Еще метр, другой, и Вадим Лавров, перевалившись через бруствер, спрыгнул в траншею. Потом подтянул винтовку с закрытым прицелом и осторожно поставил рядом. Через минуту в траншею свалилась и Люда Михайлова. Пестрый маскировочный костюм на ней был измазан глиной, капюшон сдвинулся на лоб.

— Фу! — выдохнула она. — Доползли наконец-то. А я уж думала — не выберемся…

Ее серые, с зеленоватым отливом глаза тепло, доверчиво смотрели на Вадима и как бы спрашивали: «Ну чего ты, командир, не радуешься?» Лавров молча стряхивал песчинки с затвора винтовки.

Из-за выступа траншеи показалась сгорбленная фигура солдата. Края пилотки на нем были опущены и закрывали уши, тускло поблескивала звездочка. Брезентовый ремень на шинели чуть съехал в сторону. Левой рукой солдат придерживал висевший на груди бинокль, а правой сжимал автомат.

— Ну что, снайпера́,— начал он издали, — опять впустую прогулялись? Учуть вас, у́чуть, а толку… Чего же это вы прохлаждались? Али на пару шуры-муры разводили?

Кровь бросилась в лицо Лаврову. От злости до боли в челюстях сжал зубы. Солдат подошел совсем близко. Лицо задубевшее, с редкими оспинками, обвислые усы основательно прокурены, около маленьких, глубоко посаженных глаз — густая сеть морщинок. На помятых погонах — три темные полоски. Сержант.

— Да как вам не стыдно! — вспыхнула Люда. — Вы хоть раз лежали там, в сотне метров от фашистов, под пулями и минами с той и с другой стороны? Лежали, когда даже пальцем ноги шевельнуть нельзя?

— Дык ведь я что? — остановился тот. — Мне ротный сказал, чтобы я посмотрел за вами, посчитал, сколько вы убьете. А вы ни разу даже не стрельнули…

— Уложить каких-то двух-трех колбасников, — глухо проговорил Лавров, — ума большого не надо. Это и вы сделаете. А вот снайпера ихнего достать — куда труднее. Второй день охотимся…

Сержант закинул за спину автомат, достал из кармана кисет и, развязывая его, спросил с ехидцей:

— Стало быть, он хитрее вас оказался? — Помолчал и добавил: — Пока вы ищете его, он успел помкомвзвода нашего чижало ранить. Дай бог, чтобы выжил.

— Перестань, отец, — сказал Лавров сержанту, — и без тебя на душе муторно. Пошли, Михайлова. — Прижав винтовку, двинулся по траншее. Вслед услышал:

— Учуть их, у́чуть…

«Где же он прячется? — думал Вадим, пробираясь по ходу сообщения. — Ведь каждый кустик, каждую кочку перед их передним краем изучил. Ничего подозрительного. В пулеметной трескотне даже того выстрела, что ранил помкомвзвода, не слышал».

Оглянулся. Люда шла следом. Кирзовые сапоги были ей явно велики. Впрочем, сама виновата. Были же нормальные сапоги, поставила сушить у печки и уснула. Один сапог и сгорел. На складе ничего подходящего не нашлось, вот и пришлось брать эти — как говорят, на вырост.

— Михайлова, — спросил младший сержант, — как думаешь, где «наш» фашист логово себе устроил?

Люда недоуменно дернула плечами, пошла потише. Эти проклятые сапоги! По целой газете в них засунула, по две портянки на ноги навернула, а все равно «на вырост» остается. А тут еще грязь налипла. Каждый сапог не меньше пуда весит. Хорошо, хоть этот бирюк младший сержант вопрос задал. Можно чуть потише пойти. А то набычился и прет, прет.

— Я все присматривалась к расколотому дереву около воронки от бомбы, — ответила она. — Но так ничего и не заметила. Трава вокруг него густая, высокая. Я, можно сказать, каждый стебелек «ощупала» глазами — никого. А сердцем чую — там он.

— Сердцем, — буркнул Вадим. — Нашла чем цель искать. Ты снайпер-наблюдатель. Значит, и искать должна глазами, а не каким-то там чутьем да сердцем.

— Да не только чутьем, — возразила Михайлова. — Когда мы уже уползали, показалось мне, будто впереди дерева что-то блеснуло. Вот тогда и начал бить по нам крупнокалиберный.

— Когда что-то кажется, крестись, — недовольно сказал Лавров. — Это еще бабушка моя говорила.

— А она случайно не была снайпером? — пошутила Люда.

— Случайно нет, в колхозе работает.

Вобрав голову в плечи, младший сержант ускорил шаг.

Миновали уже вторую траншею. Сейчас будет третья, а там и родная землянка. Неподалеку в кустарнике копошились минометчики — рыли землю, укладывали дерн. Наверное, огневую позицию готовили. Один из них, увидев Люду, растянул в улыбке рот и крикнул:

— Гля, славяне, «стеклышко» идет!

Вадим уже слышал, что с чьей-то легкой руки девушек-снайперов прозвали в полку «стеклышками». Хорошее слово. Ласковое, чистое. И, честно говоря, они этого заслуживают.

…Двенадцать их было, когда младший сержант Лавров по окончании школы снайперов прибыл в этот полк. Его тогда вызвал начальник штаба. Устроившись около землянки на пеньке, он внимательно листал красноармейскую книжку Лаврова. Волнистый смоляной чуб свисал до самых глаз. Лихо заломленная шапка-кубанка еле держалась на макушке. Вадим молча стоял рядом, вытянув руки по швам.

— М-да, — проговорил майор, — значит, в боях еще не были. Так, так. А стрелять-то умеете? — И, склонив голову набок, посмотрел на младшего сержанта.

— Шесть месяцев учили, — ответил Лавров. — На сто метров в пятак запросто попадаю.

— Запросто?! — удивился начальник штаба. Поднялся, пошарил в карманах. — Ах, жаль, пятака нету. А в гильзу из-под патрона попадешь?

— Можно и в гильзу. Только три пробных надо, чтобы винтовку пристрелять.

— Сколько будет угодно, — согласился майор.

Прошли в глубь леса.

— Стреляй вот в эту сторону, — начальник штаба показал на высокую, бронзовоствольную сосну. — Если и промажешь — неопасно, там никого нет.

Вадим оторвал от записной книжки листок, посредине его сделал карандашом темный кружочек, потом прикрепил листок к сосне и, отсчитав шагами сто метров, лег на землю. Прицелился, спокойно нажал на спусковой крючок. Грохнул выстрел. Солдат, сопровождавший начальника штаба, подбежал к сосне.

— На один сантиметр влево от центра! — крикнул он.

Лавров чуть поправил маховичок, снова прицелился. Два выстрела грянули один за другим.

К мишени подошли все вместе. Две последние пули сидели точно в центре.

— А теперь ставлю гильзу, — сказал майор и надел ее вверх дном на отставшую кору чуть повыше мишени.

Вадим возвратился на прежнее место, лег поудобнее, выстрелил. Сбитая гильза вместе с осыпавшейся корой упала на землю.

— Молодец! — похвалил начштаба. — А в донышко гильзы попадешь?

— Попробую…

Целился Лавров чуть дольше обычного. Майор внимательно наблюдал за младшим сержантом. Казалось, тот застыл, окаменел. Ни один мускул не дрогнул. Ба-бах! Развороченная гильза осталась торчать в коре.

— Вот это класс! — восхищенно проговорил майор. По всему было видно, что его захватил азарт. — А если я подброшу вверх свою кубанку, можешь на лету попасть в нее?

Младший сержант засмеялся:

— Давайте попробуем.

— Не-е, — майор снял с головы кубанку, повертел ее в руках. — Жалко. Где я такую достану потом? Да мне и так все ясно. Назначим тебя командиром отделения снайперов. Клава Нечипорук сегодня уезжает на курсы младших лейтенантов, вот ты ее и заменишь.

Лавров ничего не понял: какую Клаву? И почему именно ее? Начальник штаба пояснил: полку придано отделение снайперов. В его составе одни девушки. Вот Клава Нечипорук, старший сержант, ими и командовала.

— А теперь я должен? — насторожился Вадим. — Да ни за что в жизни! Лучше в роту рядовым стрелком пойду, чем к ним.

Майор надел кубанку, расправил складки под ремнем гимнастерки и спокойно произнес:

— А вы знаете, юноша, что значит на фронте не выполнить приказ?

— Эх, лучше бы я промазал! — с досадой проговорил Лавров и, стряхнув песчинки с оптического прицела, надел на него колпачки, а потом и брезентовый чехол.

— Ничего, еще не раз спасибо скажешь, — улыбнулся начальник штаба. — Я бы таким войском всю жизнь командовал. Пошли, представлю. Подчиняться будешь лично мне. Понял?

Располагались девушки неподалеку от штаба, рядом с разведчиками. Вход в землянку был закрыт плащ-палаткой. Майор еще издали крикнул:

— Девушки, принимайте гостей и нового командира.

— Здрасьте, я ваша тетя, — произнес кто-то в землянке.

И тут же другой голос, грудной, окающий, спокойно произнес:

— Заходите, пожалуйста.

Откинув полог плащ-палатки, первым шагнул майор, а за ним и младший сержант. Сразу, с улицы, в землянке показалось темно и Вадим не мог определить, какая она — большая или маленькая.

— Вольно, прошу сидеть, — весело проговорил начальник штаба. — Ну чем, дорогие, занимаетесь? Все ли на месте?

— Нет, не все, — ответила, вставая, среднего роста с гладко зачесанными набок волосами девушка. На ее гимнастерке поблескивали ордена Красной Звезды, Славы III степени и медаль «За боевые заслуги». На погонах краснела ефрейторская нашивка. — Валя Трунина, Полина Онищенко, Маша Тарелкина и Лида Ясюкевич на задании, Таня Климанова письма понесла, сейчас вернется. Остальные на месте. — Замолкла, потом тихо добавила: — Клава Нечипорук вон в углу сидит, готовится к отъезду.

Вадим повернул голову. В дальнем углу землянки, присев на корточки, что-то перебирала в вещмешке пышноволосая девушка. Майор шагнул к ней. Она привстала, подняла на него повлажневшие глаза. «Два ордена Отечественной войны и медаль «За отвагу», — уважительно отметил про себя Вадим. И пока начальник штаба что-то тихо говорил старшему сержанту, он осмотрел землянку. Она мало чем отличалась от обычных. Земляные нары густо застелены еловыми лапками и сверху покрыты плащ-палатками. В головах — вещмешки и свернутые шинели. В дальнем углу — печурка, сделанная из небольшой бочки, там же — столик, над которым светило маленькое оконце. Стены и потолок из ошкуренных кругляков, плотно подогнанных друг к другу. Рядом со входом — пирамида на двенадцать гнезд. Сейчас в ней стояло восемь винтовок. «Четверо на задании», — отметил про себя Лавров.

Во всем господствовали чистота и уют, какие возможны во фронтовой землянке. Сквозь смоляной запах хвои можно было различить даже легкий запах духов.

Свесив ноги, девушки сидели на нарах. На шептавшегося с Клавой майора они деликатно не обращали внимания. Смотрели на младшего сержанта заинтересованно, с чувством некоторого превосходства: у каждой из них уже был открыт боевой счет. А что у него? Еще не нюхавший пороха, наверное…

— Прошу извинить, девушки, — спохватился начальник штаба. — Представлю вам нового командира отделения. Младший сержант Лавров. Закончил школу снайперов. Стреляет как Робин Гуд, сам проверил. На сто метров в донышко гильзы пулю вогнал.

— Здесь можно и в спичку попасть, — промолвила красивая рыжеволосая девушка. Вадим по голосу узнал, что это ей принадлежали слова: «Здрасьте, я ваша тетя». — А вот там… — она кивнула в сторону, откуда доносилась канонада, и замолчала.

— Да, боевого опыта у младшего сержанта пока нет, — в голосе майора зазвучали недовольные нотки. — Но и вы его не так давно обрели. Если надо, помогите ему, подскажите. Это закон фронтового братства. И еще — командиров не выбирают, их назначают. Ясно? — Начальник штаба обвел глазами девушек и продолжал: — По уставу положено, чтобы командир отделения жил вместе с подчиненными. — Сидевшая в середине дивчина с большими черными глазами и ямочкой на правой щеке ойкнула и тут же зажала рот рукой. Майор строго посмотрел на нее и повторил: — Да, вместе с подчиненными. Но мы сделаем исключение. Младший сержант Лавров спать пока будет у разведчиков, а там посмотрим. Сейчас я оставлю вас, знакомьтесь. После обеда, — тронул он за плечо Вадима, — зайдете ко мне, доложите. — И, еще раз взглянув на Клаву, вышел.

Вадим продолжал стоять. Назначение это настолько ошеломило его, что он до сих лор не мог придти в себя. Девушки с улыбкой смотрели на него. Та, которая ойкнула, с ямочкой на щеке, прищурила глаза и вкрадчиво спросила:

— А вы говорить-то умеете?

— Допустим, — буркнул Лавров.

— Ну и слава богу! — поднялась рыжеволосая. — А мы думали, вы… того, контуженный. — Раздался дружный смех.

— Девочки, сейчас же прекратите, — крикнула старший сержант Нечипорук. Она подошла к Лаврову: — Давайте я вас познакомлю со всеми. Вот эта — ефрейтор Самсонова, зовут ее Наташа. — Девушка, которая докладывала начальнику штаба, слегка наклонила голову. — А это Люда Михайлова. — На Вадима глянули огромные серо-зеленые глаза. — Она недавно на фронте. Всего два дня назад открыла боевой счет. Свету Удальцову вы уже знаете — она только что интересовалась, умеете ли вы говорить, потому что сама долго молчать не может. Но это в землянке, а на охоте лучшей напарницы не надо. Сама в этом не раз убеждалась. Надя Чуринова, — старший сержант показала на рыжеволосую красавицу, — сегодня что-то не в духе. А вообще она очень добрый человек. Это вот Аня Шилина. — Сидевшая с краю девушка с тонкими, нежными чертами лица сделала движение вперед. — Из Ленинграда. У нее с фашистами свои счеты. Осталась в семье одна. Сестренку никак не найдет. Почти такая же судьба у нашей Риточки Кулдзини. Она местная, из Латвии…

— Не надо, Клава, не напоминай, — звякнув двумя медалями «За отвагу», поднялась с нар стройная высокая девушка с лиловым шрамом на подбородке, отошла к столу.

В это время палатку, закрывавшую вход, будто ветром подняло. В землянку влетела невысокая крепышка, румяная, будто осеннее яблоко. Талия крепко перехвачена ремнем, на ногах хромовые сапожки, в руках несколько писем. Она хотела что-то сказать, но, увидев незнакомого младшего сержанта, осеклась, да так и осталась с полуоткрытым ртом.

— Это Таня Климанова, — представила ее Нечипорук. — Была ранена, недавно снова вернулась к нам. Каждый день ждет письма из госпиталя. Сегодня-то получила?

Таня отрицательно покачала головой. И тут же, весело сверкнув глазами, сообщила:

— Зато Маше Тарелкиной целых два, Наташе одно и Свете откуда-то с полевой почты.

Письма тут же оказались в руках адресатов. Зашуршала бумага. Наташа прочитала и отложила в сторону, промолвив лишь: «От мамы». По лицу Светы можно было читать содержание письма. Она улыбалась, тревожилась, сердилась, снова улыбалась.

Клава Нечипорук взяла Вадима за руку.

— Да вы садитесь, — сказала она. — Расскажите, как там, в тылу. Трудно, небось? Вы где учились?

— В Суслонгере, Марийской АССР, — присаживаясь на край нар, сказал Лавров. — Там, в лесу, мы жили и учились. Шесть месяцев. А потом вот ехали сюда, на фронт. На станциях к эшелону много людей подходило, узнавали, нет ли своих. Беседовали. Трудно, конечно, особенно с продуктами. Живут на картошке, да и той не всегда хватает. Но не унывают. Говорят: теперь не сорок первый, победа не за горами.

— Все правильно, — согласилась Клава, — но только победа — не снег: сама на голову не упадет. И чтобы добыть ее, еще много надо пота и крови пролить…

Часа два сидели они, разговаривали. Лавров рассказывал, как и чему учили в снайперской школе. Девушки в основном вели речь об уловках фашистских снайперов, о своем житье-бытье даже не заикались.

А оно у них было далеко не из легких. Это уже потом Вадим понял. Двенадцать красивых, двадцати — двадцатидвухлетних девушек оказались среди сотен здоровых, крепких мужчин, многие из которых четвертый год не знали женской ласки. Отсюда и излишнее внимание к «стеклышкам». Немало встречалось и сердцеедов. Иные с ходу клялись в вечной любви, другие предлагали сразу же идти в штаб полка и зарегистрировать брак. А получив отпор, некоторые мгновенно забывали о своей клятве и распускали грязные слушки. Сколько слез было пролито по этому поводу! Сколько горьких минут пережила почти каждая!

Бытовую неустроенность на фронте тяжело переносили даже мужчины. Каково же было женщинам! И если врачи, медсестры, работники столовых жили в более или менее сносных условиях, то быт девушек-снайперов ничем не отличался от быта мужчин солдат. Та же окопная грязь, дождь, холод, тесные блиндажи и землянки. А ведь далеко не каждый понимал сложность положения женщины в окопах.

Клава Нечипорук стянула лямками вещмешок, закинула его за спину, положила шинель на левую руку и, сняв пилотку, сказала:

— Ну, девочки, давайте прощаться. Очень хочу всех вас увидеть живыми. Берегите их, — повернулась она к Лаврову. — Зря под пули не посылайте. Ведь каждая из них в будущем — мать.

Расцеловалась с подругами, на каждое «пиши, не забывай» кивнула согласно. Из землянки вышли все вместе. Клава, не оборачиваясь, быстро пошла по тропинке, в конце которой ее ожидал начальник штаба.

После обеда, как и было условлено, Лавров зашел к майору Стороженко. Тот послушал младшего сержанта, а потом подвел его к карте, лежавшей на столе, и коротко проинформировал о положении на участке, где полк занимал оборону.

— Впереди нас ждут наступательные бои по освобождению Риги и всей Прибалтики. А сейчас ваша главная задача — не давать фашистам ни минуты покоя. Пусть ползают по земле, а не ходят. Снайпер — это грозный мститель. Его пуля всегда на посту. Только не разменивайтесь на мелочи. Бейте в первую очередь снайперов, офицеров, наблюдателей, связных. А куда, в район какой роты выделять снайперов, тебе будут говорить. Сейчас можешь идти к разведчикам, там тебе место уже определено, я говорил со старшим сержантом Николаевым — командиром взвода. Ну, все, бывай!

…— Ага, вот ты какой, девичий командир, — встретил Лаврова Николаев. — Как звать-то? Вадимом? А меня Николаем. И по отчеству Николаевич. Сколько же тебе лет? Скоро восемнадцать будет?! Пацан еще. Только не обижайся. Я хоть и старше тебя всего на два года, но на фронте ведь год за три идет. Так что у меня преимущество перед тобой в шесть лет. Родом-то откуда? С Тамбовщины? А я вятский. Знаешь, мы, вятские, — парни хватские, семеро на одного и то не боимся.

— Оно и видно, — кивнул Вадим на грудь старшего сержанта, где красовались ордена Красного Знамени, Отечественной войны, Красной Звезды, Славы II и III степени, две медали «За отвагу». — Это что, тоже за «семеро на одного»?

— Когда как, — засмеялся Николаев, — бывает, что и один на семерых. В таких случаях мы, вятские, не всегда в ладах с арифметикой. Еще Суворов говаривал: врагов не считают, их бьют. Вот его завету и следуем. Ну да ладно, — обнял старший сержант Лаврова за плечи, — пойдем в землянку, покажу твое место, спать будешь рядом со мной.

Вадим положил на земляные нары вещмешок, шинель, присел сам.

— Как же будешь командовать ими? — усаживаясь рядом, спросил Николаев. — Одиннадцать девушек. Каждая старше тебя минимум на год, на два. У всех есть фронтовой опыт. И я тебе скажу: они не из робкого десятка. — Старший сержант улыбнулся: — Мы с ними сразу нашли общий язык — на почве, так сказать, эквивалентного обмена. Им отдаем свой шоколад и конфеты, а они нам — полагающиеся им сто грамм. Обе договорившиеся стороны рады состоявшейся сделке и честно выполняют условия. А мы даже перевыполняем. Это когда бываем в тылу у фашистов и там какую-нибудь земляночку пошерстим. Ну, девчатам, знамо дело, шоколад или другие сладости завсегда приносим. Так что основа для дружбы со снайперами у нас заложена прочная. А теперь будет еще прочней — ихний командир у нас прописан и взят на полное котловое довольствие.

— Какое довольствие… — смутился Вадим. — Я сюда буду приходить только спать. Остальное время мне положено быть там, с подчиненными.

— Правильно! — подхватил Николаев. — Одних их оставлять никак нельзя. Архаровцев у нас хватает. Не успеешь оглянуться — и нет «стеклышка».

— Пожалуй, я пойду к ним, — вставая, произнес Лавров. — Уже вечереет. Скоро должны возвратиться две лары с задания.

Но вернулась только одна пара — Полина Онищенко и Лида Ясюкевич. Валя Трунина была убита. Ее попыталась вынести Маша Тарелкина, половину пути протащила и сама была ранена. Еле доползла до первой траншеи. Оттуда ее санитары принесли на полковой медпункт. Узнав об этом, Вадим вместе с ефрейтором Самсоновой побежали туда. Маша лежала на носилках. Ее готовили к эвакуации. Осколки мины попали в бедро и лопатку.

— Опасного для жизни ничего нет, — сказала врач Антонина Петровна Языкова, пожилая добросердечная женщина, — но нужна операция. Сейчас придет машина, и мы отправим ее в дивизию.

Наташа и Лавров подошли к Тарелкиной.

— Как же это случилось, Маша? — спросила Самсонова.

Девушка открыла глаза, увидела подругу, болезненно улыбнулась.

— Понимаешь, — начала она, — выползли мы на вчерашнюю позицию. Залегли, изучаем обстановку. Час прошел — ничего существенного не заметили. Наверное, это нас успокоило. Потом Валя присмотрелась и увидела перед кустами бугорок. Ей показалось, что он шевельнулся. Она подала мне знак, дескать, вижу снайпера. Я тоже туда навела прицел. И тут Валя выстрелила. Я сама видела, как бугорок дернулся и за ним что-то мелькнуло черное. Ну, вроде как винтовка поднялась и упала. Показываю ей большой палец: молодец, мол, Валя!

Маша замолкла, облизала губы, попросила пить. Врач разрешила. Дали ей стакан воды. Пила долго, маленькими глотками. Отдышалась, продолжила:

— Валя не отрывалась от оптического прицела, все смотрела на бугорок. А чтобы получше видеть, взяла и чуть приподняла голову. На одно мгновение. И тут же раздался выстрел. Я заметила — из кустов. Валя даже не ойкнула. Голова ее ткнулась в землю, винтовка вывалилась из рук. Я подползла к ней, стащила ее в окопчик, плачу, щупаю пульс. Да где там: голова пробита навылет. Прямо в лоб. Взвалила ее на себя и по лощине поползла домой. А тут минометы начали жарить. Одна мина рванула недалеко и — все, еле выбралась потом, но без Вали.

— Кончайте, товарищи, — сказала врач. — Подошла машина. Санитары, несите раненую.

— До свидания, Машенька, — поцеловала ее Наташа. — Выздоравливай и возвращайся к нам.

— А это кто? — показала Тарелкина глазами на Вадима.

— Наш новый командир, — ответила Самсонова, — вместо Клавы. Она сегодня уехала на курсы.

— А-а, — протянула Маша. — Ну ладно, привет всем девочкам передавай. Я напишу из госпиталя. До встречи.

С наступлением темноты разведчики нашли Валю Трунину и принесли ее в медпункт. Девушки умыли ее, причесали, сняли маскхалат. Она лежала на плащ-палатке. Пилотка была надвинута ей на лоб и закрывала место, куда вошла пуля. Вадим неотрывно смотрел на белое, с синеватым отливом лицо, на заостренный нос, а в голове все время звучали слова Клавы Нечипорук: «Берегите их. Ведь каждая из них в будущем — мать». Вот и сберег! Не успела уехать, а двоих в отделении уже нет. И ведь всего на одно мгновение приподняла голову…

Могилу вырыли на опушке леса. Там уже стояло несколько конических столбиков со звездочками на верхушке. Солдаты из разведвзвода завернули Валю в плащ-палатку, бережно опустили в могилу. Прогремел троекратный залп из автоматов. Зашуршали комья земли, и вскоре вырос свежий бугорок. На нем установили столбик с табличкой посередине и со звездочкой на верхушке.

Три дня никто из снайперов не выходил за передний край.

— Пусть придут в себя, — посоветовал начальник штаба. — В отделении месяца два не было потерь. Девчатам сейчас очень тяжело. А чтобы не дать им совсем раскиснуть, надо с ними провести занятие. Сможешь это сделать? Вот и хорошо. Только не в землянке, а на местности. Сегодня же возьми одного из разведчиков, подбери с ним подходящее место, создай там нужные условия и — за дело.

Помочь выбрать учебное поле согласился сам Николаев.

— Я тут вокруг каждую кочку знаю, — сказал он. — Все излазил со своими ребятами.

Они шли по узкой тропинке. Вокруг шумел лес. Было начало сентября, и отдельные деревья стали уже вплетать в свой зеленый наряд золотистые украшения. Позванивали желтыми монистами редкие березы, подрумянились стройные клены. Лишь сосны и ели не изменяли навечно избранному цвету. Ветер шаловливо трепал березки за косички, радовался, когда сбрасывал с них желтые монетки, налетал на клен, стараясь наклонить, пригнуть его горделивую макушку, а в густой зелени хвои был тих и ласков, что-то постоянно шептал там, и на землю доносилось лишь шшу-у, шшу-у-у.

— Это правильно, что с девчатами решили позаниматься, — говорил Николаев. — Гнетущее состояние пройдет, да и кое-что напомнить надо. Хитры сейчас фашисты стали. Во весь рост и не ходят. В землю зарываются, кругом посты ставят. И звереют еще больше. Тебе не рассказывали, что с родными Риты произошло? Было это недели две назад, недалеко отсюда. Мы наступали. Взяли одно селеньице, только вместо домов — одни головешки да трубы печные. Я как раз по улице шел с двумя разведчиками. Смотрю, около одного пожарища сидит дивчина в солдатской форме и рыдает. Фигура вроде знакомая: где-то видел. Подхожу — Рита Кулдзиня. Она в наш полк еще под Псковом пришла. Кажется, из госпиталя. Спрашиваю: в чем дело? Плачет, не может слова произнести. Наконец понял я, что в этом доме жили ее родственники. С началом войны к ним переехала и ее мать: подальше от Риги, поближе к старшей дочери. А где сейчас она — не знает. Немцы все село, а в нем и было-то домов пятнадцать — двадцать, сожгли. Жителей, кого захватили, расстреляли за связь с партизанами.

Старший сержант сорвал травинку, пожевал ее в задумчивости.

— Я как мог успокоил девушку, — продолжал он. — Дескать, жива, наверное, мать, зачем заранее-то оплакивать? Встрепенулась Рита и говорит: «Возможно, она у сестры? Та недалеко тут, километрах в пяти, на хуторе живет. Надо бы узнать». Пообещал ей, что через час-другой все разведаю. Маршрут нашего взвода как раз пролегал в том направлении. И вот подошли мы с хлопцами к хутору. Тишина вокруг. Ворота открыты. Заходим во двор. Оглядываемся: может, засада где. Тихо. Один хотел было дверь открыть в дом. Подожди, говорю, проверить надо, не приготовили ли нам фашисты «сюрпризик». Срезаю бельевую веревку, делаю петлю и осторожно набрасываю на ручку двери, сам за угол и дергаю. Точно! Гранату сволочи приспособили. Рванула так, что дверь на куски разлетелась. Переждали, пока дым и пыль рассеялись, заходим в избу. До самой смерти картину, что увидел, не забуду. Много чего за войну я насмотрелся: и повешенных, и ямы, набитые трупами расстрелянных. Но тут просто кровь в жилах у меня заледенела. На полу лежит растерзанная, с отрубленными руками молодая женщина. А рядом, приколотый штыком к полу, — младенец годовалый. Скажи мне, Вадим, какой зверь, самый хищный, самый коварный, мог бы подобное сделать? В мире животных таких нет. А вот среди людей есть. И имя им — фашисты. С трудом вытащил я штык-тесак. Орел с зажатой в когтях свастикой, надпись «Аллес фюр Дойчланд», то есть «Все для Германии». Мальчика мы положили рядом с матерью. Вырыли во дворе могилу, постелили туда одеяло и, завернув их в простыни, опустили. А Рите я потом сказал, что нашел ее сестру с ребенком убитыми, что похоронил их. Не сказал только о штыке, о руках отрубленных… Ей и без того горя и ненависти на всю жизнь хватит.

Вышли на широкое кустистое поле.

— Несколько напоминает передний край, — сказал старший сержант Николаев. — Ты еще не был там? Ничего, побываешь… Мое предложение такое: надо определить место, где могут располагаться снайпера. Пусть они выдвигаются туда, маскируются. В качестве целей используем осколки от бутылок, куски тряпья. Надо только разместить их похитрее, чтобы не сразу нашли. Ты можешь наблюдать за выполнением упражнения вон с того пригорка. Ну как, идет?

Вадим согласился, только внес коррективы относительно того, откуда должны выдвигаться снайпера и как лучше замаскировать цели.

Часа через полтора учебное поле было готово. Прямо оттуда младший сержант Лавров направился к девушкам, чтобы сказать им о завтрашней тренировке, поинтересоваться их самочувствием.

В землянке было сумрачно. Наташа Самсонова и Люда Михайлова, свесив ноги, сидели на нарах и о чем-то тихо говорили. Остальные лежали. Из угла доносился негромкий, берущий за душу голос:

Увидев вошедшего Лаврова, Наташа подошла к столу, зажгла спичку и поднесла ее к коптилке. Загорелся фитиль, а через секунду после легкого хлопка вспыхнула вся гильза.

— Туши быстрее! — крикнула Люда и, подскочив, закрыла гильзу какой-то тряпкой.

— Опять эти разведчики вместо керосина налили нам бензина, — возмутилась Наташа. — Ну что теперь делать? Он же снова вспыхнет.

— Не вспыхнет, — поднялась одна из девушек. — Пуганая ворона куста боится. Мы в партизанском отряде делали просто: насыпали в бензин соль, и он нормально горел. Сейчас я соль найду, одну минуту. — Вадим уже догадался, что это — Лида Ясюкевич, спокойная, во всем обстоятельная, с хозяйской жилкой девушка. Лида пошуршала в вещмешке, потом подошла к столу, взяла гильзу.

— Посветите, пожалуйста, — попросила она. Наташа зажгла спичку. В отверстие, которое было сделано сбоку, куда заливают горючее, Лида аккуратно высыпала полгорсти соли и, прикрыв дырочку большим пальцем, взболтнула содержимое гильзы. Потом поставила ее на стол, тщательно вытерла тряпкой.

— Вот теперь все, — сказала она, — можно зажигать.

Лампа загорелась ярким, ровным пламенем, без копоти.

Вадим приблизился к свету, сел на край нар, огляделся. Девушки все уже поднялись и выжидающе смотрели на него. А он не знал, с чего начать. Снял пилотку, пригладил густые, чуть вьющиеся волосы.

— Слушай, командир, — не выдержала Света Удальцова, — а ты водку пьешь?

На нее кто-то шикнул:

— Ты чего, дуреха!

Она отмахнулась:

— Интересно же. Может, зря мы свою отдаем разведчикам…

— Нет, не пью, — ответил Лавров. — Не приучен.

— А куришь? — не унималась Света.

— И не курю.

— Тогда последний вопрос: девушку когда-нибудь целовал?

Вадим признался чистосердечно:

— Попытался один раз, да неудачно.

— А я что вам говорила! — воскликнула Удальцова. — Нецелованный командир! Да это же мечта всей моей жизни. Где вы еще такого найдете?

— Светка, замолчи, — перебила ее Наташа. — Ты уже нашла себе одного — Ваню Попова.

— Ванечка далеко, в госпитале. Сестричек там обхаживает, — начала было Света и вдруг осеклась.

— Только, пожалуйста, без слез. — Вадим впервые услышал голос Ани Шилиной — тихий, волевой. — Их и так сегодня хватало. Послушаем командира.

— Тут такое дело, — начал Лавров, — надо нам завтра занятие провести. Тактику вспомнить, пострелять немного. А то ведь некоторым из нас и стрельнуть-то не часто удается: нет нужной цели, подходящего момента. Вот завтра и потренируемся.

Утро следующего дня выдалось пасмурным. Небосвод был затянут серыми, похожими на потемневший алюминий, тучами. Дул ветер, но дул, наверное, только у земли, потому что серый купол висел неподвижно и из него моросил мелкий, как пыль, дождик. По всему чувствовалось, что это не на час и не на два, а на целый день или больше.

