводу, что делала это она не по любви и даже не по внезапно вспыхнувшей страсти или в результате обиды, а ради выгоды. Они установили, что трое из судей тоже пользовались объятиями Сузуссы, но промолчали об этом и не взяли самоотвод. И в итоге решение мужского суда было признано неправосудным, позорным и слишком мягким. После этого Арлисса сняла своё вето, и приговор, теперь уже высмеиваемый всеми, вступил в силу.

В Сенате такой поступок Арлиссы вызвал возмущение: женщины вторглись в область суда и практически заявили своё право судить женщин. Но предложение осудить поступок Арлиссы большинства не получило (проголосовали за 27 из 56 присутствовавших сенаторов). Атар втайне был весьма доволен поведением жены, но демонстративно в одиночку вышел из зала через двери "Не уверен".

Во втором случае Арлисса приостановила своим вето решение суда в деле об изнасиловании женщины из Древних Ненасильников. Суд постановил полностью оправдать обвиняемого, считая, что потерпевшая сама спровоцировала его своим поведением, и велел ему покаяться в грехе несдержанности и прелюбодеяния. Арлисса собрала суд женщин, и вдруг перед ними Древняя Лиотээ расплакалась, позволила менталисту снять свой духовный щит и выяснилось, что она не отрицает полностью вины, но насильник опоил её вином с афродизиаком (в том, что она приняла от него вино, женщина искренне покаялась) и увлёк в укромное место, а сопротивляться силой ей не давали принципы ненасилия, она могла лишь уговаривать не делать этого. В итоге вето было подтверждено, Сенат вынес двойное постановление, отменив приговор и осудив повторное нарушение трибуном женщин обычаев Империи и повторную организацию нелегитимного суда, хотя при этом отметил, что этот суд формально не вмешивался в компетенцию суда претора неграждан, а лишь дал оценку рассматриваемому эпизоду.

В третьем случае Арлисса вмешалась в то, что судом вообще сначала не рассматривалось. Она застала на улице плачущую женщину и выяснилось, что она Айла, пленная тораканка, была наложницей гражданина Оя Истринара, а затем он её выгнал на свободу с двумя сребрениками и узелком её одежды, отобрав все украшения. Причиной изгнанница называла ревность хозяйской жены-агашки. Почувствовав нечто неладное, Арлисса взяла женщину к себе домой, позвала целительницу и та установила, что Айла беременна. Расспросив женщину, честно ли исполняла она свой долг рабыни, а также имела ли она сношения с кем-то другим после того, как стала наложницей, царица выяснила, что лишь по приказу хозяина для осуществления обычая гостеприимства, и что приказы хозяина она всегда исполняла.

Вне себя от гнева, Арлисса вновь, несмотря на осуждение Сената, созвала женский суд, и тот заключил, что гражданин Ой грубо нарушил права наложницы Айлы, что в итоге он подлежит соседскому суду с целью установления честной компенсации за нарушенные права и наказания за нарушение прав члена своей семьи. Ребёнка, которого носит в чреве Айла, он обязан признать и узаконить немедленно. Жену его постановили осудить морально и потребовать от неё принести покаяние за ревность и жестокость по отношению к законному члену семейства мужа и к его законному ребёнку в чреве матери, а мужскому суду установить степень её вины и назначить наказание.

Собравшийся Сенат, рассмотрев дело по существу, принял на себя функции суда, присудил гражданину Ою за грубое нарушение прав развод с женой или сто плетей, жену приговорили к тому же. Оба выбрали порку. Бывшей наложнице была дарована фамилия её провинившегося хозяина. Ей предоставили взять из имущества Истринара осла, тележку, столько вещей, сколько уместится на ослиной тележке, свои украшения, половину украшений жены и сто золотых компенсации. Ребёнок в её чреве был признан законным наследником или наследницей, старшим в соответствии с возрастом, а не со статусом матери. Здесь жена вздохнула облегчённо: вроде бы Айлассе предсказали дочку. Женский суд был разрешён как совещательный орган, но потребовали проводить его до законного суда, ради чего суд может быть отсрочен на день.

На выходе из Сената царицу повстречал недавно поставленный, присланный из Южного Монастыря, митрополит Лиговайи владыко Зушш. Иерарх публично жёстко отчитал трибуна за попытку ввести равноправие женщин:

— Известно, что, какими бы сладкими словами и благими намерениями ни прикрывалось равенство прав мужчин и женщин, это неуклонно приводит к тому, что мужчины перестают быть мужчинами, женщины — женщинами, государство и народ вырождаются и гибнут. Религия не может равнодушно проходить мимо такого и требует от тебя, царица, сложить трибунскую власть, поелику ты использовала её во вред народу, государству и вере, и пройти строгое покаяние.

Неожиданно для всех царица выпрямилась и стала возражать. На Форуме вокруг спорящих собрались сенаторы и народ.

— Известно, что самым главным принципом законов и обычаев является гармония прав и обязанностей. Я не стремлюсь вводить равноправие, все должны заниматься своим делом. Но в Империи и в других древних государствах права женщин защищены всем укладом жизни, а обязанности их ограничены обычаями, законами и религиозными установлениями. Ты, светлый владыко, не был в Империи Старков. Там есть женщины, которые вынуждены сами решать все важнейшие вопросы своей жизни: гетеры и художницы. У них есть Цеховые суды, приговоры которых неотменимы даже Императором. Но почему-то там никто не кричит, что это нарушение основных принципов и законов, что это — равноправие женщин. Все понимают, что ответственность и обязанности должны идти рука об руку с правами, что правила, установленные для тех, кто имеет больше прав, должны соблюдаться ещё строже, их нарушения караться бесстрастно и безжалостно, но не всегда в таких делах может разобраться суд обычных граждан. Здесь, на Юге, женщины вынуждены в очень многих случаях решать сами и брать ответственность на себя. И я уверена в том, что наш Сенат правильно решил, что ответственности должна сопутствовать возможность самим оценить меру ответственности тех, кто вроде бы нарушил право и основные понятия государства и народа. Я прошу Сенат и народ подтвердить сказанное мною.

И вернувшийся в зал заседаний Сенат, и спонтанно собравшееся Народное собрание утвердили и окончательно узаконили женский суд чести. А в дальнейшем постепенно он получил права полностью разбирать некоторые дела, касающиеся женщин.

Атар в восторге от своей жены так крепко обнял её той же ночью, что она вновь понесла. На сей раз она зачала дочь.

С удовольствием видел Атар, какими гармоничными и красивыми вырастают Дилосар и Арканг. Здесь решающей была роль единственного Великого Мастера, который поехал с безумцами-колонистами: архитектора Сина Арристирса. И мягким облачным днём, когда Атар любовался панорамой города с балкона храма, Син неожиданно подошёл сзади.

Арристирса очень берегли. Формально он стоял в общем строю на Агоратане и в Лангиште, но в предпоследнем ряду самой эшелонированной части строя того отряда, который защищал лагерь (последний ряд считался чуть более опасным: мало ли кто из вражин забежит с тыла?) В Сенате он с самого начала был членом, но высказывался крайне редко и кратко, по своей инициативе единственный раз: когда обсуждался так задевший всех вопрос о женских судах чести. И то, пожалуй, лишь потому, что все стоявшие впереди него в списке Сената сочли необходимым высказаться: промолчать после этого было бы неприлично. А вот когда его попросили выступить по поводу плана развития города — он готовился целый месяц и целый день говорил, показывая прекрасно нарисованные картины идеального будущего города. После этого доклада Сенат принял указ, что всякий, чей дом выступит вперёд за линию улицы, будет посажен на кол на крыше собственного дома, а чей дом отступит от этой линии, обязан освободившееся пространство засадить деревьями или цветами по консультации с архитектором и по благословению священницы. Естественно, люди предпочитали второе: ведь если построишь вплотную к линии, а затем сделаешь какой-нибудь балкон или карниз — уже можешь нарваться на указ. Обычно перед домами была полоска цветов. Хоромы богатых были обсажены деревьями. Улицы были широкие, светлые и без варварской прямоты: естественно немного изогнутые, чтобы не было сквозных ветров и не было соблазна конникам и повозкам полихачить.

Син, думая, что царь его не видит, и желая вежливо привлечь к себе внимание, сымпровизировал:

Голуби ниже, Выше чуть-чуть облака. Объят рекою Город прекрасный. Налюбоваться не смог.

Царь, улыбнувшись, ответил:

Счастлив молчальник Силы отдавший делам. Мастера гений, Воля и знанье Здесь породили красу.

— Привет тебе, Мастер! Каждый день видел я тебя обходящим наш город. В Собрании и в Сенате ты молчальник, а вот когда кто-то что-то не так строит, ох как ругаться умеешь! А как ты прямо на земле можешь начертить, что лучше всего было бы сделать. И причём даже невежественные сразу видят, что к чему! Я счастлив, что ты с нами.

— А я вот не очень счастлив. Царь, вчера ко мне обратились мастера-гончары. Собираются поднимать подмастерье до мастера, и полагается, чтобы на церемонии был Великий Мастер. Хорошо ещё, что хоть того же цеха не требуется по обычаям, но как я буду разбираться, скажем, в шедевре алхимика? Я же там почти ничего не знаю. А своих подмастерьев я не могу даже обнадёжить насчёт Первого Ученика: поднимать его надо трёх Великих Мастеров. Даже если послабление сделаем, что два из других цехов могут быть (слышал я, что таковое в отдалённых захолустьях допускается, хотя и смотрят на это косо: потом в Великом Монастыре тщательно проверять будут, не схалтурили ли?), плохо: если у меня на инаугурации Первого Ученика будут ещё гетера и художник, все нас просто обсмеют. Так что вымрет моя династия. А город своей мечты мне так хотелось создать, и, кажется, получается.

— А раз получается, нарисуй вместе с художниками виды города и страны, картины, изображающие Сенат, Народное Собрание, наши славные битвы. Ты правильно подсказал мне: через годик-другой надо посылать караван: везти наши товары в Империю, утвердить наш имперский статус, вербовать новых поселенцев. Тут-то и картины, и песни будут уместны. А если кто из наших ещё и роман героический напишет, то совсем хорошо может оказаться!

— Прекрасно! — вдохновился Арристирс. — Будем стараться!

А через несколько недель он, столкнувшись с Атаром, тихо сказал ему:

— Царь, кажется, всё насчет подготовки посольства будет сделано самым лучшим образом. Но я ещё больше расстроен! Увидев, прочитав и услышав такое, сюда столько шушеры рванёт, что всю нашу жизнь испоганят!

— Пошлю твердолобого и умеющего разбираться в людях посла, — улыбнулся царь. — Такого, которого с толку не собьёшь, ни деньгами, ни титулами, ни соблазнами не проймёшь.

— Осторожно! — прошипел Мастер. — Однорукий нам здесь ой как нужен, а ты его на пару лет отослать собираешься!

Атар был поражён, как Син вычислил кандидатуру посла. И предупреждения его тоже понял, но именно так всё равно придётся поступить. Другого такого нет: шурьёв сравнительно легко сбить с толку, Убийца ханов поддастся на лесть и подкуп, Асретин туповат и неустойчив на мужское место… Может, кто-то из молодых созреет года через два-три?

* * *

Урс Ликарин за этот год получил двух сыновей. Лазанка первой родила Ласса. Поскольку её происхождение и статус ниже, старшим был объявлен Унс, сын агашской принцессы. Но внутри у Однорукого было некоторое ощущение дискомфорта. Лазанцам было бы приятнее иметь владетелем потомка их царей. Вдобавок Унс, как выяснил в тайне проверивший сына монах-сенситив, был даже не сыном Грозы Гор по семени, а плодом насилия локасникских разбойников. Узнав это, Однорукий принял внутри себя три возможных варианта решения проблемы, никогда не произнося вслух. Он стал как можно больше внимания уделять старшему сыну, а второго в значительной степени передоверил лазанским старейшинам, вовсю соперничавшим за право воспитывать отпрыска своих царей. Но, конечно же, и по поводу Ласса Урс показывал себя любящим отцом. А у агашки даже некоторая ревность зародилась: "Внешне муж вроде бы моего сына привечает, а глаза загораются у него при виде этого полукровки, робичича Ласса". Она почему-то так и не выяснила, что её сын-то — уж точно полукровка! В Агаше его, если бы не вырвали из чрева матери, убили бы или продали бы тайно в рабство сразу после рождения.

Но в целом Урс прекрасно справлялся с обеими супругами, и в семье царил почти что добрый мир. Способствовало спокойствию, что жёны жили в разных местах: лазанка в Гуржаани, агашка в Аякаре. Роковую любовь Урса к Киссе обе жены воспринимали как тяжёлую данность, а в основном муж вёл себя по отношению к ним безупречно, не увлекаясь охотой за дамами. Но, конечно же, Урсу приходилось непросто.

Кашисса после насилия локасникских выродков и благороднейшего поведения мужа влюбилась в него всей душой, а заодно расцвела как женщина и буквально таяла в его объятиях, безоглядно отдаваясь всепоглощающей, полностью законной и такой сладкой страсти. Даже недюжинная физическая и мужская сила Урса была после нескольких ночей с женой на пределе, а жена лишь ещё больше цвела и была такой ласковой, предупредительной и искренне любящей, что оторваться от неё было очень трудно, а оскорбить невниманием или грубостью — смертельный грех. Естественно, что Кашисса быстро забеременела вновь, и столь же естественно, что родила девочку, поскольку её любовь к мужу была намного сильнее ответного чувства. А затем Урс приказал своей дорогой жене на несколько лет воздержаться от новых родов, и та была лишь счастлива, что не будет вновь более чем годичной невозможности слиться с любимым. Хозяйкой агашка оказалась весьма средней, если не сказать плоховатой. Она больше думала, как украсить дом и доставить непосредственное удовольствие мужу, чем о всевозможных мелких, необходимых, текущих делах. Пришлось нанять ей домоправительницу из Древних, которая быстро сумела поставить себя так, что жена не могла без служанки ни шагу ступить и прибегала к ней как к лучшей подруге, чтобы изливать свои чувства и бурлящие скрытые страсти. Агашка не допускала никаких внешних признаков ревности ко второй жене, но порою плакала, когда узнавала, что Урс вновь посетил Киссу либо эта своенравная особа приезжала к ним. Но от упрёков мужу она воздерживалась даже в такие моменты, и муж чувствовал себя виноватым, хотя, может быть, и без вины. Ведь ответить столь же глубокой и искренней любовью на беззаветную верность и нежность жены он не мог: сердце его, по сути дела верного однолюба, было навсегда захвачено его первой глубокой и настоящей страстью. А эта любовь то дарила его ласками, то пускалась в новые приключения.

Лазисса относилась к мужу спокойно, как к главе семьи и хозяину в своей стране и в доме. Она была несколько холодновата, и Урс порою специально разогревал её, чтобы получить исключительно приятный момент, когда в ней вдруг просыпалась мягкая и сладкая страсть. К Киссе она относилась спокойно и почтительно, как к старшей подруге и учительнице, права которой неоспоримы. Это стало результатом месяцев, проведённых у гетеры во время первой беременности. При разговорах о второй жене глаза её иногда загорались огнём ревности, но сдерживалась она безупречно. А вот обязанности владычицы Лазики и хозяйки своего поместья Лазисса исполняла с громадным удовольствием и хорошо. Она тоже понесла вторично и родила второго сына — Лая.

Неожиданностью оказалась для Урса годовщина "покорнейшей и вежливейшей" петиции лазанцев царю Атару. В результате мирного схода и разумных требований народа год назад вся Лазика была отдана Урсу. В этот день его дом в Аякаре оказался "осаждён" тысячами лазанцев, разворачивавшими под окрестными деревьями столы с шашлыками, лобио, овощами, фруктами, лавашами, зеленью и громадным количеством лучшего вина.

— Лазика празднует день твоего всенародного избрания на престол, царь… — произнёс как бы по ошибке столетний старейшина Бесико. — Владетель Урс! По нашим обычаям, окончательное утверждение властителя производит весь народ, раньше это были азнауры, старейшины и отличившиеся джигиты, а ныне все полноправные крестьяне и ремесленники. Теперь ты до конца жизни обязан служить нам, рассуживать нас и повелевать нами, назвать и подготовить преемника-сына или другого члена рода своего, которого, если он окажется достоин, народ признает и изберёт. А мы должны служить тебе, говорить тебе правду в лицо, если ты неправ, и повиноваться тебе на поле битвы беспрекословно, а в мирное время во всех твоих законных распоряжениях. Надо было устроить пир и наставление в прошлом году. Но тогда была большая война и большие опасности. Прими от нас сапоги царя… ой, владетеля.

И старец преподнёс Урсу пурпурные сапоги, изготовленные лучшими мастерами из отличной кожи. Честь и интуиция подсказали Урсу, что делать. Он уселся на своё кресло, и пара девушек надела ему сапоги. А затем он выпрямился и строго произнёс:

— Я благодарен народу Лазики за высокую честь. А ты, почтенный Бесико, сегодня два раза допустил непростительную ошибку, титуловав меня царём. Царь у нас один — Атар Тронэу Основатель.

— Прошу простить меня за оговорку, — пряча в усах улыбку, сказал старец. — Атар достоин быть царём царей гораздо больше, чем эта ссарацастрская кукла. И он уже титулован великим царём. Так что я не умалял достоинства правителя Лиговайи.

— Не отговаривайся от вины, как какой-то презренный горожанин-стряпчий, — не смог сдержать улыбки Урс и вновь посуровел. — А раз велели рассуживать, то я присуждаю тебе за твою нераскаянную вину пять плетей или быть немедленно изгнанным с пира.

Единодушное одобрение лазанцев подсказало Урсу, что он поступил правильно. А гордый старец предпочел получить пять плетей, зато потом почётное место за пиршественным столом напротив Урса. Больше старейшина графа даже в пьяном виде "царём" не называл, но Урс понимал, что отныне лазанцы будут порой (не в присутствии чужих) называть его "наш царь", и что они намекнули ему: хотят видеть преемником сына от лазанки.

С этого дня Урс начал внимательно прислушиваться к разговорам старейшин и воинов на лазанском и сам учиться у них и у жены языку своего народа. Но "старшего" сына он изолировал от лазанцев, окружив его старкскими и агашскими монахами и наставниками, и сам говорил с ним лишь по-старкски.

* * *

Невидимая гильдия продолжала свою работу по воспитанию супер-ниндзя Юга. Порою в какой-то из семей смердов или слуг пропадал ребёнок, или куда-то исчезало дитя-раб. Трибун невидимых сокрушался, что частенько такие исчезновения он не может расследовать, и платил компенсацию пострадавшим, но зато пойманных похитителей детей уничтожали безжалостно, не доводя до суда и оставляя таблички, за что они убиты. В большинстве случаев это оказывались "гастролёры" из других стран, в одном случае гражданин сбился с пути и похитил мальчика для сексуальных извращений, а в одном ухитрился попасться Невидимый. Единственное послабление, которое сделали ему свои, "украв" из подземелья, где схваченный содержался до суда: его, как следует отругав, вначале убили, а затем уже на его теле проделали всё, что творили с другими подонками.

Прошли следующие выборы. Преторы и трибуны прошлого года, кроме трибуна воров, наблюдали за их проведением и, соответственно, сами не могли быть избранными вновь и даже проголосовать. В большинстве случаев выдвигались по два-три кандидата. На Форуме перед голосованием ставили переносные ограды, каждый из кандидатов занимал свой отсек и в него входили голосующие граждане. Народное Собрание созывалось раз в месяц, чрезвычайных собраний понадобилось лишь одно, для рассмотрения закона о женском суде чести. Сенат тоже собирался ежемесячно, но дней на 5–7. Его чрезвычайные заседания случались почаще: примерно четыре за год. Атар был доволен тем, что гражданское общество постепенно входит в область стабильности.

Новый трибун женщин, графиня Таррисань, внесла законопроект, по которому выбирать трибуна женщин должны были совместно граждане и гражданки. Целый день Сенат яростно обсуждал этот законопроект, выступили все, даже обычно молчавшие. Он не прошёл, но за него голосовала четверть сенаторов, а его противники после обсуждения выдвинули генерала Асретина как автора сенатского указа: "Вернуться к рассмотрению предложения графини Северной границы через шесть лет, когда станет окончательно понятно, насколько полезна магистратура трибуна женщин". На третий год трибуном женщин избрали незнатную гражданку Аолассу Иртанай, прославившуюся наведением порядка среди своих крестьян.

Генерал Асретин женился вторично, на своей возлюбленной тораканке, и сейчас жил как в аду: его жёны втихомолку изводили друг друга и донимали мужа взаимной ревностью. На глазах у мужа обе они улыбались товарке и вели себя прилично, но наедине каждая из них всячески поливала грязью соперницу, а когда встречались без мужа и тем более без слуг… при слугах они ещё кое-как сдерживались чтобы не давать почвы для разговоров. После того, как Асретин в очередной раз увидел жён, замазывающих царапины на лицах, он расселил их, по примеру Однорукого, в разные деревни, и встречались они теперь лишь в тех случаях, когда по обычаям требовалось присутствие всей семьи. А когда муж попытался "отвести душу" с рабыней, тем более что обе жены уже были беременны и по старкским обычаям недоступны, агашка с тораканкой временно помирились, объединились, совместными усилиями выжили рабыню и задали головомойку с едким мылом неверному двоежёнцу. Над незадачливым генералом все потихоньку посмеивались: "Вот плоды безумной женитьбы по похоти".

Вообще агашки и степнячки оказались по сравнению со старкскими женщинами исключительно ревнивыми женами. Из-за этого уже состоялся десяток разводов, а несколько десятков старков предпочли отправиться военными советниками к союзникам или командирами в агашское войско, занявшее совместный посад около Ломканрая. Но в целом тактика скорейшей организации женитьб оправдала себя: родилось уже почти двадцать тысяч ребятишек от жён и законных наложниц, так что надо было выдержать лет двадцать, а затем новый народ укрепится окончательно.

* * *

Гетеры и художницы в эти три года просто расцвели. Легенды о старкских женщинах распространились по всему Югу, и в Дилосар стали приезжать степные ханы и нойоны, князья из многочисленных княжеств Каозанга и Южного побережья, царьки Ссарацастра. Атар предупредил гетер, чтобы они не ломали людей зря, но колонна агентов влияния становилась всё многочисленнее, племена и государства соревновались за право стать союзниками. Словом, женщины совершили куда больше завоеваний, чем мужчины. И даже князья и епископы Единобожников порою под видом купцов пробирались в Лиговайю, чтобы встретиться с легендарными женщинами, несмотря на угрозу отлучения.

А в первый день года чёрного быка состоялось открытие школы гетер и подъём пары гетер до Высокородных. В школе было всего шесть учениц: пять степнячек и агашка, отобранные из числа девочек, привезённых родителями в надежде на славу своих дочерей. Лиговайские дети пока ещё не достигли возраста приема. В Академии Художеств училось уже больше тридцати детей, в том числе и пара детей старкских художниц, приехавших с ними с Севера.

В это же время Кисса с тремя ученицами задумала дерзкий план: пройти без охраны степь Кампатара до Благодати, завоевать Южную империю (естественно, фигурально), а затем подняться в Южный монастырь и там как следует покаяться, вернувшись через Лангишт. Её пытались отговорить, но она осталась непреклонной и выступила в "великий поход".

Но не всё было так гладко в этом мирке. Священники попытались было жаловаться, что гетеры и художницы соблазняют местных монахов и отшельников. Однако им пришёл из Южного Великого монастыря жёсткий ответ: на Юге монахи и священники расслабились и благочестие упало. Эти женщины являются ножом, который отсекает слабодушных и не даёт религии сгнить.

Но сами гетеры, неожиданно для всех, судили судом цеха гетеру Айкассу, которая соблазнила трёх отшельников, хотя для испытания достаточно было одного. Её уличили в том, что она стала йогиней, высасывающей энергию с помощью тантры, обвинили в вампиризме, выгнали из цеха и лишили гражданства. Она пыталась возражать, что в Империи йогинь не деклассируют, пока они не станут на грань ведовства, а лишь заставляют покаяться. На это последовал ответ, что на Юге надо жёстко пресекать все попытки злоупотребления правами и держать незаслуженно высокую репутацию старкских художественных цехов на уровне так, чтобы в конце концов цехи стали ей соответствовать. Служанку-блудницу Айкассу Орноган увёз один из князьков Каозанга. Она клялась вернуться и отомстить, но князёк, прибыв к себе и найдя покупателя, велел схватить эту женщину и продать в гарем единобожнику в горы Ликутха. Там она и сгинула.

* * *

В третьем месяце года серого угря пара кораблей с Южного материка, пришедших в Агаш, зашли в новое государство. После этого каждые несколько месяцев стали появляться корабли южан, сначала попутно с Агашом, а в следующем году чёрной змеи уже и прямо: им понравились условия торговли и предприимчивость нового народа.

А в начале года чёрного быка, третьего года мирного существования Лиговайи и первого года нового малого календарного цикла, был большой праздник: пришло четыре корабля из Империи под конвоем двух военных кораблей: с Агоратана и из Лангишта. Самые дерзкие купцы, заслышав о том, что безумцы выжили и вроде процветают, организовали компанию и отправили караван в рискованное плавание. Из шести судов дошло четыре. Одно отбилось во время шторма и вестей о нём больше не было. Другое было повреждено в стычке с пиратами и осталось ремонтироваться на Агоратане, но при этом было захвачено два пиратских судна, тоже повреждённых и там оставшихся. Пиратам особенно не светило, потому что купцы, в надежде на сверхприбыли, не поскупились составить экипаж из одних граждан и слуг с военным обучением, так что в бою дрались все и отчаянно.

Но теперь это вылилось в другую напасть: половина команды пожелала остаться на новой земле. По согласованию с купцами, создали триумвират из Однорукого, Арса Таррисаня и главы каравана Шира Ассолонга из Карлинора. Они давали разрешение остаться и автоматически стать гражданами Лиговайи. Те, кто выглядели опустившимися физически или морально, отвергались. А когда один из них попытался сбежать тайно, Невидимые так его отделали (не калеча), что дезертиру пришлось месяц отлёживаться. После этого попыток больше не было. Оставшиеся отказывались от своего жалования, отдавая его каравану для покупки вместо себя рабов или найма агашских либо канрайских моряков, но они с радостью шли на это. А владельцев кораблей Атар успокоил выдачей дополнительной компенсации за каждого оставшегося гражданина и слугу. И, наоборот, двое граждан пожелали вернуться в Империю, распродав имущество, оплатив проезд и накупив товаров, Ни одна женщина такого желания не изъявила, и это было показательно.

Три из четырёх кораблей сходили ещё и в легендарный Агаш и вернулись оттуда через месяц разочарованными: рынок показался им намного беднее лиговайского, а организация дел просто ужасной. Лиговайцы посмеивались над неудачливыми вояжёрами: они-то уже немного изучили агашские обычаи, и по рассказам поняли, что имперские гости из "лучших побуждений" всё время поступали поперёк и вели себя как пьяный медведь в посудной лавке.