Вадим хотел было уже пойти к начальнику штаба и попросить, чтобы тот отложил занятие. Не посоветовал этого делать старший сержант Николаев.

— Получишь нагоняй — ни больше, ни меньше, — сказал он. — Майор Стороженко обязательно спросит: разве воюют только в солнечную погоду?

Девушки уже были готовы к выходу в поле: надели маскхалаты, взяли из пирамид винтовки и, тихо переговариваясь, сидели в землянке. Вошел Лавров, поздоровался.

— Ну, как настроение? — бодро спросил он. — Дождик не пугает?

— Хороший хозяин в такую погоду даже собаку на улицу не выгоняет, — проговорила Удальцова, и ямочка на ее щеке капризно дернулась. — А нас — запросто. Клава бы такого не позволила…

— Я слышал, будто наши договорились с фашистами отныне воевать только в солнечные дни, — на полном серьезе сказал Вадим. — А в дождливую погоду всем отсыпаться.

Ефрейтор Самсонова резко поднялась и скомандовала:

— Все! Выходи строиться!

В колонне по одному девушки двинулись вслед за Лавровым по лесной тропинке. Шли молча, нахохлившись. Водяная пыльца, казалось, висела в воздухе и вместе с ним попадала в легкие. Потому, наверное, даже изнутри чувствовался холод.

Лес кончился, впереди открылось широкое кустистое поле. Отделение остановилось.

— Вот здесь и будем заниматься, — сказал младший сержант. — Что от вас требуется? Во-первых, с опушки леса незаметно выдвинуться на рубеж вон тех кустов. Видите, там сосенка без макушки стоит? Замаскироваться и вести наблюдение. Впереди на расстоянии сто — триста метров я поставил мишени — осколки стекла и несколько «фашистских голов» из тряпья. Их надо найти. Больше одного выстрела на цель не тратить.

— А что во-вторых? — не утерпела Света.

— Вот это и будет во-вторых. — Лавров метнул на нее сердитый взгляд. — А в-третьих, в строю не положено разговаривать. — И уже ко всем: — Тренироваться будем попарно, в том же составе, как и на охоте. Первыми выполняют задачу ефрейтор Самсонова и рядовая Климанова. Вслед за ними — рядовые Шилина и Удальцова. Остальные наблюдают со мной вон с того пригорка.

Занятия начались. Вадим видел, как опустились на землю Самсонова и Климанова, а потом они будто растворились в мокрой траве и мелкорослых кустиках. Только в одном месте он увидел, как мелькнуло что-то темное.

— Это Климанова боится плотнее прижаться, — проговорила Надя Чуринова и, вроде ни к кому не обращаясь, добавила: — Если не научишься ползать впритирку всем телом к земле — снайпером не будешь.

Вскоре раздался выстрел. Потом еще, еще…

Стреляли девушки отменно. После каждой пары Вадим вместе с Людой Михайловой шел проверять мишени, ставить новые. Особенно отличилась Надя Чуринова. Никто из наблюдавших так и не заметил, как она ползла, где замаскировалась. И огонь вела не с одного, а с двух мест. Все мишени поразила.

— А иначе и быть не должно, — сказала Полина Онищенко, невысокая, плотная украинка, «пышечка», как назвал ее про себя Лавров. — Чуринова еще на курсах снайперов всех удивляла. Из любого положения била без промаха.

— Посмотрим, — произнес Лавров.

В конце занятия он организовал нечто вроде соревнования: кто же самый меткий в отделении? Сначала на 150 метров стреляли в очерченный на пеньке квадратик величиной со спичечный коробок. Этот «барьер» преодолели все. Следующий был — донышко гильзы на расстоянии 100 метров. Поразили цель Надя Чуринова, Наташа Самсонова, Полина Онищенко и Аня Шилина.

— А теперь попробуем, кто попадет в подброшенную гильзу, — предложила Надя. — Бросайте, командир, да повыше.

И первой подняла винтовку. Трах! Падавшая к земле гильза вдруг снова взметнулась вверх. Света Удальцова и Таня Климанова от радости аж взвизгнули.

— Ну, Надька, ну, циркачка! — обнимала подругу Полина Онищенко.

Повторить результат Чуриновой никому не удалось. Дважды пытался сделать это и Лавров. Увы, мазал. Построив отделение, он коротко подвел итоги тренировки и объявил, что победителем вышла рядовая Чуринова.

— За отличную стрельбу объявляю вам благодарность, — сказал Лавров.

Пожимая руку девушке, он взглянул ей в глаза. Взглянул и замер: они были изумительной голубизны. Бирюза в сравнении с ними казалась бы совсем серенькой. Сейчас они излучали счастье, удовлетворение. Порозовело обычно бледное лицо.

— Где вы так научились стрелять? — спросил младший сержант. — Неужели на курсах снайперов?

— Я еще до войны занималась в Осоавиахиме, с седьмого класса участвовала в различных соревнованиях по стрельбе, — без тени рисовки ответила Надя, — вплоть до республиканских. Выполнила норму мастера спорта. Да и на фронте уже не первый месяц.

Домой возвращались совсем в ином настроении. Лавров опять шел впереди. Девушки тихо переговаривались, порой слышался приглушенный смех.

«А ведь правильно рассчитал начальник штаба, — думал Вадим. — Занятие в какой-то мере сняло с них нервную нагрузку. Они уже приходят в себя».

На следующий день майор Стороженко вызвал младшего сержанта к себе. Расспросив, как прошла тренировка, сказал, что сегодня в ночь надо выслать две пары снайперов на участок обороны первого батальона.

— А мне разрешите пойти во второй батальон, — попросился Лавров.

Майор пристально посмотрел на него, подумал о чем-то и согласился:

— Ну что ж, когда-то надо начинать. С кем пойдешь?

— С Михайловой, наверное. С ней последнее время Нечипорук ходила.

Майор встал из-за столика, подошел к буржуйке, где тлели угольки, щепочкой достал один, прикурил.

— Да, чуть не забыл, — сказал он. — Одну пару надо выделить в помощь разведчикам. Пусть прикроют их, когда будут переходить передний край немцев. — И, провожая Лаврова к выходу, пожелал: — В добрый час, как говорят на Руси.

В первый батальон пошли Наташа Самсонова, Таня Климанова, Аня Шилина и Света Удальцова.

— Разрешите мне с Ритой прикрывать разведчиков? — попросила Надя Чуринова и почему-то при этом покраснела.

— Пожалуйста, — ответил Вадим. — Я и сам думал вас послать. — Лавров прошел в глубь землянки, сел рядом с Людой Михайловой. — А мы с вами пойдем во второй батальон. Вы сколько раз на охоте были?

— Мало. У меня на счету всего три гитлеровца, — ответила Люда.

— А я вообще первый раз на боевое задание иду. Так что вы уж, где надо, подсказывайте мне.

На передний край пришли перед наступлением сумерек. Командир пятой роты старший лейтенант Петров, в распоряжение которого поступили младший сержант Лавров и боец Михайлова, по ходу сообщения провел их в первую траншею и поставил задачу.

— Два дня назад, — сказал он, — немцы установили вон на том гребне с кустами станковый пулемет. И не дают нам покоя. Сегодня, к примеру, двух солдат ранили, одного — тяжело. И так замаскировались, что никак не можем обнаружить. Вы уж постарайтесь, хлоп… — Взглянув на Люду, улыбнулся. — Виноват, товарищи. Да, вот еще что. В штабе батальона меня предупредили, что на участке четвертой роты сегодня ночью будут переходить разведчики. Имейте это в виду. Не исключено, что фашисты предпримут поиск. Они чувствуют, что приближается наше наступление, и заметно активизировались. Так что будьте начеку. Иначе, не ровен час, в лапы к ним попадетесь. Запомните: пароль — «Тачанка», отзыв — «Тула». Все ясно? Ну тогда, как говорят, ни пуха ни пера.

И он направился к расчету противотанкового ружья, который располагался неподалеку.

Лавров снял чехол и колпачки с оптического прицела, положил винтовку на бруствер и стал внимательно изучать впереди лежащую местность. Ему нужно было определить, где лучше всего выбрать позицию, как незаметней пробраться к ней. Одно место для засады наметил довольно быстро. Метрах в двухстах от вражеских окопов был когда-то каменный сарай. Сейчас от него даже стен не осталось, лишь валялись разбросанные кирпичики и камни да рос высокий чертополох. Там и решил Лавров оборудовать одну точку. А вторую? Лучшего места, чем кочковатый луг, найти не удалось. Михайлова, которая тоже оценивала местность, полностью согласилась с младшим сержантом. Договорились и о пути движения к позиции. Пролегал он вначале по мелиоративной канаве, в конце ее надо было повернуть направо, на куст бурьяна, а там — налево и прямо на развалины сарая. Заблудиться вроде негде.

Темень постепенно обволакивала все вокруг. Передний край продолжал жить своей жизнью. Раздавались пулеметные очереди, винтовочные выстрелы, изредка ухали минометы. То с одной, то с другой стороны взвивались в небо осветительные ракеты. На какое-то мгновение они озаряли землю мертвенно-белым светом и тут же гасли.

Устав стоять без дела, Вадим извлек из чехла малую саперную лопату и стал делать углубление в задней стенке траншеи.

— Минут через десять мы будем не стоять, а сидеть, — пообещал он Люде.

Получилось не совсем удобно, но вполне терпимо. Сели. Молча слушали дыхание переднего края, его обычную «музыку».

— Хотите я вам расскажу, как первый раз в бою была? — почему-то шепотом спросила Михайлова.

— Расскажите.

— Было это недели три назад. Днем Клава Нечипорук сказала мне, что сегодня состоится мой выход в свет. Я сначала не поняла: в какой свел? «В высший, — улыбнулась Клава. — Помнишь Наташу Ростову и ее первый бал? Вот и у тебя будет нынче бал. Только платье другое и музыка иная». Все ясно стало. Собираюсь, а сама дрожу. Девчонки подбадривают, всякие хохмочки рассказывают, я смеюсь, а на душе бог знает что. Вползла откуда-то, как змея, подленькая мысль, что вижу подружек, траву и пасмурное небо в последний раз. Вползла и выворачивает душу. Не помню, как мы добирались до своей позиции. Добрались. Легла я в воронку, Клава неподалеку. Вижу — окапывается. Стала и я зарываться. Рассветало. Клава говорит мне: «Наблюдай в секторе от обгоревшего дерева до того вон гребня. Заметишь что, сразу докладывай». Только приложилась к оптическому прицелу, как засвистят пули! Я носом в землю и не дышу. Полежала немного, вроде цела. Подняла голову. И тут Клава два раза подряд выстрелила. Глянула в мою сторону и две гильзы в карман сунула: значит, двумя фашистами меньше стало. Приободрилась я, смотрю на обгоревшее дерево, вправо от него, как вдруг почти рядом земля дыбом встала, рвануло так, что перепонки мои, наверное, мозгов коснулись. Вслед за этим еще один взрыв, еще… Осколки с противным свистом над головой вминают. Я впилась в землю и ору; «Мамочка родная! Мамочка!» Думаю, вот он, конец. Прощай, белый свет… Но тут все стихло. Я полегоньку шевельнула одной ногой, другой. Целы! Руки — тоже. Жива! Поворачиваю голову, смотрю, где Клава. А она, как ни в чем не бывало, прильнула к прицелу. Не знаю, слышала она в этом аду кромешном, как я орала, или нет, но словом никогда не обмолвилась. И уже когда ползли назад, сказала мне, что убила двух артиллерийских разведчиков. Вот гитлеровцы и взбесились. Пришла я в землянку, увидела девочек своих, и такими они мне показались родными, милыми. Кинулась к ним, перецеловала всех…

Рядом послышались шаги, тихий говор. Лавров привстал. Это возвращался старший лейтенант Петров. Вместе с ним был солдат — вероятно, связной. Поравнявшись со снайперами, офицер приостановился.

— Разведчики сейчас отправились, — сказал он. — Две дивчины тоже выползли за передний край. Так что будьте внимательны: в своих не пульните. — И, пригибаясь, пошел дальше по траншее.

— Интересно, Николаев есть в составе этой группы? — спросила Михайлова.

— Он мне говорил, что сегодня пойдет в поиск, — ответил Лавров.

Люда вздохнула и промолвила:

— Надя теперь вся испереживается.

— Какая Надя? Чуринова? Почему это она будет переживать?

— Да разве вы не знаете?! Любит она Колю, очень любит. Только он почти не обращает на нее внимания. Потому она и бывает иной раз сердитая.

— Не знал я этого. Да и Николай мне ничего не говорил. Вернемся, расспрошу у чего.

— Да вы что! — Люда схватила Вадима за рукав. — Ни в коем случае. Надька тогда убьет меня. Она сама от себя это скрывает. Только разве ж любовь скроешь?..

Темное, кое-где вызвездившее небо то и дело вспарывали огненные нити трассирующих пуль. Сначала проносились светлячки, а потом уж слышался дробный перестук пулемета. Неожиданно темноту прочертили, одна за другой, две яркие оранжевые полосы. Потом где-то далеко громыхнул взрыв, за ним еще. «Так это же трассирующие снаряды», — догадался Лавров.

— Разведчикам нашим помогают, — определила Михайлова.

— Кажется, и нам пора. — Вадим не спеша вылез из траншеи и, пригнувшись, осторожно, не ступая на пятки, пошел вперед. Вслед за ним двинулась и Людмила. Вдруг с нашей стороны с шипением вверх взмыла сигнальная ракета. Снайпера тут же плюхнулись на землю. «Какому идиоту понадобилось это?» — со злостью подумал Лавров. Подождали минуту-другую. Вроде тихо все. Поднялись. Наконец, мелиоративная канава. Глубина ее — метра полтора. На дне вода. Шли пригнувшись, след в след. Устав, присели на сухой выступ. Опять пошли. Канава кончилась. Теперь до бурьяна надо ползти. Первым заскользил вперед Лавров. «Лишь бы на мину не нарваться, — подумал он и тут же отогнал эту мысль: — Кому взбредет в голову ставить мины на нейтральной полосе?» Люда не отставала. Ползла она почти бесшумно. У куста бурьяна остановились передохнуть.

Лежа в неглубокой воронке, Вадим прислушивался к зловещим звукам войны. Постанывала и мелко дрожала земля. Через равные промежутки времени ее поверхность рвали глухие взрывы мин и снарядов. С обеих сторон взлетали и гасли ракеты, ночную тьму чертили то пунктирные, то яркие огненные трассы. Прямо над головой высоко в небе послышался гул самолетов. Постепенно он удалялся на запад: наши бомбардировщики пошли бомбить тылы фашистов.

— Еще одно усилие — и мы у цели, — повернувшись к Михайловой, тихо произнес младший сержант и поинтересовался: — Вы не устали?

— Немножно есть, — призналась Люда. — Но это ничто по сравнению с тем, что предстоит впереди. Пока только присказка, сказка будет там. Я вас об одном прошу: никому не рассказывайте, как я перетрусила в первый раз.

— Само собой разумеется, — ответил Лавров, а про себя подумал: «Как бы самому не заорать «мамочка!»

Около обломков кирпича и камня позицию оборудовали быстро. С места ничего не сдвигали, и хоть кое-где мешала наблюдению высокая трава, но и ее не трогали. Углубления для стрельбы лежа сделали друг от друга метрах в пяти-шести. Потом поползли на кочковатый луг. Тут пришлось труднее. Земля была сырая, кочки мелкие. Но все же отыскали относительно подходящее место. Охоту решили начать отсюда, а развалины использовать как запасную позицию. Расчет был простой. При первых же выстрелах гитлеровцы начнут искать снайперов среди остатков сарая, туда и обрушат свой огонь. А тем временем, под шумок, можно будет не одного из них отправить на тот свет.

Потихоньку начали оборудовать позицию, памятуя фронтовую мудрость: «Сам не окопаешься — пуля закопает».

Рассвет еще не наступил, но в воздухе уже чувствовалась предутренняя свежесть, стало прохладней. И странное дело, всего час назад трава была сухая, а сейчас повлажнела: роса ложится.

Неожиданно со стороны немецких позиций донеслась беспорядочная стрельба. Темный бархат неба запестрел огненными крючками сигнальных ракет. «Разведчиков наших засекли», — понял Вадим. И тут же в вышине вдруг вспыхнули две ярки фары. Вспыхнули и повисли, освещая землю бледно-голубым светом.

— На парашютиках, — негромко сказала Люда. — Теперь будут почти минуту висеть.

Но они не висели и пятнадцати секунд. Брызнув искрами, погасла сначала одна ракета, потом другая.

— Это Надькина работа! — восторженно проговорила Люда. — Ну молодец! Вот это класс! С ходу сбила. Колю выручает.

Огненные мазки еще тревожили темноту, но все реже и реже. Постепенно стала утихать и автоматная трескотня. «Все, вырвались разведчики», — с удовлетворением подумал Лавров. Но не прошло и минуты, как на том участке начали рваться мины и снаряды. Вадиму было хорошо видно, как взбухали и лопались на земле огненные шары. Они вроде смерча промчались там и стихли.

На какое-то время Вадим даже забыл, зачем он лежит здесь, укрывшись за кочкой. Мысли его были заняты одним: жив ли Николаев? Сумел ли он выполнить задачу?

— Девочки наши теперь уже домой возвращаются, — послышался тихий голос Михайловой.

— Да, конечно, — так же тихо ответил Лавров. — Они свое дело сделали. А у нас еще все впереди. Но ничего, кажется, уже светает.

И действительно, воздух стал как бы реже, спадала его густота, липкость. Если раньше небо было сплошь темным, лишь сияла луна, будто каллиграфическим почерком выведенная буква «С», то теперь ясно различались облака, застывшие в вышине. Спустя несколько минут среди облаков на востоке прорезалась светлая полоска.

Вадим приблизил глаза к прицелу, посмотрел в сторону вражеских позиций. Пока ничего не видно. Притаились фашисты. Наделали им шороху разведчики, теперь разбираются, что к чему. Их траншеи скрыты туманной синевой.

Бледная полоска на небе постепенно приобретала голубовато-желтый цвет с небольшим добавлением розового. Потом румян становилось все больше и больше. Несколько гуще они были у горизонта, а уходя вверх, таяли, размывались в бледной голубизне. Самое удивительное и прекрасное было в том, что картина эта все время менялась, с каждой минутой в ней появлялось что-то новое, одни цвета угасали, другие насыщались. Движение красок было просто фантастическим и рождало в душе восхищение и даже умиротворение. Оно никак не сочеталось с суровой действительностью.

А восток все добавлял и добавлял золотистых и красных тонов. Они разливались широко, свободно. И, словно боясь их, уползали на запад темные тучки. Вадим даже улыбнулся, насколько это символично показалось ему. Над Родиной нашей встает заря Победы. Она теснит, гонит прочь все темное, мрачное.

Менялся и цвет воздуха. Правда, у земли он еще был синим, но выше переходил уже в светло-сиреневый. А над травой небольшими участками начал стлаться седой туман.

Прямо над головой со свистом пронеслась пара кряковых уток. Потом в глубине немецкой обороны вдруг взревел двигатель и сразу же стих.

Солнца еще нет. Оно где-то на подходе. Все пронизано голубоватым цветом, как на картине Александра Иванова «Явление Христа народу». И вдруг со стороны гитлеровцев часто-часто застучал пулемет. «Вот тебе и Христос! — подумал Вадим, приникая к оптическому прицелу. — Не «наш» ли это заговорил?»

— Командир, — послышался голос Михайловой, — смотрите туда, где две сосенки и между ними березка. Видите бруствер? Из-за него сейчас плескался огонь.

— Понял, наблюдаем вместе.

Перекрестие прицела плывет по гребню. Действительно, бруствер. И тут Вадим видит, как поднялась одна голова в каске, вторая. Снова протатакала очередь, и головы скрылись.

— Вам хорошо видно? — спросил Лавров.

— Да, — ответила Михайлова, — особенно того, что справа.

— Приготовиться, как только появятся — бьем сразу. Вы правого, я левого.

Прошла минута, другая. «Чего они там, заснули, что ли?» — не отрывая взгляд от бугорка земли, думал Вадим. Наконец поднялась одна голова, за ней другая. Левая аккуратно «садится» на пенечек прицела. Два выстрела слились в один. Оборвалась пулеметная очередь, исчезли головы.

— Поздравляю, командир, с открытием боевого счета, — улыбнулась Людмила. — Не забудьте гильзу в карман положить. Такая традиция у снайперов.

— Спасибо, не забуду, — ответил Лавров и добавил: — Следите за подходом справа, я буду — слева. Сейчас кто-то должен пожаловать.

Не прошло и пяти минут, как Вадим увидел еще одного фашиста. Пригнувшись, он бежал к пулемету. «Итак, движущаяся цель, бегунок. Делаем небольшой вынос, чуть сопровождаем и…» Спусковой крючок мягко уходит в углубление. Толчок в плечо. «Бегунок» в недоумении остановился, выпрямился. «Это уже неподвижная цель во весь рост. Для солдата-новобранца. Ну ладно, для гарантии». Снова толчок в плечо. Раскинув руки, гитлеровец падает навзничь.

— С него и первого хватило бы, — недовольно проговорила Люда. — Теперь надо ждать ответа.

Над немецкими траншеями установилась зловещая тишина. Там, конечно, поняли, что это дело рук снайперов. И, естественно, будут искать их.

В стороне и чуть дальше от развалин взорвалась мина. Вслед за ней еще одна, но уже ближе, еще. А потом как началось!.. Земля, воздух, кирпичная пыль — все перемешалось, вздыбилось. Перепонки готовы лопнуть от скрежещущих ударов. Свистят осколки. Тело невольно вжимается в землю, голова лезет в плечи. Внутри все захолонуло, будто туда кусок льда сунули. Впервые ведь увидел Вадим вот так близко рвущиеся мины. «Все! — кольнула мысль. — Сейчас каюк!» Почти рядом вжикнул осколок и впился в мокрую кочку. Горячий, наверное, — из того места даже струйка пара поднялась. «Вот так и из меня… Чего же я лежу? Жду следующего? Сзади канава глубокая. Метрах в десяти. В нее надо. Там и переждать. А тут убьют. Непременно убьют…»

Голова уже не способна была хладнокровно оценивать происходящее. Глаза ничего, кроме рвущихся молний, не видели. Еще взрыв, еще… Совсем недалеко. Лавров невольно стал пятиться назад. Туда, к спасительной канаве. Метра два отполз, и вдруг спину обдало чем-то горячим. Пробив вспузырившийся маскхалат, осколок только чиркнул по гимнастерке.

«Что же я делаю? Вылез на открытое место. Сейчас срежут. И до канавы не доползу…» Опять скользнул в свое углубление. Впился в землю, каску посильнее нахлобучил. Нос, глаза касаются мокрого грунта. Будь что будет! И тут резкий удар в каску. Звон в голове. Перед глазами поплыли оранжевые, потом темные круги. «Вот и все. Убит!» Где-то глубоко в сознании мелькнули строгое, спокойное лицо мамы, смеющееся Иры Зоновой, ироническое Светы Удальцовой…

Рядом рванула еще одна мина. Тело вздрогнуло и еще плотнее прильнуло к земле. «Ведь я убит… Почему же тогда боюсь? А может, не совсем убит? Но в глазах-то темнота. А ноги?» Попробовал подтянуть правую. Действует! Левую. Тоже! И звона в голове меньше, взрывов не слышно. Но почему так темно? Осторожно, еще полностью не освободившись от возникшего убеждения, что убит, приподнял голову. Вроде светлее стало. Приоткрыл один глаз, другой. Все видно! Мокрый грунт, ямка от носа. Жив! Ура, жив!

И тут больнее осколка обожгла мысль: «А если все это видела Люда?» Глянул в ее сторону. Лежит, прилипла к оптическому прицелу. «Только бы не видела… Какой позор!» Пощупал каску. Ага, вот небольшая вмятина: осколок ударил. Вспомнились слова капитана Чайки, сказанные на занятиях еще там, в школе снайперов: «Каска — не корзина, ее носят на голове, а не в руках». Истинная правда!

Постепенно начал приходить в себя. Но внутри все дрожало, как во время приступа лихорадки. Подтянул поближе винтовку. Прицел обсыпан землей. Достал из кармана тряпочку, протер. Руки дрожат, как после жестокой болезни.

Разрывы стихли. Только дым и пыль еще не осели.

— Командир, вас ранило? — подала голос Михайлова.

— Хуже, думал убило.

— Бывает. Особенно в первый раз.

«Видела или не видела, как я полз в канаву? — сверлила мысль. — Если видела и расскажет — ни дня в отделении не останусь!»

Солнце уже поднялось. Даже припекает. Все успокоилось. Над землей чуть колышется туманное марево. Вадим окончательно пришел в себя, унялась дрожь. Сейчас он безотрывно следил за тем, что впереди. От напряжения начали слезиться глаза. И, как назло, откуда-то налетели комары, целый рой. Облепили руки, впиваются в лицо. Отогнать бы, да шевельнуться нельзя. Люда вон шевельнулась, и сразу перед кочкой брызнула строчка фонтанчиков. Засекли. А эти твари стараются. Хоть вой. Единственно, что оставалось делать, — это отдуваться, чтобы в глаза не лезли.

Повернул голову в сторону Люды. Над ней тоже висит целая туча паразитов.

— Командир, боюсь, не выдержу, — сказала она. — Заели, сволочи, совсем. Не иначе как с фашистами в союз вступили.

— Давайте менять позицию. Нас уже обнаружили. — И сам первым стал сползать к канаве. Вслед за ним заскользила по траве и Люда. Спустились, передохнули. Вадим чуть высунулся. Около кочек, где они только что были, от пулеметных очередей пузырилась земля. Надо уходить. Глянул на Михайлову, снова подумал: «Видела или не видела?» Та надевала колпачки на оптический прицел. Надела, подняла глаза. Большие, серо-зеленые. Ничего в них скрытного. Только усталость. Спросила:

— Ну что, к бывшему сараю?

Вадим кивнул и, согнувшись, чуть ли не на четвереньках двинулся по канаве.

На месте кирпичей все было переворочено. Росший бурьян как косой поснесло. Из неглубоких воронок струился сладковатый запах сгоревшего тола.

— Слава богу, хоть от комаров избавились! — облегченно вздохнула Михайлова. — Вы посмотрите, что они со мной сделали. Все лицо горит.

Вадим взглянул на девушку. Нос, губы у нее припухли, на щеках красные пятна.

— Я знаю, — проговорила она, — теперь такая рожа станет, что два дня стыдно будет из землянки высунуться.

Лавров ничего не сказал. Он думал сейчас: откуда взялся пулемет? Наверное, ожил тот самый? Позицию, конечно, сменили. Надо найти его.

Но сделать это не удалось. В течение всего дня пулемет молчал. С обеих сторон изредка летели снаряды, мины, ухали взрывы. Ни одна живая душа над траншеями противника не показалась. Солнце уже начало клониться к горизонту. В низине появилась легкая дымка тумана.

— Командир, — вдруг раздался голос Михайловой, — одинокая береза, влево пятьдесят…

Там, где указала напарница Лаврова, шел во весь рост к траншее гитлеровский солдат. За спиной у него — раздувшийся ранец, в руках чайник. Ясно, несет своим ужин.

Кулаки младшего сержанта сжались от злости. Подумал с ненавистью: «Разве позволительно фашисту во весь рост по советской земле ходить?!» Выждав, когда над головой просвистел очередной снаряд с нашей стороны, Лавров выстрелил одновременно с разрывом. Солдат будто споткнулся о невидимую преграду. Взмахнув руками, он рухнул на землю.

— А это вы хитро придумали — под разрыв снаряда замаскировались, — одобрительно заметила Люда.

Темнота постепенно заполняла низины, окутывала кустарник, деревья. Подождав еще полчаса в надежде, что пулемет чем-то выдаст себя, снайперы двинулись в обратный путь. До родной землянки добрались близко к полуночи. Вадим не стал туда заходить — неудобно, девушки, наверное, уже легли спать. Направился прямо к разведчикам.

Николаев еще не спал. Увидев вошедшего Лаврова, привстал с постели.

— Что-то ты долго, — заговорил он. — Я уж думал — не дождусь тебя, усну. Быстренько раздевайся и садись есть. Вон на печке пшенная каша с тушенкой и чай сладкий.

Хорошо, когда есть добрый, заботливый друг. Вымыв руки и лицо, Вадим принялся за кашу. Ел молча, в темпе.

— А теперь докладывай, что сделал за эти сутки, — потребовал Николаев. — Каков результат?

— Три гильзы в кармане и…

— Три?! Вот это молодец! — не удержался от похвалы старший сержант.

— …пустота в душе, — закончил прерванную фразу Вадим.

— Что случилось? — Николай поднялся, сел рядом.

— Трусом я оказался, — глухо проговорил Лавров и рассказал все как было.

Николаев молча выслушал, усмехнулся.

— Упасть — не беда, — сказал он, — беда — не подняться. Если бы ты был трусом, то никогда бы об этом даже не заикнулся. А смерти не боятся только лишенные рассудка. Главное — сумел преодолеть страх. Считай, что сегодня ты родился как боец. Вот с этим я тебя и поздравляю.

— Спасибо. День нынешний я на всю жизнь запомню. Ладно. Как у тебя дела? Взяли «языка»?

— Взяли связного. Он на мотоцикле ехал из штаба полка. Ссадили его быстренько. Но когда он падал, автомат его дал очередь. Я тут же подскочил, слегка прикладом по голове тюкнул и в рот кляп загнал. Подхватили мы «языка» под руки и в кусты. А от штаба уже, слышим, патрули бегут. Подбежали они к тому месту, где мотоцикл лежал, и давай шпарить по кустам из автомата. Трое их было. «Заденут, — думаю, — кого-нибудь. Все дело сорвут.» Поднимаю автомат, мне их очень хорошо видно, рядом почти, ну и рубанул всех троих. «Языка» опять под руки и бегом домой. Траншеи проскочили, а в проволочном заграждении один наш товарищ запутался. Фашисты целый тарарам подняли: бьют из пулеметов, автоматов, винтовок, ракеты одна за другой взлетают. Мы то прижмемся к земле, то рывком вперед. И тут они две осветительные на парашютиках повесили. Взглянул я на них — и в глазах темные круги поплыли, как от электросварки. Лежим на открытом месте, как подопытные кролики на столе, и не знаем, что делать. И вдруг от одной искры полетели, а потом и вторая испеклась. Это девочки твои постарались. Я и в мыслях не держал, что пулей можно светящую ракету сбить. Оказывается, можно. Кстати, они и пулемету глотку заткнули. Я потом их обеих от всей души расцеловал. Одна из них, Рита, кажется, латышка, спросила: «Не догадались ли разведчики парашютики прихватить? Носовые платки из них превосходные получаются». Нет, говорю, не догадались, не до того было. Пообещал исправить ошибку. А другая, рыженькая, смотрела, смотрела на меня, да и расплакалась. Извиняюсь перед ней, дескать, от души поцеловал, без всякого умысла. Она кивает головой, улыбается, а сама плачет. Странная какая-то.

— Не странная она, Николай, — сказал Вадим. — Просто любит тебя.

— Да ты что, с ума сошел? Кто это тебе сказал? Признайся, что сейчас придумал.

— Ничего я не придумывал. Правда это, Николай, правда. Только я не должен был говорить тебе.

Старший сержант сидел на краю нар. Вид у него был весьма растерянный.

— Так что же мне теперь делать? — в недоумении спросил он.

— Ничего. Просто повнимательнее посмотри на Надю, — посоветовал Лавров. — Она ведь не рыжая, а золотоволосая и очень красивая. Приглядись.

— Хорошо, последую твоему совету, — улыбнулся Николаев. — А дальше было вот что. «Язык» тот оказался весьма полезным. И не только сумка его с документами, а и сам он. Много чего знает. Командир вызвал меня и говорит: «Ну, чего хочешь, Николаев? Или к ордену представлю, или домой в отпуск на неделю пущу». Я сказал, что домой хочу. Подполковник разрешил. Завтра оформляют документы, и поеду родных вятичей проведаю.

Утром с первой же попутной машиной, шедшей в штаб дивизии, Николаев уехал.

Вадим направился в землянку к снайперам. Надо было подвести итоги вчерашней охоты, поставить задачу Полине Онищенко и Лиде Ясюкевич. Они сегодня идут во второй батальон. Начальник штаба сказал, что там снайпер немецкий покоя никому не дает.

Полог землянки был чуть приоткрыт. Оттуда доносились возбужденные голоса. Девчата о чем-то спорили. Лавров вошел, поздоровался. Все замолчали. Но по лицам было видно, что спор в любой момент готов вновь вспыхнуть. «Что-то произошло, — подумал Вадим. — Интересно, откроются они передо мной или промолчат?»

Первой нарушила тишину Таня Климанова.