К каравану присоединилось два лиговайских и три агашских купеческих корабля, и даже отчаянный купец с южного материка, который решил, что недостаточно далеко забрался, а по дороге ещё и лангиштский. До Агоратана его сопровождала объединённая старкско-агашская флотилия из четырёх военных судов и двух лёгких шлюпов, на которых везли дары Императору старков, Сейму и Совету королей Империи. Там поджидали ещё три корабля: отремонтированный свой и пара бывших пиратских. Их владельцы распродали свои товары в Лангиште и других княжествах южного берега и тоже вроде были довольны. Дальше купцам вновь пришлось полагаться на своё счастье, осторожность и смелость и на пару сторожевиков-шлюпов. Из четырнадцати кораблей каравана двенадцать добрались до Империи и сразу внесли свою лепту в слухи о необыкновенных богатствах новой земли. Но оба шлюпа сгинули. Заметив пиратов, они отвлекли их на себя и пропали вместе с пиратами в волнах океана: разыгрался ураган, но каравану посчастливилось пройти по его краешку и своевременно улизнуть в гавань. А шлюпы и пираты попались прямо в скопление смерчей, и выжили ли они, никто не знал. Во всяком случае, обломки пиратских кораблей выбросило на берег вблизи Тарраста, где караван пережидал бурю…

С этой радостно-печальной новостью пришел в конце того же года ещё один имперский караван, на сей раз из Валлины. Валлинцам южные старки уже казались какими-то странными чужаками, и остались всего три человека.

* * *

У Ашинатогла и Тлирангогашта мирной передышки формально не было, но особенных тревог тоже. Локасник запросил мира, как только ещё две армии с юга и с востока преодолели горы и двинулись к столице. Ашинатогл сначала потребовал восемь городов, но затем "неожиданно смилостивился": три небольших кусочка земли на восточной границе, а на южной вернул даже город Сарданас. Правда, граница теперь пролегала непосредственно к югу от него, стены агашцы срыли и запретили их вновь возводить (уж за этим-то казаки проследят!) И всё это в обмен на выдачу царевича Аристоликса и всех оставшихся в живых участников набега, что было требованием и раньше. Неудачливый авантюрист, вспомнив историю Тлирангогашта, согласился выкупить своей головой мир с Агашом. Голова-то у него осталась цела, но с него заживо содрали кожу на виселичном поле Калгашта. Остальных незадачливых вояк отправили на галеры пожизненно. Три маленьких клочка земли вместе с новыми станицами к югу от Сарданаса открывали ворота в главные долины Локасника, и в случае новых инцидентов кара должна была последовать незамедлительно.

А затем пришёл конвой судов, которые привезли канрайское золото и припасы, и в девятом месяце года Жёлтой Змеи трёхтысячное отборное войско во главе с Тлирангогаштом, в котором было также полсотни старков и полтысячи старкских союзников, двинулось в Канрай защищать формально посад, а фактически императора правоверных от этого бешеного Йолура. Претендент на пророка как раз собрал большое войско и двинулся на Кунатал. Первосвященник молил императора послать союзников на помощь защитить священную столицу, но император всячески затягивал решение вопроса, пока Кунатал не оказался намертво обложен силами фанатиков. Первые восемь месяцев войском командовал Тлирангогашт. А когда положение стабилизировалось, он сдал командование старому осторожному генералу Кшатраппордуку и вернулся в Агаш, где его ждала любимая главная жена с сыном-младенцем, которого он ещё не видел.

Товарки Иолиссы по цеху гетер Кисса и Ириньисса навестили её в Калгаште. Иолисса вовсю занималась работой с девочками, отобранными ею. Посмотрев на методы тренировки, гораздо более жёсткие, чем даже в школах гетер, и учитывающие агашские традиции танцев, пения и частично поведения, коллеги засомневались, что цех гетер примет так подготовленных кандидаток. Иолисса, улыбнувшись, посетовала на это и заметила, что надо ждать ещё восемь-девять священных лет, так что предсказывать она не взялась бы. А втайне она уже решила: если старкский цех проявит спесь и обскурантизм, она станет основательницей нового конкурирующего ордена: агашского. Тем более что и царь, и наследник её всячески поддерживали.

Ашинатогл посещал Иолиссу примерно раз в месяц, а приглянувшихся женщин из её "цветника" вызывал к себе во дворец, чтобы показать принципиальное отличие их статуса, но в гарем не забирал, чтобы не подать ложный пример остальным. Более того, если вызванная вежливо намекала царю, что не желала бы или по объективным причинам не хотела бы ночи с ним, он требовал лишь развлечь его и женщин его гарема музыкой и танцами. Единственную "месть" порою позволял себе царь: кандидатка в гетеры, поощряемая время от времени кубками вина с афродизиаком, вынуждена была всю ночь петь и плясать перед полупрозрачным пологом ложа царя (сделанным так, что изнутри видно было многое снаружи, но снаружи ничего не разглядеть внутри), который специально в таком случае призывал к себе одну из самых страстных наложниц или охранниц, чтобы немного подразнить капризницу стонами и радостными возгласами женской страсти. Иногда вызванная вместо ночи с царём неожиданно получала приказание вознаградить отличившегося, и здесь уже "ломаться" не приходилось. Так что женщины Иолиссы считались состоящими на государственной службе. Задания соблазнить и сломать врага или неугодного Ашинатогл не давал года два, лишь намекая порою Иолиссе, что ей стоит сказать, когда она почувствует, что её женщины готовы для таких дел. Когда она, наконец, намекнула царю, что всё готово и для "грязных" действий, тот немедленно воспользовался услугами подготовленных агентесс. Так что теперь Агаш воспринял ещё одно из "военных искусств" старков.

Старки, наверно, в значительной степени из уважения к главному союзнику, вели себя в Агаше весьма прилично, не раздражая местных демонстративным нарушением их обычаев и не подделываясь под агашское до потери самобытности. Постепенно народ стал в большинстве своем к ним относиться хорошо, тем более, что они платили достаточно щедро, но не соря деньгами. И скупость, и мотовство простые люди быстро распознают и начинают презирать. Старкские купцы, пользуясь освобождением от пошлин и налогов, быстро захватили твёрдые позиции на агашском рынке, но их было мало. Зато агашских купцов и ремесленников в Лиговайе раз в двадцать больше, и работали они там на таких же условиях. Появились смешанные агашско-старкские кварталы в союзных княжествах и ханствах, в королевствах Канрай и Рултасл Империи правоверных.

Штлинарат родила царевичу сына, и Ашинатогл ещё в чреве провозгласил его вторым по порядку возможным наследником престола, взяв с Шутрух-Шаххунды клятву, что тот будет, в случае смерти Ашинатогла и Тлирангогашта править государством лишь как регент до шестнадцатилетия преемника. Царевича назвали Сатар-Эллиль-Агашш. Эллиль было агашским произношением имени Элир Любвеобильной, которая внушила Тлирангогашту всепобеждающую страсть к царевне Штлинарат и тем связала оба царственных рода воедино. Сатар — так агашцы называли лиговайцев, первоначально служащих Агашу, а затем и остальных (искажённое "старк"). Старков как народ они называли по-другому: "шткаррак". Это слово встречалось в слухах о странах Севера из агашских легенд и преданий. Да и старкские корабли изредка (раз в несколько десятилетий) добирались до Агаша.

Зато "шткаррак" с имперских кораблей шокировали столичных жителей своим непривычным и даже, как казалось агашцам, неприличным и разнузданным, поведением, а купцов — парадоксальным сочетанием того, что им казалось крайней наивностью и крайней циничностью при сделках и договорах. Шткаррак, подписав договор, были уверены, что он будет выполняться, и не требовали гарантий и залога. А тех чистоплюев, которые всё-таки исполняли договор, они огорошивали неожиданным толкованием его слов и оставляли в дураках. Ашинатоглу еле удалось удержать жителей столицы от погрома. Как ни странно, это было последней каплей в примирении простонародья со старками: "Сатар наши друзья и благородные люди. А эти — хамы и варвары".

* * *

Империя Старков в эти годы внешне тоже не переживала больших потрясений, хотя шли серьёзнейшие внутренние процессы. Картор, наследник престола Старквайи, достиг возраста пятнадцати священных лет, и в первый день года белого быка, начала нового календарного цикла, его свёл в потайную экранированную подземную комнату король Красгор.

— Сын мой! Я вижу, что ты уже готов выполнять свое высокое Предназначение сам. Всё приготовлено для процедуры отречения и передачи власти. Я ухожу в монастырь или в поместье, а бремя правления передаю тебе.

— Отец! Многое мне понятно без слов, но я считаю, что лучше подождать ещё год. За этот год ты, отец и государь мой, сможешь оценить, не рано ли нам брать власть над всей Империей? И что-то подсказывает мне, что за это время у меня будет возможность испытать себя как полководца и воина. А если уж твоё решение непоколебимо, поклянись, что в случае, если я умру либо исчезну бесследно, вернёшься на престол. Я не буду требовать клятвы по всем правилам, мы оба понимаем, как это было бы опасно. И сердце моё подсказывает мне, отец мой, что лучше и безопаснее всего тебе будет немедленно после отречения удалиться в Колинстринну, Тор тебя никогда не предаст и не выдаст.

Ледяным холодом будущего повеяло от этих слов сына: великими потрясениями, неизбежно ждущими Империю и королевство.

* * *

Аргирисса лежала без сна в своей каморке в Школе Гетер Линьи. Тяжкие испытания, которые становились ещё тяжелее, поскольку она не могла теперь любить никого, кроме мужа по тантре, но вынуждена была искусно создавать полную иллюзию любви, закончились. Наставница подвела итог:

— Всё-таки ты выдержала. У малышки будет родная мать, хотя и без тебя её не оставили бы заботой. А теперь вот что скажу. Этот мужлан Тор испортил тебя. Гетерой ты больше быть не можешь. Посему цех даёт тебе приданое, и сразу после коронации будет объявлено о твоей свадьбе. Мужа можешь выбрать сама, — ехидно завершила наставница, прекрасно зная, что выбора у молодой женщины теперь быть не может, хотя и многие другие с удовольствием женились бы на ней.

"Ну вот. Завтра день коронации, а потом свадьба. Наконец-то вернусь в жизнь. Вернусь к тем, кто меня любит" — думала новая Высокородная.

Её дочурка Элирасса внешне казалась нормальным ребёнком, хотя у неё почти сразу же были какие-то задумчивые глаза, и порою она странно затихала, как будто прислушиваясь к чему-то недоступному остальным. Тора и Лира Клинагора она очень полюбила и в их присутствии всё время улыбалась. А вот когда её показали королю Красгору и наследнику Картору, она вначале съёжилась и лишь затем робко улыбнулась Картору. Тот в ответ отбросил на секунду внешнюю сдержанность, схватил малышку на руки и поцеловал, но потом немедленно отдал матери и няньке. На Толтиссу же девочка смотрела с каким-то страхом в глазах и дичилась её.

* * *

Тор за время испытаний своей жены успел сходить в полугодовое паломничество в монастырь Ломо, где защитил второе открытие. После защиты он попросил собрать братьев-алхимиков, аналитиков и философов на закрытое обсуждение. Удивившись столь странной компании, в которой не было оружейников, Настоятель разрешил.

Тор ещё в Колинстринне собственноручно вырезал дощечки и наделал ксилографов своих записей о пришедшей ему в ходе анализа работ по двум открытиям общей идее.

— Понимаете, каждое открытие имеет по крайней мере ещё одно, двойственное ему открытие. У каждой сети есть двойственная сеть. Каждой диаграмме соотношений соответствует двойственная диаграмма. На этих бумагах у меня записаны результаты лет размышлений. Я готов их объяснить.

Философы были некомпетентны в аналитике, в столь абстрактных понятиях, как диаграммы и многомерные пространства. Аналитики тоже: как оказалось, каждый знал свою область, а Тор вынужден был разбираться в понятиях многих областей. Кто знал топологию, плавал в алгебре, кто знал алгебру, плавал в численных методах. Возражения были самыми разнообразными, например, такими:

— Измерений у знания и души много, а ты, мастер, рассматриваешь как основу для двойственности плоские сети. Вот у тебя и получаются плоские выводы. (Философ)

— Сеть у тебя не планарная получилась. Как же ты берёшь двойственную? И что это за идеальное пространство здесь якобы возникает? (Аналитик-тополог)

— Одно и то же вещество всегда должно давать один и те же результаты. А у тебя всё варьируется в зависимости от метода обработки (Алхимик).

— Алгебраические выводы не обоснованы. Мастер говорит о полугруппах, а там нет ассоциативности. Он говорит о диаграммах, но здесь нечто странное: не категории, а какие-то смеси разнородных структур. И вдобавок, после получения формулы он её как-то странно видоизменяет из "практических и технологических" соображений. (Аналитик-алгебраист)

— Тор говорит о науке, а использует духовные понятия. Давно известно, что в науке нельзя ссылаться ни на что духовное: ни на утверждение, ни на его отрицание. (Философ)

Словом, бумаги забрали у Тора и поместили их в архив для использования в качестве испытания для молодых докторов в интердисциплинарных областях: если сумеет он в чем-то здесь разобраться, очень хорошо. Опровергнет — прекрасно. А вдруг кто-то сумеет найти в этой сверхценной работе нечто ценное и корректно его обосновать.

После защиты несколько месяцев Кристрорс совершенствовал свои духовные навыки и изучал потаённые древние книги. Но мысль о том, почему же совершенно не поняли его общую идею по крайней мере удвоения изобретений, всё равно иногда мучила его по ночам. Он даже сочинил стихотворение о непроторённых путях.

Перевал И снова разветвляется дорога, На перевале камень, сед и мшист. Здесь далеко от власти, близко к Богу И воздух опьяняюще душист. С горы отлично видно перспективу, На птиц и тех взираешь свысока. Карабкался, дополз, увидел диво. Ну что же, наслаждайся им… пока. С лица стряхнувши грязь и корку пота Сел, вязь старинной надписи обтёр И прочитал: "Есть торный путь: в болото. А два других — на плаху и костёр". Рвут в клочья кожу тёрен с ежевикой, Кричи без страха: не слыхать твой стон. Рискнув пробраться бездорожьем диким И топь оставил сзади, и кордон.

Сразу после возвращения он официально поднял до первого ученика двух своих подмастерьев: Лира Клинагора и Ина Акротаринга. А заодно объявил всем, что ему дано право после того, как эти двое станут Мастерами или же откажутся от подъема, взять ещё двух первых учеников, не в пример остальным Великим Мастерам. Ведь два открытия первой категории у одного человека были второй раз в истории Великих Мастеров.

* * *

Князь Клингор за это время успел провести тяжелейшую войну с чин-чин.

Начиналось всё отлично. Сначала он подсказал коллаборационисту и перебежчику гуну Сунь Зану из княжества Вуй, что северо-западный сосед, княжество Жуй, уж очень распоясалось, оскорбляет его подданных, называя их трусами и предателями, пограбило пару вуйских торговцев и заняло спорный клочок земли на границе. На спорные земли отбыл княжич Сунь Сзуй, побил и прогнал обосновавшихся там жуйских пастухов, заодно зайдя на бесспорные земли и там немного покуражившись (без убийств) в паре деревень. От пришедших усмирить буяна жуйских войск он просто сбежал и явился с жалобой к отцу. Сидевший рядом с гуном Клингор покачал головой и неожиданно вступил в разговор:

— Княжич, ты кровь проливал?

— Если не считать крови из носа у нескольких наглых мужиков, немного крови на спине у выпоротых, и крови, пошедшей у девственниц, принявших в тело моих воинов — ни капли.

— Достойный и правдивый ответ. А в твоём войске семь раненых. Значит, жуйцы напали на тебя первыми и я обязан защитить союзника и отомстить жуйцам.

Когда на княжество Жуй двинулось войско Клингора, перетрусивший князь выслал посольство. Послов, даже не выслушав, раздели догола, слегка выпороли, обмазали смолой, вываляли в перьях и отослали назад. Письменное послание Клингор бросил в огонь, не читая. Такой ответ показал князю, что ему остаётся лишь бежать или сражаться. Он предпочёл сражаться. Неделю оборонялась столица княжества Каозанг, а затем князёк ночью ускакал просить подмоги у соседей, оставив командование наследнику. Павшие духом жители открыли ворота и город был отдан на три дня на разграбление. А княжич Сзуй, которого при бегстве после провокации пару раз крепко огрели по спине плетью преследовавшие воины-жуйцы, ответил на их сдержанность (могли бы и убить княжича, но предпочли не проливать его кровь) вполне в духе шжи: велел своим воинам перебить всех оставшихся в городе мужчин из княжеского рода жуйцев. Клингор, услышав об этом, немедленно двинулся остановить кровопролитие, но по пути почему-то всё время отвлекался на мелкие инциденты и не успел ничего сделать, кроме как похоронить с почестями убитых. С глубоким вздохом и слезами на глазах он отдал княжество во временное управление гуну Сунь Зану, выговорив его наследнику:

— Если бы ты не запятнал себя излишней жестокостью и низкой местью, я бы назначил правителем тебя. А сейчас тебе предстоит ещё изжить у себя наклонности тирана, поэтому я тебя с дюжиной твоих друзей забираю к себе в армию. Смой свой грех доблестью своею, и ты станешь мне лучшим другом навсегда.

У видевших это (в особенности у шжи, свои-то уже знали способности Хитроумного) выступили слёзы на глазах и все умилились,

Потратив ещё пару недель на разграбление княжества Жуй, старки двинулись наконец-то усмирять восставших чин-чин, которые уже успокоились, считая, что грозовую тучу пронесло мимо них. Соседи жуйцев так за них и не вступились, и. более того, предложили жуй-хоу Као Мяо уйти подальше, дабы не провоцировать смертеподобного Клингора.

* * *

Полтора года провёл Клингор в землях чин-чин, это было намного дольше того, что он планировал заранее.

Чин-чин не стали вступать в открытый бой и перешли к партизанской войне под руководством Шамо: вождя одного из племён, которого подняли как князя. Клингор занял пять городов и оказался осаждён в них летучими отрядами чин-чин. Он пытался улестить соседние деревни, но большинство жителей смотрело исподлобья злыми глазами, и партизаны по-прежнему находили поддержку. Он перешёл к тактике огня и меча, но и жестокость не помогала. Войско начинало терять боевой дух, некоторые волонтёры являлись к князю и заявляли о конце своей службы. Это было их право, их приходилось отпускать. Чин-чин не нападали на тех, кто, нашив на одежду жёлтые полосы, открыто шел домой. Это хитрый и способный Шамо провел жёсткой рукой, казнив до третьего колена всех родичей нескольких, кто позарился на "лёгкую добычу". Осознав, что обещания вождя не трогать уходящих — правда, уже многие из добровольцев потянулись отказываться от службы. Начались случаи дезертирства среди воинов. Клингор собрал сходку, громовой речью уговорил добровольцев потерпеть ещё пару недель и вышел с войском искать Шамо, бросив без охраны города.

Шамо польстился на шанс захватить город Иньсам, который считался главным в стране чин-чин, и попался в ловушку Клингора, который всё рассчитал заранее. Большинство отряда чин-чин ушло, поскольку воины Клингора стремились, согласно его приказу, взять самого Шамо и по возможности живым и невредимым. Это им удалось, и Шамо притащили на аркане перед светлые очи Клингора. Всё войско ожидало, что Шамо казнят либо немедленно отошлют в Карлинор или, по крайней мере, королю Зирварны. Но Клингор несколько дней держал его в лагере как почётного пленника, пируя с ним, несмотря на диалог, состоявшийся в первый же день.

— Вождь, ты доблестно сражался за свой народ. Прекрати бунтовать, ты сохранишь жизнь свою и всех близких своих, имущество. Получишь гражданство Империи и титул и будешь по-прежнему править народом своим как верный вассал Зирварны. Ваш народ сохранит свои обычаи и свои законы, пока вы судитесь между собой.

— Нет! Я не склонюсь! Народ поднимал меня не для того, чтобы я его продал.

— Если ты отказываешься, я казню тебя и убью всех членов твоей семьи, где бы они ни пытались укрыться, а всех людей твоего рода сделаю рабами.

— Не изрекай пустые слова! Меня ты казнить можешь, а наш народ всё равно тебе не покорится. Даже если ты, знаменитый своим хитроумием и жестокостью, доберешься до моих близких, они будут рады умереть за свободу! Но до них ещё нужно добраться.

И, несмотря на такое, Клингор не казнил наглеца, а каждый вечер угощал его. Воины возмутились, и многие потребовали отпустить их. Шамо всё это видел и слышал, и заявил Клингору, неожиданно спросившего, что тот сделает, если его отпустят?

— Ты взял меня в плен, не победив нас. Если ты одолеешь нас в открытом сражении, я перестану бунтовать и признаю твоё превосходство.

Неожиданно для Шамо, Клингор велел той же ночью выдать ему коня и оружие и отпустить на все четыре стороны, а войску объявил, что Шамо подчинится, если его победят в открытой битве, и что битва скоро будет. Настроение воинов переменилось, они рвались в бой.

А Шамо, думая, что войско принца упало духом и разбегается, собрал отовсюду отряды чин-чин и подошёл через неделю к лагерю Клингора. Стороны обменялись вестниками и решили, что битва будет завтра на широком поле возле старкского лагеря. Шамо с удовольствием согласился на это: скорее всего старки после поражения побегут в лагерь, там их можно будет всех захватить. За ночь к Шамо подошло ещё несколько отрядов, старки не беспокоили чин-чин, и утром войско чин-чин стало строиться на поле битвы, будучи уверенным в победе.

Но, оказывается, старки уже построились, и на ещё не приобретшее форму воинство чин-чин двинулись старкские манипулы. Часть чин-чин ударилась в панику и начала разбегаться, но вождь Шамо всё-таки восстановил порядок и собирался перейти в наступление с трёх сторон, используя своё явное численное превосходство. Старки, увидев, что чин-чин не разбежались, остановились и встретили ответный натиск железной стеной. Чин-чин отхлынули, затем налетели вторично и в бешеном ударе нанесли старкам достаточно большие потери, но строй не поколебался, хотя поредел и съёжился.

— Ещё пара ударов, и мы съедим их! — кричал Шамо, вдохновляя своих на продолжение битвы.

Чин-чин восстановили порядок и вновь помчались на старков, но в этот момент с тыла и флангов появились засадные отряды Клингора. Натиск моментально превратился в общее бегство. А Шамо, собрав вокруг себя лучших воинов, прикрывал своих людей, отчаянно пытаясь пробиться к Клингору и вызывая его на поединок. В итоге он вновь оказался в плену.

— Это не ты меня взял в плен! Это я сам пошел на смерть или позор, чтобы спасти моих людей! — прокричал вождь восставших в лицо Клингору.

— Ну и посмотри на своих людей, которые теперь стали рабами. Посмотри на трупы своих воинов. Это так вы за свободу боретесь, чтобы попасть в могилу или в рабство? — ехидно ответил принц.

— Вижу я, что и ваших много вам придется хоронить. В конце концов все они уйдут в ту же землю, куда сегодня уйду я. Те, кто спаслись, выберут нового вождя и постепенно вас уничтожат.

— Упорный же ты! А когда бы ты согласился принести присягу на верность?

— Никогда этого не случится! Разве что ты вновь меня победишь не на окраинах наших земель, а в их сердце. Сунься-ка туда!

— Надоело мне с тобой разговаривать! Проведите его по лагерю, покажите, сколько у нас припасов, чтобы он не думал, что возьмёт нас измором. А затем дайте ему коня и пусть проваливает пытаться сражаться вновь! — И Клингор демонстративно отвернулся от пленника.

Ошеломлённый Шамо пришпорил коня и помчался к своим. Он сообразил, что склад провианта и вооружений можно было бы сжечь, и тем самым заставить старков убраться. Своим людям Шамо сказал, что ему удалось раздобыть коня и ускользнуть от старков. Это было почти правдой, поскольку воины по дороге насмехались над ним, а кое-кто пытался или прикончить, или по крайней мере ранить.

Но, когда Шамо напал на склады старков, его уже поджидали, и он вновь оказался в плену. Он ругался, скрежетал зубами, проклинал хитрость и коварство Клингора, вызывал его на поединок, но Клингор лишь пару раз огрел его плетью и велел вновь дать коня и прогнать на все четыре стороны.

— Мы придём в самое сердце ваших земель и разорим их полностью, неразумный бунтарь! Беги и готовься защищаться или же возвращайся по собственной воле вместе с семьёй и военачальниками и приноси вассальную присягу!

Понуро плёлся конь Шамо на сей раз. Ему уже не верили, что он убегает из плена. Некоторые из атаманов восставших считали его предателем, а другие — идиотом, который не может договориться с Клингором. Но за ним стояло его мощное племя и племя его жены (Шамо был одножёнцем, в отличие от большинства знатных чин-чин). И через пару дней после возвращения ночью у шатра Шамо столкнулись две группы вождей: одна шла, чтобы убить его, другая — чтобы похитить и выдать Клингору. В стычке победили сторонники Ахуаня и Юлуфу, схватившие затем Шамо и доставившие его принцу.

Принц наградил двух сторонников мира. Но кое-что подсказало ему, что расколоть-то врагов удастся, а вот замирить… И он, подождав, когда Ахуань и Юлуфу отправятся к своим после пира, на котором сидел и несчастный Шамо тоже, спросил Шамо:

— Твои люди стоят за мир. Теперь-то ты смиришься?

— Эти люди предали меня! Жить не хочу, но не смирюсь! Ты ещё не пришел в мои коренные земли.

— Убирайся вон, упрямец! — только и сказал принц. — И жди меня в своём родном городе Уаяне.

Вернувшись к себе, Шамо позвал Ахуаня и Юлуфу для переговоров об условиях сдачи Клингору, и сразу же приказал отрубить им головы. Он велел сжигать деревни, уводить сельское население в леса и горы, отравлять колодцы и всем отступать в Уаянь.

Но не все колодцы были отравлены, не все деревни разорены, а Клингор уже обзавелся проводниками и разведчиками из местных жителей. Словом, войско удалось привести под стены Уаяня.

Увидев врагов в самом центре страны, жена Шамо Цюацю ворвалась без покрывала на лице в зал совета, где уныло обсуждали ситуацию уцелевшие вожди и атаманы восставших.

— Если мужчины стали трусами, то надо брать вожжи женщине. Я возьму три сотни молодцов и своих охранниц и сделаю вылазку. Постараюсь захватить самого негодяя-принца.

Никто не посмел ей возражать, и она тем же вечером сделала вылазку. Дежурный герцогский сын Сон Эстрагон (один из немногих зирварнских командиров, кого Клингор оставил на своих постах) заметил нападающих, но, услышав женский голос и увидев себя в окружении разъярённых фурий, ведомых прекрасной богиней войны, растерялся и попал в плен. Большинство его отряда тоже было схвачено или погибло. Но оставшиеся успели поднять тревогу. Выскочил запасной дежурный отряд под руководством полковника Имперского рыцаря Она Илинаэса. Он тоже попал в плен, а от всей армии Цюацю благополучно ускользнула.

Когда женщины начинают воевать, они становятся гораздо более безжалостными и жестокими, чем большинство мужчин. Цюацю приволокла на аркане Иллинаэса и велела отрубить головы ему, Эстрагону и половине пленников. Но все командиры и сам Шамо вступились за пленников:

— Недостойно было бы казнить их. Клингор меня четыре раза отпускал. И выкуп за них могут дать большой. Вот захватим самого Клингора, тогда решим, что с ними делать.

В результате "для примера" казнили лишь трёх рядовых пленников, выбрав тех, кто был тяжело ранен и, скорее всего, всё равно не выжил бы.

Долгожданная победа воодушевила чин-чин. Они пели боевые песни, совершали вылазки, и Клингор боялся, что придётся перейти к правильной осаде, а провиант уже кончался.