— От Клавы Нечипорук письмо получили, — проговорила она и виновато обвела девушек блестящими пуговичками-глазами — дескать, а может, не стоило говорить?

— И что же она пишет, если не секрет? — спросил младший сержант.

Ответила за всех Наташа Самсонова:

— Секрета никакого нет. Пишет, как доехала, как встретили. Она недалеко, на курсах при штабе фронта. Но есть в письме несколько фраз, горьких, обидных. Вот послушайте. — Наташа развернула лист, нашла нужное место и стала читать: — «Милые мои девочки! В первый же день я пошла в город. Собственно, это даже не город, а небольшой городишко. Надо было купить зубной порошок и еще кое-что по мелочи. Захожу в магазин. Стоит там группа женщин. Я, конечно, при полном параде. Одна дамочка поворачивается ко мне и этак сквозь зубы говорит: «Нацепила… Знаем, за что их вам дают. Наших же мужиков ублажаете там. А вот кончится война, кому вы будете нужны?» Милые девочки! Потемнело у меня в глазах. Смотрю я на других женщин, думаю, хоть одна-то среди них найдется с понятием, оборвет ее. Ничего подобного, смотрят на меня и молчат. Так муторно на душе стало. Повернулась и — вон из магазина. Горько мне стало не оттого, что орала эта тетя Мотя или как ее там — такие всегда были и будут. Но другие-то женщины почему молчали? Неужели тоже так думают?..»

Самсонова свернула письмо и выжидающе посмотрела на Лаврова: дескать, ты командир, ты и ответствуй. А Вадим сам не знал, что сказать. Он глядел на Наташу, на ее ордена Красной Звезды, Славы III степени, медаль «За боевые заслуги», на Надю Чуринову, на ее горящие, как жар, волнистые волосы, на вихрастую Таню Климанову, на грустную сейчас Полину Онищенко, на орден Отечественной войны и партизанскую медаль Лиды Ясюкевич, на отвернувшуюся к окну Риту Кулдзиню… Почти в упор смотрела на него Люда Михайлова. В ее огромных глазах было написано: «Ну отвечай же, командир, отвечай».

А что отвечать? Если бы это было в его власти, он уже сегодня бы каждой из них обелиск поставил. В памяти всплыли заострившееся лицо Вали Труниной с темным пятном на лбу, окровавленные бинты Маши Тарелкиной. И этих девчонок обвиняют в столь непотребном поведении! На один бы день сюда такую вот Мотю, пусть бы хоть раз испытала на себе то, чем живут каждый день эти милые, отчаянные головушки… Он — молодой парень и то вчера перетрусил так, что перед самим собой стыдно. А каково им, девчатам?

Вслух же сказал:

— Не принимайте близко к сердцу. Пройдут годы, и люди воздадут вам должное. Каждая из вас станет человеком-легендой, и смотреть на вас будут не иначе как с восхищением.

Сказал и самому совестно стало: слова прозвучали напыщенно, казенно, как на митинге у плохого оратора.

— Значит, надо ждать, пока пройдут годы? — поднялась со своего места Света Удальцова. — А почему нужно ждать? Почему эти Моти могут сейчас нас грязью поливать?.. Мне не мифический памятник в отдаленном будущем нужен, а уважение ныне, сегодня.

— Подожди, Света, — взяла ее за руку Лида Ясюкевич, — не горячись. Садись лучше. А хотите я вам расскажу, кто такая эта Мотя?

Все удивленно повернулись к ней.

— Вышла она замуж перед самой войной, — начала Лида. — Парень ей попался красивый, непьющий. Рада была, радешенька. Стала ребенка ждать. А тут как раз война. Муженька ее взяли на фронт. Сама она оказалась в оккупации. Год, другой вестей от него никаких. А ему встретилась на фронтовой дороге красивая дивчина. Да не просто красивая, а из-под огня его, раненого, вытащила, кровь свою дала для спасения жизни. Вот и забыл он Мотю. Она потом нашла его адрес. Фотокарточку ребенка послала. Только он остался с той, у которой юбка и гимнастерка из хэбэ защитного цвета и медали на груди… Теперь вам понятно, откуда у нее ненависть к женщине в военной форме?

— Ты вроде оправдываешь ее? — подала голос Полина Онищенко.

— Нет, не оправдываю, — по-прежнему спокойно промолвила Лида, — а хочу понять, разобраться во всем. Ведь что бы мы ни говорили, а та медсестра увела у нее мужа, отца ребенка, надежду и опору ее жизни. И такие случаи, к сожалению, не единичны. За примером далеко ходить не надо. Возьмите Раю Аверину, старшину из финчасти. Ей двадцать три, а живет она с майором, которому далеко за сорок. Все знают: у него жена, дети. И вряд ли он бросит их. А что же будет делать Рая? Может, таких вот и имела в виду Мотя, когда говорила «кому вы будете нужны после войны».

— Но ведь таких-то единицы! — опять взорвалась Света. — Они и до войны были и после нее будут. Разве не было разводов? Разве не уходили к другим? Однако никому и в голову не приходило обвинять какую-то категорию людей по профессии или роду занятий. Почему же о нас, военных девушках, так говорят?

— Говорить плохо о нас могут только крайне ограниченные люди. — Сказав это, Надя Чуринова поднялась с нар и направилась к пирамиде. Остановилась, добавила: — Главное, чтобы у каждой из нас перед собой совесть была чиста. Какова совесть — такова и честь. А на всяких кликуш, которые любой ценой хотят удержать призрачное счастье, я чихать хотела. Гордость и собственное достоинство надо иметь. Иначе зачем же и человеком называться.

— Ой, Надька, как же я тебе завидую, — не спуская с Чуриновой восторженных глаз, проговорила Таня Климанова. — Ты такая волевая, любого можешь отбрить. А я вот так не могу. Неделю назад пошла за почтой. Обратно иду напрямик, через сосняк. Вдруг навстречу мне лейтенант, симпатичный такой. Остановился, развел руками и говорит: «Откуда такая фея? Уж не с той ли тучки спустилась?» Я немного испугалась: черт его знает, что у него на уме. А он дальше заливает; «Где же такое сокровище росло?» И ближе подходит. Я руки вперед вот так выставила, говорю ему: «Но-но, вы не очень, а то как заору». Он смеется и опять за свое: «Таких только во сне можно увидеть. И я бы долго-долго не хотел просыпаться». Потом вдруг ни с того ни с сего бухнул, дескать, позволь, ласточка, хоть один раз поцеловать, в жизни никого не целовал. И смотрит на меня умоляюще. Я хотела было возмутиться, а потом подумала: «Черт с ним, пусть целует, лишь бы отвязался». Говорю ему: «Ладно, только один раз». Он как присосался, у меня даже дыхание перехватило и в глазах потемнело. Еле оторвалась от него и бежать. Думаю, как бы до греха дело не дошло.

И будто свежий ветерок прошел по землянке. Расцвели в улыбке лица девчат. А Света и Полина прямо-таки покатились со смеху. Таня крутила вихрастой головой и смущенно спрашивала:

— Чего это вы, девочки? Может, я не так что сделала?

Ее непосредственность и бесхитростность, откровенный рассказ помогли разрядить обстановку. Посмеявшись, девушки несколько успокоились. Надя Чурикова взяла винтовку из пирамиды, вынула затвор и стала его протирать. Рита Кулдзиня, достав из сумки для противогаза листы чистой бумаги, присела к столу. Полина Онищенко по привычке замурлыкала себе под нос:

«Вот теперь можно и о делах поговорить», — подумал Лавров.

— Разведчики сегодня восторгались, — сказал он, — как их здорово снайпера выручили. Старший сержант Николаев перед отъездом просил еще раз передать большое спасибо Наде и Рите.

— Перед каким отъездом? — негромко спросила Чуринова и взглянула на младшего сержанта. В ее глазах, голубых и бездонных, застыл немой вопрос: «Разве он уехал?»

— Командир полка дал ему отпуск на неделю, без дороги, — ответил ей Вадим. — За удачно проведенный поиск. И сегодня он уехал домой.

Лицо Чуриновой чуть побледнело. Поставив винтовку в пирамиду, она так и осталась стоять, отвернувшись. Лавров понимал, как трудно ей сейчас, и потому поспешил «сменить пластинку». Он попросил девушек рассказать, как прошла охота, что нового они заметили у немцев. Результаты у всех были сравнительно неплохими. Наташа Самсонова и Таня Климанова записали на свой счет по два вражеских солдата. Аня Шилина тоже два, Света Удальцова — одного офицера.

— Что-то гитлеровцы стали усиленно в землю зарываться, — сказала Самсонова.

— Я тоже обратила внимание, — поддержала ее Шилина. — На участке, где мы были с Удальцовой, новая траншея появилась. Всю ночь слышался лязг лопат, стук топоров.

— А под утро из-за леса проскрипел «ишак», — внесла свою лепту Таня Климанова.

Лавров уже знал, что «ишаками» наши бойцы прозвали шести- и десятиствольные реактивные минометы. Но самому Вадиму пока не доводилось слышать их стрельбу. «Обязательно доложу об всем начальнику штаба», — подумал он.

Постепенно разговор перешел на снайперские дела. Вспоминали различные случаи, как охмуряли гитлеровцев, как сами порой попадались на удочку. Лавров уже давно обратил внимание на то, что безучастных в таких беседах не бывает. Вот и сейчас почти у каждой нашлось что вспомнить.

— Я недавно письмо от Саши Кузьминой получила, — рассказывала Света Удальцова. — Это подруга моя, вместе в Центральной школе снайперов учились. О потешном случае пишет. Как-то заприметила она на немецкой стороне странное сооружение, похожее на шалаш. Фашисты туда то и дело бегали. Саше любопытно стало: что же они там делают? И вот один раз выползла она из своего гнезда, подкралась метров на полсотни к шалашу и замерла. Смотрит, офицер туда шмыгнул. Кузьмина вскочила — и тоже к этому сооруженьицу. Раздвинула винтовкой кусты и видит: сидит оккупант в туалете. Она ему тихо так: «Хенде хох!» Он и остолбенел. Сделать-то ничего не может. Ремень с кобурой и пистолетом висел на сучке. Саша увидела его и сдернула оттуда. А офицеру командует: «Ауфштейн!» Дескать, хватит рассиживаться, подымайся, пойдем прогуляемся. Поднялся тот, одной рукой штанишки придерживает, другую вверх тянет. В таком виде и привела его к своим. Весь полк хохотал. За этого «языка» и за находчивость моей подружке Славу третьей степени дали.

— Ну и мастерица ты загибать, — насмеявшись вдоволь, сказала Удальцовой Полина.

— Не веришь? — повернулась к ней Света. — Да ей-богу! Вот письмо, можешь сама прочитать, — и протянула светлый треугольник.

— Потом почитаете, — сказал Лавров. — Онищенко и Ясюкевич, прошу внимания. Сегодня вы пойдете во второй батальон. Снайпер там покоя людям не дает. Может, это тот, что Валю Трунину убил. Во всяком случае, будьте внимательны. Патроны на кого попало не тратить. Ваше дело — снайпер, и только снайпер. Если вопросов нет, то все. Готовьтесь.

Моросил дождь. Накинув на голову капюшон, Лавров пошел к штабу полка. Метров через сто свернул на тропинку, которая привела его к негустому сосняку. «Это, наверное, тот самый, где Таня повстречалась с лейтенантом, — с улыбкой подумал Вадим. — Хорошая она девушка. Чистая, искренняя. Да и остальные — тоже». Мысли его невольно возвратились к разговору, что был вызван письмом Клавы Нечипорук. «Неужели найдутся после войны такие вот Моти, которые будут чернить фронтовичек? Да на этих девушек молиться надо. Они ведь сами, по доброй воле взвалили на себя тяжелейшую ношу. Никто не заставлял их на фронт идти. Сами вызвались, по зову сердца, по велению души встали в ряды солдатские. Только за одно это достойны они восхищения. А их мужество, благородство, ежедневный риск самым дорогим — жизнью, — какой мерой оценить все это? Нет такой меры и быть не может. Люди перед ними вечно будут в долгу».

С наступлением сумерек Онищенко и Ясюкевич отправились на задание. По неписаному правилу их никто не провожал. Лавров видел, как вышли они из землянки, одернули маскхалаты и, пригнув головы, пошагали к переднему краю. Почему-то вдруг тревожно стало на душе. Захотелось догнать их и сказать: «Берегите себя». Но не сделал этого. Подобное считалось у снайперов дурной приметой. Потом всю ночь покоя себе не находил. Кошмары всякие снились: женщина с отрубленными руками, проткнутый штыком младенец. Раза три выходил на улицу, прислушивался к «говору» переднего края и все думал: «Как там девчата?»

Днем не выдержал, пошел во второй батальон. Но узнать о снайперах ничего не удалось. Усатый сержант, выделенный для наблюдения за ними, развел руками: «Кудысь сховалысь». И лишь когда темнота стала накрывать землю, младший сержант увидел две ползущие фигуры. От сердца сразу отлегло: живы!

Первой в траншею спрыгнула Лида Ясюкевич. Потом она протянула руки и помогла осторожно спуститься подруге. Лавров поначалу ничего не понял, он лишь видел, что движения Полины Онищенко какие-то неестественные. На мгновение включил фонарик и чуть не вскрикнул от испуга: лицо Полины было в крови, глаза плотно завязаны куском гимнастерки.

— Что произошло? — кинулся он к Ясюкевич. — Да отвечайте же, не молчите. — Но та никак не могла слово произнести: спазмы сдавили ей горло. Наконец прошептала:

— Снайпер… Надо быстрее ее в медпункт.

— Ой-яй-яй, — запричитал усатый сержант. — А я дывлюсь и не бачу. Ой, лышенько мне! Таку гарну доню покалечили. Но ничого, мы зараз у дохтура будем. Я пийду разом. — И, бережно взяв Полину под руку, повел ее по траншее.

Лида несколько отдышалась и, идя следом, стала рассказывать, как все произошло.

— Ночью мы оборудовали две огневые точки, хорошо замаскировались. Как только рассвело, с вражеской стороны глаз не спускали: где-то снайпер должен был проявить себя. До обеда ждали — никаких признаков. И лишь часа в четыре увидела я в кронах одного дерева что-то темное. Показала на него Полине. Она пригляделась: вроде человек. Подождала. Темное шевельнулось. Выстрелила. Мы обе видели, как мешком свалился оттуда человек. «Это за Валю тебе, сволочь», — проговорила Полина и тут же вскрикнула от дикой боли. Фашист ударил разрывной пулей. Попал в прицел. Десятки осколков от пули впились в лицо. «Я ничего не вижу, — сказала она, когда я подползла к ней. — Глаза огнем горят. Наверное, выбило мне их». Мне трудно было что-то разглядеть. Все лицо у нее залито кровью. Из индивидуального пакета сделала два тампона, приложила к глазам, а чтобы не было видно белое, оторвала подол у гимнастерки и завязала. Дождались темноты и поползли.

— А что же со снайпером? — спросил Лавров.

— Да ничего, — ответила Лида. — Обманул он нас, только и всего. Кукла это была на дереве, чучело. На нее-то мы и «клюнули».

В медпункте дежурила Языкова. Она увела Полину за перегородку, сняла там повязку, смыла засохшую кровь, осмотрела глаза.

— Все будет хорошо, доченька, — сказала она. — Очи твои целы. Подлечим их-и лучше прежних будут. Сейчас раздевайся, останешься у нас. А утром посмотрим, отправлять тебя в госпиталь или не надо. Девушка, — позвала она Лиду, — помогите ей раздеться. — Выйдя из-за перегородки, сказала: — Ничего опасного нет. Можете отправляться в подразделение.

На улице, ожидая, пока освободится Лида, Лавров опять увидел усатого сержанта.

— А я дывлюсь, — все повторял тот, — нема, кудысь сховалысь. А оно вон шо…

«Вот и не верь в предчувствия, — думал о своем Вадим. — Недаром же говорят, что сердце — вещун. Теперь сам пойду. Я должен найти этого фашиста. Трех снайперов он вывел из строя. По всему видно, что опыт у него большой».

На другой день Лавров вместе с Михайловой отправились во второй батальон. Начавшийся с вечера дождь лил всю ночь. Не переставал он и днем. Оба снайпера лежали мокрые, все в грязи и продрогшие до мозга костей. Но сколько они ни ждали, вражеский стрелок так и не объявился. То ли «выходной» взял, то ли здоровье бережет — не захотел под дождем мокнуть.

Вернулись ни с чем. В печурке алели угли, подернутые сизым пеплом. Люда подбросила сухих поленьев, развесила обмундирование, подвинула поближе сапоги и легла отдохнуть. Согревшись, уснула. Дневалила в эту ночь Аня Шилина. Понадеявшись, что Люда будет ждать, когда огонь в печурке поугаснет, она сладко задремала. Проснулась от страшной головной боли. Зажгла спичку. В землянке стоял дымный смрад. Она — к печке. Голенище одного сапога сгорело начисто. Утром младший сержант пошел на вещевой склад. Вместе с заведующим все перерыли, меньше тридцать девятого размера не нашли. А у Люды тридцать шестой. Делать нечего — не босиком же ходить, — пришлось взять. Правда, завскладом сказал, что не позже чем через неделю сапожник перешьет сапоги, сделает маленькие, а пока пусть в этих походит.

Вот в них и ползла она сегодня вслед за Лавровым по нейтральной полосе, лежала в канаве, потом в воронке. Каждый кустик, каждый бугорок изучили. Ничего подозрительного не обнаружили. Фашистский снайпер ничем себя не выдал. Молчали и Вадим с Людой. Был момент, когда по тому месту, где они лежали, вдруг ударил пулемет. Выдержали, не шелохнулись. Под вечер какой-то наш растяпа-минометчик выпустил четыре мины, и они одна за другой рванули метрах в пятидесяти. «Прицел ноль пять, по своим опять», — вспомнилась Лаврову солдатская шутка. — Недоставало, чтобы свои кокнули».

С наступлением сумерек двинулись в обратный путь. Вот тогда по ним и ударил крупнокалиберный пулемет. К счастью, все обошлось благополучно.

«А благополучно ли? — думал Лавров, шагая к штабу полка: майор Стороженко приказал сразу после охоты прибыть к нему. — Ведь вражеский снайпер сегодня еще одного человека вывел из строя. Что я скажу начальнику штаба? И что он — мне? Может, по примеру того сержанта, бросит короткое, ворчливое: «Учуть вас, у́чуть…» и выставит из землянки».

Однако майор встретил младшего сержанта, на удивление, доброжелательно. Расспросив, как прошла вылазка, он сообщил, что получил письмо от Клавы Нечипорук. Учится. Скучает. Передает привет девушкам. Спрашивает: все ли живы-здоровы?

— О Вале Труниной и Маше Тарелкиной я ей раньше написал, — сказал Стороженко. (Лавров при этом отметил про себя, немало удивившись: «Они, оказывается, переписываются»). — Напишу и о Полине Онищенко. Ты, наверное, знаешь, что ее сегодня отправили в госпиталь. Я был в медпункте. Такое красивое лицо изуродовано!.. А главное — поврежден глаз. Видеть она им будет, но снайпером уже быть не сможет.

Лавров сидел, понурив голову. О том, что Полину отправили в госпиталь, он узнал только сейчас. Третья после отъезда Клавы. Вот тебе и «берегите их, зря под пули не посылайте…»

— О чем загрустил, товарищ младший сержант? — Майор положил руку на плечо Вадима. — Война, дорогой мой, есть война. Без убитых и раненых она не бывает. Да! Чуть не забыл. Тебе же посылочка есть. — Начальник штаба заглянул на полочку, достал оттуда серенький пакет и протянул его Лаврову. — На, получай.

Вадим взял пакет, повернул его, прочитал надпись: «Самому меткому стрелку» и недоуменно взглянул на офицера.

— Да это не мне, — сказал он.

— А кому же? — отозвался майор. — Может, мне или командиру полка? Нет, дорогой мой, я сам видел, как ты стреляешь. Бери, бери. Это подарок из тыла, от трудящихся.

Серой материей была обтянута коробочка. А что в ней?

— Можешь открыть и посмотреть, — сказал Стороженко. — Ножик на столе.

В коробочке лежал вышитый кисет и аккуратно завернутая в бумагу… рогатка. Обыкновенная мальчишеская рогатка. Из вишневого дерева. Красноватая резина. Вадим попробовал — тянется хорошо, с усилием. В кисете, на котором красными нитками была вышита звездочка, а желтыми — цветочек, была записка.

«Дорогой советский боец! — говорилось в ней. — Пишет тебе ученик 4-го класса Зареченской школы Сергей Бычков. У нас в школе собирали подарки фронтовикам. Мальчики и девочки приносили из дома варежки, носки, а Илюша Петухов даже бритву принес. Отца-то у него фашисты убили, а самому бриться еще рано. Я дома ни варежек, ни бритвы не нашел, потому решил послать свою рогатку. Она такая меткая, что из нее можно любому фашисту глаз выбить. Я бы сам пошел на фронт, да мамка не пускает, говорит; надо помогать по хозяйству, пока отец на войне.

Кисет вышивала моя сестра Галя. Она во 2-м классе учится.

Дорогой советский боец! Метко стреляй по фашистам. Убивай их как можно больше, чтобы быстрее закончилась война.

До свидания. Писал Сергей Бычков».

— Вы почитайте, что пишет, — Лавров подал листок бумаги начальнику штаба. — Ведь он отдал самое дорогое, что было у него. Я рос в деревне и по себе знаю, что значит такая рогатка для мальчишки. Братик у меня есть, тоже в 4-м классе учится. Раз в неделю обязательно письмо от него получаю. Он с мамой живет и с сестренкой.

Вернувшись в землянку, Вадим еще раз перечитал письмо, попробовал на прочность рогатку. Хороша! Если бы ты знал, Сережа Бычков, как дорог твой подарок! Сколько теплых воспоминаний родил он! Сколько в нем заботы и участия, без которых солдат на фронте — не солдат. Ведь, идя в бой, он должен знать, за что, за кого жизнь отдает. Святое чувство любви к Родине рождается не из абстрактных понятий, а начинается оно с любви к маленькой, тихой речушке, к селу, где жил, к людям, с которыми учился, работал. Через цветок у калитки, через сады и сенокосы, поля и леса должен увидеть солдат всю страну свою, от Камчатки до Прибалтики. Увидеть родных и близких, тех, кто преображает землю, за счастье которых идет сражение. Без этого чувства нет солдата, нет победы.

В тот вечер Лавров долго не мог заснуть. Перед глазами, будто наяву, стояла утопающая в садах Лебедевка, родной дом на берегу тихой, задумчивой Суренки. Левый берег ее, что проходил мимо огородов, буйно зарос кустами тальника, ветлами. На противоположной стороне, то вдаваясь на два-три метра в воду, то отступая к самому берегу, густел камыш. Летом около него золотистыми стайками цвели кувшинки.

Сразу за речкой тянулись луга заливные. Оттуда в пору цветения ветер нес такой аромат, что в носу щекотало. А уж когда косили траву, то запах ее, подсыхающей, казалось, окутывал всю деревню.

За лугами начинались поля. Разными они были. То колышется золотистым морем пшеница или рожь, то бескрайним бледно-розовым ковром стелется цветущая гречиха, а то стеной, выше человеческого роста, стоят подсолнухи, согнутые увесистыми шапками.

Среди такого вот приволья и стояла Лебедевка. Обычное село, деревянные и кирпичные дома в два ряда. Почти за каждым домом — сад, а потом огород, обсаженный в основном ветлами. Только у Лавровых росло несколько серебристолистых тополей. Их посадила Лидия Ильинична, мать Вадима. Она принесла саженцы из села, где родилась, откуда выходила замуж в Лебедевку. Ухаживала за ними, поливала, и они потом вон какими великанами вымахали.

Но особо славились в округе Лавровы своим садом. Вернее, даже не садом, а питомником. Дедушка Вадима Петр Никитович был хорошо знаком с Иваном Владимировичем Мичуриным. Когда по каким-то делам оказывался в Козлове[1], непременно наведывался к знатному садоводу и привозил домой новый саженец.

О матери Вадим всегда вспоминает с какой-то щемящей грустью и бесконечной любовью. Для него, мальца, она была всем: и верховным судьей, и другом, и самым умным наставником. Нелегкой ей выпала жизнь. Муж частенько приходил домой навеселе. Свекровь с утра до вечера ворчала, что кругом все не так, не по ее. Мать никогда не перечила, она молча продолжала делать то, что было нужно. Года два подряд случился неурожай. Хлеба еле хватало до конца зимы, а потом переходили на одну картошку. Да и ее не всегда было вдосталь. По вечерам, когда в животах особенно урчало от голода, мать собирала всех четверых — трех сыновей и дочь, забиралась с ними на печку и начинала рассказывать. Она знала великое множество сказок и разных историй. А еще любила она песни. «Хаз-Булат удалой», «По Дону гуляет» и десяток им подобных знал наизусть каждый из четырех ее детей.

Вот в эти-то неурожайные годы и приноровился Вадим к рогатке. Резину вырезал из старой велосипедной камеры, которая давно валялась на чердаке. Для рогульки отпилил начавший засыхать вишневый сук. Очистил, отшлифовал его ножичком так, что тот будто полированный стал. В качестве заряда использовал колотый чугун. У кого сковорода разбилась, у кого чугунок прогорел, — подбирал отжившую свое посуду, молотком колол до нужных размеров и шел охотиться на воробьев. Порой за день до десятка сшибал. Мать не очень-то одобряла это занятие. Но что было делать? Бульон из пташек получался отменный, и его с удовольствием ели отощавшие сестренка и братишка.

Потом нужда в такой охоте отпала, и Вадим спрятал рогатку подальше. Если не нашел ее на палатях Валентин, младший братишка, то, наверное, и сейчас там.

…Лавров лежал с открытыми глазами. Картины родных мест, воспоминания детства теплой волной проходили по сердцу. И как бы вливали новые силы. Вот так всегда, когда получаешь долгожданную весточку с родины. Они, эти весточки, подобны роднику, что бил в лощине за колхозным двором в Лебедевке. Испить его студеной, живительной влаги шли все, кто был поблизости. Брали ведрами, бочками, везли на дальние станы. Везли весной, летом, осенью. А он не скудел, продолжал все так же весело журчать. Даже зимой, под толстой коркой льда. Он был неиссякаем. Потому что питала его мать-земля. С ней он связан всем существом своим. Так и солдат. Он силен связью тысячами нитей с матерью-Родиной. И одна из самых живительных связей — весточки из родных краев.

«Спасибо тебе, Сережа Бычков, за такую весточку. Подарок твой я непременно сохраню».

Лежавший в другом углу землянки сержант Муравьев (он остался за Николаева) приподнялся на локоть и попросил:

— Смирнов, погаси лампу. Никак не могу уснуть при свете.

Ванюша Смирнов — молодой солдат, в разведвзводе всего неделю. Не вылезая из-под шинели, придвинулся поближе к «сталинградке», вытянул сложенные лодочкой ладони и стал дуть. Пламя прилегло, но не погасло. Сержант снова приподнялся на локоть и так взглянул на солдата, что тот сразу выскочил из-под шинели и с ожесточением дунул. Лампа погасла. Некоторое время еще краснел обгоревший кончик фитиля и над ним струилась тоненькая лен точка дыма. Потом все исчезло. В темноте лишь слышалось сопение. И вдруг кто-то захрапел, да еще с таким захлебом, будто внутри у него вулкан начал клокотать.

— Опять Кологривов навзничь уснул, — проговорил, поднимаясь, сержант. — Никитин! — окликнул он лежавшего рядом с Кологривовым ефрейтора. Тот, ничего не говоря, ткнул соседа в бок. Сосед крякнул, молча повернулся и продолжал спать, но уже без храпа.

Проснулся Лавров раньше всех. Обулся и тихо вышел из землянки. В лицо пахнул настоянный на сосновой хвое прохладный воздух. Закрыв от удовольствия глаза, Вадим несколько раз вдохнул полной грудью. Из-за леса, со стороны переднего края, доносились пулеметные очереди, редкие тявканья пушек, глухие хлопки минометов. Обычная фронтовая жизнь.

Солнце еще не взошло. Белая росная дымка стелилась по густой траве, жалась к кустам, землянкам. А на верхушках высоченных сосен уже янтарем отсвечивали капельки дождя, прошумевшего ночью. Какие-то птички, не обращая внимания на близкое уханье, веселым и беззаботным щебетаньем приветствовали рождение нового дня. Мимо прошли два патрульных с автоматами на груди. Они о чем-то тихо разговаривали между собой.

— Не подкладывай больше, — донесся голос повара Хилько.

Это он, наверное, кому-то из своих помощников сказал. Вадим представил себе сердитое лицо этого добродушнейшего, высокого и тонкого, как жердь, человека с обвисшими шевченковскими усами. В боях под Нарвой осколком мины у него была разбита кисть левой руки. В госпитале его признали негодным к строевой службе. Но он все же добился направления в свой полк. Однако попал Игнат Хилько не в родную первую роту, как мечтал, а на кухню, и вскоре стал там старшим поваром. Окончательно с этой должностью Хилько смирился, когда увидел кинобоевик про Антошу Рыбкина. И даже песенку его частенько мурлыкал себе под нос:

В полку любили его не только за наваристый борщ и вкусную кашу, но и за боевую удаль. Если надо было, он с термосом за плечами хоть за передний край уползет, лишь бы бойцы не остались голодными. Но с особой любовью Игнат относился к девушкам-снайперам. Их он прямо-таки боготворил. Объяснял это просто:

— Мужику что ни сготовь, все пойдет, лишь бы сытно. А тут дамочки. Они в еде тонко разбираются. Природа их так устроила. Вот я и смотрю: если «стеклышки» нос не морщат, едят с аппетитом, значит, все остальные будут только хвалить. И другое надо взять во внимание. Они же найпервейшие окопницы. Не просто фронтовички, таких сейчас немало, а окопницы. Им больше достается, чем даже мужику-пехотинцу. Потому и уважение к ним мое самое душевное.

Сейчас кухня стояла под навесом из елового лапника. Дым, поднимавшийся из трубы, расползался по лапнику, процеживался через него и был почти незаметен. Расположение кухни угадывалось по дурманящему запаху пшенной каши с тушенкой. Легкий ветерок нес его как раз на Лаврова.

Из штабной землянки вышел майор Стороженко — в рубахе, без гимнастерки. Увидел Вадима, улыбнулся, приветственно поднял руку. Потом сделал несколько приседаний, пробежался немного. Около сучковатого дерева остановился, подпрыгнул, ухватился за толстый сук и легко подтянулся раз, другой, третий… Два солдата принесли из родника ведра с водой и вылили их в умывальник — длинное корыто из оцинкованного железа. В его дне были просверлены дырочки. Роль сосков выполняли патроны. Шляпками они плотно прикрывали отверстия. А чуть толкнешь вверх — польется вода.

Вадим ждал, когда откроется дверь землянки девушек-снайперов. Раньше идти туда не хотелось: пусть приведут себя в порядок после сна. Первой выскочила Таня Климанова. Она сцепила над головой руки, засмеялась радостно и громко произнесла:

— Боже, как хорошо! Какое чудесное утро!

Потом вышли Люда Михайлова, Надя Чуринова. Люда в гимнастерке без ремня, а Надя в сером тонком свитере. Полотенца у обеих переброшены через плечи. В руках по котелку с водой, мыло. Направились к сосне, повесили на сучок полотенца, начали умываться, поочередно поливая друг другу.

Лавров подошел к землянке, постучал в дощатую дверь (разведчики откуда-то притащили, а дядя Гаврила, из хозяйственного взвода, приладил ее и крючок сделал).

— Входите, — ответила Лида Ясюкевич. Она сегодня была дневальной.

В землянке чисто, все прибрано. В углу, укрывшись шинелями, спят Аня и Света. Они ночью вернулись с охоты. Вадим знал, что прошла она удачно. А о деталях расскажут потом, когда выспятся.

— Сегодня занятие проведем, — сказал Лавров, обращаясь к Наташе Самсоновой. — Тема: стрельба из ручного пулемета. Ну и по парочке гранат надо бросить.

— Ого! — повернувшись от зеркальца, которое висело рядом с небольшим окошком, воскликнула Рита. — Что так много на один день? Или готовиться к чему-то надо?

— По всем приметам скоро должно быть наступление, — авторитетно заявила Лида Ясюкевич.

— А ты откуда знаешь? — прищурив глазки, спросила Рита. — Уж не майор ли Стороженко тебе сказал? Видела тебя вчера около штабной землянки. Смотри, напишу Клавке, та сразу прискачет сюда.

— Выдумаешь тоже! — спокойно и даже как-то безразлично ответила Лида. — Да разве я променяю на кого-то своего Янека! А насчет скорого наступления — нюх имею. Во-первых, фашисты усиленно окапываются, роют траншеи, строят гнезда для пулеметов. А у них нюх — не хуже моего. Во-вторых, в соседнем лесу пушки наши новые появились и дивизион «катюш». А в-третьих, сегодня в полк пополнение прибывает.