Но через два дня Цюацю вновь ночью пошла на вылазку. Клингор почувствовал это заранее (расспрашивая пленников о настроениях среди командования чин-чин и применив свой мощный аналитический ум и полководческую интуицию). Он поставил засады на трёх наиболее вероятных местах прохода отряда Цюацю, и сам сел в ту из них, где возможность встретить воительницу была наибольшей.

Именно там и пошёл отряд Цюацю. Пропустив его голову, Клингор со своими отборными друзьями обрушился на Цюацю и её охранниц. Та, увидев, что окружена, охранницы падают или попадают на аркан одна за другой, закричала:

— Старкский трус, сразись со мной!

Клингор счёл возможным принять её вызов. Оставшиеся охранницы и воины Империи отодвинулись, образовав круг. В середине его столкнулись кони Цюацю и Хитроумного.

Длительного красивого поединка не получилось. Клингор сразу же выбил меч из рук воительницы, затем перехватил её руку с отравленным кинжалом и прижал женщину к себе. Рука Цюацю разжалась в железном захвате князя, кинжал упал на землю. Его люди немедленно схватили охранниц, попытавшихся было помчаться на выручку своей госпоже. Клингор сорвал панцирь с воительницы. Она осталась в лёгкой рубашке и шароварах. Победитель сдёрнул её с коня, пересадил на своего и вновь обнял. Глядя на него ненавидящим взором и против своей воли ощущая приятное чувство от близости железного тела и аккуратных и даже нежных объятий мощных рук, Цюацю прошипела:

— Твоё право теперь взять меня. Но рабой твоей и сучкой твоей я никогда не буду.

Клингор расхохотался и поцеловал её, ловко увернувшись от попытки укусить. Осыпаемый проклятиями пленницы, князь торжественно повёз её в свой шатер, где усадил на почётное место. Полководец велел освободить одну из её охранниц, поставить Цюацю отдельный шатёр и содержать знатную даму с почётом, разрешив входить в шатёр лишь охраннице и тем, у кого будет личное повеление Клингора.

Цюацю дала волю своим чувствам, когда осталась в шатре одна с охранницей. Она заплакала:

— Он благороден, он сохранил мою честь. Но теперь я — его заложница и приманка для мужа.

А потом у неё вырвалось:

— Мне даже обидно, что он пренебрёг мною. Ведь тогда бы мой муж не был бы обязан выручить меня и я не чувствовала бы себя предательницей.

Конечно же, на самом деле обидно ей было и по другой причине: уж слишком сильное впечатление на неё произвел Клингор. Она и не думала влезть ему в постель или даже влюбиться в него, но душа её уже была затронута очарованием принца.

Принц же хладнокровно оценил красоту и благородство пленницы и пошутил со своими людьми:

— Не будь она столь ценной добычей в нетронутом виде, я был бы совсем не прочь соблазнить её. А взять по праву победителя — зря потратить такую красоту.

Ещё одну из охранниц, тяжелораненую, Клингор велел перевязать, быстро поцелить немного, показать ей шатер Цюацю, отвезти к городу и отпустить, чтобы она передала Шамо о пленении жены и о том, что её содержат с честью. Цюацю, лежавшая на постели и рыдавшая, даже не заметила того, как в шатёр заглянула охранница, и ничего ей не сказала. Но картина говорила сама за себя.

Клингор вовсе не был лялькой. Остальных охранниц отдали отличившимся воинам. А затем, нагих и еле стоящих на ногах, заклеймили и распродали по дешёвке как рабынь.

На следующий день Шамо добровольно сдался Клингору, приведя с собой в качестве выкупа за жену старкских пленных. Клингор понял всё сразу, и, как только Шамо приблизился к нему, подал знак, чтобы вождя схватили. У вождя под одеждой был спрятан отравленный кинжал.

— Я хотел дождаться момента, когда моя Цюацю уйдет из лагеря, и убить тебя, подлый захватчик, а затем, если успел бы, покончить с собой!

— Не удалось. Ну что, теперь принесешь мне присягу? — спросил Клингор. — Я в самом центре твоей страны.

— Нет, предателем я не стану. Вот вдову мою отпусти к родным, я её освобождаю от обязанности сражаться с тобою. А я назначил себе преемника, помолился, взял кинжал и вымыл шею. Я готов. Зови палача.

— Даю тебе ночь на размышление, — сказал принц и отправил Шамо в шатер Цюацю.

А наутро он показал Шамо, что чин-чин уходят из города и старки входят в сдавшийся город. Но Шамо всё равно остался непреклонным. И Клингор, поклонившись его жене и выразив восхищение её красотой, доблестью и добродетелью, отпустил их.

Придя в род жены, Шамо два дня сидел без еды, в отчаянии. На третий день Цюацю сказала:

— Недостойно мужчины унывать. У моих родителей побратимство с верховным князем лаотаев Силуяном. Лаотаи — народ крепкий, мужественный и воинственный. В обычное время я побоялась бы посоветовать вам, мужчины, впустить их на нашу землю, но сейчас у нас нет другого выхода.

И за полтора месяца, пока Клингор обустраивал окрестности Уаяня и собирал провиант для продолжения наступления в совсем уже дикие места восточной окраины чин-чин, подошло войско Силуяна.

Этот народ ещё не сталкивался с Империей. Воины лаотаев носили деревянные латы из ротанга, пропитанного маслом. Доспехи прекрасно выдерживали удары стрел, мечей и копий, тем более, что из-за масла они были скользкими. В них было не так мучительно в жару. При переправах они служили поплавками.

В первых стычках воины Клингора всё время терпели поражения. Затем они нащупали оружие против латников Силуяна: смоляные шарики, внутрь которых помещали горючую смесь и поджигали, а затем выстреливали из арбалетов. Попав на доспех, они приставали к нему и зажигали его. Сухое и промасленное дерево моментально вспыхивало. Простые огненные стрелы так не действовали, потому что соскальзывали с лат.

Но таким способом лаотаев было не остановить: горючей смеси было мало, скорострельность очень низкой, а точность попаданий таких лёгких снарядов и того хуже. И Клингор вспомнил опыт знаменитого полководца шжи Ляна Жугэ, победившего принца Атара и побеждённого им же.

Войско старков продолжало терпеть мелкие поражения и отступать. Разазартившиеся и разохотившиеся лаотаи ворвались в долину, где стояли какие-то повозки. Вдруг сверху посыпались камни и брёвна, выходы оказались завалены, а повозки вспыхнули. Практически все лаотаи вместе с их князем погибли. Шамо почувствовал ловушку, пытался предостеречь Силуяна, но тот ничего не слушал. Тогда Шамо остался в стороне, но его выследила и схватила вместе с женой разведочная группа старков.

Через день состоялся пир по поводу победы. Шамо и Цюацю отнесли угощение в бедный шатёр, где они содержались под стражей. И вдруг в шатер вломился Эстрагон и громовым голосом объявил:

— Допивайте вино, доедайте еду. Конь и лошадь ждут вас. Принц не желает тебя, Шамо, больше видеть, а твоей жене велел передать поклон и его почтение. Уходи куда хочешь и продолжай воевать, если желаешь.

— Сердце моё не вынесло! — закричал Шамо. — Никогда не было такого благородного, смелого и умного властителя! Я покоряюсь!

Он схватил за руку Цюацю и направился в шатер Клингора.

— Принц, я готов принести тебе вассальную присягу. Ты шесть раз дарил мне жизнь и я постараюсь отблагодарить тебя за это.

— Прекрасно! — улыбнулся принц. — Я своей властью принимаю тебя в гражданство Империи и делаю основателем благородного рода. Отныне ты Чин Шамодар. Я возвращаю тебе твои владения в качестве лена и буду ходатайствовать перед Имперским сеймом о возведении тебя в сан имперского рыцаря, а перед королём Зирварны — о титуле барона. Я уверен, что это случится в скором времени. А вассальную присягу ты принесёшь королю Зирварны.

И тут случилось неожиданное. Шамо сорвал головной платок, а затем и всю одежду со своей жены.

— У меня сейчас нет ничего, чтобы достойно отблагодарить тебя, князь Карлинорский. Единственную драгоценность, которая у меня осталась, я отдаю тебе. Прими её, молю!

У чин-чин считалось позором публично обнажаться. Цюацю, сгорая от стыда, прикрылась руками, но Клингор увидел, что не как варварка, которая, закрыв срам, становится, с точки зрения старков, неприлично себя ведущей, а как цивилизованная женщина, закрыв лицо. И ещё он отметил, что она сквозь пальцы смотрит на него взглядом, в котором смешано много чувств: и стыд, и негодование, и ожидание, и желание, и страх быть отвергнутой. Он также понял, что отвергнуть Цюацю было бы оскорблением всего её племени и только что замирённого Шамо, и что сама Цюацю после этого возненавидит принца, как уже возненавидела своего мужа. Клингор стал неторопливо и восхищённо ласкать глазами красавицу. Её несколько чуждая старкам красота всё больше пленяла принца: красновато-жёлтая кожа, тонкое, но крепкое, сложение, сравнительно узкие бёдра, сильные и гармоничные ноги и ягодицы и совершенные мышцы живота, маленькие груди, иссиня-чёрные волосы. А когда он заметил, что Цюацю, может быть, неосознанно, стала поворачиваться так, чтобы принц её лучше рассмотрел, решение пришло полностью и окончательно.

— Открой лицо, моя Цюацю!

Женщина медленно отвела руки от лица и посмотрела на принца глазами, в которых теперь уже была в основном надежда, смешанная со стыдом и с негодованием по поводу бывшего муженька.

— Ты восхитительна. Спасибо тебе, Шамо, за царский дар. Цюацю, повернись и покажись моим полководцам, чтобы они видели, какую официальную наложницу я получил. Твои дети будут моими законными детьми. Если ты решишь расстаться со мной, то, по законам нашей Империи, ты становишься благородной гражданкой и можешь выйти замуж за любого дворянина. Формально ты моя рабыня, но ни продать, ни подарить я тебя никому не могу, только отпустить на волю. Если ты хочешь, я это сделаю завтра же утром, после того, как ты примешь меня в себя и станешь полноправным членом моей семьи.

— Я хочу быть твоей или ничьей, — твёрдо сказала Цюацю. — Если ты меня прогонишь, я уйду в монахини. И я буду счастлива родить тебе детей.

Принцу всё это начинало нравиться. Он поцеловал Цюацю, которая прижалась к нему всем телом и ответила на его поцелуй, закутал её в свой плащ и велел Эстрагону отвести Цюацю в ночной шатер командующего, а Цюацю готовиться к бурной ночи.

Искренняя и чистая любовь Цюацю быстро привела к тому, что циничный и пресыщенный принц влюбился вторично в своей жизни. Весь обратный поход она сопровождала его, и дамы с гетерами, желавшие заполучить в свои объятия героя, могли лишь злословить по поводу приворожившей его варварки.

Клингор в этот же день послал срочного гонца в столицу Зирварны, требуя себе наследника княжества Ли, которое он захватил первым по дороге в чин-чин. Князь Сунь Зан, владевший теперь также и Жуй и управлявший Ли (официально с целью собрать выкуп для хоу княжества Ли, находившегося в плену), до сих пор чувствовал себя уверенно: небольшие гарнизоны Клингора в ключевых городах служили надёжной гарантией от мести соседей. Но по дороге назад Клингор начал забирать с собой гарнизоны. Почему-то князёк не предвидел такого варианта и перепугался.

— Твоё высочество, почему ты уводишь свои войска?

— Потому что я их увожу. Моя задача выполнена.

— А как же я?

— У нас нет никакого постоянного договора, и я не обязан тебя защищать. Ты мог бы сто раз за это время принести вассальную присягу Зирварне, но ты надеялся обойтись без обязательств и дани. Ну что ж, ты теперь свободен от всех расходов, связанных с содержанием войск. А поскольку за полтора года ты практически ничего не отослал в счёт выкупа князя Ли, я требую немедленно увести своих чиновников из Ли. Я возвращаю его законному наследнику, который всё сделает для выкупа своего отца.

При личной встрече король Зирварны Аслир попенял Клингору, что тот не принял вассальных клятв у князя Вуй.

— А теперь мне уже бессмысленно брать вассальную клятву у того, кто в ссоре со всеми соседями: больше хлопот будет, чем пользы.

— Вот поэтому-то я и не стал самовольничать: если бы он искренне хотел твоей защиты, он лично отправился бы к тебе и принёс бы клятву, и тогда хоть чуть-чуть можно было бы ему верить. Но ведь твоё величество знает коварство и вероломство шжи.

— А за Шамо спасибо. Действительно, лучше, чтобы этими полудикими землями правил местный владетель. Я уже утвердил его наместником и поддержал твоё ходатайство о достоинстве имперского рыцаря. Как только Сейм его утвердит, я дарую ему титул барона, как ты и обещал. Да заодно, друг. Его бывшая жена Сюйсю исключительно мила и привлекательна. Я поздравляю тебя с такой наложницей. Сына твоего от неё можно будет сделать графом Чин-чин. Не носит ли она его уже в чреве?

Такие пышные похвалы наложнице означали, что по обычаям гостеприимства хозяин должен приказать ей развлекать и обнимать гостя. Но, посмотрев в умоляющие глаза Цюацю, Клингор изобрёл одну из своих стратагем. Он вспомнил, что местные жители рассказали ему о белом носороге в ближних лесах и что король Аслир страстный охотник и любитель собирать экзотических зверей для своего отличного зверинца.

— Цюацю, сегодня ночью ты должна будешь обнимать нашего гостя, если, конечно, он соизволит принять моё скромное гостеприимство. Я сейчас отдам распоряжения.

Выйдя на секунду, он велел доверенным людям как можно быстрее выяснить насчет белого носорога и организовать охоту ещё сегодня и кое-что тихо добавил самым доверенным. Вернувшись обратно, он застал Цюацю сидящей с обречённым видом на коленях у короля, и монарха, уговаривавшего свою страсть развеселиться и предлагавшего ей подарки. Он сурово глянул на Цюацю и незаметно подмигнул ей. Та, безгранично верившая в ум и смелость своего любимого, стала улыбаться королю и подливать ему вина. Ухажёр растаял.

Но неожиданно в пиршественную залу ворвался Он Илинаэс.

— Наши охотники выследили в здешнем лесу белого носорога!

У короля сразу же загорелись глаза, он вскочил, сбросив с колен Цюацю, а та восхищённо глянула на своего возлюбленного господина, всё поняв.

— Немедленно собираемся на охоту! Мы ещё успеем вернуться к ночи!

Конечно же, и к ночи, и на следующий день не вернулись, а на третий день привезли усыплённого белого носорога, для которого уже сколачивали воз-клетку, чтобы доставить его в королевский зверинец. А Цюацю два дня разлуки плакала, что никак не может понести плод от Клингора. Но, может быть, ей мешало, что она знала о категорическом запрете у старков любиться с беременными: ведь никакой гарантии, что за год с лишним запрета никто не соблазнит Клингора, не было, и она полуавтоматически проделывала гигиенические процедуры, снижающие риск зачатия. Словом, в эту ночь она обняла своего властелина жарко-жарко и искренне хотела принять его семя в своё лоно до конца, чтобы зачать. Но, наверно, день был неблагоприятный для зачатия.

После триумфа в столице королевства Зирварны и месячного отдыха у короля (где уже Клингор был в статусе гостя и потребовать у него наложницу никто не имел права), Клингор послал своему сыну по крови Лиру Клинагору поздравление в связи с официальным признанием его Первым Учеником Мастера Тора и потребовал, чтобы сын встретил его на границе королевства и совместно с ним проследовал до Карлинора, откуда он через месяц будет отпущен обратно завершать обучение у отца по духу. Лиру пришлось согласиться.

А Цюацю заметила признаки охлаждения своего хозяина. Высший свет Зирварны нашел правильный подход к самостоятельному, но исключительно гордому, Клингору. Его просто не замечали, а король никак его не отпускал. Из намёков (прямые высказывания привели бы к обратному) Клингор понял, что его считают целиком подпавшим под власть чар варварки. Из гордости он не стал ухаживать за другими, но в сердце появились холод и скука по отношению к любимой.

Клингор по секрету велел служанкам Цюацю регулярно давать ей противозачаточное. Посадить своего сына от наложницы на графский престол в Чин-чин было, конечно, привлекательно, но это означало окончательно признать себя втюрившимся в варварку. Если бы он с самого начала не афишировал свою влюблённость, это, наоборот, было бы воспринято как умный дипломатический ход. А сейчас такой исход принёс бы больше вреда, чем пользы, тем более в связи с близкой перспективой избрания Императором.

А вместо прислужниц он окружил Цюацю симпатичными бедными молодыми дворянами и намекнул им, что муж чинчинки получит в приданое отличное поместье. Наложницу принц не взял с собой в Зоор и Линью, а отправил прямо в Карлинор. Цюацю плакала от горя. А парни наперебой делали ей комплименты, советовали, как сохранить красоту и увеличить привлекательность и заодно незаметно пытались её соблазнить. Но как-то раз в сердцах Цюацю высказала им:

— Все вы вместе карлики по сравнению с принцем!

Встреча принца с сыном по крови была поединком двух личностей. Лир Клинагор приехал вместе со своей Ярой и первым делом захотел познакомить Яру с Цюацю. Узнав, что Цюацю отправилась прямо в Карлинор, он с обескураживающей прямотой спросил отца:

— Она понесла?

— Пока нет.

И тут Клингор понял, что он очень сильно проиграл в глазах сына. Сын, в отличие от света, был готов уважать своего отца за настоящую любовь, а тот уже стал её предавать. Но теперь пойти на попятную показалось князю Карлинорскому слишком трусливым поступком и тем случаем, когда исправить ошибку хуже, чем совершить. Он, улыбнувшись, пригласил сына к Высокородной гетере Орлиссе, куда сам князь уже был приглашён на нынешнюю ночь и ещё на три ночи. Яра пожелала брату-возлюбленному-хозяину-подзащитному стойкости: большего она сделать не могла. Атаковавшая Лира кандидатка в Высокородные Ижосса через три дня расплакалась: сработало и проклятие Алтироссы, и то, что она вынуждена была расписаться перед собой, что её чары и при общении, и в постели на Лира не повлияли. В итоге Ижосса получила несчастную любовь, что считалось признаком профнепригодности для Высокородной, и выпала из обоймы кандидаток. Права на вызов по отношению к Лиру она теперь не имела, первое время пыталась попадаться ему на глаза, но постепенно спилась и опустилась на дно.

В Карлиноре Лир и Яра познакомились с Цюацю и были очарованы её красотой, высокой, хотя и чужой, культурой, грустью и чистой, преданной любовью к князю. Цюацю не была идеальной, но огненная страсть и сильные душевные страдания очистили её душу и возвысили её. "И такую женщину мой отец держит в пренебрежении из-за ничтожного голоса молвы! Он же и сам полюбил её, и теперь страдает. Я-то вижу, хотя другие, наверно, никогда этого не заметят" — сказал Лир Яре наедине. "Отец твой очень силён. Но ты, мой любимый братец, сильнее. Не суди его, а помолись за него и попытайся ему помочь. В больное место его души ещё вонзят отравленный кинжал" — неожиданно ответила Яра.

А Клингор в некоторый момент истины вдруг почувствовал душу сына и изумился, сначала уйдя с ним в место, где можно было чувствовать себя относительно защищенным:

— Вот, оказывается, какие у тебя способности! Надо было развивать их с чрева, но и теперь ещё не совсем поздно.

— Я свой выбор сделал, отец. Я остаюсь человеком.

— Но ведь это самый тяжкий из грехов: не использовать свои возможности. Бог ведь желает от нас, чтобы мы развивались.

— Чтобы мы развивались душой. А стать демоном из человека — не обязательно подъём. Это может быть такая пропасть… Ведь поколение Победителей спутало развитие сил с развитием души и впали в такие страшные грехи, что почти все оказались уничтожены, а оставшиеся несут тяжкую покаянную службу.

Клингор, неожиданно сам для себя, высказал, что его порою мучило:

— Я мог бы удержаться по этой причине: во мне слишком много всего намешано. А ты — светлая душа.

— Я видел, отец, как ты противостоял демонице, и на себе потом ощутил, сколь это трудно. Я приведу тебе только маленькую аналогию. Допустим, ты мастер цеха. Кем скорее всего будут твои враги?

— Другие мастера, купцы. Городские патриции. Может быть, дворяне.

— А теперь ты — Великий Мастер.

— Всё понял.

— А кто мои враги — ты сам видишь.

— Но ведь и сейчас демоны могут быть твоими врагами, так не трусость ли твоё решение?

— Если злой демон захватит власть, ведь новое поколение уже не так чуждается людей, должны же быть у народа вожди, чтобы это иго скинуть?

— Но ведь ты мог бы сам взять власть, а я тебе помог бы с радостью.

— И превратил бы мою победу в пиррову! Я бы потерял несравнимо более важное: свою душу. Её я и храню, и развиваю.

— Тогда я скажу тебе прямо и грубо. Ты втюрился в свою сестрицу-охранницу и понимаешь, что на новом уровне тебе её придется оставить.

— Отец, ты несчастный человек. Дважды в жизни тебе выпадала настоящая любовь, и дважды ты её отверг из-за суеты. Я твою ошибку не повторю.

Ответ сына кинжалом вонзился в душу принца. Действительно, так. Но уже через пару дней Клингор, вновь переключив всё на холодный рассудок и ледяную интуицию, установил, что точка невозврата на линии судьбы с Цюацю уже пройдена и исправлять ошибку теперь будет намного хуже, чем довести линию до конца. И что Императором он не сможет стать, если у него будет столь уязвимое место, как по-настоящему любимая и любящая женщина из варваров, а если даже станет, им будет можно манипулировать через эту слабость. И у него выкристаллизовалась ясная цель: стать таким Императором, который будет решать сам, а не сидеть позолоченной куклой. Клингор установил для себя, что это и есть его высшее Предназначение. Ведь лишь такое достижение искупало всё, что он натворил на своем Пути.

* * *

Алтиросса, которая медленно восстанавливалась после своих страшных "подвигов" на островке и последовавшего за ними сурового наказания, услышала, что племянник покойного рыбака, из которого она высосала силы и жизнь и отправила его душу к Кришне, зовёт у дверей. Неверная ученица Элир решила не откликаться.

В хижину вошёл паренек лет шестнадцати, черноволосый, невысокий, подвижный, как ртуть. Увидев на ложе кровь, а затем на полу лежащую ничком прекрасную нагую женщину с раной на спине, он остолбенел.

— Что случилось?

Алтиросса, тщательно подбирая слова, чтобы не допустить примитивной прямой лжи, заговорила:

— Ты, наверно, племянник Кинь?

— Да, госпожа, — ошеломлённо промямлил парень.

— Твой дядюшка Тон стал любовником демоницы. Увидев меня, он влюбился по уши, и я допустила ошибку, сжалившись над ним и его искренней любовью и приняв его в себя. Могучая демоница жестоко наказала меня за это. А у дяди Тона любовница выпила кровь и похоронила его в море. У меня повреждён позвоночник, но, кажется, не перебит полностью.

Несколько раз открыв и закрыв рот, Кинь взялся за дело. Старкских детей учили основам оказания медицинской помощи, поскольку это может оказаться критическим для выживания. Парень снял дверь с сарайчика, где висела сухая рыба и складывались вяленые морепродукты, положил эту широкую доску на женщину, аккуратно привязал её ремнями и осторожно перевернул, после чего выволок на улицу, чтобы обмыть. Для гигиенических процедур он приподнял доску, и у Алтироссы отошли моча и кал. Парень без лишней брезгливости вымыл всё морской водой, после чего сполоснул обычной. Затем он помыл в хижине, заварил чай и рис и покормил Алтироссу рисом с рыбой и чаем. Зрелище беспомощно распятой ослепительно красивой женщины соблазнило его, и он стал совершать соитие с Алтироссой.

Гетера-демоница, которая до этого начала уже симпатизировать парню, теперь сразу обратила его в нуль в своих мыслях. Так воспользоваться беспомощностью женщины! Кинь был аккуратен, чтобы дополнительно не повредить красавицу: видимо, он предвкушал, как будет любиться с нею ещё несколько дней, пока не приведёт её в состояние, пригодное для перевозки. Алтиросса столь же аккуратно взяла часть его силы и восстановила ещё некоторые функции таза и ног. Кинь, увидев, что пальцы на её ногах шевелятся, и что женщина, хоть и не отвечала на его поцелуи, не высказывает признаков гнева и не ругается, ещё больше обрадовался:

— Красавица, ноги у тебя живые. Значит, наверняка смогут вылечить тебя так, чтобы ты могла ходить. А я поухаживаю за тобой, пока ты не окрепнешь для перевозки. Заодно соберу всё из домика и сарая. Кстати, как тебя зовут?

— Айтосса, — перевела свое имя на старкский диалект Алтиросса.

Кинь, знавший секрет подводного источника, привёз свежей воды, регулярно обмывал женщину, поил её и кормил, и трижды в день поливал своим семенем. Делать ему было мало что, рыбачить он не планировал, поэтому затраты энергии восполнял глубоким блаженным сном.

На третий день Алтиросса, которую до этого регулярно освобождали от ремней, но вновь привязывали для процедур, одной из которых Кинь, видимо, считал соитие, попросила его:

— Ноги постепенно восстанавливаются. Я хочу попытаться обнять тебя. Ты сможешь удержаться на весу, чтобы не повредить меня в пылу страсти?

— Конечно, смогу! — обрадовался Кинь, а Алтиросса подумала: "Теперь уже твоя тяжесть мне не страшна, а сила твоя ко мне сейчас перейдёт".

И Кинь умер в её объятиях, новоиспечённая демоница выпила его кровь, после чего приподнялась, взяла палку и, опираясь на неё, сделала несколько шагов, выйдя из хижины. Вдали виднелся парус.

Безжалостно тренируя себя, Алтиросса прошлась возле хижины, совсем забыв про корабль, а с корабля в подзорную трубу заметили нагую красавицу возле хижины, и он пошёл к острову. Сев на камень и прислонившись к стене хижины, Алтиросса наслаждалась ветром и превращала полученную силу в энергию регенерации. Она очнулась, когда вдруг в сотне шагов от неё раздалась грубая матросская брань. Сон, который гетера видела, превращался в явь, но на другой линии Судьбы.

Преодолевая боль, Алтиросса отошла к скале, укрывшись от взглядов пиратов, и вдруг сообразила, что сделать. Она вжалась в трещину скалы и создала ментальный образ каменной поверхности, чтобы отвести глаза пиратам. Конечно же, если бы кто-то из них физически протянул руку к ней, "скала" не защитила бы, но как укрытие это могло сработать.

Пираты вышли на берег, вломились в хижину и первое, что им бросилось в глаза: труп юноши с прокушенным горлом, вокруг которого всё залито кровью.

— Лучше уйдём. Здесь, видно, ведьма поохотилась. Или, не дай Судьба, демоница, — задумчиво сказал пожилой пират, явно один из самых авторитетных и умных в этой компании.

— Если ты, Спрут, обосрался, беги за хижину. А если лишь обоссался, садись в лодку и жди нас. Мне ведьма ничего не сделает. Я её не боюсь и трахну. А потом убью. Гей, братва! Кто захочет, сможет её трахнуть после меня!

— Ну делай что хочешь, Косатка, а я действительно в лодку уйду, — спокойно ответил Спрут.

Из дюжины пиратов один последовал за Спрутом, за Косаткой не осмелился пойти никто, а все остальные тупо сгрудились на берегу, перепуганные и ожидающие, что же будет.