— Во дает! — удивилась Рита. — Да откуда же ты всю военную тайну знаешь? В штабе, что ли, разнюхала?

— Не была я в штабе. Майора видела, но почти не разговарила. Так, обменялись взаимными любезностями и все. Ходила вчера на могилу Вали Труниной, видела, как в лес въезжали и маскировались пушки, «катюши». Что оккупанты в землю зарываются, все знают. А насчет пополнения, то вчера вечером Игнат Хилько ворчал: дескать, дополнительно на пятьдесят человек обед готовь, а чтобы дрова заготовить, никто не хочет думать. Теперь ясно, откуда сведения? Да и вообще надоело уже стоять на одном месте. Другие фронты наступают, а мы никак из этих лесов и болот не выберемся.

В землянку вошли зарумянившиеся Надя и Люда. Вслед за ними, напевая «Нас утро встречает прохладой», на одной ножке в дверь впрыгнула Таня. Увидела командира отделения, остановилась, часто-часто заморгала глазами и, приняв стойку «смирно», почему-то вполголоса произнесла:

— Здравия желаю, товарищ младший сержант! — И уже громче осведомилась: — Вы еще на завтраке не были?

— Специально за тобой зашел, чтобы проводить до кухни, — съязвила Люда Михайлова. — А то как бы опять в ельнике не повстречался лейтенант-связист.

— Ну, Людка, и вредная же ты, — обиделась Таня. — Я бы тоже кое-что сказала, да подожду до другого случая.

— Девочки, сейчас же прекратите пустой разговор, — оборвала их Наташа Самсонова. — Забирайте котелки, и строиться на завтрак.

…Место для занятий выбрали там же, где проходила тренировка по снайперской подготовке. Ручной пулемет с двумя дисками, патроны, гранаты РГ-42 и запалы к ним получили на складе артвооружения. Лавров неплохо знал устройство пулемета, правила стрельбы из него. Не раз приходилось ему и метать гранаты. Потому он отказался от помощи сержанта Муравьева, решил, что и своими силами обойдется.

Посадив девушек в кружок, Лавров поставил перед собой ручной пулемет Дегтярева и начал объяснять его устройство.

— А стоит ли зря тратить время? — вдруг спросила Надя Чуринова. — Мы же его изучали — кто в снайперской школе, кто на курсах. Стрелять, правда, мало приходилось, а устройство помним.

— Конечно, помним, — поддержали ее остальные девушки. — Чем зря время терять, лучше в стрельбе потренироваться.

Младший сержант, задав для контроля несколько вопросов по знанию матчасти пулемета, согласился. Но прежде показал, как снаряжается диск. И не только показал, но и заставил каждую из подчиненных проделать эту операцию. Мишень — нарисованная углем на фанерном щите вражеская каска — была установлена на двести метров. Первым пристрелку сделал сам командир. Пули легли сравнительно кучно, но ушли чуть влево. Вадим покрепче установил сошки, попробовал еще. Получилось лучше.

За пулемет легла Наташа Самсонова. После двух коротких очередей проверили мишень. Пули ушли вправо.

— Все ясно, — сказала Наташа, — поправку взяла большую. Боялась, как бы вслед за командиром не уйти налево.

Девушки заулыбались. А Рита, сделав строгое лицо, погрозила Наташе пальцем:

— Но-но, не забывай, он у нас даже не курит.

Неплохо стреляли и другие. Лишь вначале не пошло у Тани Климановой. Одна, две пули попадут в центр мишени, а остальные — «за молоком».

— Сама не знаю почему, — разводила руками Таня. — Вроде делаю все правильно.

Тогда Вадим лег рядом, с правой стороны, и стал наблюдать, как она целится, как нажимает на спусковой крючок. Тут замечаний никаких, все правильно. Но после первых же выстрелов пулемет в руках Климановой начал ходить ходуном.

— Прижми крепче к плечу, — крикнул ей Лавров.

Однако стрельба оборвалась: кончились патроны. Пока Таня снаряжала диск, младший сержант ей объяснял:

— Понимаешь, после первых выстрелов пулемет у тебя начинает мотаться из стороны в сторону. А ты его прижми покрепче к плечу и держи.

Стоявшая неподалеку Рита Кулдзиня что-то сказала подружкам, и те захихикали. Лавров повернулся к ним:

— Прекратите шуточки. Вы не на вечеринке, а на занятиях.

Сделали еще по одному заходу. Хорошо получилось, в том числе и у Тани. Фанерный щит был весь изрешечен. «Если кому-то из них в бою придется лечь за пулемет, — подумал Лавров, — не растеряются, знают, что делать».

После небольшого перерыва приступили к метанию гранат. РГ-42, как правило, применяется в наступательном бою. В отличие от «лимонки» (Ф-1) у нее меньший радиус разлета осколка. И если солдат бросает эту гранату не из-за укрытия, а на открытой местности, то поражение его полностью исключается. Но для этого дальность броска должна быть минимум тридцать — сорок метров. А как далеко могут метнуть гранату девушки, Лавров понятия не имел. Поэтому для начала он подобрал несколько булыжников, по весу близких к РГ-42, и организовал нечто вроде соревнования: кто дальше бросит камень. Какое это было зрелище! Смех и горе. Таня Климанова, к примеру, не размахивалась, а просто поднимала руку с камнем вверх и из-за головы бросала его. Люда Михайлова, наоборот, отводила руку в сторону и кидала, как городошник биту. Дальность у обеих была около двух десятков метров. Лучше всех броски получались у Лиды Ясюкевич и Нади Чуриновой. Их булыжники летели метров за сорок.

Но в целом для Лаврова было ясно: на открытой местности метать гранаты нельзя, требуется укрытие. Тут же нашли полуосыпавшийся окоп, расчистили его, сделали бруствер. Мишени — куски фанеры — поставили на 20, 30 и 40 метров.

— Прошу внимания, — сказал младший сержант, когда отделение построилось. — Осколки от РГ-42 поражают на 25 метров. А некоторые из вас бросают гранату едва на 20. Потому мы и подготовили это укрытие. И тем не менее надо соблюдать меры предосторожности. Каков порядок действий? Климанова, пожалуйста, не отвлекайтесь. По команде «Подготовить гранату» надо достать ее из сумки левой рукой. Показываю. Правой вывинтить пластмассовую пробку из трубки корпуса. Видите вот эту черную пробочку? Вот ее и вынимаем. Потом из гнезда сумки извлекаем запал и снимаем с него обертку. Вот он какой красивый. Но очень опасный, требует, чтобы обращались с ним нежно. Теперь вставляем его в трубку, из которой убрали пробку, и завинчиваем до отказа. Итак, граната к броску готова. А сейчас, пожалуйста, подойдите ближе к скопу, я покажу, как надо выполнять бросок.

Лавров спрыгнул в укрытие. Оно было ему чуть выше пояса, но довольно просторное, так что движениям его ничто не мешало.

— Смотрите дальше, — обратился он к девушкам. — Пальцами правой руки плотно прижимаю спусковой рычаг к корпусу гранаты, а левой отгибаю и распрямляю усики предохранительной чеки. Берусь вот за это колечко и выдергиваю чеку. Обратите внимание — рычаг прижат. Как только я его отпущу, он сразу отлетит в сторону, и сжатая боевая пружина толкнет ударник в капсюль-воспламенитель. Будет легкий щелчок-выстрел. Через три-четыре секунды граната взорвется. Поэтому отпускать рычаг надо в самый последний момент.

— Товарищ командир, — вдруг обратилась Михайлова, — а вы в самом деле сейчас будете бросать гранату?

— А больше с ней делать уже ничего нельзя, — ответил Лавров. — Выдернутую чеку назад не вставляют. Надо только бросать.

— Да как же это? — округлила глаза Люда. — Сами за бруствером, а мы вот тут. Опасно же…

— Не больше, чем в обед около Игната Хилько, — успокоил ее Вадим. — Лучше сюда вот смотрите. Правой ногой я делаю шаг назад и слегка сгибаю ее в колене. Корпус поворачиваю вправо и одновременно произвожу замах гранатой по дуге вниз и назад. Затем резко выпрямляю правую ногу и рывком через плечо бросаю гранату. Р-раз!

Раздался сухой щелчок.

— Ой! — пискнула Таня Климанова и присела. Вслед за ней присели и другие девушки. Осталась стоять только Надя Чуринова. Она спокойно наблюдала за тем, как граната, описав кривую, упала далеко за последней мишенью, прокатилась немного по земле и, блеснув желтоватыми молниями, глухо рванула. Вверх поднялось облачко дыма и пыли.

— Видите, как все просто, — прокомментировал Лавров. — А теперь давайте вы. Кто первый?

Вперед шагнула Чуринова.

— Разрешите, — сказала она и спрыгнула в укрытие. Вадим остался там же, только отошел в сторону, чтобы не мешать. Делала все Надя спокойно, неторопливо. Лишь на лице ее почему-то отчетливее стали заметны веснушки. Выдернута чека. Размах. Облачко взрыва закрыло среднюю мишень.

— Вот это по-снайперски! — воскликнул Лавров. — Молодец!

Надя довольно улыбнулась и, опершись о край окопа, легко выскочила из него. В цель метнули гранаты Наташа Самсонова и Рита Кулдзиня.

— Хорошо Ане и Свете, — подходя к укрытию, проговорила Таня Климанова, — отдыхают себе, а тут вот дрожи. Лучше пять раз на охоту сходить, чем один раз гранату бросить.

— С Шилиной и Удальцовой занятия проведу отдельно, — сказал младший сержант. — А в бою, особенно в наступлении, нужна не только винтовка. Старые солдаты говорят: «Где не спасет лопата, выручит граната».

— Да я все понимаю, — Таня спрыгнула в окоп. — Только вот немножно боюсь. Вы мне, пожалуйста, подсказывайте, если что не так.

— Для этого здесь и нахожусь.

Но подсказывать Климановой не пришлось. Она все сделала правильно. Граната ее разорвалась рядом с ближней мишенью.

— Ты смотри, как интересно! — воскликнула Таня. — А я-то трусила. Еще разок можно?

— Сегодня нельзя, — ответил младший сержант и позвал: — Михайлова, прошу вас.

Люда достала гранату, вывинтила пробку, вставила запал. Вадим внимательно следил за ней. Было видно, как пальцы ее, сжимавшие гранату, слегка подрагивали. Отогнула усики чеки. Потянула за кольцо. Но чека почему-то не выходила. Тогда Люда дернула сильней. Чека выскочила. И то ли гранату она хотела поудобней взять, то ли еще что, потом сама не могла объяснить, но пальцы на какое-то мгновение разжала.

Вадим увидел, как мелькнул в воздухе спусковой рычаг. И сразу же прозвучал сухой шлепок. Люда, ничего не понимая, отвела руку с гранатой в сторону и в каком-то оцепенении смотрела на нее.

— Бросай! — крикнул Лавров. Он находился метрах в трех, в том же окопе. «Еще две секунды — и обоим нам хана», — мелькнула мысль. В то же мгновение Вадим одним прыжком очутился рядом с девушкой и резко ударил снизу по ее руке. Граната вылетела за бруствер. Сбив Люду с ног, младший сержант прижал ее к земле. Гулкий взрыв. С комариным писком просвистели осколки.

«Не задело ли кого из девушек?» — поднялся Лавров. Нет, девушки видели все, что случилось. И как только выстрелил запал, они плюхнулись на землю. Сработал инстинкт. Осторожно приподнимая головы, они смотрели на командира. А у того в ногах легкая дрожь и ватная усталость. Надо бы вылезти из окопа, а он не может. Михайлова сидела рядом внизу и плакала навзрыд.

Подбежали Самсонова, Ясюкевич.

— Ты чего ревешь-то? — спрашивают. — Смеяться надо, жива осталась, а она…

— Руку больно, — сквозь всхлипывания проговорила Люда. — Он же со всей силы по руке ударил. Да и навалился потом, как бык.

Девушки расхохотались.

— Дура ты, дура, — говорили они. — Тебе целовать командира надо и молиться на него всю жизнь. Он же спас тебя…

— И себя тоже, — пробормотал Вадим, с трудом выбираясь из окопа. — Помогите ей. Не от боли она плачет, от испуга. Ничего, скоро пройдет. Пусть посидит на ветерке, успокоится. Кто у нас еще не бросал гранату?

— Я не бросала, — ответила Лида Ясюкевич. — И не хочу. Нет, я не боюсь. Когда была партизанкой, не раз пускала их в ход. Опыт есть. А сейчас не хочу.

Лавров и сам это понял.

— Все, — сказал он. — Перекур минут на десять. А потом собираемся, и домой. Скоро обед.

Девушки усадили всхлипывающую Люду на бугорок около пушистой сосенки, сами присели рядом. Вадим подошел к тому месту за бруствером, где взорвалась граната, взял горсть еще пахнущей сгоревшим толом земли, пересыпал ее из одной руки в другую. Почувствовал что-то тяжелое. Глянул — тоненький, острый осколок. «А он мог ведь сидеть в ком-нибудь из нас», — подумал. Положил его в карман. Отряхнул руки и тихо побрел к мишеням. Остановился около одной, постоял у другой. С каким-то безразличием смотрел на пробитые фанерные щиты. Смотрел и не видел их. Перед глазами все время стояла рука Люды с разжатыми пальцами и граната на ладони. «Еще бы две секунды… Всего лишь два счета: двадцать один, двадцать два… А может, и меньше. Как близко ходят они — жизнь и смерть».

В землянку возвратились молчаливые, притихшие.

— Что с вами? — встретили подружек Аня Шилина и Света Удальцова. — Будто с похорон пришли. Что случилось-то?

— Да ничего особого, — за всех ответила Наташа Самсонова. — Людочка вон номер отмочила: чуть себя и командира не угробила. — И стала рассказывать, как все произошло. Люда в это время сняла сапоги, забралась на нары, подтянула колени к подбородку и молча уставилась на Наташу. Ее рассказ она воспринимала, как о ком-то другом, не о себе.

— Ну, а в итоге на командира обиделась, что с ног сбил ее. А мы посоветовали утром и вечером, после подъема и перед отбоем молиться на младшего сержанта. Вот такие пироги, — заключила Самсонова. — А вы-то как поохотились? Удачно?

— Не так, чтобы уж очень, — ответила Света, — но вполне терпимо. Хитрые оккупанты стали. Уже не ходят, а только ползают. И в землю зарываются. Сплошные траншеи и ходы сообщения. Мы на стыке четвертой и пятой рот были. Знаете, там высотка такая есть, с валунами, а рядом — болото. Левее болота — кустарник мелкий. Вот в нем мы и были. Ночью — холодина страшная. Ноги прямо-таки закоченели. Думала, пальцы в суставах полопаются. А шевельнуться нельзя. Все время то с их стороны, то с нашей ракеты осветительные взлетают. И лежишь ты, кажется, на голом месте под увеличительным стеклом. Немножко поутихли где-то уже за полночь.

— Я подползла к ней, — продолжала рассказ Аня Шилина, — шепчу: «Скажи «тпру», а она — «ту»: губы не слушаются. «А руки как?» — спрашиваю. Без перчаток ведь. «Пальцы одеревенели», — отвечает. Я тогда достала масленку, в ней у меня спирт был налит. «Растирай, — говорю, — руки», — и в ладошку ей лью. Она это покрутила, покрутила кистями и спрашивает: «А нельзя и внутрь плеснуть? Там тоже все дрожит».

— Ну ты даешь, Светка! — рассмеялась Таня. — Неужели и вправду бы выпила?

— В тот момент — запросто, — вскинув голову, браво ответила Удальцова.

— Для снайпера алкоголь — верная гибель, — сказала Наташа Самсонова. — Даже самую малость хлебнешь — и стрелять уже нельзя: в глазах туман и в оптике марево. «Храбрость» ненужная появляется, дескать, плевать на все. Вот такого индюка или индюшку и ловят на мушку. Об этом не раз говорила нам в штабе старший лейтенант Нина Лобковская. Помните такую? Кстати, она сейчас недалеко от нас, в третьей Ударной командует ротой снайперов.

— Неужели? — воскликнула Аня Шилина. — Вот бы встретиться!

— А для меня в школе ближе и родней Екатерины Никифоровны никого не было, — сказала Таня. — Хоть и майор она, и начальник политотдела, а как мать родная. Сколько раз она у меня и слезы, и нос вытирала.

— Вечер воспоминаний потом будет, — прервал их Лавров. — Рассказывайте, Шилина, что было дальше.

— Внутрь спирта я ей, конечно, не дала, — продолжала Аня. — Масленку спрятала. В этот момент у фашистов на переднем крае огонь мелькнул. Я к прицелу. Гляжу, стоит один и от зажигалки прикуривает. Лицо его хорошо видно, особенно нос крючковатый. Спокойно прицеливаюсь в голову. Тах! Какое-то мгновение он еще стоял с зажигалкой. Потом мешком свалился в траншею. Еще один за Ленинград, за родных моих.

— Анечка, ты только не расстраивайся, — Света положила ей руку на плечо. — Расскажи лучше, как помог нам щенок.

Шилина тряхнула головой, как бы отгоняя воспоминания. В погрустневших было глазах ее блеснули веселые искорки.

— Случится же такое! — с улыбкой сказала она. — Это уже днем. Мы сменили позицию. Немножко отогрелись. Даже комарики появились. Лежим, отдуваемся. Перед передним краем немцев все спокойно. Как обычно: пулеметные, автоматные очереди. Стреляют, не поднимая головы над бруствером. Откуда-то из-за высотки бьют минометы. И вдруг видим — на пригорке щенок играет, за бабочкой, что ли, бегает. Откуда он взялся, понятия не имеем. Будто из-под земли вылез. На пригорке же никаких окопов, всюду травка, никем не тронутая. Где погуще, где пореже. Бегал, бегал этот щенок и оказался около того места, где трава погуще. И… исчез. Был и нету. Ясно, что дело нечистое. Не отрывая глаз, слежу за этим местом. Полчаса, час. Все тихо. Тут солнышко из-за туч выглянуло. И что-то в траве вроде блеснуло. Света тоже заметила, показывает мне, мол, оптика там. Состояние мое — сами понимаете какое. Внутри будто пружина боевая взвелась, все напряглось. Прицел, кажется, стал чище и мощнее. Каждую травинку вижу. Палец замер на спусковом крючке. И тут выскакивает опять щенок из травы этой, густой. А за ним рука, хотела схватить его, но он увернулся. И буквально на секунду высунулась голова. Больше мне и не надо было. Выстрел. Голова ткнулась в траву и осталась лежать. А щенок как ни в чем не бывало резвился на пригорке. Мы же со Светой поспешили сменить позицию. Ясно, что укокошили снайпера или наблюдателя и даром это нам не пройдет. Уползли метров на двести в сторону. Минут через пять фашисты те кусты, где мы лежали, буквально снесли с земли. Из пулемета били и из миномета.

— Мне же повезло только к вечеру, — вступила в разговор Света. — Да и то — обычный солдат. Наверное, смена была у дежурных средств. Закопошились и у пулемета, что периодически постреливал в нашу сторону. Одному захотелось поглядеть, что же впереди. Приподнялся, смотрит. Ну я ему и сказала: «Хватит! Слишком уж любопытный…»

На протяжении всего этого разговора Люда Михайлова сидела в одной и той же позе, обхватив колени руками и положив на них подбородок. Вадим изредка поглядывал на нее, но так и не мог определить, слушает она Аню и Свету или думает о чем-то своем. Лицо ее было отрешенным. Да и сам он не раз ловил себя на том, что мысли его то и дело уносились туда, в окоп. Всего ведь две секунды…

На переднем крае жизнь практически в опасности все время. Но к этому привыкаешь. Привыкаешь к треску пулеметов и автоматов, грохоту артиллерийских и минометных разрывов. На них даже перестаешь обращать внимание, как в мирное время человек не обращает внимания на тиканье часов. Наоборот, под аккомпанемент переднего края солдат и спит лучше, и чувствует себя спокойней. И если внезапно наступит тишина, то это сразу настораживает: что случилось? Об опасности солдат-фронтовик не думает. Он ее не видит. Слышать слышит: свист пуль и осколков, вой снарядов, мин, бомб. Но это где-то, даже если и рядом. И каждый думает, что это не для него. А вот увидеть смертушку, да совсем рядом — далеко не всем доводилось. Потрясение на всю жизнь. Рассказывают: шел бой. Цепь наша залегла. Противник открыл огонь из орудий и минометов. Один из солдат вдруг ощутил: что-то грохнулось около него. Оглянулся — снаряд в землю врезался и дымит еще. «Все, конец», — подумал солдат… На теле его потом не нашли ни одной царапины: снаряд не взорвался. А сердце не выдержало…

Вадим и через день, и через месяц, задумавшись вот так, не раз видел рядом с собой раскрытую ладонь, а на ней гранату без спускового рычага…

Возвращаясь с обеда, младший сержант Лавров увидел на полянке, неподалеку от штабных землянок, большую группу людей. Подошел ближе. Все ясно: пополнение прибыло. Не ошиблась Ясюкевич. Среди прибывших без труда можно было различить тех, кто уже побывал в боях, и тех, кто впервые попал на фронт. Бывалые сами расспрашивали: нет ли у вас такого-то, а не попадал ли к вам из такого-то полка такой-то, кто командует разведчиками и как его увидеть, чтобы привет от друга передать, и т. д. и т. п. А новички держались кучкой. Они чутко прислушивались к громыхавшему почти рядом переднему краю. Друзей, знакомых не искали. Это к ним чаще подходили, спрашивали:

— Земляки есть? Кто из Костромы?

— Ищу сибиряков.

— Москвичи есть? Подходи с «сидором», обнимать буду.

Находились земляки. Радовались встрече. Ведь земляка повидать — все равно, что на родине побывать. «Из какого района? А село?» Расспросы, расспросы. Один надеется что-нибудь узнать о родных, близких, другой — тут, на фронте, услышать «самый главный» совет: и как в бою себя вести, и как жизнь свою сберечь и в то же время врагов истребить побольше…

Наверное, природой уж так определено, что молодое, неокрепшее всегда жмется к тому, что сильнее, опытнее. Командование учитывало это, и при формировании подразделений всегда получалось так, что рядом с необстрелянным юнцом непременно оказывался видавший виды солдат, который учил его разным фронтовым премудростям. И с каким обожанием, с какой теплотой вспоминали потом бойцы о своих наставниках, «ангелах-хранителях»! На этот счет Лавров хорошо запомнил рассказ сержанта Муравьева о первых днях своего пребывания на фронте, который он поведал как-то своим хлопцам-разведчикам.

— В Прибалтику я попал, — говорил он, — в апреле сорок четвертого. Расположились в лесу. Холодно было. Снег хоть и сошел, но не везде. Стали мы готовить себе жилище. Землянки глубокие нельзя рыть — вода. Снимали на полметра грунт, посредине делали проход, тоже глубиной в полметра. А потом из жердей, елового лапника и дерна сооружали крышу. Занимались этим в основном старые солдаты. Мы же, молодые, были у них, как говорится, на подхвате. В землянке рядом со мной расположился лысоватый дядька с жесткими усами. Степенный такой мужик. Михаил Ильич Михайлов. Помнить его буду, пока жив. Перво-наперво, чему я удивился, это его вещмешку. Чего там только не было: портянки запасные, носки шерстяные, моточек дратвы, набор иголок, даже гвоздики… А ножику его все отделение завидовало: там и ножницы, и ложка, и шило, и вилка, и приспособление, чтобы консервы открывать. После ужина уснул я как убитый. Среди ночи чувствую — кто-то касается меня. Поднял голову: это Михаил Ильич поправляет на мне сползшую шинель, тихо приговаривает: «Спи, сынок, спи». И так стало тепло у меня на душе, будто рядом с родным отцом лежу. В другой раз смотрю: он на опушке леса какие-то сухие дощечки собирает. «Зачем это вам?» — спрашиваю. «Да вот некоторые новички, — отвечает, — ложки потеряли. А что это за солдат без ложки? Надо сделать им». Потом высыпал из вещмешка несколько двухсотграммовых толовых шашек, сложил их пирамидой под посудиной, в которой лежали куски какого-то белого металла — алюминия, наверное, — дощечки приспособил и все это сооружение поджег. Я шарахнулся в сторону. «Да не бойся, — улыбнулся он. — Тол от этого не взрывается. Копоти вот много, зато жар хороший». Через полчаса куски металла в посудине сморщились, в одну кучу собрались. Михаил Ильич достал из кармана ложку, в мокром песке выдавил форму и залил туда расплавленный металл. Подождал минуты две, смотрю — вынимает… ложку. Корявую, с прилипшими песчинками, но ложку! «А теперь, — говорит, — немного напильником ее обработать — и готова». Пять штук отлил. Вечером отчистил их и вручил новичкам. Вот одна из них.

И сержант пустил по кругу ложку, которую, действительно, не отличить от настоящей.

— Полк наш, — продолжал рассказывать Муравьев, — стоял во втором эшелоне. Готовились к наступлению. Очень много занимались. А на полях лужи, в лощинах снег водянистый. Сапоги часто промокали. Как-то на привале Михаил Ильич говорит мне: «Ну-ка сними сапоги». Я снял, а ноги мокрые. «Эх, голова садовая, — рассердился он. — Ты же простудишься. Быстро перемотай портянки! Сухим концом ступню заверни, а мокрый пусть сохнет. И запомни: ноги всегда должны быть сухими и в тепле. Тогда и простуды не будет. Здоровье, как и честь, надо беречь смолоду». Каждый день заставлял он меня мыть сапоги, сушить их и смазывать солидолом. Бывало и так: устану я, упаду и усну, как мертвый. А утром смотрю — сапоги мои смазаны, портянки висят, сушатся. Михаил Ильич постарался. А вскоре нас бросили в бой. «Держись ближе ко мне, — наставлял Михаил Ильич. — И не кланяйся каждой пуле, осколку. Услышал свист — значит, уже пролетела. Если в тебя, то свиста не услышишь». Учил меня: «Беги зайцем, падай камнем, отползай ужом». Так я и делал — петлял от воронки к воронке. В одном буерке сошлись мы с фашистами чуть ли не врукопашную. Скажу честно, мало что я соображал в тот момент. Стрелял, кричал, но, наверное, больше от страха и чтобы себя подбодрить. Вдруг сильный толчок в плечо. Я споткнулся и упал. Чувствую, кровь лицо заливает, правым глазом вижу только красную пелену. «Жив, сынок?» — наклонился ко мне Михаил Ильич. Оказывается, это он толкнул меня, когда фашист из-за куста дал по мне очередь. Одна из пуль, правда, зацепила. Кожу вот около виска располосовала. На всю жизнь отметина будет. Меня отправили в медсанбат, а Михаил Ильич в этом бою был тяжело ранен. В Новгороде в госпитале сейчас лежит.

Рассказ сержанта вспомнился Лаврову, когда он увидел оживленно беседующих пожилого солдата и юнца, у которого над верхней губой лишь светлый пушок обозначился. Пожилой что-то неторопливо объяснял, изредка затягиваясь самокруткой. Молодой был весь внимание, ни одного слова не пропускал. «Этому встретился свой Михаил Ильич, — подумал Вадим. — Науку солдатскую, суть фронтовую быстрее освоит».

Тут же, на поляне, положив на пенек лист фанеры, сидел ефрейтор с медалью «За боевые заслуги» и записывал в книгу учета вновь прибывших. Они подходили в порядке очереди, отвечали на вопросы ефрейтора. Тот ровным красивым почерком записывал. Подошел невысокого роста крепкий паренек. Глаза — щелочки, скулы широкие. Ефрейтор, не поднимая головы, задает вопрос:

— Фамилия, имя, отчество?

— Туголуков Тэкки.

— А отчество?

— Нет отчества.

— Значит, безотцовщина?

— Почему обижаешь? Есть отец, хороший, умный, охотник, Николай звать.

— А чего же ты голову морочишь? Так и запишем — Николаевич. Национальность?

— Юкагир.

— Это что еще такое? Киргиз, что ли?

— Киргизы живут на юге, а мы на севере.

— Ну тогда эскимос?

— Юкагир, понимаешь, юкагир! А можно и одул, так мы себя называем.

Ефрейтор почесал ручкой за ухом, посмотрел на новичка и глубокомысленно изрек:

— В общем, я пишу пока «русский», а там разберемся. Отходи. Следующий!

Один из вновь прибывших — сутуловатый мужчина лет тридцати с крупным носом и выбритым до синевы подбородком уже демонстрировал свое мастерство. Усадив на застеленный белым куском материи пенек старшину хозвзвода, он принялся подстригать его. Матово поблескивала в руках машинка, порхали, поклацывая, ножницы. А под конец специалист-парикмахер даже побрызгал старшину одеколончиком.

«Ну, этот дальше хозвзвода не пойдет, — определил Лавров. — Будет при штабе воевать машинкой и ножницами».

К писарю подошел высокий, смуглый капитан Кобахидзе, командир артдивизиона. Кончики смоляных усов подкручены как два буравчика. Заглядывая в список через спину солдата, спросил:

— Артиллеристы есть?

— Так точно, товарищ капитан! — громко произнес стоявший сзади офицера сержант. — Разрешите представиться: сержант Генералов.

Кобахидзе повернулся, внимательно посмотрел на рыжеватого кряжистого сержанта с орденом Славы III степени на груди.

— Кем воевал?

— Командир расчета стадвадцатидвухмиллиметровой гаубицы.

— Годишься. Пойдешь ко мне в дивизион?

— Товарищ капитан, только я не один. Со мной друг. Вот он — рядовой Ловцов. В госпитале рядом лежали. И тут хотим быть вместе.

— Но он же пехотинец, — сказал Кобахидзе. — А гаубица — это не винтовка. Учить его некогда. Пусть в стрелковую роту идет.

— Ловцов — прирожденный артиллерист, — не сдавался сержант. — У него восемь классов. Задачки артиллерийские решает, как семечки лузгает. Я его в госпитале натаскивал. Главную солдатскую награду — медаль «За отвагу» — имеет. Через две недели из него выйдет отличный наводчик. Даю голову на отсечение.

Командир артдивизиона с улыбкой смотрит на сержанта, потом на солдата. В умоляющих взглядах того и другого одно слово: возьмите. Кобахидзе минуту думает и, прищурив один глаз, спрашивает Генералова:

— Значит, даешь голову на отсечение?

— Даю! — И чтобы капитан не сомневался, нагнул ее тут же: дескать, пожалуйста, рубите.

— Ну ладно, — говорит офицер. — Через две недели сам проверю.

— Спасибо, товарищ капитан, — радостно произнес сержант. Повернувшись к Ловцову, объявил: — Все, Женя, прощайся с матушкой-пехотой, отныне будешь молиться «богу войны».

Прибыло пополнение и к снайперам. Когда Вадим пришел в землянку, там в окружении девушек сидели две новенькие. Познакомились. Марина Степаненко и Дина Абрамова. Обе закончили школу снайперов. Были в 3-ей Ударной. Теперь вот сюда перевели.

Дина — голубоглазая, высокая, плотная. При разговоре чуть шепелявит, вроде зуба недавно лишилась. Но они у нее все целы. И когда она улыбается, то обнажает хоть и редковатые спереди, зато яркой белизны и отменной прочности. Голос резкий, слова будто рубит. Сейчас в землянке слышно только ее. Она рассказывала о боях в Белоруссии, вспоминала о знакомых всем инструкторах, о комиссаре школы Екатерине Никифоровне — «маме Кате». Вместе со всеми с интересом слушала подругу и Марина. Прядь темных волос соскользнула ей на лоб. Изредка, подняв голову, она обводила взглядом землянку, новых подруг. И тогда Вадим видел две агатово поблескивавших бисеринки. «Глаза как у Катюши Масловой, — подумал он, — цвета мокрой смородины». Рядом с ней лежала гитара.

«А эта штука откуда?» — молча спросил у Светы Удальцовой. Та так же молча, чтобы не мешать рассказу Дины, пояснила: привезла с собой Марина — большой любитель этого инструмента.

Вскоре начало смеркаться. Зажгли лампу-«сталинградку». И тут у двери раздался чей-то голос:

— Девушки, к вам в гости можно?

— Ой, кто это? — удивилась Таня.

— Старший лейтенант Мамонов, — ответил тот же голос. — И два друга со мной. Проведать вас пришли.

— Подождите минутку, — сказала Наташа. — Мы позовем.

Девушки начали быстро поправлять плащ-палатки, застилавшие еловый лапник, прихорашиваться. Лавров подозрительно посмотрел на Климанову. Откуда это у нее кудряшки появились? Вспомнил: уходила куда-то с шомполом от немецкой винтовки. Значит, где-то разогревала его и делала себе «барашки». Зачем? Выходит, она знала, что придут гости? А может, даже сама пригласила?

Суматоха длилась две-три минуты. Наконец Наташа, взглянув на командира, громко крикнула:

— Входите, пожалуйста!