Косатка бегло осмотрел хижину и сарай.

— Ну конечно, здесь её нет. Она же к скалам ушла. Но я её найду!

И он стал обходить скалу. В одном месте поверхность скалы показалась ему какой-то неестественной. Бандюган решил проверить, нет ли здесь потайной двери. Это на самом деле была была несовершенная иллюзия Алтироссы.

Пират потрогал скалу, и вдруг рука провалилась, тут же её как будто схватили огненными клещами и стали сосать его жизненную энергию. Косатка, забыв о достоинстве, истошно завопил, кое-как выдернул руку со следами чего-то типа ожогов и частично содранной кожей, и помчался к лодке.

— Знал я, что ты, Спрут, умный. И правда, — ведьма здесь или демоница. Убираемся поскорее.

Пираты не заставили себя долго ждать. А Алтиросса получила ещё чуть-чуть энергии от грязной, но физически очень сильной особи.

Алтиросса после отхода пиратского корабля сутки отсыпалась, а затем осторожно перетащила на яхту немного еды и воды, надела свою дерюгу, вспомнив в последний момент, достала медальон Высокородной гетеры, который несчастный Кинь так и не обнаружил, и взяла белый бич Элир, который погибший юноша посчитал чем-то обычным и прислонил к стене хижины. Ходила она в основном с палкой, но движения уже не доставляли такой муки.

Она была совсем не сильна в навигации, но ветер был практически восточный, и она просто пустила яхту по ветру: на западе всё равно наткнёшься на остров или берег.

Через четыре дня гетера увидела горы, подошла ближе и поняла, что это имперский остров Киальс.

Рядом с ней прошли на катамаране двое парнишек.

— Парни! Я потерпела кораблекрушение и чудом спаслась. Яхтой управлять практически не умею. Помогите мне прийти на остров.

Парни поглядели на неё, заметили медальон Высокородной, и один из них ловко забрался на борт. Поставив парус как нужно и взявшись за руль, он запел весёлую песенку, и, смеясь, спросил:

— Высокородная, я Тот Араннат, гражданин. А ты кто, небось, знаменитость?

— Я Алтиросса.

В глазах у парня мелькнул страх:

— Та самая, что бросилась в море! То ли ведьма, то ли ученица самой Элир!

И раньше, чем Алтиросса успела что-то сделать, он закричал другу, который шёл рядом на катамаране:

— Син! Мчись и сообщи портовому официалу: Алтиросса нашлась!

Когда яхта прибыла в порт, её уже ждала сотня человек, среди которых три официала Имперского Суда.

— Женщина, что с тобой случилось?

— Элир велела мне пройти суровое покаяние за мои грехи и потом вновь вернуться к ней. Я струсила и уплыла куда глаза глядят. А она, конечно же, нашла меня и наказала за ослушание. Вот я и прибыла выполнять её повеление.

— Достойный ответ. Все мы порою бываем слабы. Следуй с нами.

Алтироссу привели не в тюрьму, а в подземную келью при Храме Двенадцати. Там она каялась. Её осмотрели врачи и подтвердили, что она сумела почти исцелить рану, которая привела бы к неизлечимой травме у обычного человека. Служительницы-монашки и духовник относились к Алтироссе со смесью страха и уважения: ведь считанные разы за много столетий можно назвать людей, удостоившихся наказания от самой Победительницы. И за что? Она оказалась нерадивой ученицей!

Раз в полгода с Алтироссой беседовал Патриарх в окружении специалистов. Ей приходилось напрягать всю свою интуицию, чтобы не соврать, не дать заподозрить, что она скрывает часть правды и не выдать того, что действительно произошло. Поскольку это удавалось, постепенно она стала относиться с лёгким презрением к способностям обычных людей, даже самые тренированные из которых не смогли отличить ауру Элир от ауры Князя. Это только в дешёвых сказках Дьявол пахнет смолой и серой! Стойко выносить покаяние Алтироссе помогало, что после встречи с Князем она знала и свою цель, и что ей предстоят не годы, а как минимум тысячелетия жизни. Если, конечно, она не ошибётся…

Через два с половиной года её перевели в келью в горах на границе Валлины и Айвайи. Место было уединённое и очень красивое. Надзор внешне ослаб, но, тем не менее, оставался постоянным.

* * *

Но спокойными эти три года были не везде. В "расколе Йолура" в Империи Правоверных произошли решающие события.

Словом,

Путь свой к вершинам, Иль в Преисподнюю бег. Каждый сам выбрал Жизни дорогу. Ныне проходит её.

А вот в Империи правоверных эти три года были временем решающих битв кровавой гражданской войны.

Поход на Кунатал был уже почти готов, и даже назначен день выступления на следующей неделе, но неожиданно появились два посланника, потребовавших немедленно провести их к пророку. Тот сидел в раздумье в своей скромной келье.

— Йолур-рассул, да благословит тебя Бог и да приветствует, мы от крисьярских племён Сэйярью и Лэйсанаф. Мы увидели свет твоей книги и проповедей твоих. Но все остальные десять правоверных племён объявили нас вероотступниками. Если ты не поможешь, нас просто изгонят со своих земель.

Среди народа крисьяр двенадцать племён считались правоверными, а семь, пограничных с Империей старков, придерживались веры Победителей. Территория Крисьярэ считалась конфессионально нейтральной, и на ней вовсю соперничали проповедники двух вер. Народ там издавна славился любовью к теологическим спорам и к красивым проповедям. По этой причине у крисьяр уже многократно возникали фанатические секты, и, если эту заразу своевременно не выжигали, будоражили заодно и Дикий Мастраг, а то и Мастраг царский.

Йолур почувствовал, что дело здесь может не ограничиться изгнанием его сторонников из двух племён. За этим вставала очень вероятная тень новой фундаменталистской ереси (это слово разрешалось применять лишь к фанатизму и фундаментализму; всё остальное считалось новациями и отклонениями).

— Спасибо вам, верные! Благословляю вас. Дайте мне помолиться. Отвечу вам сегодня.

С трепетом ждали ответа посланники. Им сразу поднесли шербет и плов, омыли ноги и относились самым лучшим образом. Прошёл час, другой, и вдруг Йолур вышел, ещё раз благословил их и объявил, что в храме через час будет чрезвычайный молебен и его проповедь. Сразу помчались к вице-императору Диритичу, и тот, вновь чувствуя себя раззолоченной куклой в руках у опытного кукловода, отложил в сторону дела и немедленно направился вместе с сыновьями и братьями в храм. В самом храме женщинам не полагалось находиться. Но к нему были приделаны балконы для женщин и кельи для знатных дам. В эти кельи направились две жены и мать короля.

Проповедь Йолура была недолгой.

— Братья мои! Господь наш сотворил мир наш как один из лучших миров. Но всё хорошее всегда сопровождается злом соответствующим, поелику иначе мы, грешные и слабые, просто не увидели бы добра и не оценили бы блага. Здоровье сопровождается болезнями, кои мы большей частью сами на себя навлекаем грехами и слабостями нашими, а паче прочего — отклонениями от Путей наших. И если с болезнью не начать бороться в самом начале, утешая себя словами: само пройдёт с Божьей помощью, если лишь молиться и пренебрегать лечением, то лёгкая болезнь переходит в тяжёлый недуг и жизнь становится хуже смерти. И дух наш подвержен болезням, и лечить его лучше тоже как можно быстрее. Но главная беда в том, что те, у кого дух заболел, в гордыне своей и в невежестве своём не борются с болезнью духовной, а коснеют в ней всё глубже и глубже, всё крепче и крепче. Вначале лёгкое заблуждение. Его можно и нужно поправить увещаниями. Но не оказалось поблизости тех, кто показал бы заболевающему недуг его, побранил бы его за слабость духовную и ободрил бы его вернуться на пути Знания и Веры подлинной. И заблуждение переходит в слепоту духовную, когда человек уже не видит подлинного Знания, света Веры чистой и ощупью бредёт во мраке, принимая отблеск огня Кришны за свет знания. Нужно силою совлечь его с пути гибельного, намазать глаза его мазью болезненною, дабы открылись очи его Свету истинному и покаялся он в невежестве и слепоте своей. Но не нашлось рядом тех, кто скрутил бы сопротивляющегося слепца, который кричит, что они ему мешают на свет идти, кто призвал бы лекарей сведущих, кои намазали бы очи заблуждающегося мазью целебною, не обращая внимания на стоны его и жалобы, что мазь жжётся и щиплется, кто затем помог бы ему подняться и осторожно вывел бы его на свет солнечный, дабы отвыкшие от света глаза его не сгорели бы и не впал он уже в слепоту необратимую. И превращается слепота в ересь страшную. Кажется человеку, что очи его видят Истину саму. И становится он фанатиком, коий верит в веру свою, а не в Бога единого. И превращается он в изувера, коий Книге поклоняется, а не Тому, Кто ниспослал откровения авторам этой книги, кои в слабости своей и в бедности языка нашего человеческого записали в книге, что они смогли выразить, и таким образом, дабы их окружающие верные поняли. И вырождается он в книжника, коий Закон и обряды на место Бога ставит. А фанатизм и изуверство надо калёным железом выжигать. Помолимся же об отгнании слуг Диавольских, кои и здесь пытаются прорваться в души ваши, и кои прорвались в души десяти колен крисьярских и затемнили очи их.

После молитвы об отгнании бесов Йолур продолжил:

— Пока что крисьярские слепцы заблуждаются. Но я уже чувствую дух алчных слуг Кришны под рясами священников и монахов, которые превратят их ошибки в ересь фанатизма и поклонения книге и обрядам вместо Бога. Славный и благоверный король, заместитель императора в наших краях, я молю тебя отложить временно поход на грешную столицу нашей империи, защитить правоверных-прозревших и образумить правоверных-слепцов. Я сам буду сопровождать войско на коне и молиться за победу нашу и за вразумление заблуждающихся. Аминь! Господу помолимся!

И в ранее назначенный срок южного похода три четверти собранного воинства отправились на северо-запад обращать крисьяр огнём и мечом, а четверть осталась охранять королевство и подготавливать укреплённые пункты и склады на пути в Канрай. Десятник Уч-Чаниль Агаши, агашский ренегат и предатель двух народов, попавший в число идущих к крисьярам, надеялся в этом походе сделать карьеру. Боевого искусства и смелости ему было не занимать, а глубокое падение, пережитое им, заставляло свирепо драться ради возвращения положения и богатства.

К северу от Озёр сухие степи и полупустыни постепенно переходили в более благодатные места. В этот год дождей было достаточно, корма коням и слонам хватало. Войска пришли к крисьярам почти без потерь, не уставшими, потому что двигались средними переходами. Окружающие племена предпочитали торговать и присоединяться к войску, а не нападать, а золота у войска хватило: в приливе энтузиазма жители государств Озёр собрали деньги на джихад, и часть их стала казной войска.

Войско верных вошло в Крисьярэ через земли, принадлежавшие до войны признавшему Йолура племени Сэйярью. Крисьяре жили деревушками, около которых строили башни для обороны. Встреченные поселения оказалсь наполовину сожжены, наполовину заселены взявшими в жёны женщину-сэйярью крестьянами из других племён, враждебных Йолуру, захватившими наделы семей своих жён. Выяснилось из расспросов женщин, что вместе с фанатиками пришли неверные и они похватали большинство людей и увели в рабство. А фанатики заселили "пустующие" земли. Кажется, всё стало ясно.

Лишь через неделю произошла первая стычка. Йолуровцы легко рассеяли отряд "слепцов". И сразу после неё неожиданность. Под флагом с тремя перекрещивающимися белыми кольцами на голубом фоне (общепринятый символ мира) появилась делегация всех семи "неверных племён". Они что-то показали Йолуру и Диритичу, после чего целые сутки подряд вели переговоры с краткими перерывами на еду и молитвы, без сна и отдыха. После этого Королевская гвардия Диритича во главе с наследником поскакала вместе с послами и вскоре вернулась с добычей.

Их стали поздравлять с удачным набегом. Но те отказались от почестей:

— Унылые занимают крепость Асьют. Там подготовлены дары и провиант войску, собраны пленные. Они безо всяких условий готовы передать крепость вместе со всем находящимся в ней нам.

И в Асьюте был заключён мир, после чего унылые в обмен на нейтралитет и дружбу выдали всех найденных пленных из двух верных Йолуру племён, и дополнительно привезли обоз продовольствия. Конечно же, враги-"слепцы" теперь готовы были отомстить неверным, но пока что им было не до того. Йолур категорически запретил своим обижать верующих в Победителей крисьяр:

— Они уплатили дань натурой и теперь их нужно обращать в истинную веру увещеваниями.

Более того, духовный вождь разрешил желающим иноверцам присоединиться к его армии в качестве добровольцев. Единственным условием он поставил: каждую пятницу присоединяться к общей молитве и слушать проповедь.

Заодно Йолур направил в Валлину и Аколларр своих послов с заданием добиваться уговорами права вести миссионерскую деятельность среди Единобожников, но ни в коем случае не обострять отношений. Через шесть месяцев князь Аколларра разрешил йолуровским миссионерам проповедовать для общин единобожников в Аколларре, а через год аналогичное же разрешение выдала Валлина. Послы были удивлены, когда получили пышные поздравления, награды и благословения от пророка. Йолур понимал, что добиться большего пока нереально, а здесь создан прецедент, который можно будет использовать в дальнейшем. Пока что он даже запретил проповедовать в местах, где присутствуют унылые, кроме лиц, специально поставленных следить за Единобожниками или охранять их. Следующей задачей он поставил добиться утверждения права на проповедь Имперским Сеймом, а для этого надо было показать, что "фанатики" ведут себя прилично и не злоупотребляют уже полученными правами.

В следующем году голубого гуся в первом месяце состоялась коронация ещё двух Высокородных. Специально ради неё из Агаша прибыла Первая дама и наставница Иолисса. На коронации Кисса попросила, вразрез с регламентом, слова.

— Сёстры по цеху и благородные гости! Теперь у нас достаточно Высокородных, чтобы поддерживать и развивать цех. Мы завоевали нашей прелестью и очарованием Агаш и юго-восточный Кампатар. Но на Юге есть реликт, пока ещё считающийся главным. И, пока эта цитадель стоит, нашу культурную победу нельзя считать окончательной. Не знаю, когда воины нашего союза подойдут к Чиланшату и Имашангу, но уверена, что случится это не позже чем через две дюжины лет. А я ждать не хочу. И первыми завоёвывать Южную Империю отправятся наши женщины и художники. Я прошу наш цех и дружественные цеха живописцев, актеров, поэтов и музыкантов разрешить мне эту миссию. Желающие полноправные могут присоединиться ко мне, но я возьму не более трёх. Я прошу по одному Высокородному представителю от каждого дружественного цеха войти в мой отряд и взять с собой по одному полноправному. Заодно с Южной Империей посетим Великий Монастырь, помолимся, исповедуемся, постараемся, насколько возможно, очиститься от грехов, связанных с нашим опасным служением, внесём достойный вклад и вернёмся вместе с новыми священниками и монахами через Лангишт.

Десять дней цеха обсуждали эту новость. В конце концов, овладевший всеми дух неукротимого авантюризма возобладал. Напрасно Атар пытался отговорить от опасного похода, напрасно видящие линии Судьбы предупреждали о страшных знаках. Ответ Киссы был:

— А разве благоприятных исходов вы не видели? Видели, но очень редко? Но ведь вся наша колонизация была приключением, в которое ни один здравомыслящий не пустится. Человек сам переключает линии Судьбы в точках выбора, мы справились как народ и достигли чуда, так почему же наш отряд не справится как его часть и его посланцы?

Единственное, чего добились Атар и здравомыслящие: требования выступить перед Народным собранием и получить его разрешение на экспедицию, а также предостерегающего сенатус-консульта при созыве собрания. Но, в отличие от Сената, где осторожные с трудом добились большинства, на Народном Собрании четыре пятых проголосовали за разрешение отправиться в Южную Империю и в Южный Великий Монастырь.

По весенней степи отправился караван. Урс не мог удерживать свою возлюбленную, и не мог в данном случае показывать свою слабость, но даже он не удержался и сказал после прощального огненного поцелуя:

— Ум и чувства подсказывают мне, что наша ночь и наш поцелуй были последними в этом мире. Но душа моя будет пытаться предотвратить худшее и поддерживать тебя.

Неожиданно перед всеми выступила вторая жена царя, агашская принцесса Орлансса.

— Державный народ! Мы теперь действительно новый народ, он родился здесь. Отец его, конечно же, старкский народ Старквайи, но мать — Агаш. Он соединил бесшабашную смелость, творческую силу и огненный дух лучших старков с упорством и твёрдостью агашцев.

Многие стали говорить, что рано бы так утверждать: совместные дети ещё не подросли. Но ведь агашские жёны и постоянное общение с агашскими союзниками уже глубоко повлияли на людей, и, немного погомонив, народ зааплодировал. Сразу же трибуны нынешнего года выдвинули Орланссу в трибуны женщин на следующий год. Здесь аплодисменты и крики радости начались немедленно и были действительно бурными. Царица продолжила.

— К нам пришли лучшие из соседних стран. Неукротимые бойцы ихлане и крепкие горцы лазанцы. Бывший царь царей Куструк и бывший канцлер Южной Империи Даналид. И попытка мирного завоевания Южной Империи не более безумна, чем наша колония здесь.

Кисса обрадовалась, что её мысли совпали с мыслями царицы.

— Конечно, полностью этот отряд южан не завоюет, но, если Судьба будет к нему благосклонна, пролом в давно не чинившихся и разваливающихся духовных стенах сделает. Да и половина отряда наверняка останется в этом случае в легендарных городах Благодати, готовить тамошних людей для нашего полного духовного завоевания. Лучшие придут к нам. Остальные попросят на престол отпрыска Лиговайи и Агаша, и мы его дадим. Такой мир видится мне, а опасности на пути к нему видят многие. Нам остаётся молиться за дерзких первопроходцев и просить им удачи и сил, дабы с честью преодолеть множество опасностей на пути к победе.

Отряд отправился через неделю, благополучно прошёл земли тораканов и пуников. Далее осталось пройти улус народа отчиль, отделившейся части народа сушчи, и вступить на землю Южной империи. Пуники передали почётных гостей с рук на руки, две недели хан и нойоны отчиль не отпускали старков, и в конце концов проводили их до границы своих земель.

Но, видимо, слишком успешно соблазняли старкские женщины отчилей. Немедленно после того, как бывшие гости отошли на тысячу шагов, всадники отчиль ворвались на чужую землю и стали хватать тех, кто уже не был под защитой обычаев гостеприимства, законов Империи Старков и Южного Союза. Появившиеся вдалеке стражники Имашанга трусливо развернулись и помчались назад.

Кошмар оказался бесконечен. Батыры отчилей собрались и единодушно потребовали выставить захваченных женщин в общее пользование, поскольку они всё равно блудницы и правила чести на них не распространяются. Хан и нойоны вынуждены были согласиться. Пока шла перепалка, женщин согнали в сарай. Кисса потребовала от гетер не кончать с собой, а применить Проклятие Гетер.

На третий день покончили с собой две художницы, после чего женщин стали "беречь", ограничив количество соитий. На седьмой день бесконечных оргий от перенапряжения погибла ученица Киссы Ларисса. К женщинам проникла байбиче хана Айягуль и быстро с ними переговорила, после чего несколько жён хана и нойонов умчались к своим родичам. А на восьмой начались бурные споры между ожидавшими своей очереди и вернувшимися "героями" первых дней. Они кончились, когда к вернувшимся присоединился хан, имевший неосторожность три дня назад взять Киссу.

К еле живым женщинам ввалились толпой хан, нойоны и батыры.

— Ведьмы, расколдуйте нас, или вам смерть! — потребовал хан Ак-Каан.

Кисса гордо выпрямилась:

— Смерть теперь будет вам, евнухи, подлецы, недостойные звания мужчин! Соседи уже знают о вашей подлости и позоре, и сотрут вас с лица степей, вонючие суслики! Расколдовать вас невозможно! А мы отомстили за свой позор и свою смерть!

После таких слов разгневанные батыры убили всех женщин, и на них накинулись хан и нойоны:

— Пытать надо было и заставить расколдовать!

— Не слышали, что ли? Заколдовать могут. Расколдовать нет. Даже если рассказали бы, где далеко на севере живут их ведьмы-наставницы, что могут расколдовать, какая бы польза нам была?

Споры прекратились из-за другого. По обычаям степняков, если муж терял мужскую силу, жена имела полное право уйти к родителям или родичам. У практически всей знати жёны собрались в дорогу. И многие прихватили с собой детей.

Опозоренный народ очень быстро был съеден соседями. Они поделили между собой кочевья, степняки вырезали всех мужчин и всех мальчиков, кроме тех, кого прихватили с собой ушедшие к родичам из других племён жёны. Прибежавшие на лёгкую добычу имперцы из Имашанга пытались было взять руководство "операцией очистки" на себя. Канцлер Линхас заявил:

— Эти земли всегда были имперскими. Посему соберите ханов или главных нойонов в мой штаб, мы по справедливости поделим добычу и кочевья и даруем всем, кто принял участие в очищении, титулы князей и военачальников Империи.

Старк Ань Корратинг, советник хана пуников, отрезал:

— Ваша якобы империя вырождается на глазах. Ты незаконно занял место канцлера Даналида, и он ушёл к нам. Командование выродков, а тем более их суд, приведут к позору и бесконечным дрязгам. Ответьте, честные степняки, желаете ли вы стать игрушкам в руках коварных имперцев?

Ханы поставили Корратинга командующим и судьёй, и не пожалели. Корратинг немедленно велел имперским войскам убираться, разрешив остаться купцам. И рекомендовал ханам не вырезать под корень опозоренных, а продавать их имперцам. Он рассуживал конфликты при делёжке кочевий и добычи так, что обе стороны были недовольны, но зато все остальные отмечали справедливость, А в следующем конфликте между другими оба "обиженных" уже вовсю поддерживали судью. За три месяца всё было кончено.

Неугомонная энергия Йолура, после поражения в Кунатале как будто обновившегося и получившего новые силы, за два года сплотила вокруг него горцев всего Ксианга. Немногие сопротивлявшиеся объединению князьки и эмиры были перебиты. Но, когда уже собиралось войско для нового похода на Кунатал и Ломканрай, родичи и ближние джигиты убитого шавкала[1] Хсята смогли совершить кровную месть.

Умирая, Йолур как будто скинул с себя наваждение и произнёс:

— Огненосный смог предотвратить худшее для него, соблазнив двинуться дальше на шаг, чем нужно было, и потерять цель. Теперь она опорочена на столетия.

Когда известие о гибели Йолура дошло до Кунатала и подтвердилось, неизвестно откуда появились бледные люди, с наслаждением поглощавшие фрукты, свежее мясо и шербет в тавернах на северо-востоке города. Случайно увидев их, настоятель монастыря Аллат уль-Муллюкк начал делать знаки отвращения зла. "Бледнолицые" сделали какие-то странные жесты руками. И настоятель увёл их в удалённую келью своего монастыря.

— Библиотекари Ас-Салим и Уч-Чоллодж, или я ошибаюсь? Вы выглядите так, что непонятно, то ли вы живые, то ли привидения, которых вернул Бог Единый на нашу грешную Родину, ибо они не по своей вине не прошли свой путь до конца.

— Мы самые, владыко. И живые мы, а полтора года без солнечного света и на скудных неживых продуктах кого угодно сделают похожим на привидение.

— Я не удивлюсь, если окажется, что учёнейший Шаммам тоже жив. Я его неоднократно во снах видел и беседовал с ним.

— Нет, Шаммам-устаз погиб, защитив нас от фанатиков. Он искупил смертью свою тяжкую вину.

— Какую же? Я не знал более чистого и благочестивого монаха.

— Он помог сверзнуться в пасть адскую Йолуру.

— Чем же? Мутанабби Йолур уже к тому времени начал сходить с Пути необратимо. Он подпал под влияние женщины. Он удалил от себя честнейшего и умнейшего из приближённых. Он даже порою стал поддаваться на тонкую лесть.

— Всё правда. Но он ещё мог преодолеть крен и выпрямиться, как корабль, у которого в шторм началась течь, но бравая команда её заделала и откачала воду. А Шаммам-муршид не нашёл нужных слов в решающий час.

— Я думаю и никак не могу понять. Вроде бы Йолур был прав в своём обличении, он не понял лишь, насколько гибельны будут последствия якобы праведных действий. Это известная ловушка, кою Князь расставляет на пути каждого, кому ниспослано пророческое служение. Порою самый праведный поступок ведёт в пропасть, если он не соответствует обстановке. Есть старое сокровенное сказание. Когда Рмлункутру не был ещё Проклятым, когда он был простым императором Центральной Империи, он послал в храм Двенадцати Победителей тёлку в жертву. В те времена было принято приносить кровавые жертвы Богу и рабам Его. Коварный слуга (некоторые даже называют здесь имя Лакмтайра, впоследствии ставшего Освободителем), слишком ревностно относившейся к своей вере Единобожника, повредил тёлке ухо. А Патриарх отказался принять жертву, потому что та должна была быть без изъяна. И набросился Рмлункутру в обиде своей на веру Победителей. Но достаточно сойти на тропы в ад, и они понесут тебя дальше. И последователей веры Бога Единого начал он преследовать, измыслив свою веру, кою назвал гуманизмом, верой в общечеловеческие ценности. И ради святости жизни человеческой и ненасилия уничтожал многие миллионы людей самыми жестокими методами.

— Поучительная история. Но дело здесь не в излишнем благочестии, а в том, что мудрость отказала нашему муршиду в самый важный момент. Мы ведь потом долго думали. Время у нас было, ничто не отвлекало. Он мог бы сказать Йолуру: "Ты, учитель веры, всё время проповедуешь, что люди несовершенны. Что Истина — атрибут Бога, а не человека. Что даже Ложь совершенная человеку недоступна: это — атрибут Дьявола. Что Слово Божие реализовалось в косной материи необходимо несовершенным образом. И мы должны не пытаться разрываться между двумя недостижимыми абсолютами, а реализовывать, строить то, что мы можем, улучшая мир наш, насколько доступно это для сил человеческих. Поэтому конструктивная логика как раз логика человеческая, а не божественная. Она гибко применяется к тому, каких сил, материалов и ресурсов у нас сейчас достаточно и пытается построить реальные объекты настолько совершенно, насколько это возможно в данной ситуации. Она помогает решать задачи, которые всё время возникают на Путях наших. Ты пойми, что даже в логике мы не можем достичь абсолютно совершенных идей, и во всём мы должны смиряться с нашим несовершенством и одновременно преодолевать его. Бог есть Знание, но Он есть совершенное Знание. А наше знание несовершенно". Может быть, после этого тот, на кого упало бремя тяжелейшего служения и который уже шатался под его тяжестью, получил бы опору дополнительную, выпрямился бы и повёл бы нас по путям Божиим.

— Жаль… В Йолуре было столько искреннего желания осветить наш мир и веру нашу знанием. А теперь мы все прокляли его и отреклись от его идей и учений.

— А я отрёкся лишь от самого Йолура. Пока он не сбился с Пути Пророка, он успел сделать много правильного. И мы будем хранить, не показывая непосвящённым, его мысли, пока не придёт пророк, который сможет довести этот Путь до конца.

Поражённый настоятель угостил неожиданных гостей ужином и втайне добавил изрядно вина, после чего проследил, чтобы они легли спать в чистой и прохладной келье и чтобы никто лишний их не видел.