Первым ступил в землянку Мамонов — высокий румянощекий старший лейтенант. На щегольски заправленной гимнастерке поблескивали два ордена Красной Звезды и медаль «За боевые заслуги». Вслед за ним вошел лейтенант. Совсем юный. На погонах эмблемы связиста. На правой щеке, ближе к глазу, — глубокий шрам. «Молодой, да ранний, — отметил про себя Вадим. — Успел где-то с «курносой» повстречаться. Кстати, не он ли Таню в сосняке целовал?» Третий еще при входе снял пилотку да так и стал в дверях, будто школьник в учительской. На погонах у него темнели нашивки буквой «Т».

— Позвольте представить моих друзей, — обнажая с небольшими залысинами голову, произнес старший лейтенант. — Это Аркадий Скворцов, лейтенант, командир взвода связи. А это Алексей Болдырев, старшина, комсорг батальона. Меня звать Леонид Митрофанович, Леня. Послал нас сюда замполит полка Тимофей Егорович Воронков. «Посмотрите, — говорит, — как живут девушки, не нуждаются ли в чем, не обижают ли их?»

— Так вы вроде комиссии? — прищурив глаза, спросила Надя Чурикова. — Ну и что будете проверять? На «форму двадцать»? Или морально-бытовое состояние?

Старший лейтенант не ожидал такого оборота, стушевался. Выручил старшина.

— Если честно, девушки, — сказал он, — то мы сами сказали майору, что пойдем сюда. Не посылал он нас. Сами мы. Захотелось посидеть вместе, песню послушать. Аркадий, — кивнул он в сторону лейтенанта, — говорит, что уж очень хорошо вы поете.

— Вот это похоже на правду. Молодец, старшина, что не пускаешь пыль в глаза, — похвалила Надя. — Так как, девчонки, примем гостей?

— Если не комиссия, то пусть садятся, — первой откликнулась Таня и подвинулась, освобождая место рядом. Лейтенант-связист не стал ждать второго приглашения.

Расселись и… не знают, о чем говорить. Молчат, смотрят друг на друга. Колышется на лицах огонек коптилки. Неловкую минуту прервала Марина. Она взяла в руки гитару, склонила голову к грифу и тихонько стала перебирать струны. Потом так же тихо, каким-то домашним, уютным голосом запела:

В тон ей, тихо, проникновенно подхватили Надя и Наташа:

А дальше уже пела вся землянка. Пели негромко, так, чтобы была слышна гитара. В одном месте Аркадий и Леонид чуть возвысили голос. Это когда дошли до слов:

Потом пели «Катюшу», «Вечер на рейде». Выбрав паузу, Алексей Болдырев спросил:

— Девушки, а можно я стихи вам почитаю? Не свои, конечно.

— Читайте, читайте, — раздалось со всех сторон.

Старшина встал, оперся о притолоку двери и начал:

Восторженнее всех хлопала ладошками Таня. Она же и спросила:

— Интересно бы узнать, к кому относятся эти слова?

— Лермонтов написал их в альбом Александре Осиповне Смирновой, светской даме. А вот послушайте другое:

— Тоже Лермонтов? — спросила Лида Ясюкевич.

— Нет, это Александр Блок.

Потом он читал стихи Есенина, снова Блока и Лермонтова. Читал с душой, с большой любовью к каждому слову. Его взволнованность передалась и другим. Погрустнели все, задумались каждый о своем.

И опять на выручку пришла Марина. Она вдруг резко ударила по струнам и, провозгласив: «Люблю Лермонтова!», запела в полный голос:

Все словно вздохнули, грянули, как на строевом плацу. А дальше уж пошли «Песня о встречном», «Москва майская», «Бьется в тесной печурке огонь». Марина не меняла позы. Играла и пела, склонив голову к гитаре. Вадим поймал себя на том, что все время смотрит на маленькие завитушки волос на ее почти детской шее. В одну из пауз Леонид Мамонов, специально испросив разрешения у Нади Чуриновой, рассказал несколько смешных и вполне пристойных анекдотов. Только Аркадий Скворцов ни в чем себя не проявил. Вместе со всеми он пел, но больше его занимала рука Тани, которую он держал в своей. Таня ее не убирала. Она лишь изредка постреливала глазами в лейтенанта, как бы говоря: «Не жми крепко, не увлекайся».

Разведчики еще не спали. Лавров разделся, поставил поближе к печке сапоги и занял свое место. Прислушался к говору. Речь шла о прибывшем пополнении. Обычно для получения его полк выводили во второй эшелон. Там доукомплектовывались роты, отрабатывались вопросы слаживания подразделений. «Притирались» молодые солдаты. А на этот раз никуда не трогали. Значит, некем менять. Да оно и понятно: все брошено туда — в Польшу, Чехословакию. На главное направление. Быстрее до логова добраться.

— Обратили внимание: танков-то почти нет? — Вадим узнал по голосу Ивана Ушакова, хитрого кривоногого разведчика. — Я уж нюхал вокруг. Кот наплакал. Без них же славянам тяжело будет. Фашисты вон как зарылись. Попробуй выкури их.

— Леса тут да болота сплошные. Где танкам развернуться? — Это Михаил Никитин, обстоятельный, во всех смыслах надежный солдат. — Им простор нужен.

— Тоже мне стратег, — буркнул Ушаков. — Скажи лучше, что не хватает их. А то — простор…

Ввязываться в спор Никитин не стал. Несколько минут лежали молча. Потом заговорил Александр Кологривов, рыжеволосый худощавый солдат.

— Я сегодня целый час толкался среди прибывших. Хорошие хлопцы, но ни одного из Сталинграда не нашел.

— А тебе зачем из Сталинграда? — спросил Никитин. — Родом ты из Кулунды, в Сталинграде не воевал.

— Иная причина, — тихо ответил Кологривов. — Друг у меня был из этого города. Человек, каких редко встретишь. Я в другой дивизии тогда служил. В разведку попал из стрелков. Помню, дали мне автомат. А до этого у меня винтовка была, с автоматом дела не имел. Взял я его. Раза два разобрал, собрал. Легко и просто. Стал патронами диск набивать. Никак не получается. Пружина срывается и бьет по пальцам. Слышу, подходит кто-то сзади, наклоняется и говорит: «А ты понемногу, понемногу оттягивай и вставляй один за другим. Давай покажу, как это делается». Сел рядом, показывает. Потом меня заставил. Научил, премудрость-то небольшая. Звали его Комаров, Петр Федорович. Многое я от него перенял: и как в снегу спать, и как по лесу неслышно ходить, и как кашу в котелке варить, чтобы не пригорела. Не раз приходилось бывать с ним в довольно рискованных вылазках. И всегда-то получалось, что туда, где был особый риск, он шел сам, а кого помоложе — оставлял для прикрытия. Один раз нужно было добыть «языка». Вызвался Петр Федорович. «Знаю, — говорит он командиру, — такое местечко, где фашиста запросто можно взять. Но надо туда тихо пробраться. Потому пойдем двое». И вот ночью мы с Петром Федоровичем пошли. Оборона у немцев еще не была налажена. Перебрались через неглубокую, по пояс, речушку, дальше поползли меж мокрых кочек, потом начался кустарник. Я уже устал основательно, а Петр Федорович хоть бы что, ужом стелется. Остановился, подождал меня. «Ты лежи, — шепчет, — и не шевелись. Я посмотрю кое-что». И пополз. Вернулся минут через десять. «Все точно, как и думал, — сообщил он. — Провод нашел телефонный. Перерезал. Теперь надо ждать «гостей». Давай сделаем так. Я залягу неподалеку от обгорелого дерева. Видишь, вон оно темнеет? Там как раз провод проходит. А ты ползи к тому сосняку и замри там. В случае чего — бей из автомата, но с умом — меня не уложи». Пристроился я в сосняке, жду. Минуты тянутся столетьями. Небо уже начало сереть. Вдруг слышу голоса. Присмотрелся. Идут два гитлеровца. Один пропускает через руку телефонный провод, другой подсвечивает ему фонариком под ноги. Обгорелое дерево уже недалеко от них. Внутри у меня все сжалось. Держу их на мушке. И вдруг — дикий вскрик. Затрещали кусты. Что там — мне ничего не видно. Сорвался я со своего места — и туда. Один связист лежал, скрючившись, в спине у него торчала финка. А с другим, сцепившись, Петр Федорович катался по земле. Оба хрипят, стараются друг друга за горло схватить. Фашист, видно, посильнее оказался. Вывернулся он и подмял Петра Федоровича под себя. Тут я и тюкнул его по голове прикладом. Он сразу обмяк. Комаров выскользнул из-под него, сдавил ему скулы рукой и сунул в рот пилотку, руки скрутил ремнем. «А теперь все, потащим», — прошептал, отдышавшись. Финку вытер, в чехол упрятал. Всю дорогу молчал. И только когда переправились через речушку, сказал: «Спасибо, сынок. Вовремя ты ему по затылку врезал. У меня уже перед глазами круги желтые поплыли. Думал, конец». «Петр Федорович, — спросил я, — а почему вы не меня к дереву послали, а сами туда пошли?» А он и говорит: «Молод ты еще. Убить могли. А у тебя жизнь только начинается. Да и каши солдатской я побольше твоего поел. От родного Сталинграда ем ее». Необыкновенной души был человек. И погиб не совсем обычно. Как-то вернулась группа с задания. Автоматы поставили в пирамиду у входа. Сами стали располагаться на нарах. Один из молодых вытащил гранату из кармана и небрежно бросил ее на постель, потом другую. Никто и подумать не мог, что они у него с ввернутыми запалами. Усики на третьей гранате, наверное, еще в кармане обломились. И когда он кинул ее, рычаг отлетел, раздался резкий хлопок. Все повернулись в ту сторону, не понимая, что случилось. А парень тот схватился в ужасе за голову и не может слова вымолвить. В землянке одиннадцать человек. Дверь узкая. И каких-то три секунды… Мгновение — и всем каюк. «Лимонка» ведь! «Ложись!» — крикнул Петр Федорович и, схватив каску, накрыл ею и собой гранату. Раздался взрыв… Только не рассчитана каска на такой удар… Он и сейчас стоит передо мной, словно живой. Невысокого роста, кряжистый, с густыми поседевшими волосами. Часто слышу его хрипловатый голос: «Молод ты еще. Убить могли. А жизнь только начинается…»

— А ему Героя не дали за это? — спросил Смирнов. — Он же как Матросов.

— Нет, не дали, — вздохнул Кологривов. — Не в бою же это произошло… Из родных его никого не нашли. Адрес был сталинградский. Да там ведь ни улицы, ни дома. Жену у него Клавой звали. Где она? Вот и ищу сталинградских. Может, кто знал его до войны. Или подскажет адрес родных…

Наверное, каждый в землянке задавал себе в тот вечер вопрос: «А я бы смог так?» И не каждый находил ответ.

Утром Лавров зашел к майору Стороженко. Расспросив о делах в отделении, начальник штаба сообщил, что за истекшие сутки в роте старшего лейтенанта Петрова убито еще два солдата. И оба в голову.

— Я вас понял, товарищ майор, — сказал младший сержант. — Сегодня иду на охоту. Хоть двое суток пролежу, а снайпера этого подкараулю.

— С кем пойдешь?

— С Михайловой.

— А вновь прибывшие как?

— С ними будет Самсонова заниматься. Ознакомит с обстановкой, особенностями района, повадками немцев.

— Хорошо. Тебя я попрошу вот о чем: запоминай все, что у фашистов заметишь. И как траншеи проходят, где огневые точки новые появились, нет ли дополнительных заграждений, как ведут себя — спокойно или нервничают, суетятся. Все это очень нужно. Понял? Кстати, заготовлен проект приказа о награждении лучших знаком «Снайпер». Выиграешь дуэль, и тебя включу.

На задание Лавров с Михайловой отправились еще засветло. Решили повнимательнее приглядеться к обороне гитлеровцев. Бывает, что издали заметишь гораздо больше, чем вблизи. И место для позиции нужно заранее подобрать. Старое уже не годится, его засекли и, конечно, держат под наблюдением.

Где ходами сообщений, где пониже пригнувшись, пробрались в первую траншею пятой роты. И на одном из изгибов столкнулись со знакомым сержантом. Как и в прошлый раз, пилотка у него сидела на ушах, пряжка ремня съехала набок. Увидел снайперов, заулыбался:

— Давно пора. Совсем обнаглел фашист. Голову не дает поднять. Дырявит. Двух хлопцев вчера на тот свет отправил. Совсем молодых. Вы уж постарайтесь, а?

— Да где уж нам! — нарочито скривила губы Михайлова. — Мы только шуры-муры можем.

Сержант виновато кашлянул, зачем-то поправил бинокль, висевший у него на груди, и сказал:

— Знаешь, дочка, кто старое помянет, тому глаз вон. Я же не со злости тогда, а от обиды. Помкомвзвода-то, которого этот изверг ранил, сват мой. Из одного села мы. Ты уж не обижайся. Высмотри гада. Глаза-то у тебя вон какие большие да светлые. И сама пригожая.

Люда рассмеялась:

— А вы, оказывается, и комплименты можете говорить. В молодости-то, наверное, много слов ласковых знали?

Сержант одним махом сдвинул пилотку набок и, подняв глаза к небу, мечтательно произнес:

— О, сколько я их Катерине своей переговорил, пока она замуж за меня согласилась выйти! И сейчас бы…

Осекся. Из-за поворота вышел старший лейтенант Петров.

— Рад приветствовать мастеров меткого выстрела, — сказал он. — Мне передали, что вы здесь. Может, зайдем ко мне в блиндаж? Не хотите? Ну, дело ваше. — Внимательно поглядел на Люду. — А вы нисколько не изменились. Виноват, еще симпатичнее стали.

— Да вы что сегодня, сговорились, что ли? — Люда даже покраснела. — Только что сержант комплиментик подбросил, теперь вы.

— У нас в пятой все джентльмены, — широко улыбнулся Петров и, тут же посерьезнев, перешел на деловой тон: — Что я должен сказать вам, товарищи снайпера? Ведут себя фашисты тревожно. Их разведчики не раз пытались проникнуть к нам. «Язык», наверное, нужен. Пришлось дополнительно перед передним краем спираль Бруно размотать и мин побольше поставить. Один немец позавчера подорвался. Утащили они его с собой. Уходили вот по этой лощине. На мою думку, несколько «сюрпризиков» они там оставили. Так что вам по ней лучше не пробираться. Ползите по открытой местности. Ночь темная, дождик собирается. Мы для порядка будем постреливать осветительными ракетами, но чуть в сторону. На всякий случай прижимайтесь к земле. Только, чур, уговор: далеко от переднего края не уползать. Если что, то начальник штаба голову с меня снимет. Он так и сказал. Ремизов, — повернулся Петров к сержанту, — ну-ка найди мне кого-нибудь из саперов и приведи сюда. Задание будет. — И снова к снайперам: — Работенка сегодня у саперов была тяжелая. Фашисты доуглубляли свои траншеи до того, что воды в них стало по колено. И что же они придумали? Ночью поставили на левом фланге мотопомпу и через лощину стали воду гнать к нам. Мы не сразу поняли, откуда вода взялась в траншее, думали, что от дождя. А когда стало светать, увидели. Артиллеристы и минометчики дали несколько раз по тому месту, где пыхтела помпа. Замолкла. Саперы потом прорыли рукав, отвели воду в сторону. Наработались до чертиков.

Вернулся сержант. С ним пришел пожилой солдат. Поздоровался со всеми за руку, приготовился слушать.

— Задача ваша простая, — сказал старший лейтенант. — Надо вывести снайперов за проволочные и минные заграждения. После проход заделать. А завтра вечером снова открыть его и пропустить снайперов назад. Все. Посылайте, Людочка («Он уже знает, как ее звать», — ревниво подумал Вадим), меня ко всем чертям, ибо я желаю вам ни пуха ни пера.

Михайлова с улыбкой махнула рукой: мол, не суеверная.

Лавров попросил у сержанта бинокль и долго «переползал» глазами от кустика к воронке, от воронки к кочке. Где замаскироваться? Ничего подходящего не было. А если на открытом месте, в воронке? Но оттуда выстрел может быть только один. Для второго позицию не сменишь. И все же другого выхода не было. Сказал об этом Люде. Она восприняла его слова без особого энтузиазма. Взяла бинокль, сама стала смотреть.

— Вместе нам делать в воронке нечего, — оторвавшись от бинокля, заключила она. — Мое мнение такое: вы ползете в воронку, а я — правее. Видите, куда уходят столбики с колючей проволокой? Там бурьяна много. Вот и расположусь в нем. Если и заметят, то подумают, что сапер мины ставит.

— В роли подсадной утки, что ли, будете? — недоуменно спросил сержант Ремизов.

— Вроде, — утвердительно кивнула Люда, — но не совсем так. Не буду же я свою голову подставлять — она у меня одна. Зароюсь в землю, а капюшон от маскхалата набью травой и покажу. Пусть стрельнет по нему. Глядишь, командир и засечет снайпера.

— Ишь, какая хитрая! — восхитился сапер.

— Дык их этому и у́чуть, — авторитетно заявил Ремизов.

Начало темнеть. Как и вчера, вместе с сумерками пришел дождь. Тут же, в первой траншее, около дежурного пулемета, был небольшой блиндаж. Залезли туда. Вадим привалился к стене, закрыл глаза. Надо немного отдохнуть, хотя бы с полчаса подремать. По школьной привычке стал считать. Сначала до ста, потом до тысячи. Не досчитал, пригрелся. И будто куда-то провалился. Открыл глаза. Люда посапывала рядом. Сержант и сапер сидели на выходе и курили. Взглянул на часы. Пора.

Вылезли из траншеи. Сапер впереди. Ворчит:

— И чего лезут за проволоку? Немецкие стрелки поумнее: дальше первой траншеи почти не высовываются. Нельзя разве отсюда стрелять? Нет, тащись с ними по грязи. А я что, бог? Тоже в темноте ничего не вижу. Не ровен час зацепишься за свою же — и все. Прасковья — вдова.

Не зацепился солдат. По одному ему видимым кочкам, колышкам прополз он, а за ним и снайпера, через колючую проволоку, ни разу не коснувшись банок-погремушек, в изобилии висевших всюду, через минное поле. Договорились, что завтра вечером он будет ждать их здесь же, у этого вывороченного пня.

Через несколько минут Вадим добрался до воронки. Вывозился в грязи, промок до нитки. Осторожно спустился. Неглубоко. Чуть побольше метра. А в диаметре метра два будет. На дне вода. Но что поделаешь, надо устраиваться, пока темно. Посветлеет — уже не шевельнешься. Малой саперной лопаткой стал сбрасывать землю вниз. Делал все осторожно, чтобы не стукнуло, не лязгнуло. Воду засыпал. Ногам стало посуше. Правда, они уже до этого были насквозь мокрыми, но теперь можно портянку перемотать. И, что ни говори, день-то не в воде будут, а на суше.

Затем принялся оборудовать место для стрельбы. Выброшенную взрывом землю не трогал. Лишь в западном направлении аккуратно прорыл ложбинку для винтовки. Посмотрел, прикинул и решил, что так его обнаружат сразу. Голова в момент прицеливания может быть видна. Выход один: рыть ложбинку поглубже, потом сверху сделать перекрытие. Получится отверстие вроде амбразуры. На выходе расширить его, чтобы сектор был градусов сорок пять. Так и сделал. Ничего, неплохо. Правда, кое-где земля освежилась. Но не страшно, дождь все сгладит.

Лег, примерился. Хорошо, голову теперь не видно, даже при перезаряжании. Когда работал, было тепло, даже жарко. А сейчас становится прохладнее. Да и мокро кругом: и сверху, и снизу. Как там Люда? Молодец, ни звука не было слышно. Если ей удастся спровоцировать вражеского снайпера, будет превосходно. Только бы клюнул. После случая с гранатой как-то примолкла она, задумчивей стала. Кстати, тот случай что-то изменил и в поведении других девушек. Вроде ближе стали друг к другу, заботливее. И более уважительны к Лаврову. Слушают его внимательнее, делают все, что велит он. Света Удальцова, единственная из девушек, обращавшаяся к младшему сержанту на «ты», теперь перешла на «вы». Оказалось, она не только на язык остра, но и плясунья. Видел однажды, как она «цыганочку» в землянке отстукала! Все у нее плясало; ноги, руки, плечи, даже ямочка на щеке. А глаза… Два бездонных колодца. Черные, в пол-лица. У Марины тоже черные, но поменьше. Прикрыв глаза, Вадим увидел ее склоненную к гитаре голову, тонкий прямой носик, чуть припухшие сочные губы, волосы, собранные в узел на греческий манер, и маленький завиток на худенькой шее. В груди прокатилась теплая волна. Прокатилась и заняла там все.

Открыл глаза. Вздохнул поглубже раз, другой. Отхлынула волна, посвободнее стало. «Стоп, стоп, — сказал себе. — Это как же понимать? Уж не увлечение ли? А Ира? Хоть и не вслух, а клятву-то верности ей дал…»

Предрассветную темноту прорезали огненные ленты трассирующих снарядов. Гулкие взрывы донеслись из глубины немецкой обороны. Еще один залп трассирующих. Еще. Ответили и фашисты. Началась артиллерийская дуэль. Кто кого. Тут уж требуется мастерство от всех: и от командира, и от наводчика, и особенно от умения артразведчика засечь место вражеской батареи. Со свистом и порханьем, будто распарывая ночное покрывало, проносились в вышине снаряды. Небо становилось светлее. А землю еще окутывал полумрак. Но постепенно и он сдавался. Сквозь пелену дождя стали проступать очертания кустов, отдельных деревьев.

Лавров устроился поудобнее, приник к прицелу. Плоховато еще видно. Надо подождать. Минут через тридцать снова взглянул в прицел. Теперь нормально. Вон колючая проволока повисла мотками на кольях. Прежний частокол стал изрядно щербатым: постарались артиллеристы, добавили фашистам работы. Дальше — первая траншея. Где-то там снайпер. Но вот где? На нейтральную полосу он не полезет. Сапер правду сказал, не любят гитлеровские мастера стрельбы ходить дальше первой траншеи. Что ж, будем изучать местность.

Сначала ознакомился в целом. Ничего подозрительного. Потом стал детально «прощупывать» каждый метр площади. Кустики, кочки, бугорки… Ничего не пропускал. Вот сосна. Верхушка расщеплена снарядом, обвисла вниз. Ветви густые. Прятаться в них удобно. Но вряд ли фашист полезет туда. Слишком заметно. Дерево стоит на небольшом взгорке. Часть корней обнажена. Люда говорила, будто оттуда блеснул выстрел. Надо повнимательнее присмотреться. От первой траншеи сосну отделяет не больше двадцати метров. Прорыть ход сообщения — пара пустяков. А потом? Лезть в эти ветви? Надо быть самоубийцей. А если не лезть, а остаться внизу? Где бы ты сам расположился? Корневища обнажены… Уж не там ли фашист устроился? А чего? Удобно и надежно. Смотри, Лавров, смотри, где-то должна быть щель. Трава мешает. А его, может, маскирует. Ясно. К сосне еще вернусь. Пойдем дальше. Опять дерево и тоже без верхушки…

Артиллерийская дуэль давно прекратилась. Изредка бухали минометы. И почти беспрестанно, то тут, то там, трещали пулеметы. Какой-то умелец с нашей стороны выбивал отличную чечетку из «максима». Вадим даже заслушался, до чего мастерски получалось у него. Прямо-таки не пулемет, а музыкальный инструмент.

Время шло. Снайпера будто и не было. У сосны той ни одна былинка не шелохнулась. Может, в другом месте сидит? Надо искать. Главное — терпение и осторожность. Лавров почувствовал голод. Конечно, пора подкрепиться. Чуть посунулся поглубже в воронку, достал из кармана сухарь. Сверху отмяк, а в середине твердый. Хрустит, да так, что у немцев, наверное, слышно. Ничего, червячка заморил, можно дальше наблюдать.

Неожиданно метрах в пятидесяти от сосны застучал вражеский пулемет. До этого никаких признаков жизни он не подавал. Очевидно, какое-то передвижение у нас заметили. У пулемета два человека. Особо не маскируются. Чувствуют себя в безопасности. Если бы не снайпер, запросто можно было обоих отправить к предкам.

Это поняла и Люда. Позицию она себе оборудовала хорошую. Две воронки соединила ходом сообщения. Неглубоким, конечно, лишь бы переползти скрытно. Пулеметчиков она увидела сразу. «Сам бог послал этот момент», — подумала и тщательно прицелилась.

Младший сержант даже вздрогнул, когда чуть в стороне от него один за другим оглушительно прозвучали два выстрела. Все ясно, Люда двинула в ход свой план. Пулемет умолк. Сейчас она будет менять позицию.

Поплотнее прижимаясь к земле, Михайлова поползла по ходу сообщения. Над собой держала набитый травой капюшон. Не больше метра проползла, как услышала шлепок. «Кукла» ткнулась в траву. Через секунду ее пронзила еще одна пуля. «Для верности бьет, — поняла Люда. — Ну и дурак. Командир, конечно, засек теперь его».

Бил фашист из-под дерева. Вадим увидел мелькнувший огонек, заколыхавшуюся траву. Между корневищами обозначилась щель. Оттуда же прогремел второй выстрел. Лавров не отрывал глаз от щели. Указательный палец уже выбрал свободный ход спускового крючка. Еще мгновение. Ну должен же ты показаться! Лишь на секунду гитлеровец приподнял голову. То ли перезаряжал винтовку, то ли хотел взглянуть на «убитого» им. Лавров отчетливо видел, как дернулся он после выстрела, как завалилась набок голова.

«Все, с этим покончено!» Вадим сполз поглубже в воронку и, улыбаясь, ласково погладил ложе винтовки. Стрелять отсюда больше нельзя, но и выбираться опасно. Остается ждать темноты. Молодец Люда, здорово она его «купила».

Неподалеку рванула мина. Вслед за ней другая, третья. Из глубины немецкой обороны донесся противный скрип с подвывом. Это реактивный миномет. Вокруг с еще большей силой стало рвать воздух и землю. Лавров поглубже вжался в воронку. Никакого холоде уже не чувствовал. Успокаивал себя мыслью, что, по теории вероятности, в одно и то же место снаряд или мина дважды не попадает. Но ведь это теория, а на практике всякое бывает, потому тело и жмется в комок. Разрывы сместились в сторону, где находится Михайлова. «Видно, хорошую птицу мы подловили, — думал Вадим. — Вишь, как стараются».

Налеты то утихали, то возобновлялись. Но вот по земле начали стелиться туманные сумерки. Постепенно смолкала канонада. «Надо ползти за Людой, — решил Лавров. — Как она там?» Осторожно выбрался из воронки и пополз, вжимаясь в грязь. Такова уж судьба снайпера. Во весь рост он не ходит. Его дело, кроме стрельбы конечно, рыть лопатой и пахать животом землю. Она его хранит, бережет, она его и навеки принимает.

От воронки к воронке. В них вода. Грязь смешана с осколками. Мины уже не рвутся. Но пулеметы бьют. Пули с вжиканьем рикошетируют от земли. Стрельба не прицельная — обычная, дежурная. Пули хоть и шальные, но ведь настоящие. И какая разница, которая из них в тебя попадет, — шальная или прицельная. Недаром ведь говорят: пуля-дура.

Вот и бурьян. Он перепахан основательно. «Но где же Люда? Почему не слышно и не видно ее?» Сердце холодно сжалось. Быстрее заработал руками и ногами. Чуть не свалился в глубокую воронку. Рядом с ней прорыта канава. Ясно, это сделала Михайлова. Еще десять метров. Что-то темнеет впереди. Она, Люда. Склонился над лицом. Дышит! Около левого глаза темное пятно: синяк. Крови нет. Все ясно: контужена. Надо привести в сознание. Ладонями осторожно коснулся лица. Никакой реакции. Посильнее. То же самое. Вспомнил про масленку. Достал ее из заднего кармана. Лежа, почти не поднимая головы (пули нет-нет да и свистели рядом), отвинтил крышку, плеснул в нее спирт. Повернул лицо Люды вверх, приоткрыл ей рот и вылил туда жидкость. Она дернула головой, поперхнулась, закашлялась и стала отплевываться. Все, раз плюется — будет жить.

— Что с тобой, Люда? — шепотом спрашивает Вадим. — Ты ползти можешь?

Михайлова хотела приподняться, но голова снова бессильно упала. Лавров взял ее руку. Холодная, в грязи. Греет, пульс щупает. Слегка потянул к себе. Шевельнулись пальцы девушки, чуть сжались. Вроде спасибо она так сказала. Лежала еще минут пять. Стало уже совсем темно. Надо быстрее ползти домой. Поднял голову Люды, встряхнул слегка. Она открыла глаза. Смотрит, ничего не соображая. Потом что-то поняла. Шевелит губами, а звука никакого. Показывает на уши: дескать, ничего не слышу. Покрутила пальцем вокруг головы: ясно, что голова кругом идет. И полились слезы. Сплошным ручьем. Рыдания буквально колотят тело. «Пусть немного поплачет, — думает Лавров, — говорят, от этого легче становится». А сам жестами толкует ей: мол, чепуха, все отойдет, все будет нормально.

А время не терпит, пора ползти. Их давно ждут. Если еще задержаться, то пошлют на поиски солдат. Стало быть, из-за них подвергнутся риску и другие. Фашисты сейчас бдительно следят за нейтральной полосой.

Взглянул на Михайлову.

— Ползти можешь?

Пожала плечами, потом догадалась, о чем речь, кивнула. Поползли. Он впереди, она за ним. Сначала отдыхали через два-три метра, а потом метров через десять-пятнадцать. Снова пошел дождь. Вадим напряженно всматривался в темноту: когда же покажется вывороченный пень? Путь к нему он наметил еще засветло. Ошибки быть не должно. А вдруг?..

Неожиданно над нашим передним краем повисли осветительные ракеты. Снайпера прижались к земле, не шелохнутся. Но Лавров все же успел в их желтоватом свете увидеть поднятые вверх корни. Они совсем близко. Через несколько минут послышалось родное, долгожданное:

— Стой! Пароль?

Солдат-сапер уже ждет их.

— Чего опоздали-то? — спрашивает тихо.

— Контузило ее, — ответил Лавров. — Была без сознания. Еле ползет.

— Ах, батюшки вы мои! — завздыхал сапер. — Да как же это так? Ай-яй-яй! Давай, доченька, помогу тебе. Тут недалеко. Сейчас через проволоку. Я тут все приготовил. Осторожно, ползи за мной, в сторону — ни-ни. А ты, сынок, — за нами.

Кряхтит впереди, вздыхает. Колючая проволока кончилась.

— Поосторожнее, — предупреждает, — тут «путанка» и мины. Смотрите колышки. Только в их створе и ползите. Ты, сынок, поскольку последний, вынимай их, чтобы фашисту путь не указать.

И как ни был бдителен сапер, все же допустил ошибку. Одну-единственную. А для сапера больше-то и не надо. Впереди оказалась воронка. Наверное, снаряд разорвался уже тогда, когда солдат ждал снайперов у вывороченного пня. Если бы он был один, то никогда бы не свернул. Но вслед за ним ползла контуженная девушка. Сумеет ли она вылезти из воронки? Махнув Михайловой, чтобы остановилась, солдат взял правее. Он уже почти обогнул воронку, стал поворачиваться, чтобы показать: путь свободен, за мной. И задел противопехотную. Желто-оранжевая вспышка. Гулкий взрыв. И голос: «Сынок, помоги!»

Лавров привстал, шмыгнул мимо Люды в воронку, оттуда к солдату. Тот сидел, схватившись за правую ногу. Ботинка и ступни на ней не было.

— Сними быстрей обмотку, — сквозь стиснутые зубы говорил сапер, — и перетяни ногу выше колена. Да потуже, а то кровью изойду.

Руки у Вадима дрожали. Он торопливо снял обмотку, сделал из нее вокруг ноги несколько колец. Под рукой оказался колышек. Просунул его под обмотку, стал закручивать. Лучше любого жгута получилось. Два индивидуальных пакета пошли на то, чтобы закрыть культю. Обмоткой со второй ноги покрепче затянул повязку.

— Все, отец, жив будешь. А сейчас устраивайся ко мне на спину и показывай, как ползти. Глаза-то видят? Ну вот и хорошо.

Люда сама догадалась и взяла обе винтовки. Сапер, скрипя зубами, взвалился на Лаврова. Вроде и худощавый на вид, а такой тяжеленный, что дыхание сперло. Двинулись. Воронка уже осталась позади. Солдат подсказывает:

— По колышкам, по колышкам.

Старается помогать Вадиму, отталкивается левой рукой. А навстречу им из траншеи уже ползут. Увидел их Лавров, остановился. Слышит голос:

— Ну, что тут у вас? — Сержант Ремизов. С ним солдат. Взглянул на сапера, все понял. — Эх ты, растяпа. А говорил: «Каждую травинку знаю, каждый бугорок». Вот тебе и «знаю». Теперь отвоевался. Хорошо хоть так. Вылечишься, к Прасковье своей поедешь.

— Понимаешь, — простонал сапер, — хотел вот дочку сберечь, а получилось вон что.

— Молчи уж, сберегатель, — оборвал его сержант и — к солдату: — Миша, ты помоложе и поздоровей, давай-ка тащи его, а я помогать буду.

Еще не достигли траншеи, а сержант уже крикнул:

— Санитара! Да побыстрей.

Сапера унесли на носилках. Вадим сел на дно траншеи. Ему сейчас не хотелось ни говорить, ни смотреть. Рядом, облокотившись на аппарель и уронив голову на руки, стояла Люда. Им надо было придти в себя, отдышаться.

Подбежал командир роты. Увидел Лаврова, присел на корточки, тронул за плечо:

— Что произошло, снайпер? Почему сидишь? Как охота?

Младший сержант с трудом поднялся. Ноги совсем не хотят слушаться.

— Саперу ступню миной оторвало, — устало проговорил он. — А охота… Что охота? Снял я ихнего снайпера. Клюнул он на приманку, которую Люда сделала. Вот они и взбесились потом. Все вокруг перепахали. Люда не убереглась. Контузило ее. Не слышит и не говорит.

— Да ты что?! — старший лейтенант Петров подскочил к Михайловой, осторожно взял ее под локоть. Она подняла голову, увидела командира роты, почему-то виновато улыбнулась. Старший лейтенант растерянно гладил ее вздрагивающие плечи и ласково приговаривал: — Ну ладно, ну ничего, милая девочка. Успокойся. Все будет хорошо. Ты скоро выздоровеешь, и я снова буду ждать, как праздника, твоего прихода в роту.

Лавров удивленно смотрел на него: вот так новость! А со стороны казалось, что этот смуглолицый чуваш только службой и занят… И слова-то какие: «милая девочка», «ждать, как праздника». Ну, Люда! Хоть бы взглядом выдала себя. Ни разу. Подошел к ним. Михайлова жестом спросила: о чем говорит старший лейтенант? Петров скороговоркой прошептал:

— Молчите. Когда-нибудь я ей сам все скажу. Пока она ничего не знает.

Так вот оно что! Теперь все ясно. Между тем Люда дала понять, что очень плохо чувствует себя и надо быстрее идти домой.

— Я провожу вас, — тут же решил старший лейтенант и повернулся к сержанту Ремизову: — Передайте лейтенанту Павлову, что он остается за меня. Я вместе со снайперами пошел в штаб полка.

Двинулись по траншее. Впереди Вадим с двумя винтовками. Следом Петров под руку с Михайловой. Он о чем-то продолжал ей говорить. Она лишь смущенно улыбалась и показывала на уши: дескать, ничего не слышу. Раза три останавливались отдыхать. Наконец добрались. Но куда идти — в медпункт или в землянку? Решили: в медпункт. Антонине Петровна Языкова, врач, слала там же. Быстро помыв руки, осмотрела Михайлову.

— Она остается здесь, — тоном, не терпящим иных суждений, сказала Языкова. — А вы можете идти. Каково ее состояние? Плохое. Контузия — это, понимаете, контузия. Связано с нарушением центральной нервной системы. Что и как — сказать не могу, не знаю. Надо обследовать. Все! Спокойной вам ночи! — И, вытолкав Петрова с Лавровым, закрыла дверь.

Командир роты, ни слова не говоря, сунул младшему сержанту руку и зашагал в обратном направлении. Вадим постоял минуту, раздумывая, куда направиться — к снайперам или разведчикам. Решил — к разведчикам. Девушки сейчас поднимутся, начнут расспрашивать, ойкать, ахать и до утра уже не уснут…

В землянке около топившейся печурки сидел ефрейтор Никитин. Он дневалил. Лавров поставил винтовки в пирамиду, стал раздеваться. На нарах спало всего несколько человек.

— Где же остальные? — тихо спросил.

— В поиск ушли. — Никитин открыл дверцу печурки, бросил в огонь пару поленьев, прикрыл снова. — Далеко, в тыл пошли. Вернутся только завтра. А у вас как? Почему две винтовки принес? Или что случилось?

— Да ничего страшного, — залезая на нары, ответил Вадим, — контузило одну девушку.

Лавров отвернулся к стене, укрылся с головой шинелью. «Спать, надо спать, — приказал себе. — Закрой глаза, расслабь мышцы лица и считай, считай…» Сон долго не шел. Память вновь и вновь прокручивала случившееся: контузия Люды, возвращение, ранение сапера… Порой усталость брала свое и он куда-то проваливался. Ненадолго. И снова перед глазами расщелина под деревом, воронки, взрыв мины…

А в это время на участке обороны первого батальона за передний край уползали Наташа Самсонова и Дина Абрамова. Саперы проделали для них «щелочку» в проволочных и минных заграждениях. Нужно было проучить обнаглевшего пулеметчика. Наташа ползла впереди. Она знала, как говорится, все ходы и выходы, не раз охотилась здесь. А Дина — впервые. И хоть была уже опытным снайпером (больше года на фронте), новый участок всегда остается новым участком. С ним нужно знакомиться, познавать его особенности.

Накрапывавший дождь усилился. Темень еще больше сгустилась. Грязь, мокро. От холода деревенели руки. Хорошо хоть ноги сухие. Им даже жарко. Вперед, вперед! Расстояние измеряется не метрами, а локтями.

— Мы далеко не поползем, — повернувшись к Дине, тихо говорит Наташа. — Я знаю тут удобную позицию. Не нужно рыть. В густой траве есть две заросшие канавки. Они метрах в пятнадцати друг от друга. В них и заляжем.

И опять поползла. Дождь все сильнее барабанил по спине. «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой», — эти слова Гёте любит повторять Алеша Болдырев. При воспоминании о нем на душе у Наташи стало тепло, радостно. «Хороший он парень, — думала она. — Умный, спокойный и… красивый. Вот бы познакомить его с мамой. Он обязательно ей понравится… Мама, мама, родная моя. Если бы ты увидела сейчас дочь свою. Ту самую Наташку, которая в детстве ни за что не оставалась одна в темной комнате и которая, промокнув, обязательно на следующий день с высокой температурой лежала в постели, и ты поила ее горячим чаем с малиновым вареньем. Милая мамочка, куда все это делось? Сейчас ночь, сырая земля, и я не в комнате, а в поле, подкрадываюсь к фашистам. О страхе забыла и думать. Холодный дождь, промокла до последней нитки, но завтра даже насморка не будет… Вспоминаю наш старый, уютный диванчик. Как любила я, забравшись с ногами, сидеть на нем! И всегда ждала, когда рядом сядешь ты, мой самый родной, самый близкий человек. Помню, как ты умоляла меня, даже требовала, чтобы я не поступала в снайперскую школу. Куда ни шло — медсестра, зенитчица, но только не снайпер. Но ведь папу-то убил немецкий снайпер. И я напрасно, что ли, два года занималась в кружке ворошиловских стрелков. Ты уж не сердись на меня, мамулька. Знаю, сидишь сейчас, наверное, над стопкой школьных тетрадей, закутавшись в теплую шаль, подвинула поближе керосиновую лампу, читаешь сочинения и морщишься, встретив, «интилигент» или «обратно дождь идет»…

Приостановилась: как там Дина, не отстала? Нет, Дина ползла вперед. Но душой и мыслями была там, в 3-ей Ударной армии, с прежними подругами. Сколько километров с ними пройдено! Половину Белоруссии на животе проползли, да и в Прибалтике — не одну сотню километров. Особенно породнилась с Машей Коростылевой. Какая славная дивчина была! И снайпер меткий, и подруга верная. Погибла совершенно случайно, не в бою. Возвращалась из штаба дивизии. Села на попутную машину, которая везла снаряды. Дорога была относительно спокойной. Лишь изредка постреливали немецкие орудия. И вдруг один из снарядов угодил прямо в кузов с боеприпасами. От Коростылевой нашли только руку… Маша очень любила цветы. Где бы ни была, непременно букетик наберет. И так умело составит его, что залюбуешься. Никто лучше не мог.

«Надо в память о ней каждый день в землянке ставить букет на стол, — думает Дина. — Девчатам не буду говорить об этом. Зачем? А цветы пусть стоят».

В дождливой мгле бледно-желтыми крючками изредка вспыхивали осветительные ракеты. Но они ничего не освещали. Вокруг были темень, вода и откуда-то взявшийся туман.

Наташа остановилась, подождала, пока подползет Дина.

— Все, мы уже на месте, — шепотом сказала ей. — Ты располагайся здесь. Видишь впереди траву? В ней канавка. Метра два проползи вперед — и обзор будет хороший. Но особенно не высовывайся. До рассвета не так уж много осталось. Ну ладно, я поползу влево. Метрах в пятнадцати от тебя буду.

Дина осталась одна. На дне канавки была вода. Продвинулась чуть вперед, нашла место посуше и с хорошим обзором. Вытащила лопатку, подрезала дерн, немного подняла его: получился неплохой упор для винтовки. Все хорошо, только бы перестал этот противный дождь. На груди под телогрейкой нащупала сухие портянки. Брать их с собой — привычка еще с Белоруссии. Пошевелила пальцами ног. Ничего, теплые. А вот колени мерзнут. Туда и надо подложить портянки. Расстегнула брючный ремень, осторожно, стараясь не шуршать, просунула сложенную вдвое портянку в штанину, завернуло колено. То же сделала и на другой ноге. Застегнулась. И сразу стало теплее.

Лежит, прислушивается. Одна. Наташи совсем не слышно. Переговариваться нельзя: могут засечь. Разные мысли приходят. Всплывают воспоминания. Однажды ночью ей довелось оказаться «в обществе» более двухсот гитлеровцев. Это в Белоруссии. Их тогда много выходило из «котла». Бродили группами по лесам, болотам. «Завоевателей» вылавливали, отправляли в лагеря для военнопленных. Одна из таких групп после короткого боя сложила оружие. Были уже сумерки. Конвоировать поздно, да и некому: солдаты, участвовавшие в схватке, ушли на выполнение другого задания. И тогда решили: освободить от стульев помещение сельского клуба и на ночь поместить в нем пленных. Охранять поручили девушкам-снайперам. Немцы сидели на полу. Вставать им не разрешалось. А в середине с винтовкой — часовой. Одна. Три часа. До сих пор помнятся устремленные на нее взгляды. В одних — зло, в других — усмешка, в третьих — пустота, безразличие. Попробуй узнай, что у каждого на уме. Ведь рядом сидят. Дернут за ногу, выстрелить не успеешь, придушат и — в лес. Жутковато, но ничего, ночь простояли, утром всех пленных отконвоировали на пункт сбора.

Неожиданно сзади и чуть в стороне вспыхнула перестрелка. Ударили автоматы, пулеметы. «Это же около наших траншей», — определила Дина. Заговорили крупнокалиберные с вражеской стороны. Им ответили наши. С тонким посвистом проносились над снайперами пули. И с той, и с другой стороны.

«Вот так же было, — вдруг вспомнилось Дине, — когда мы с Машей Коростылевой на нейтральной полосе полезли в гороховое поле. Хороший был горох, зеленый, вкусный. Увлеклись, забыли обо всем. И тут — пулеметная очередь, другая, десятая… Сначала фашисты, потом наши. Шпарят с обеих сторон. Хорошо, что была глубокая воронка. Спрятались в ней и до вечера пролежали. А как стемнело — домой. Никому не сказали, а то бы влетело по первое число. Да и сами поняли: детские шалости до добра не доведут.

Вспыхнувшая перестрелка так же резко оборвалась. Продолжалась она не больше десяти минут. Что бы это могло значить? Во всяком случае, нужно быть настороже. Приникла к земле. Даже дышать старается тише. Лежит, прислушивается.

Чу! Будто трава сзади мокро зашуршала. Повернула голову. В пелене дождя и тьмы вроде мелькнули две тени. Как раз там, где лежит Наташа. А может, померещилось? Секунда, другая… По сердцу резанул сдавленный вскрик. Потом послышалась возня. Донеслась негромкая немецкая речь, из которой Дина уловила лишь два слова: «руссиш снайпер».

«Да это же немецкие разведчики наткнулись на нас! — обожгла догадка. — Отходили от переднего края и наткнулись. Что же делать? Сейчас они уволокут Наташу. Меня пока не видят».

Тихо, чтобы не раздался ни один звук, подняла винтовку и вместе с поворотом головы стала перемещать ствол влево. Возня продолжалась. Наверное, Наташа выворачивалась, пока оставались силы. Но вот на какое-то мгновение там стихло. Один из фашистов приподнялся. Дина, почти не целясь, потянула за спусковой крючок. Грохнул выстрел. Гитлеровец как бы в удивлении на миг замер и тут же свалился на землю. Другой, скручивавший Наташе руки, оторопело оглянулся. Этим мгновением и воспользовалась Самсонова. Изловчившись, она со всей силой ударила его ногами в живот. Он откинулся назад, скорчился, но через секунду с диким воплем снова кинулся на нее. Подмяв под себя Наташу, фашист схватил ее за горло и стал душить.

На помощь ей бросилась Дина. Не успел разведчик повернуться, как она с ходу двинула его прикладом в скулу. А ростом и силой бог ее не обидел. Гитлеровец будто ногу на льду подвернул. Хлоп — и лежит. Дина на него. Притиснула, а он вроде и не дышит.

Тут Наташа завозилась, подняла голову, мычит что-то. «У нее же кляп во рту», — догадалась Абрамова. Не слезая с фашиста, дотянулась рукой, выдернула. Наташа слова сказать не может, плюется, ее тошнит. Наконец выговорила:

— Сволочи! Не могли уж чистую найти. Сунули в рот такую вонючую, как и сами. — Приподняла голову. — Помоги мне развязать руки. Вот же стервецы, как незаметно подкрались. Я опомниться не успела, как один прыгнул на меня и рот зажал. А все потому, что размечталась, черт знает куда в мыслях занесло. Тебе спасибо. Всю жизнь перед тобой в долгу буду.

Оглушенный немец зашевелился. Дина схватила его за шиворот, слегка приподняла голову.

— О, да он жив!

— Куда ты дела эту вонючую тряпку? — Наташа стала шарить руками. Нашла. — Ну-ка, подержи его. Пусть теперь сам попробует, какой у нее вкус. — Одной рукой сдавила вражескому разведчику скулы, другой затолкала кляп в его чуть приоткрывшийся рот.

— Может, кокнем его и дело с концом? — предложила Дина.

— Да ты что? В уме? Держи ремень, сейчас скрутим ему руки, пока совсем не очухался, и домой.

— А как же охота? Задачу-то мы не выполнили?

— Не до пулеметчика теперь. Заламывай ему быстрее руки назад, — поторапливала Наташа, — а я буду связывать. Да не бойся, не сломаешь. Они мне так крутанули, до сих пор в глазах разноцветные круги плавают. Минут через пятнадцать — двадцать фашисты хватятся, что двоих нет, и начнут всюду шастать — они своих в разведке тоже не бросают. Первым делом кинутся, конечно, сюда: слышали, наверное, твой выстрел. Так что давай быстрее сматывать удочки. И этого карася с собой прихватим. Второй-то, наверное, сразу богу душу отдал. Автомат надо забрать.

Но автомат висел у фашиста через плечо. Снять его не было никакой возможности. Тогда Наташа отсоединила «рожок» с патронами, сунула в карман. И тут увидела на поясе у разведчика кинжал. Выдернула его из чехла.

— Вот эту штучку я обязательно возьму. Смотри, что на ней написано: «Аллес фюр Дойчланд». Подарю его Рите. Может, именно этот вояка ее малыша заколол… Все! Документов у них, разумеется, никаких нет. Давай сюда свою винтовку и — вперед.

Гитлеровец уже пришел в себя, задвигал руками, замотал головой.

— Гляди-ка, какой нежный, — усмехнулась Наташа. — Ему, видите ли, не нравится. Не тот вкус и запах у тряпки. Сам подбирал, сам и держи во рту. Диночка, начинает сереть, пригибайся пониже и бегом отсюда. Ты первая, он за тобой, а я буду прикрывать.

Немцу показали: давай, мол, пригибайся и быстрей вперед. А он сделал вид, что не понимает. Тогда Наташа зашла сзади и, проговорив сквозь стиснутые зубы: «Форвертс!», слегка ткнула его острием кинжала пониже спины. Пленный дернулся, как от удара током, и, согнувшись, засеменил вслед за Диной.

— Сразу понял, что к чему, — усмехнулась Самсонова.

Через каждые тридцать — сорок метров все трое ложились, чтобы отдышаться. Поднимались и опять бегом вперед.

Вот и проволочное заграждение. Наташа запомнила место, где они выползали, — кол с небольшой подпоркой. Увидела его.

— Бери левее, — сказала Дине. — Около того кола с подпоркой лежит рогулька, присыпана землей. Приподнимай проволоку. Не бойся, тут погремушек нет. Рогульку я сама потом возьму.

Первый ряд заграждений преодолели. Между ним и вторым — минное поле. Чуть правее виднеется такой же кол с подпоркой. Вот на него и надо ползти. Прямо-прямо, ни на метр в сторону. Пленному Наташа сказала:

— Эй, оккупант. Айн метр линкс, айн метр рехтс — капут.

— Я, я, — закивал тот.

— Смотри, какой стал сообразительный.

Все заграждения миновали удачно. Хотели уже подняться во весь рост, как вдруг резкое, повелительное:

— Стой! Пароль?

Вздохнули облегченно: наше боевое охранение. Пароль и отзыв названы. А вот и первая траншея. Дежурившие в ней пулеметчики пришли в недоумение — девушки-снайперы притащили «языка». Такого еще не было.

Наташа и Дина спустились в траншею и в изнеможении привалились к ее стене. Ноги совсем не держат. Гитлеровец, озираясь, смотрел по сторонам.

— Вытащите у него кляп изо рта, — попросила Самсонова пулеметчиков. — А руки оставьте как есть. Это ведь он со своими дружками-разведчиками лез сюда, к нашим позициям, чтобы взять «языка». Вы их отсюда шурнули. Вот они двое и наскочили на нас. Одного она, — кивнула на Дину, — прикончила, а второго, вот этого, оглушила, а потом мы его скрутили.

— Ай да девка! Ай да молодец! — восхищенно проговорил один из пулеметчиков. — Такого верзилу свалила!

Дина в смущении отвернулась, развязала тесемки маскхалата, скинула капюшон.

— Все, передохнули малость, надо двигаться дальше. Сдадим этого гуся в штаб — и отдыхать.

Но вести пленного далеко не пришлось. Из роты позвонили в полк и доложили, что снайпера притащили «языка». Из штаба тут же отправились на передний край майор Стороженко, представитель особого отдела и переводчик. Встретились с девушками у блиндажа командира первого батальона. Начальник штаба обнял каждую.

— Спасибо, милые. Большое спасибо. Обе будете награждены. Командир полка уже доложил о вашем подвиге в дивизию. Это же надо: разведчика взять в плен! В общем — молодцы! Сейчас идите к себе, отдыхайте, а мы потолкуем с «гостем».

Пленного повели в блиндаж. Наташа и Дина, еле передвигая ноги, побрели в тыл. Уже совсем рассвело, когда они дошли наконец до своей землянки. Дверь открыла Лида Ясюкевич.

— Что случилось? — встревожилась она. — Почему не на охоте?

Повскакивали и другие девушки. В недоумении смотрят на подруг. А те молча поставили винтовки в пирамиды, скинули маскхалаты, сняли сапоги.

— Да ответьте же в конце концов! — возмутилась Удальцова.

— Девочки, — тихо проговорила Дина, — мы захватили в плен фашистского разведчика, привели его и сдали. Подробности потом. Устали — больше некуда. Ноги не держат и спать хочется.

И, не раздеваясь, повалились на нары. Постель была свежей, пушистой. Накануне разведчики притащили большой ворох сена. Вот его-то и постелили девушки — свежее, ароматное. Но Дина и Наташа не чувствовали никаких запахов, уснули как убитые.

Только сон на войне не бывает долгим. Часа через два первой проснулась Дина. Окинула взглядом землянку. Около печурки сидела Лида. Открыв дверцу, она задумчиво смотрела на огонь и что-то тихонько напевала. Света и Марина фланелевыми тряпочками протирали винтовки. Надя и Таня переговаривались, сидя у столика. Сквозь небольшое окошечко пробивался неяркий свет.

«Интересно, — думала Дина, — перестал дождь или нет? Наверное, перестал — никакого шума не слышно». Вставать не хотелось. Надо бы снять одежду, просушить. Но пригрелась под заботливо накинутой кем-то шинелью, и не было ни малейшего желания вылезать из-под нее. Думать тоже ни о чем не хотелось. Тихо, спокойно. Где-то вроде зашуршало. Прислушалась. Опять зашуршало. Приподняла голову. Вроде около ног, под плащ-палаткой. Замерло сердце, перехватило дыхание. Неужели? И тут на краешек нар из сена вылез маленький мышонок. Встряхнулся, крутит глазками-бусинками: «Куда я попал и что мне дальше делать?»

Увидела его Дина и застыла в ужасе, глаза округлились, рот искривился. Мышонок шевельнулся.

— Ма-а-ма-а! — Дина в мгновение перелетела через спящую Наташу. Девчонки повскакивали и к ней.

— Что с тобой, Диночка?

Наташа тоже вскочила, ничего не понимает. А Дина сжалась в углу, дрожит вся от страха, слова вымолвить не может. Потом показывает на нары.

— Там… Там он…

— Кто «он»?

— М-мышонок.

— Фу ты! — первой вздохнула Света. — Перепугала-то. Думала, черт знает что произошло. А тут — мышонок! Я еще вчера его видела. Крошечный такой, забавный… Съест он тебя, что ли?

— Действительно, Динка, ты с ума сошла, — окончательно проснулась Наташа. — Из-за пустяка всех переполошила. Эх ты, трусиха!

Абрамова же продолжала сидеть в углу. Ее била мелкая дрожь.

— Если его не выкинете отсюда, — прошептала она, — я не останусь здесь ни минуты.

— Хорошо, Диночка, — успокоила ее Удальцова, — иди умойся, сходи на завтрак. А мы тут облаву устроим. Можешь не волноваться, страшный зверь этот будет выдворен. — И когда Дина вышла, добавила: — Это же надо, такая здоровая дивчина, разведчика фашистского запросто с ног сбила, а перед малюсеньким мышонком лапки вверх подняла. Другое дело — лягушки. Я их до смерти боюсь, потому что они противные…

О «языке», взятом девушками, Вадим еще не знал, когда рано утром зашел к начальнику штаба. Тот хитровато посмотрел на Лаврова, с деланной строгостью спросил:

— Что же вы делаете, товарищ младший сержант? Воспользовались отсутствием Николаева и начали разведчиков подсиживать. Нехорошо это, нехорошо! Я не знаю, что теперь и делать. Может, весь взвод к вам на выучку отдать? Или другие предложения будут?

Лавров смотрел на майора, ничего не понимая. По голосу и виду офицера чувствовал, что за всем этим кроется розыгрыш. Но какой?

— Ты еще не был у девушек? — уточнил Стороженко. — Это и видно. Натворят бог знает что, а потом разбирайся.

— Разрешите, товарищ майор, выйти. Выясню все и о принятых мерах доложу.

— Меры уже приняты. — Начальник штаба подошел к столу, взял два исписанных листа бумаги и потряс ими в воздухе. — Вот два представления на награды. Обеим — Абрамовой и Самсоновой. — И, довольный, рассмеялся. — Понял? Ничего не понял. Разведчика они фашистского в плен захватили! Одного убили, а второго привели. Полковник Никаноров, Николай Сергеевич, приказал обеих представить к награде.

До Вадима никак не доходило, как это Дина и Наташа могли взять в плен разведчика. О подобном он даже не слышал. Ну, обычного солдата, какого-нибудь «туалетчика» — куда ни шло. Но разведчика!..

Майор Стороженко сиял. И снайперами доволен, и розыгрыш удался. Подошел, обнял Лаврова.

— Знаю, — говорит, — и о вашей удаче. Антонина Петровна еще ночью звонила. У Михайловой ничего страшного нет, отойдет. Ее даже в медсанбат не будут отправлять. Вот такие пироги! Сейчас иди в отделение. Пусть все приведут себя в порядок, чтобы вид был бравый. Сегодня замполит придет награды вручать.

После завтрака отделение построилось около землянки. Майор Воронков, выслушав доклад младшего сержанта Лаврова, поздоровался со всеми, отошел чуть в сторону, достал носовой платок, протер ими очки, надел их и широко улыбнулся.

— Какие вы все красивые! Готов влюбиться в каждую. Жаль, возраст не тот, да и жена не разрешит. — Помолчал. Улыбка постепенно сходила с его лица. Оно становилось серьезным, но по-отцовски добрым. Вполголоса, будто делился раздумьями вслух, продолжал: — Знаю, что тяжело вам. Да еще как тяжело! Несете потери. И это в период относительного затишья. А каково будет, когда перейдем в наступление… Но победа без крови не дается. Фашисты готовы зубами держаться за каждую высотку, за каждый населенный пункт в Прибалтике. Тщетно! Дни их сочтены. Спасибо вам за мужество, за воинское мастерство. Родина высоко ценит ратные подвиги своих дочерей и сыновей. Позвольте сейчас некоторым из вас вручить заслуженные награды.

Пока майор Воронков говорил, старший лейтенант Мамонов, который пришел вместе с политработником, установил небольшой столик, покрыл его красной материей и разложил награды. Тимофей Егорович взял лист и, заглянув в него, торжественно произнес:

— За мужество и отвагу, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками, наградить орденом Славы III степени красноармейца Чуринову Надежду Денисовну.

Надя сразу изменилась в лице, побледнела, но четко сделала три шага, остановилась. Старший лейтенант подал Воронкову коробочку с орденом и временное удостоверение.

— Поздравляю вас, товарищ Чуринова, — сказал майор, пристегивая орден к гимнастерке девушки, — желаю новых успехов в истреблении гитлеровцев.

— Служу Советскому Союзу! — громко произнесла Надя.

Орден Славы III степени был вручен и Ане Шилиной. Медаль «За боевые заслуги» получили Света Удальцова и Таня Климанова. Затем Тимофей Егорович объявил приказ командира полка о награждении всех воинов отделения знаком «Снайпер». Девушки от души хлопали в ладоши, узнав, что их командир стал сержантом.

— Прошлой ночью, — сказал майор, — совершили подвиг снайпера Абрамова и Самсонова. Обе они представлены к наградам. Не сомневаюсь, что в ближайшие дни получат их.

Затем всем отделением отправились к медпункту. Но в землянку Антонина Петровна разрешила зайти только замполиту и Лаврову. Люда сидела на краю раскладушки. Увидев вошедших, встала, заулыбалась и тут же опустила глаза. Тимофей Егорович обнял ее за плечи, достал из кармана медаль, пристегнул к гимнастерке. Положил в ладонь знак «Снайпер» и поцеловал девушку в щеку. Вадим показал ей на окошко, в которое заглядывали подружки. Люда прижалась носом к стеклу.

— Ничего опасного у нее нет, — докладывала Языкова майору. — Я консультировалась со специалистами. Отправлять в госпиталь нецелесообразно. Пусть у меня побудет. Она такая милая, славная.

А после полудня приехал старший сержант Николаев. Вадим как раз пообедал и шел к умывальнику, чтобы помыть котелок. Друга увидел издали. Он стоял около входа в свою землянку и разговаривал с Никитиным. Оба радостно улыбались. Вадим крикнул:

— Коля! — и бегом к нему. Обнялись, хлопают друг друга по плечам, смеются.

— Ты жив, браток! Как я рад! — тискал Николай Вадима. Потом чуть отстранился и с уважением произнес: — О-о! Сержантом стал и знак «Снайпер» заслужил. Молодец, братишка! А девчонки-то все живы-здоровы?

— Можно сказать, все. Только Люду Михайлову контузило. Но она тут, в полковом медпункте лежит. Врач говорит: через неделю поправится.

— А рыжая как? — вроде бы мимоходом спросил Николай.

— И вовсе не рыжая она, — Вадим поднял на друга прищуренные в улыбке глаза. — Я тебя поправлял уже не один раз. Золотоволосая! Надя Чуринова сегодня получила орден Славы III степени… Ну да ладно, о девчатах потом. Ты расскажи, как съездил, как дома встретили, как живут в тылу?

Лицо Николая сразу посерьезнело. Он с минуту молчал. Потом взял за лямки вещмешок, повернулся к Никитину, стоявшему неподалеку.

— Слушай, Никитин, отнеси «сидор» ребятам в землянку, в нем кое-что есть вкусное. А я тут с братишкой потолкую. Пойдем, Вадим, присядем где-нибудь. На твои вопросы одним словом не ответишь.

Они прошли метров пятьдесят от землянки, сели на поваленное дерево.

— О чем тебе рассказать? — Николай обнял за плечи Вадима. — До дому добрался на четвертые сутки. На всем ехал: на попутных машинах, пассажирских поездах, товарняках. Отношение к фронтовикам, прямо скажу, почтительное — нигде даже билета не спросили. А последние двадцать километров — от железной дороги до нашего села — пёхом. Мать увидела меня — слезы ручьем, слова сказать не может. У меня самого горло перехватило. Смотрю на нее, а она маленькая вроде стала, худенькая, лицо потемнело, в морщинах. Прижался к ней, слышу, сердечко стучит гулко, часто. И запах от кофточки такой родной, такой домашний. Тут бабушка вышла на крыльцо. Ойкнула, скрестила руки на груди — и к нам. Обняла, причитает. Тут же расспросы, как да почему? Не верили, что в отпуск, думали, по ранению отпустили. Соседи стали сходиться. У тех один вопрос: «Нашего там не видел?» Мать у печки суетится. Вижу, не из чего ей праздничный ужин-то собирать. Достал из вещмешка консервы, сало, хлеб. Сосед-инвалид бутыль самогону притащил. «Берёг, — говорит, — для такого случая». Картошки наварили. Огурчики появились, капуста там разная. Сели за стол, а к окнам ребячьи носы приклеились. Смотрят на меня, некоторые даже подмигивают, а я никого не узнаю. Три года ведь дома не был. Выпили по стаканчику, по другому. За победу, за возвращение всех мужиков домой. Меня все расспрашивают, много ли бывает убитых, что значит «пропал без вести», как фашист — лютует или уже готов капут кричать. О себе только ничего не говорят, о своем житье-бытье. Да мне и без слов все ясно. Тяжело им. Работают от темна до темна, а живут впроголодь. Женщины, дети да старики. Машин нет, лошадей с десяток осталось. Все вручную. Но не унывают. Бабоньки, когда выпили, песни запели, с частушками в пляс пошли. «Мы, — говорят, — все выдюжим. Лишь бы мужики наши домой пришли.»

Умолк Николай. Думает о чем-то. Лицо и мечтательное и тревожное немножко. Снял пилотку, расправил ее на коленях, звездочку покрепче прижал. Вадим толкнул плечом: дескать, давай дальше.

— А дальше, — продолжал Николай, — как и положено, было утро. Я собрался и пошел в райвоенкомат становиться на учет. В селе нашем все районные власти располагаются в одном двухэтажном здании. Вышел из райвоенкомата, иду по коридору, и тут мне навстречу дивчина. Увидел я ее и остолбенел. В легком цветастом платье, тонкая, стройная. Волосы пушистые, пепельного цвета. Ресницы, как вееры, взметнулись. И на меня нацелила свои серые с голубым отливом глазищи. Огромные, глубокие. Сразу почувствовал, что тону в них. Улыбнулась она тепло так, ласково и говорит: «О, фронтовик у нас в гостях. Кто, откуда? Заходите к нам в райком комсомола. Я сейчас замещаю первого секретаря. Зовут меня Алла Евсеева. Вы не очень торопитесь? Пожалуйста, заходите сюда». И открыла дверь, рядом с которой мы стояли. Захожу я вслед за ней, улыбаюсь, как дурак, а сказать ничего не могу. Пригласила она меня сесть, спрашивает, как дела на фронте, как молодежь воюет. Постепенно и я разговорился. Рассказываю, а сам глаз с нее не свожу. Солнечный лучик в волосы к ней забрался, ласкает их. Она слушает меня, на листке бумаги звездочки, самолетики рисует. И говорит мне: «Знаете что, выступите сегодня в школе перед учениками девятых-десятых классов. Расскажите о себе, своих товарищах. Очень прошу. Я за школьный сектор в райкоме отвечаю. Соглашайтесь. Вместе пойдем». В тот момент позвала бы она меня к черту на именины — не задумываясь пошел бы. А тут — в родную школу, где десять лет учился… Пошел, конечно. Ребята слушали меня с открытыми ртами. И все спрашивали, за что этот орден получил, за что тот… А вечером мы бродили с Аллой вдоль реки. Говорили о разном и о твоих «стеклышках» тоже. Когда рассказывал ей о вылазках в тыл фашистов, пугливо жалась и все допытывалась: разве это не страшно? Короче говоря, за всю неделю я ни одного вечера дома не провел, был около нее. Мать, соседи даже обиделись: поговорить как следует не удается. Лишь бабушка с понятием отнеслась: пусть, говорит, дело-то молодое. Я ходил как помешанный. Очень мне хотелось узнать, какие же у Аллы глаза. То небо в них, то туча дождевая. Вот уж никогда не думал, что цвет глаз может меняться от настроения. Выражение — это понятно, но чтобы цвет… И еще. Очень искал в них тепло. Все видел — живинку, интерес, лукавинку, настороженность, а тепла не было. Однажды вроде мелькнул огонек, но тут же исчез. Возьму ее порой за плечи — худенькая, дрожит. Боится, что ли?

Неожиданно на макушке сосны, рядом с которой сидели Николай и Вадим, раздалась очередь дятла. Вниз посыпалась кора. Еще очередь, еще…

— Шпарит, что твой пулеметчик, — улыбнулся Вадим. — Ему и патроны жалеть не надо. — Повернулся к Николаю: — Скажи, а ты хоть раз поцеловал ее?

— Поцеловал.

— И она ничего? Ну, к примеру, ладошкой по щеке?..

— Да нет. Такого не было. В последний вечер осмелился, сказал, что люблю ее больше жизни, и просил стать моей женой. Вот тогда и мелькнул в ее глазах теплый огонек.

— Она согласилась?

Николай поднялся, сломал у сосенки сухой сучок, перегнул его пополам и отбросил в сторону. На скулах у него ходили желваки.

— Согласилась, — сказал он. — Только засмеялась и, кокетливо взглянув на меня, добавила: «Если вернешься Героем».

— Да она что, чокнутая? — удивленно воскликнул Вадим. — У тебя и так вся грудь в наградах. Какого же ей еще рожна надо! Сюда бы ее, хоть на денек. Узнала бы, чего стоит каждая медаль.

Николаев поморщился:

— Ты подожди, Вадим, не горячись. Может, она пошутила?

— Ничего себе шуточка! — ухмыльнулся Лавров. — Знает, куда метит. — Глянул на Николаева, и сердце сжалось: глаза у того были полны неизбывной тоски, неразделенной боли… И это у разведчика, бесстрашием которого восхищалась вся дивизия!

— Не знаю, Вадим, — сдавленным голосом произнес Николаев, — что со мной происходит. Перед глазами все время ее улыбка, солнечный зайчик в волосах. В душе поднялось такое, чего никогда не было. Парящим в воздухе себя чувствую. Очевидно, о таком вот состоянии говорят, что у человека крылья растут.

— Разведчику за матушку-землю надо держаться, — спокойно отреагировал Лавров, — а не парить в воздухе. А о словах ее забудь. Цену себе набивает. Сама, наверное, рада без ума, что такой парень внимание на нее обратил. Да с твоей внешностью, с твоими наградами…

Ничего не сказал на это Николай. Может, не слышал, может, не хотел отвечать. Носком сапога чертил на земле какие-то бессмысленные фигуры. Потом промолвил:

— Говорила мать, будто приезжал к Алле какой-то лейтенант, летчик. Может, потому и самолетики все время чертит…

— Так чего же она тогда мозги тебе пудрит, целовать разрешила?

— Не знаю, ничего не знаю. Люблю я ее, вот и все.

— Тут хорошо подумать надо. И не один раз. Главное — не торопить события. Лучший лекарь и советчик в таких случаях — время. Бабушка моя не зря любила повторять: перемелется — мука будет. У нее есть твой адрес? Есть. Подождем, что напишет.

— Она?! Первая?!

— Если в шутку сказала, напишет, извинится. А если всерьез, то и письма ее не надо. — Вадим взглянул на посеревшее лицо Николая, отвернулся. Пусть сам думает и решает. В любви каждый себе капитан, каждый ведет корабль собственным курсом. И тут не всякий совет может оказаться кстати. А что же будет с Надей Чуриновой, если она узнает все? Повернулся к Николаеву. — Слушай, Коля, ты заглянул бы сегодня к девчатам, поздравил с наградами. Они будут рады, особенно одна из них.

В стороне послышались торопливые шаги. Из-за кустов выскочил Ушаков, обрадовался:

— Вот вы где! Наконец-то нашел. Товарищ старший сержант, вас начальник штаба вызывает, срочно.

— Все, Вадим, я побежал. Вечером встретимся. — Улыбнулся, толкнул в плечо. — Ты сам-то нос не вешай, помни: перемелется — мука будет.

Ушли. Вадим снова присел на поваленное дерево. У него никак не укладывалось в голове: неужели девушка всерьез может сказать полюбившему ее парню: «Станешь Героем — буду твоей». Разве могла бы произнести такие слова Ира?.. Где она теперь? Давно бы и письму пора быть, но его все нет и нет.

Тихо шептались сосновые ветви. Вдруг неподалеку рванул снаряд. Шальной, наверное. Испуганно прошмыгнула мышь-полевка. Успел заметить: светло-коричневая, с темной полосной вдоль спинки. Со стороны переднего края доносились перестук пулеметов, уханье мин и снарядов. Сталь и тротил продолжали рвать землю, человеческие тела. Война… «Если бы я был художником, — думал Вадим, — то нарисовал бы войну так: черные, холодные бревна пожарища, закопченные печные трубы, измочаленный, с посеченными верхушками обгорелый лес и на фоне всего этого — мальчишка лет пяти-шести, без руки, на костыле…» Видел однажды такого. Со сверстниками своими гонял он самодельный мяч. Падал, смеялся… А у Вадима сердце готово было разорваться, когда глядел на этого тощего малыша с пустым рукавом и деревяшкой вместо ноги. «За что искалечили его? Кому он успел сделать плохо? Сейчас он беззаботен, потому что не понимает своей трагедии, случившегося, лишь огорчается, если не успевает первым к мячу. А когда вырастет? Какая жизнь уготована ему?.. Вот он, фашизм. Еще не в одном поколении будут слышны его чудовищные отголоски».

Лавров глянул на часы. У девчат сегодня баня. Надо подменить дневальную, пусть вместе все сходят. Около штабной землянки встретил Гришу Девяткина, почтальона. Темный, как цыган, с неизменной улыбкой на лице и веселыми прибаутками, он был всеобщим любимцем. Завидев Лаврова, Гриша сделал реверанс:

— Начальнику гарема наше особое почтение.

— Девяткин, не паясничай, — остановил его Вадим, — доставай письма.

— Понял, товарищ… — Гриша взглянул на погоны Лаврова, приложил ладонь к пилотке. — Поздравляю, товарищ сержант. Ради такого события вручу персональное. — Достал из сумки пачку писем, начал быстро перебирать их. — Для «стеклышек» четыре и тебе одно. С Тамбовщины, из наших родных краев. Я, между прочим, тоже оттуда, из Избердея. Земляки, стало быть.

Вадим взглянул на обратный адрес. От Зины, сестры Саши Юрлова. С чего бы это? И откуда она узнала адрес? Открыл конверт. Глаза быстро побежали по тексту. «Письмо, которое ты написал Ире, в школе передали мне. Дело в том, что Ира уже закончила 10-й класс и вместе с сестрой своей уехала в Крым, чтобы учиться в институте. Адреса ее я пока не знаю. Узнаю — сообщу. Саша наш в танковом училище. Часто болеет. Пишет, что не все в порядке с легкими. Мама по-прежнему работает на ферме, а я в 10-м учусь…» Все ясно. Ира в Крыму. Адреса моего у нее нет. Значит, и письма не будет.

В землянке вручил конверты Ане Шилиной, Свете Удальцовой, Лиде Ясюкевич. Одно письмо Вадим поднял над головой и спросил:

— Угадайте, от кого оно?

— Неужели от Маши Тарелкиной? — поднялась Наташа Самсонова.

— Точно, от нее, и адресовано вам. Пожалуйста, получите.

Наташа тут же начала читать его вслух. Вначале Маша «по секрету» уведомила, что лежит в городе, имя которого носит полк. Все ясно — Тарту. Дальше сообщала, что здоровье ее улучшается, раны заживают хорошо, и она надеется вернуться в родное отделение. В этом же госпитале лежит и Полина Онищенко. У той дела похуже. Правый глаз пока совсем не видит.

— «Как-то разговорилась я с одним офицером, — читала Наташа. — Он хорошо знает старшего лейтенанта Лобковскую. (Кстати, она вместе со своими девчатами переместилась южнее. Наверное, дела там предстоят пожарче). Так вот этот офицер рассказал мне о гибели Лии Молдагуловой. Помните, такая смуглая, застенчивая девушка училась с нами в снайперской школе. Она потом воевала тоже в Прибалтике. Хорошо охотилась, и счет у нее был приличный. Нынешней зимой во время атаки батальон, в котором была Лия, залег под сильным огнем фашистов. Лежат три, пять минут. Мины, снаряды рвутся прямо в цепи. И тогда поднялась Лия. Крикнула: «Братцы-солдаты! Вперед, за Родину!» Представьте, и это наша застенчивая Лия! Кто бы мог подумать. Поднялись за ней солдаты, ворвались в траншею. Много положили гитлеровцев. Одна только Лия уничтожила десятерых. А на следующий день был бой за деревню Козачиха. Лия снова шла в первых рядах. Деревню взяли с ходу. Фашисты не смирились с этим, начали контратаковать. Три раза пробовали. Вот уж где Лия показала класс! 28 оккупантов отправила на тот свет. И все же группе гитлеровцев удалось прорваться к нашим траншеям. Завязалась рукопашная схватка. Офицер фашистский почти в упор дважды выстрелил в Лию из пистолета. Падая, она в последний момент нажала на спусковой крючок автомата и полоснула очередью по своему убийце. Ей посмертно присвоили звание Героя Советского Союза».

— Я слышала о гибели Лии, — оторвавшись от письма, сказала Наташа, — но подробности узнала только теперь… Так что еще пишет Маша?.. Ну, это не для всех… О, анекдот прислала. Слушайте. «Один фашист спрашивает у другого: «Что ты все на лесок тот посматриваешь?» Отвечает: «А там красивая русская девушка глазки мне строит». «Тогда непонятно, почему ты прячешься?» «Так она мне глазки-то строит через оптический прицел».

Девчата рассмеялись. Лишь Аня Шилина безучастно смотрела в окошко землянки. Рядом с ней на нарах лежало письмо. Что в нем, никто расспрашивать не стал. И без того было ясно, что ничего нового о сестренке, эвакуированной из Ленинграда, ей не сообщили. Целый год Аня ищет ее и пока безрезультатно.

К ней подсела Света Удальцова, обняла за плечи, прижалась щекой.

— Найдется, Анечка, обязательно найдется. Мой Ванечка вот нашелся. Опять в госпиталь попал. Месяца не прошло, как выписался, и вот снова ранен. Пишет, что ничего страшного нет, левое плечо пулей пробито. Приглашает в гости. Но я больше не хочу в госпиталь попадать. Хватит одного раза. И так платье с большим вырезом носить не смогу (у Светы наискосок от ключицы к шее был глубокий шрам). Пусть уж Ванечка на этот раз полежит один. А ты, Лида, от кого получила? — повернулась она к Ясюкевич.

— От мамы. Пишет, что жива-здорова. Картошку на огороде выкопала. На зиму хватит. Сейчас дровишки заготавливает. Она у меня одна живет.

— Все, девушки, — подал голос Лавров. — Пора в баню. Через три минусы строиться. Поведет Самсонова. Я останусь в землянке за дневального.

— А может, с нами пойдете, товарищ командир? — прищурила в улыбке свои черные глазищи Удальцова. — Спинки нам потрете…

— Светка, прекрати, бесстыдница, — оборвала ее Чуринова.

— А что тут такого? — кокетливо повела плечом Удальцова. — Я же от чистого сердца, без всякой задней мысли.

— Кончай разговоры, выходи строиться, — подала команду Самсонова.

Одна за другой девушки вышли из землянки. Баня расположена неподалеку, в полукилометре, у лесного озера. Поставили там просторные палатки, провели в них трубы с горячей и холодной водой, на пол постелили деревянные щиты, поддали пару — и пожалуйста! Большего блаженства для солдата на фронте вряд ли можно придумать. Готовы были плескаться полный день. Но на каждую смену отводилось не больше часа. Не сделали исключения и девушкам. Вернулись они оттуда раскрасневшиеся, довольные. Успели не только помыться, но и постирушку сделать. В землянке сушить негде. Около медпункта натянули между сосен телефонный провод и развесили свои вещички. Таню Климанову оставили последить, чтобы ничего ветром не сдуло.

— Да, товарищ командир, — отыскивая что-то в своем вещмешке, заговорила Удальцова, — напрасно вы с нами не пошли. Если бы увидели Надю обнаженной, неделю не смогли бы спать. До чего же красивая!

Чуринова вся так и зарделась.

— Девчонки! — воскликнула она. — Дайте мне полотенце, я ей рот завяжу. — Но в голосе ее не было ни зла, ни раздражения. Так обычно говорят с расшалившимся любимцем.

— А ты ей, как разведчики «языку», — руки назад и пилотку в рот, — посоветовала Рита.

— Этому приему Николаев еще не научил ее, — отпарировала Света. — Кстати, он сегодня приехал из отпуска. Так что может пожаловать в гости. Правильно я говорю, товарищ командир?

— И не только он, — ответил Лавров, — хотят придти поздравить вас с наградами старший лейтенант Мамонов, старшина Болдырев, капитан Кобахидзе, а может, и еще кто.

— Девочки, не будем время терять, у кого что есть — давайте сюда, — распорядилась Лида Ясюкевич и стала доставать из своего вещмешка мясные консервы, сало. Все это она выкладывала на стол. Ее примеру последовали и другие. Нашлись яблоки, сливы, даже огурцы. Вместе с Ритой Лида начала сервировку стола. К удивлению всех, он получился богатым. Наташа Самсонова достала, как она сказала, из НЗ флягу со спиртом.

А тут и первый гость припожаловал.

— Вах-вах! — всплеснул руками капитан Кобахидзе, войдя в землянку. — Клянусь богом войны, что ничего подобного даже в ресторане «Арагви» не встречал. Готов стоять на коленях и целовать руки тем женщинам, которые так искусно приготовили это.

Вперед выступили Лида и Рита. Сделав приседание, они с улыбкой протянули Вахтангу руки: «Пожалуйста!» В этот момент в дверь постучали. Девушки повторили свое «пожалуйста!», и вошел старшина Болдырев. Гимнастерка на нем чисто выстирана, даже поглажена (чем и как — одному ему только известно), подворотничок ослепительной белизны.

Правую руку комсорг держал за спиной. А когда высвободил ее оттуда, в ней сказался букет прекрасных астр. И где он их только достал! Наверное, куда-то на хутор к латышам ездил. В лесу же они не растут.

— В знак преклонения перед вашими подвигами и вашей красотой, — торжественным голосом начал старшина, — а также в связи с получением высоких наград позвольте вручить эти цветы. — Первым по веточке преподнес Наде Чуриновой, Ане Шилиной, Свете Удальцовой, а потом и всем остальным. Для Люды Михайловой и Тани Климановой по цветочку специально отложили в сторону.

— А где же старший лейтенант Мамонов? — спросил Лавров. — Он ведь обещал придти.

— Его вызвали на совещание в политотдел дивизии, — ответил Болдырев. — Просил извинить, что не может быть.

— Все ясно, — проговорил капитан Кобахидзе, — идут последние приготовления. Еще два-три дня и — вперед, на Ригу!

— Что же мы стоим, — спохватилась Лида Ясюкевич, — давайте поближе к столу. Правда, всем места рядом со столом не хватит. Располагайтесь в соответствии с обстановкой. В тесноте, да не в обиде. Товарищ сержант, — обратилась она к Лаврову, — вы не гость здесь, а командир. Вот и руководите.

— А я помогу ему, — нашелся Кобахидзе, — у меня есть опыт обращения с флягой. Прошу ваши кружки. Котелок с водой вот стоит.

Все задвигались. Послышался стук алюминиевых кружек, бульканье спирта, воды. Тост был один: за награжденных, за то, чтобы скорее встретить долгожданную победу. Кто-то поперхнулся, кто-то тихо, но внятно произнес: «Ой, мамочка, какая гадость!» Смеялись, говорили кто о чем. И когда закусывали, Дина Абрамова, воспользовавшись тишиной, вдруг сказала:

— Вот говорим мы: Рига, Рига. А что это за город, я даже не знаю. Читала, конечно, что это крупный промышленный центр, столица Латвии. А может, он еще и красивый, чем-то особым выделяется? Ведь нам за него в бой идти. Потому я и прошу Риту рассказать о своем городе.

Предложение это поддержали все, особенно старшина Болдырев.

— Диночка, — воскликнул он, — да вы большая умница! Вы подсказали прекрасную идею. Завтра же доложу комиссару и мы во всех взводах проведем беседы о столице Советской Латвии. А теперь слово Рите.

Девушка хотела встать, но ее удержал за руку капитан Кобахидзе.

— Сидите, здесь же не комсомольское собрание.

Рита смущенно улыбалась.

— Даже не знаю, с чего начать. Я ведь жила не в Риге, а неподалеку от нее, но приезжала туда не раз. Что поражает в этом городе? Конечно, его старая часть. Это, без преувеличения, средоточие исторических и архитектурных памятников. Первые поселения на берегу притока Даугавы — Риги (отсюда и название города) появились в IX веке. Жили там в основном торговые, ремесленные люди. Соответственно поселениям и улицы назывались — Калею (Кузнечная), Алдару (Пивоваров), Муциниску (Бондарей) и другие. Кстати, эти имена сохранились и поныне. Украшением старой Риги является церковь Петра — лучший образец готики в Латвии. Первое упоминание о ней в исторических хрониках относится к 1209 году. Изумительные творения архитектуры: Домский собор с его всемирно известным орга́ном, Рижский замок, церковь Иоанна, Пороховая башня — одна из сторожевых башен, некогда охранявших вход в город по дорогам с суши. Однажды я была в здании Большой Купеческой гильдии, в Монастырском зале. Там проводились свадебные обряды. Зрелище потрясающее! Но больше любила бродить по набережной Даугавы, особенно в сумерки. На фоне еще светлого неба шпили башен, церквей и соборов, островерхие крыши старинных домов образуют картину неповторимой красоты.

Рита на минуту умолкла. Может, перед глазами ее возникло виденное или она думала, о чем еще рассказать. Воспользовавшись этим, Света Удальцова, кивнув в сторону Нади Чуриновой, глазами спросила у Лаврова: а где же Николаев? Вадим пожал плечами: понятия не имею.

— Один раз мне посчастливилось, — продолжала Рита, — быть в оперном театре. Смотрела балет «Лебединое озеро». Сказать, что я была в восхищении, значит, ничего не сказать. Все существо мое было потрясено. Я увидела другой мир — мир очарования, любви, вечного счастья. Мне было 17 лет, я училась в 10-м классе, на спектакль приехали большой группой соучеников. После до рассвета бродили вдоль городского канала. Это тоже одна из достопримечательностей Риги. Он весь в тенистых деревьях, по берегам его растут каштаны, плакучие ивы, в воде плавают лебеди. В городе очень много парков. В восточной части Риги — целая система озер: Кишэзерс, Юглас, Балтезерс. Там лес, там тишина, там единение с природой…

Сидевший в задумчивости старшина Болдырев вдруг начал декламировать:

— Гёте? — спросила Наташа Самсонова.

— Да, он, великий немец, — ответил Алексей. — Кстати, вместе с земгалами и ливами, коренными жителями Латвии, в Риге стали селиться в то время и немцы. Отсюда они стремились распространить свое влияние на Прибалтику, шли крестовыми походами на Русь святую.

— Алеша, — Наташа впервые назвала так при всех старшину Болдырева, — ты в прошлый раз обещал нам рассказать о Гёте. Пожалуйста, хоть немного.

Алексей поднялся с табуретки.

— Мне трудно будет сказать о Гёте «немного», — начал он. — Дело в том, что изучению его творчества я посвятил несколько лет, увлекся им еще в школе. Дипломную работу в университете защищал тоже по Гёте. Это феномен, глыба, его называли наставником Германии, ее энциклопедическим умом. Но очень противоречив. По словам Энгельса, он то колоссально велик, то мелок, то непокорный, насмешливый, презирающий мир гений, то осторожный, всем довольный, узкий филистер. Одно неоспоримо — широта его познаний, его величайший ум. Гёте был выдающимся прозаиком, автором таких произведений, как «Вертер», «Вильгельм Майстер», знаменитым драматургом, перу которого принадлежали «Эгмонт», «Гец фон Берлихенген», «Торквато Тассо», известным ученым, автором многих научных сочинений. Наконец, это видный общественный деятель.

Дверь землянки тихо открылась. С виноватой улыбкой вошел Николаев. Кивнул всем, молча сел на краешек нар рядом с пирамидой для оружия.

— Стихи Гёте начал писать с восьмилетнего возраста, — продолжал старшина Болдырев, — и писал их до самой смерти, до восьмидесяти трех лет. Его произведения составляют шестьдесят томов. В них и ранняя лирика, и Зезенгеймские песни, элегии и баллады, сонеты и эпиграммы и, конечно, бессмертный «Фауст» — шедевр мировой поэзии.

Все время, пока Алексей рассказывал о Гёте, Лавров наблюдал за Надей Чуриновой. Она ни на секунду не отрывала глаз от Николая. И столько в этом взгляде было любви, невысказанной тоски, тревоги, надежды, столько величайшей нежности, восхищения, что у Вадима сердце зашлось. Было трудно даже предположить, чтобы в одном взгляде могли уместиться все лучшие чувства женщины — матери, сестры, любимой. Все существо ее ждало, когда он повернется к ней, поглядит на нее. Большего ей сейчас и не надо было. Но Николай сидел сумрачный и думал о чем-то своем. Неужели о той, что хочет видеть его только Героем?

Алексей умолк. И сразу же послышался тихий перебор струн гитары. Марина Степаненко, стрельнув своими черными смородинками, тихо запела:

Так же тихо ей подтянули Алексей Болдырев, Наташа Самсонова:

— Тоже Гёте, — пояснил Алексей и добавил: — В прекрасном переводе Лермонтова.

Вернулась Таня Климанова. За ней в землянку вошел лейтенант Скворцов. Таня положила сверток с бельем на нары. Присев на краешек, окинула всех взглядом. Наташа молча погрозила ей пальцем. В ответ та пожала плечами, дескать, не понимаю за что, но тут же приняла смиренный вид.

— Друзья, — привстал сержант Лавров, — позвольте мне от имени награжденных и не награжденных снайперов сказать вам большое спасибо за поздравления, за этот чудесный вечер. Мы сегодня услышали много интересного о Риге, о творчестве великого Гёте. Верим в торжество прекрасного, бьемся за него. Каждый из нас знает, что прекрасное восторжествует. Но сколько на его пути врагов! И первые из них — гитлеровцы. Вот почему девиз снайпера до самой победы один: «Сколько раз увидишь фашиста, столько раз убей его!» Убей того, кто жег и грабил наши села и города, кто превращал музеи в конюшни, заваливал трупами советских людей рвы и овраги, печи крематориев. Убей того, кто пригвоздил штыком к полу несмышленого племянника Риты…

При этих словах Рита вздрогнула, голова и плечи ее спустились.

— Простите, что вспомнил об этом, — извинился Лавров. — Но, может, тот убийца сидит в Риге? Или прикрывает подступы к ней? И потому, сколько бы раз вы ни увидели его, столько же раз убейте его. Лида, — обратился Вадим к Ясюкевич, — если во фляге осталось что-то, плесни всем по капле. У меня тост есть. — Лида взяла флягу, поднесла ее к уху, покачала. Есть! Кто был поближе, тем налила, а дальше пустила флягу по кругу.

— Тост мой будет за дружбу, — продолжал сержант, — за искреннюю, чистую, за фронтовую, окопную.

…Расходились не сразу. Сначала вышли «подышать свежим воздухом» Рита Кулдзиня и Вахтанг Кобахидзе, за ними последовали Наташа Самсонова и Алексей Болдырев, потом Таня Климанова и Аркадий Скворцов, Света Удальцова не замедлила прокомментировать это:

— По-моему, если двое часто дышат свежим воздухом, то может появиться третий. А каково ваше мнение, товарищ командир? — с серьезным выражением лица обратилась она к Лаврову и тут же, как бы вспомнив, добавила: — Ах, да, я и забыла: вы же нецелованный… Моего бы Ванечку сюда… Собственно, пошел он к черту! Крутится теперь около беленьких сестричек. А мне бы сейчас — «цыганочку»! Сыграй, Маринка.

Та будто ждала этого. Озорно сверкнув глазами, подхватила гитару и ударила по всем струнам. Назад провела медленнее, как бы успокаивая звук. И тут же быстро прошлась пальцами по грифу и струнам, объявила:

— «Цыганочка» с выходом. Исполняет заслуженный снайпер полка Светлана Удальцова.

Света дурашливо склонилась в реверансе, повела плечами и, выгибая талию, важно пошла по проходу к столу, где места было больше. Приостановилась, взметнула кисти рук и, как бы поддерживая за плечами шаль, поплыла, потряхивая локонами. Темп музыки нарастал. Плясало уже все существо Светланы: руки, ноги, плечи, бедра, искрились агатовые глаза. Девушки, да и Николай с Вадимом, не жалели ладоней, от души хлопали в такт музыки.

— Э-эх! — выкрикивала порой Удальцова. — Жаль, разойтись негде… — И вдруг резко остановилась: — Все, хватит. Остальное допляшу у себя на свадьбе. — Подошла к Марине, обняла ее: — Молодец, Маринка, играешь превосходно. А сейчас положи гитару, пойдем подышим кислородом. Нам с тобой это не опасно.

Девушки вышли. Надя наконец осмелилась и спросила:

— Ну как съездили домой, Николай?

— Хорошо, Надюша. — Подумал, уточнил: — Нормально. Я тебе потом расскажу. А сейчас прими от меня поздравления с орденом. Прости, пойду во взвод, мне нужно быть там.

Ничего особого ведь и не сказал Николаев, а какая радость, какое счастье засветились в глазах девушки! Он впервые назвал ее Надюшей, обратился к ней на «ты». И сердце ее пело.

Из землянки Николаев и Лавров вышли вместе, приостановились. Хорошо-то как! Небо чистое, звездное. Ветер доносит запах моря, оно совсем недалеко. Прохладно. Ничего не поделаешь — октябрь начался.

— Отчего такой грустный, задумчивый? — спросил Вадим.

— О ребятах думаю, — ответил Николай. — Как они там? Сегодня ночью должны возвратиться. Сумеет ли Муравьев сделать все, как надо? Парень он храбрый, но не всегда благоразумен, торопится порой. Лучше уж самому там быть, чем вот так ожидать.

Состояние друга он хорошо понимал. Он и сам, когда чья-то пара запаздывала с охоты, переживал так, что не находил себе места. Потому больше не задавал вопросов. Так молча и дошли до землянки разведчиков.

— Ты отдыхай, — сказал Вадим, — а я схожу к девчатам, посмотрю, чтобы все привели в порядок.

Шуршала под ногами сухая хвоя. Лавров мысленно сочинял письмо Ире. Он не раз это делал, оставаясь наедине. Но вот и землянка. Уже взялся было за ручку двери, как услышал возмущенный голос Лиды Ясюкевич:

— Смотри, девка, доиграешься. Это неспроста ты задержалась возле белья и пришла такая возбужденная. Вместе, что ли, караулили? — Ясно, что вопрос был задан Тане Климановой. Но ответа ее Вадим не услышал. Лишь Лида возмущенно воскликнула: — Я так и знала!

— Да ничего вы не знаете, — уже громче проговорила Таня. — Он жениться на мне хочет. Матери об этом написал. Сегодня показывал письмо от нее. Она благословляет нас и просит живыми и здоровыми приезжать к ней. Аркадий не такой, как все, он честный, и мы любим друг друга.

— Ха, любовь! — подала голос Света. — И конечно, до гроба. Да знаешь ли ты…

Лавров тихо отошел от двери, решив, что заходить в землянку ему нет никакого резона. Девушки без него лучше разберутся во всем. Направился спать к разведчикам.

А под утро вернулась группа сержанта Муравьева. Тяжело ввалились в землянку, друг на друга не смотрят.

— Сорвалось, что ли? — вскочил Николай.

Муравьев залпом выпил кружку воды, хрипло доложил:

— Задание не выполнили. «Языка» не привели, а двоих потеряли: рядовой Скляров убит, Смирнов ранен. Вот такие дела. Виноват я. Готов хоть на виселицу.

— Насчет виселицы подожди — остановил его Николаев. — Давай-ка подробнее обо всем расскажи.

И Муравьев рассказал.

В тыл к немцам разведчики проникли удачно. Маршрут они выбрали через болото. На картах оно было помечено как непроходимое. И потому на другой стороне его у фашистов даже сторожевых постов не было. Воды и всякой гадости наглотались, конечно, порядком, пока добрались до другого берега, зато все прошло без сучка и задоринки. Через перелески, овраги, минуя всякие дороги, отмахали за ночь километров десять. На рассвете оказались неподалеку от каких-то сараев. Присмотрелись, часовой ходит вокруг них. Что бы это значило? Место тихое. Решили подождать. Замаскировались, лежат. Когда рассвело, к сараям стали одна за другой подъезжать машины, повозки. Сомнений больше не было: это продовольственный склад.

— Братцы, нам же чертовски повезло, — прошептал Кологривов, — за день здесь побывают представители всех частей, расположенных на этом участке фронта. По количеству получаемой продукции можно примерно определить количество солдат. Да ни в одном штабе мы не добудем таких сведений!

Полный день лежали, подсчитывали, сколько мешков, ящиков погружено. А когда стемнело и кроме часового никого у склада не осталось, осторожно приблизились к нему. Часового убрали в мгновение ока: Кологривов мастерски сделал это ножом. Тихо приоткрыли дверь в конторку. Как и предполагали, там сидел фельдфебель и по документам подсчитывал количество выданных продуктов. Он, очевидно, подумал, что это солдат заглянул к нему, и потому спокойно продолжал работать. А когда поднял голову и увидел наставленные на него автоматы советских разведчиков, настолько перепугался, что звука даже не издал. Лишь челюсть нижняя задергалась да рот остался открытым. Но руки тут же поднял. Сержант Муравьев быстро собрал со стола все бумаги. А тем временем рядовой Смирнов связал фельдфебелю сзади руки, заткнул рот кляпом. Вышли и — быстрее к линии фронта.

Фельдфебель, отъевшийся на казенных харчах, видно, к ходьбе не был привычен: километра через три ноги у него стали заплетаться. Сделали короткий привал. Пять минут — и снова в путь. Вышли точно к болоту. Но идти через него Муравьев не решился, побоялся, что «язык» из трясины не выберется. Направились вдоль берега. Поначалу было тихо, лишь шуршал камыш да ухали далекие взрывы. Казалось, еще метров сто — сто пятьдесят, и передний край фашистов останется позади. Но не учли разведчики, что за день, пока они были в тылу, гитлеровцы дотянули траншею до самого болота и оборудовали там позицию для станкового пулемета. На нее-то и наткнулись наши ребята. Деваться было некуда, приняли бой. Фашисты, заслышав пальбу у болота, начали пускать в ту сторону осветительные ракеты, некоторые из них на парашютиках. С расчетом пулемета покончили сравнительно быстро, и Муравьев со своей группой был еще за траншеей, когда по ним ударил соседний пулемет. Тихо вскрикнул и замер рядовой Скляров, находившийся рядом с фельдфебелем. Увидев, что остальные разведчики ведут огонь по траншее, а охранявший его солдат убит, фельдфебель вдруг вскочил и бросился бежать к своим.

— Дурак, а мог бы жить, — сержант Муравьев зло выругался и всадил очередь в спину убегавшего интенданта. Тот ткнулся носом в землю.

Кологривов подполз к Склярову, взвалил его на себя. Отстреливаясь, группа удалялась от переднего края фашистов. И тут по разведчикам открыли огонь минометы. Осколок одной из мин, разорвавшейся неподалеку, ранил рядового Смирнова.

Вот так и закончился поиск. Но он не был бесполезным. Те наблюдения, которые вели разведчики, и, главным образом, бумаги, захваченные на продскладе, многое подсказали нашему командованию.

— А как брать «языка», пойдем учиться к снайперам. У них это лучше получается, — подытожил старший сержант Николаев и, ничего больше не сказав, вышел на улицу. Муравьев, Кологривов недоуменно посмотрели ему вслед: о подвиге Абрамовой и Самсоновой они еще не слышали.

На другой день утром командира взвода разведки и сержанта Лаврова вызвал к себе начальник штаба полка. В землянке у него уже находились капитан Кобахидзе, старший лейтенант Петров.

— Подходите к столу поближе, — пригласил майор Стороженко. Подождал, пока все приблизились, и, взяв карандаш, склонился над топографической картой, испещренной условными знаками. — Смотрите, вот тут наш полк занимает оборону. А вот это высота 169. Не такая уж и большая, но очень противная, вроде как чирей. Во-первых, она у немцев. Они ее хорошо укрепили. А во-вторых, образует заметный выступ в обороне фашистов и с нее неплохо просматривается окружающая местность вплоть до нашего переднего края. С переходом в наступление она будет нам очень мешать. Обойти ее не так просто. Слева — топкое болото, справа — гряда холмов. Вот командир полка и принял решение: ликвидировать эту болячку, взять высоту 169. Взять завтра ночью. Задачу выполняет рота старшего лейтенанта Петрова. Ее поддерживает огнем капитан Кобахидзе. Тут есть одна идея, которую, сами того не подозревая, подсказали разведчики. В лоб высоту мы ротой не возьмем даже ночью. Надо переправиться через болото. Там, где разведчики прошли, пройдет и рота. Пройдет и ударит во фланг и тыл фашистам, что на высоте. А мы с фронта огоньком поможем. Но необходимо все согласовать по минутам. На основе разведданных я составил схему обороны высоты, расположение на ней огневых точек, систему траншей. Каждому из вас надо ее тщательно изучить, а лучше снимите копии, перерисуйте для себя.

Оставив схему, начальник штаба подошел к маленькому столику у окна и углубился в какие-то документы. Минут через пять поднялся, спросил:

— Перерисовали? Это и для памяти хорошо. Когда сам чертишь, лучше запоминается. А сейчас все рассчитаем по времени. Но этим я займусь только с Петровым и Кобахидзе. Ты, Николаев, выделяешь пять человек, они поведут роту через болото. В каждом взводе — по разведчику, как проводники. Два человека будут в группе командира роты. Во время боя выявлять и уничтожать наиболее опасные цели. Все ясно?

— Разрешите, товарищ майор, мне пойти с ротой? — попросился Николаев.

— Не разрешаю. Пусть идет сержант Муравьев. У него уже опыт есть. А что ошибку допустил, то теперь, думаю, умнее будет. Пошлите с ним Никитина, Кологривова. Еще двоих — на ваше усмотрение. Впереди много боев, так что и на вас работы хватит. — Повернулся к Лаврову. — Ты выделишь четыре человека. Все они входят в группу командира роты. Это его огневой кулак. Задача: по вспышкам выстрелов уничтожать пулеметные точки, бить по амбразурам дзотов. Какие будут вопросы? Лично сам хочешь идти? Тебе можно. Идите, готовьтесь.

По дороге Николаев спросил:

— С кем думаешь в бой идти?

— Сам пойду, наверное, с Мариной. Она хоть и новенькая, но хватка у нее есть, глаз меткий, цепкий. А вот вторая пара… Не знаю кого. Может, Надю и Риту взять? У них и опыт, и физически они посильнее. Все-таки через болото пробираться. Чую, что дело предстоит серьезное. — Взглянул на Николая. Тот никак не среагировал, думал о чем-то своем. Лавров приостановился. — Надо пойти на склад, дополучить патроны.

— Ну, давай, — хлопнул его по плечу вдруг повеселевший Николаев. — Мы с тобой еще встретимся.

— Вечером в землянке, непременно, — улыбнулся Вадим и, свернув влево, направился к складу артвооружения. Но не прошел он и десяти метров, как его окликнули:

— Сержант Лавров, куда это вы спешите?

Оглянулся — майор Воронков. В руках стопка газет. Смотрит приветливо.

— Патроны надо получить, товарищ майор.

— Если не очень срочно, то зайдите ко мне в землянку. Потолкуем.

В землянке у замполита полка Лавров ни разу не был. У начальника штаба — неоднократно. Там все понятно, два стола, на одном карта, на другом всякие бумаги. В одном углу топчан, в другом — печка-буржуйка. А как тут? Ведь комиссар полка!

Пригнувшись, вошли. Ничего особенного. Такой же топчан, печка из железной бочки, стол один, но побольше. И полочка длиной метра полтора. Прибита к стене. Вся заставлена книгами. Стопка книг и на столе. Рядом с топчаном — автомат ППШ.

— Присаживайтесь, — майор показал на табуретку около стола. Сам сел на другую. — Ну, расскажите, как девчата живут? Никто их не обижает?

— Да нет, не замечал. Не такие они уж и тихони, товарищ майор, чтобы дать себя в обиду.

— Всякое бывает. Найдется какой-нибудь сердцеед, а их везде немало, напакостит, искалечит душу — и прощай. Если заметите что-то ненормальное — не молчите, докладывайте. Найдем способ помочь. Их беречь надо. Договорились? Что из дому пишут? Письма-то получаете?

— Получаю. Мама у меня с сестренкой и братишкой в селе живут. Трудно им. Но не хнычут. Ждут с победой.

— Кроме вас есть еще кто на фронте?

— Отец и старший брат. Отец ранен, лежит в госпитале. А брат — танкист, где-то неподалеку воюет.

— Понятно, — задумчиво произнес майор. — А девчата все получают письма?

— Нет, не все. Рита Кулдзиня не получает. Отец у нее еще в начале войны пропал без вести. И о матери ничего не знает. Село, где она осталась в оккупации, фашисты сожгли, сестру за связь с партизанами убили. И годовалого ребенка штыком прокололи.

— Да, да, мне говорили…

— Никого не осталось и у Ани Шилиной. Сестренка, может быть, жива. Эвакуировали ее из Ленинграда. Но где она, что с ней — никаких вестей.

Замполит достал блокнот, что-то записал в нем, спросил:

— А у остальных?

— У остальных вроде все нормально. Часто пишут из госпиталя Полина Онищенко, Маша Тарелкина. Раз в неделю обязательно приходит письмо от Клавы Нечипорук. Читаем всем отделением Хороший она человек. Душевный, умный. Ее письма и мне очень помогают. Советы в них бывают дельные.

Майор согласно наклонил голову:

— Это на нее похоже. Умница она большая. Мы ее с удовольствием приняли в партию. Кстати, а вам уже исполнилось восемнадцать?

— Да, двадцать второго сентября.

Тимофей Егорович встал, подошел к полке, передвинул несколько книг, достал маленькую, тонкую, в красноватой обложке.

— Вы читали когда-нибудь это? — И положил перед Лавровым Устав Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков).

Сержант взял книжечку, открыл страницу, пробежал глазами первые строки: «Всесоюзная Коммунистическая партия (большевиков), являющаяся секцией Коммунистического Интернационала, есть передовой, организованный отряд рабочего класса Союза ССР, высшая форма его классовой организации». Повернулся к офицеру:

— На занятиях по истории ВКП(б) нам говорили об основных положениях Устава партии, но сам его не изучал.

— Возьмите, почитайте внимательно. — Майор присел около печурки, поленом собрал в кучу покрывшиеся пеплом угли, положил на них несколько тонких щепочек, слегка подул. Одна из щепочек тут же вспыхнула, а за ней весело затрещали и другие. Тимофей Егорович бросил на огонь палочки потолще, подождал, пока огонь схватил их, положил еще. Сидя на корточках около печурки, продолжал: — Впереди предстоят трудные испытания. Начинаете завтра вы, за вами пойдет весь полк. Фашисты укрепились основательно. Бои будут тяжелыми. И успех их во многом будет зависеть от коммунистов и комсомольцев. Они должны быть везде первыми. Особенно — коммунисты. — Тимофей Егорович подошел опять к столу, сел напротив Лаврова и, глядя ему в глаза, спросил: — А почему бы и вам не подумать о вступлении в партию?

То ли от пристального взгляда, то ли от прямого вопроса смутился Вадим, опустил голову, сказал тихо:

— Я думал, и не один раз. Только молод я, наверное. И не во всем еще разбираюсь хорошо.

Тимофей Егорович еле заметно улыбнулся.

— В главном, по-моему, вы неплохо разбираетесь, понимаете, что ради счастья Родины нельзя жалеть ни крови, ни самой жизни. А насчет молодости… Я, например, вступил в партию, когда мне, как и вам сейчас, едва исполнилось восемнадцать. Как раз коллективизация шла. Первого председателя нашего колхоза кулаки убили, и я вместо него стал. Тоже думал: молод, куда мне в партию. А вспомню иной раз прожитое, и радостно становится на душе. Подумайте сами, разве это не счастье — принадлежать к самому великому объединению единомышленников-ленинцев! Я вовсе не собираюсь проводить с вами урок политграмоты. Тем более, что вы уже знакомы с героической историей нашей партии, — знакомы, надеюсь, настолько, чтобы четко представлять себе, что это за организация такая — ленинская партия, какие обязанности возлагает она на тех, кто в ней состоит. Именно обязанности, ибо привилегий она никаких не дает. Впрочем, поправлюсь. Есть одна привилегия: быть первым там, где труднее всего. Первым подняться в бою, первым шагнуть в огонь. А это не так просто, когда вокруг все горит, рвет и стонет. Все лежат, вжавшись в земельку родимую. Но есть приказ и кому-то надо первому подняться. Кому? Конечно, коммунисту. Это его право, его привилегия — личным примером поднять всех, увлечь за собой. Так коммунисты и делают. Не потому ли так много хранится в политотделе окровавленных, пробитых пулями и осколками партийных билетов…

У Вадима перед глазами в этот момент встала картина. Тесная землянка. Отшатнувшиеся в ужасе солдаты. А один, Петр Федорович Комаров, собственным телом накрывает гранату, взрыва которой уже не предотвратить. Ради жизни других… Потому что он коммунист.

— Скажу откровенно, — продолжал Тимофей Егорович, — в обороне было легче. Хоть и доставалось саперам, разведчикам, твоим снайперам, но это не идет ни в какое сравнение с наступательными боями. Тут мы знали все. А там? Где и что приготовил противник? Какой «сюрприз» ожидает нас на пятом, двадцатом километре? Нам придется форсировать несколько рек, причем глубоких, полноводных. А это ой как трудно! Естественно, будут жертвы. Много жертв. Без этого не обойтись. И очень важно иметь в этот период в своих рядах как можно больше таких людей, которые бы сплачивали коллективы, делали их монолитными, боеспособными. Такими вот людьми и являются коммунисты. Воины наши хорошо это понимают, и потому сейчас заметно возросло количество заявлений с просьбой принять в партию. Солдаты, сержанты и офицеры хотят идти в бой коммунистами.

Майор умолк. Смотрит на Лаврова. Как он? Понял суть разговора?

А у сержанта в душе полный переворот. Ведь с ним беседовали как с опытным, бывалым солдатом. Ему предложили такое, о чем он даже наедине с собой пока не мог мечтать. И оттого, наверное, чувствовал себя легко, приподнято. Сердце радостно и в то же время тревожно замирало. «А справлюсь ли? Не сыграю ли труса, как на первой охоте?»

— Решение принимайте сами, — прервал молчание замполит. — Но я уже сейчас хочу дать вам поручение, считайте его партийным. Побеседуйте сегодня с девушками об особенностях действий снайпера в наступательною бою. О тех местах, которые будем освобождать. Мне уже доложили, что девушка-латышка…

— Рита Кулдзиня, — подсказал Лавров.

— Вот, вот… рассказывала о Риге. Молодец, это она правильно сделала. Мы такие беседы сейчас во всех ротах проводим. Пусть она еще расскажет о Латвии, в частности, о Рижском взморье. Это очень нужно. Думаю, что и другие девушки не будут молчать. Поведите разговор о родных краях. Такие воспоминания перед боем душу солдатскую греют, силу ему дают, как земля Антею. И ненависть оттачивают острее к тем, кто посягнул на это родное, самое прекрасное, кто сеет смерть, разрушения. Без этих чувств победу одержать невозможно.

Неподалеку громыхнул сильный взрыв. Дрогнула землянка, в нескольких местах через бревна наката тоненькими струйками потек песок. Еще один снаряд разорвался, но уже дальше.

— Психует оккупант, — спокойно прокомментировал майор. — Из тяжелого орудия на авось по тылам бьет. Это не страшно. — Задумался. — О чем же я еще хотел вас спросить? Да, вспомнил. Вы кому-нибудь из девушек письма домой писали? Я имею в виду девушек-снайперов. Родителям их, в школу, на завод…

— Нет. А зачем? Они сами пишут.

— А как вы думаете, — хитро прищурился Тимофей Егорович, — напишут они сами, как воюют, как фашистов бьют? По-моему, вряд ли: поскромничают. А теперь представьте — приходит родителям письмо от командира, а в письме том рассказывается, как их дочь живет, как воюет, какие подвиги совершает. И тут же благодарность за воспитание такого мужественного воина. Да такое письмо мать в слезах целовать будет, всем соседям и родственникам, учителям и подружкам покажет, сама будет героем ходить. Вот отличились у вас две девушки, которые разведчика в плен захватили… Между прочим, полезным «языком» оказался. Командир дивизии уже подписал приказ: одна из них — Дина Абрамова — награждена орденом Славы III степени, а другая — медалью «За отвагу». Напишите им домой, расскажите о подвиге. И чтоб все девушки об этом знали.

— Написать-то можно, — ответил Лавров. — Только подпись моя не ахти весомая — сержант.

Майор засмеялся.

— Ну хорошо, для солидности подпишем двое. — Поднялся, одернул гимнастерку, как бы давая знать, что разговор закончен. Лавров тоже встал. Тимофей Егорович протянул ему руку. — Мне приятно было с вами побеседовать. Идите к своим «стеклышкам»…. Так, кажется, их зовут? Готовьтесь к наступлению. Устав возьмите с собой.

Откозыряв, Вадим вышел на улицу. Солнце клонилось к закату. Сейчас оно зашло за тучу, и казалось, что оттуда на землю устремились лучи нескольких мощных прожекторов. С переднего края доносился привычный гул.

В землянке снайперов было сумрачно: солнце уже не светило в окошечко, а «сталинградку» девушки еще не зажигали. Сидели кто на нарах, кто у столика. Обсуждали недавно показанный автоклубом кинофильм «Радуга».

С приходом Лаврова разговор утих. Девушки уже знали, что сержант был у начальника штаба — значит, получена новая задача. Не распространяясь в подробностях, Вадим рассказал, что завтра ночью в бой за высоту вместе с пятой ротой идут и снайпера. Но не все, а только четверо — Чуринова, Кулдзиня, Степаненко и он, остальные готовятся к последующим действиям. Потом Лавров отдельно беседовал с Надей, Ритой и более детально — с Мариной: ведь ей предстояло действовать в паре с ним.

— Завтра на месте все уточним, — сказал он в заключение.

Каждая занялась своим делом. Кто патроны начал проверять, кто оружие протирать. Наташа что-то шепнула на ухо Дине, и обе вышли из землянки. Воспользовавшись этим моментом, сержант вдруг предложил:

— Девушки, а если нам написать письмо родителям Дины и Наташи, рассказать об их подвиге, о жизни нашей…

Света, направившаяся было к выходу, повернулась к командиру с широко раскрытыми от удивления глазами. Потом радостно хлопнула себя по коленям.

— Товарищ командир, — сделала шаг к Лаврову, — да вы у нас гений, ну настоящий психолог. Я бы сейчас с удовольствием вас поцеловала. Жаль, субординация не позволяет. Это же надо такое придумать!

— Да не я это придумал. Замполит полка подсказал.

— Все равно молодец. Быть вам генералом или профессором. Это точно. У меня глаз-ватерпас. Девочки, где у нас бумага, авторучка? Сейчас я цветы со стола уберу. Садитесь, товарищ сержант. — Света подвинула ближе ящик из-под снарядов, заменявший табуретку.

— Только вот что, — усаживаясь за стол, сказал Вадим, — я, к сожалению, не знаю, как имя, отчество матери Дины. У Наташи — Евдокия Георгиевна, а у Дины…

— Марина, — обратилась Света к Степаненко, сидевшей ближе всех к выходу, — а ну-ка сходи, узнай. И скажи, пусть пока не заходят. Потом узнают почему.

Через минуту Марина вернулась и сказала:

— Анастасия Романовна.

— А теперь всем тихо, — распорядилась Удальцова, — командир думает, сейчас будет сочинять.

Лавров подвинул лист бумаги, начал писать, проговаривая написанное вслух:

— «Дорогая Анастасия Романовна!

Спешим сообщить, что ваша дочь Дина жива и здорова, вместе с нами бьет фашистских стервятников. Воюет она очень хорошо. Недавно была с подругой на охоте»…

— Не надо «на охоте», — воспротивилась Света. — Не поймут, подумают, что охотником заделалась, пушнину или мясо добывает. Лучше — в засаде. Это более по-военному.

Все согласились с Удальцовой.

— Хорошо, зачеркиваю «на охоте», пишу «в засаде». Дальше. «Ночью на них напали фашистские разведчики. Одного из них Дина застрелила из винтовки, а другого они с подругой оглушили, связали и потом притащили в плен. За этот подвиг Дина награждена орденом Славы III степени, а ее подруга — медалью «За отвагу».

Дина — меткий стрелок. На ее счету уже не один уничтоженный фашист. Живет и воюет она в коллективе девушек, где ее очень любят. Она хорошая подруга, надежный товарищ.

Мы говорим Вам большое спасибо за то, что воспитали Дину храброй, мужественной, настоящей патриоткой нашей Родины».

— По-казенному получается, — проговорила Марина Степаненко.

— Но это же не личное письмо, а официальное. Так я понимаю, товарищ сержант? — обратилась Лида Ясюкевич.

— Да, письмо подпишет майор Воронков, ну и я от вашего имени.

— А по-моему, неплохо будет, — высказала свое мнение Аня Шилина. — Официально, солидно. Моя бы мамочка с таким письмом пол-Ленинграда обежала…

— В конце надо передать всем труженикам совхоза фронтовой привет, — предложила Надя Чуринова, — пожелать им успехов в труде, а Анастасии Романовне — доброго здоровья. И попросить ее написать нам о своих делах и делах совхозных.

Против этого предложения никаких возражений не последовало.

Аналогичное письмо было составлено и Евдокии Георгиевне Самсоновой.

Позвали Наташу и Дину. Сержант зачитал им написанное.

— Да вы что! — замахала руками Наташа. — Никому не писали, а нам вдруг написали. Надо бы сначала Наде Чуриновой домой послать, а потом уж другим.

— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, — подвела итог Надя. — Другим — в следующий раз.

— Только у меня одна просьба, — вступила в разговор Дина. — Разрешите адрес на конверте мне написать самой. А то мама увидит чужой почерк, испугается: подумает, что со мной что-то случилось. Ей может стать плохо. У нас в поселке был случай, когда вернулось назад письмо, посланное на фронт. Тетя Ульяна получила его (это она писала сыну), глянула на конверт и упала в обморок. В углу конверта было написано: «Уб. 25.10.42 г.» Сбежались соседи. Она пришла в себя, голосит: «Убили моего Андрюшеньку!» А он через неделю письмо присылает с новым адресом. Какой-то идиот вместо «убыл», написал «уб,» две буквы поленился добавить. А женщина чуть на тот свет не отправилась. Потому уж конверт я сама подпишу.

То же сделала и Наташа.

После ужина Вадим долго ходил с Николаем по тропинке около густого сосняка, рассказал ему о беседе с замполитом полка, поинтересовался, как бы Николаев отнесся к тому, чтобы дать ему рекомендацию в партию.

— О чем разговор! — ответил тот. — С большим удовольствием. Я же верю тебе, как самому себе.

Придя в землянку, Лавров сел за стол поближе к «сталинградке», чтобы светлее было, и начал писать:

«В партийную организацию управления полка.

Прошу принять меня в ряды Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Хочу идти в бой коммунистом».

Несколько раз перечитал заявление. Дал посмотреть Николаеву. Тот одобрил текст, сказал, что все нормально.

На следующий день Лавров, Чуринова, Кулдзиня и Степаненко рано утром отправились на передний край. Через оптические прицелы внимательно изучали высоту, мокрую низину, которая вела к топкому болоту.

— Вот тут мы и пойдем сегодня ночью, — сказал Лавров. — Видите — на краю болота дерево расщепленное? Кстати, там немецкий снайпер прятался, на которого мы с Людой Михайловой охотились. Еще дальше, на склоне, — дзот. Дзот есть и на вершине высоты. Это наши основные цели. В ходе боя, конечно, появятся и другие. А сейчас — домой, готовиться. Мой совет: обязательно возьмите запасные портянки, что-нибудь еще из тряпья. Вымокнем по пояс. Надо подумать, как уберечься от простуды. Здоровье на войне дороже вдвойне. Да рассортируйте патроны, чтобы знали точно, где лежат трассирующие, где — бронебойные, зажигательные. Протрите их масляной тряпочкой. Винтовки приспособить на вещмешках, чтобы лежали вдоль плеч. Пришейте специальные завязки. Я потом покажу, как это делается.

С наступлением сумерек вся ударная группа была построена неподалеку от штаба батальона. Проводить ее прибыли майоры Воронков, Стороженко, тут же находился и капитан Портон — командир второго батальона.

— Ну как настроение, товарищи? Боевое? — с улыбкой спросил майор Воронков.

— Боевое! — ответили вразнобой солдаты.

— К утру высота должна быть взята. Во что бы то ни стало! Это раз. А во-вторых, надо удержать ее до перехода в наступление основных сил полка. Задача сложная. Но мы верим, что вы с ней успешно справитесь. Больные или сомневающиеся есть? — Строй молчал. Тимофей Егорович с минуту выждал, потом повернулся к Стороженко: — Пожайлуста!

Начальник штаба сделал шаг вперед и скомандовал:

— Равняйсь! Смирно! Напра-во! — Прислушался. И снова: — Нале-во! — Еще прислушался. — Кру-гом! — Подошел к строю, поискал кого-то глазами. Нашел. — Вот вы, — указал, — выйдите сюда.

Из строя вышел солдат в нахлобученной пилотке, доложил:

— Рядовой Мургалиев.

Майор осмотрел его внимательно, потрогал поясной ремень, вещмешок и сказал:

— Плохо подогнали снаряжение, товарищ Мургалиев. Котелок лязгает обо что-то, лопата при движении задевает за диски автомата. Так не годится. — И уже обращаясь ко всему строю: — Прошу командиров отделений, каждого солдата еще раз тщательно проверить все, подогнать. Запомните: главное при переходе болота — тишина. Не заметят фашисты — победа наполовину обеспечена. Заметят — пиши пропало. Окопа в болоте не выроешь, за бугорок не ляжешь, в воронку не спрячешься. Потому должна быть мертвая тишина. Избави бог, чтобы что-то звякнуло, лязгнуло. Один разгильдяй может погубить всю роту, — майор выразительно посмотрел на стоявшего рядом солдата и приказал ему стать в строй. — И еще. Идти след в след. Впереди разведчики. Они проверили маршрут. Болото топкое. Уклонитесь в сторону — трясина засосет. Ясно? Вопросы есть? Нет. Полчаса на устранение недостатков. Разойдись!

Улучив момент, когда майор Воронков отошел в сторону от офицеров, сержант Лавров обратился к нему:

— Товарищ майор, я написал письма родителям Дины Абрамовой и Наташи Самсоновой.

— Хорошо. Давайте посмотрю. — Развернул лист, прочитал. Быстро пробежал и второй. — Ну что ж, неплохо. — Положил планшетку на колено, подписал оба. — А в отделении знают об этом?

— Да, мы все вместе писали.

— И какая реакция у девушек?

— Даже и сегодня у всех приподнятое настроение. Говорят, вот всем бы такие письма домой посылать.

— Что же вы ответили?

— Сказал, что теперь обо всех отличившихся обязательно будем сообщать домой.

— Правильно. Не забудьте: как только придет ответ, обязательно зачитайте всем. И мне покажите. Письма — это ценнейшие документы.

— Еще одно дело у меня есть, — сказал Лавров и протянул Тимофею Егоровичу заявление. — Рекомендация пока одна, от старшего сержанта Николаева. Старший лейтенант Мамонов обещал дать от комсомольцев.

Замполит взял документы, улыбнулся:

— Ну что ж, а третью я дам. Поздравляю с правильно принятым решением. Не сомневаюсь, что в бою будете вести себя так, как подобает коммунисту.

Через полчаса тронулись в путь. До переднего края шли по лесу. Команды передавались шепотом от одного к другому. Усиливался ветер. Небо сплошь было затянуто тучами. Начал моросить дождь.

За первой траншеей рота разделилась на три группы. Одна уклонилась влево, другая — вправо. Старший лейтенант Петров, а вместе с ним взвод лейтенанта Павлова, разведчики Муравьев, Кологривов и Ушаков, снайпера двигались прямо. Дождь уже хлестал вовсю. Сгущалась тьма. Около болота приостановились. Командир роты дал возможность подтянуться отставшим. Потом взглянул на часы и махнул рукой — вперед!

Первыми ступили в воду разведчики, за ними — остальные солдаты. Лавров, Степаненко, Чуринова и Кулдзиня были в числе замыкающих. Вот и они вошли в хлипкую жижу. Резиновые подошвы кирзовых сапог заскользили по какому-то гнилью. В нос ударил тяжелый смрадный запах. Холодная вода хлынула уже за голенища. По телу побежали мурашки. Вадим оглянулся. Он боялся, что кто-нибудь из девушек ойкнет. Но нет, они шли молча, затылок в затылок. Всплесков воды не было слышно. Лишь хлестал дождь, свистел в камышах ветер и постанывало болото.

Вода доходила до пояса. Лавров несколько раз натыкался на коряги, саднили изодранные о кустарник руки. С каждым шагом идти становилось все тяжелее. Хотелось присесть на что-нибудь или просто остановиться, передохнуть. Увы! Стоило на мгновение задержаться, как ноги засасывало тиной, и вытаскивать их приходилось с большим трудом.

В одном месте Марина споткнулась о корягу и, падая, схватилась за сержанта. Тот еле устоял. Еще мгновение — и оба они окунулись бы в воду. Помогла Надя. Она шла сзади Марины и быстро схватила ее за вещмешок, потянула к себе.

Дальше шли без приключений. По-прежнему лил дождь, свистел в камышах ветер. Справа все чаще стали доноситься гулкие разрывы снарядов. Лавров знал — по приказу командира полка, чтобы отвлечь внимание фашистов от болота, на правом фланге будет имитирована атака. С артподготовкой, криками «ура». Наверное, она уже началась. Вон как застучали пулеметы, зачастили орудия и минометы.

Болото кончилось неожиданно. Лавров чуть не упал, вдруг не ощутив сопротивления движению ног. Вслед за ним на берег вышли и девушки. Помогли друг другу снять вещмешки, отстегнуть винтовки. Кусты ольшаника, где остановились, мало спасали от хлеставшего дождя. Но переобуться все же надо было. Вылили из сапог воду. Отжали портянки, вытерли ими внутри сапог оставшуюся влагу, достали сухие. Обулись. Постепенно стало приходить тепло.

На обратной стороне высоты, не стихая, гремела канонада. Старший лейтенант Петров то и дело посматривал на фосфоресцирующие стрелки часов. Вот-вот начало атаки. Первый взвод должен уже изготовиться для удара с тыла, третий — во фланг, вдоль первой и второй траншей. Павлов пойдет отсюда прямо к вершине. Одной паре снайперов приказано вместе с разведчиками блокировать дзот, другой — по указанию командира роты уничтожать внезапно появляющиеся опасные цели. Выполнение этой задачи было поручено Чуриновой и Кулдзине. С разведчиками будут действовать Лавров и Степаненко.

С шипением взвилась красная ракета. Это сигнал вперед. Но, как и было условлено, в атаку поднялись без стрельбы, без криков «ура». Подъем хоть и не крутой, но ночью, после болота, да еще с полной выкладкой, он был очень тяжелым. Ноги скользили по мокрой траве. От натуги перехватило дыхание. Неожиданно справа, где наступал третий взвод, раздалась резкая автоматная очередь. Ей ответили сразу несколько. И пошло! Все ясно: фашисты обнаружили наших. Пульсирующим язычком пламени дал о себе знать дзот, к которому пробирались Муравьев, Кологривов и Ушаков.

Над высотой почти все время висели осветительные ракеты. Они взлетали одна за другой. В их то ярко-оранжевом, то мертвенно-зеленом, то кроваво-красном цвете все вокруг казалось нереальным, фантастическим. То тут, то там вспучивались и с треском рвались большие огненно-бурые шапки. Сотни ярких светлячков носились в воздухе, впиваясь то в дерево, то в человеческое тело…

Выбрав позицию около поваленного дерева, Лавров и Марина залегли. Вадим не отрывал глаз от окуляра оптического прицела, указательный палец лежал на спусковом крючке: может, что-то покажется в амбразуре. Но там кроме дергающегося факела на стволе пулемета ничего не было видно. Решил все же выстрелить. Огонек на какое-то мгновение погас, а потом снова запульсировал. Лавров еще два раза выстрелил по амбразуре, но проку никакого не было. Снайперам ничего не оставалось, как сменить позицию. Обусловливалось это еще и тем, что к дзоту уже приблизились Кологривов и Ушаков. У них было по связке толовых шашек. Это «рационализация» Ушакова. К фашистской гранате с длинной ручкой он привязывал две или три толовых шашки по двести грамм каждая. Сначала это сделал, чтобы рыбу в озере глушить, а потом испробовал в бою. Довольно эффектно получилось — от землянки, куда он метнул свое изобретение, осталась куча дров и песка. А вот что получится сейчас?

Не переставая на чем свет крыть дождь, темноту и оккупантов, Ушаков полз к дзоту. Метрах в пятнадцати от него свалился в глубокую воронку, наполовину заполненную водой. Вслед за ним там же очутился и Кологривов.

— Бросай, — отплевываясь от попавшей в рот грязи, подтолкнул Ушаков своего напарника. Тот приподнялся и со всего размаха бросил связку. Она упала за амбразурой. Раздался сильный взрыв. Пулемет вроде бы захлебнулся, но тут же снова застрочил.

— Сила есть — ума не надо, — зло проговорил Ушаков. — Мазила! А ну-ка, прикрывай меня. — И со словами «Двум смертям не бывать…» метнулся к дзоту. Метров через пять упал, прижался к земле. Затем резко привстал и с хрипом: «На, мать вашу…» послал толовые шашки с гранатой прямо под язычок огня. И тут же горячая волна воздуха отбросила его назад.

Тем временем Лавров и Степаненко переместились влево и взяли на прицел ход сообщения, который вел от дзота к траншеям. После первого взрыва один гитлеровец кинулся было к дзоту, но его тут же уложила Марина. После второго, теперь уже из дзота, выскочили три фигуры. Далеко уйти они не успели. Два выстрела сделал Вадим, один — Марина.

Ушаков лежал, раскинув руки, Кологривов осторожно поднял его голову, спросил:

— Ваня, ты жив?

Разведчик молчал. Кологривов вынул из чехла флягу, отвинтил крышку и влил напарнику в рот немного водки. Тот поперхнулся, дернул головой.

— Ваня, так ты жив?! — обрадованно воскликнул Кологривов.

— Почти, — еле слышно ответил Ушаков и добавил: — Дай еще пару глотков, а то у меня давно кончилась. — И только он взялся за флягу, как над их головами тоненько просвистели пули. Кологривов плюхнулся рядом с товарищем.

— Гранату в дзот бросай. Чего рот разинул? — неожиданно рассвирепел Ушаков. — Подползай ближе и глуши, а я прикрою.

Через несколько секунд в дзот одна за другой полетели гранаты. Но стреляли не оттуда, а из траншей. С дзотом было раньше покончено.

В небо продолжали взмывать ракеты. То тут, то там темноту ночи прорезали огненные трассы снарядов. Вот впереди справа гулко застучал пулемет. Где он? Лавров, а вслед за ним Степаненко переместились метров на двадцать в сторону. Не видно. Еще метров на десять перебежали. И тогда увидели вспышки. По ним определили и расстояние. Два выстрела прозвучали почти одновременно. Вражеский пулемет мгновенно смолк.

Рота, охватив высоту полукольцом, настойчиво продвигалась к вершине. По сути дела, оставалось заткнуть глотку только одному дзоту. Он вел огонь почти беспрерывно. И расположен был для обороняющихся очень выгодно. На подступах к нему не было ни кустарника, ни деревца. Наверное, специально вырубили.

Вадим с Мариной залегли около вывороченного пня и стали методически бить по амбразуре, по пляшущему языку пламени. Задача: не дать фашистам возможности вести прицельный огонь, отвлечь их внимание, ибо с другой стороны к дзоту уже подкрадывались Муравьев с двумя солдатами из взвода лейтенанта Павлова. Проходят пять, семь минут, и вот уже слышны треск автоматов, гулкие хлопки гранат. Огонек в амбразуре гаснет, будто сбитый ветром.

Миновав вершину, рота продолжала очищать высоту. Под уклон дело пошло лучше. Первая часть задачи, можно сказать, была выполнена. По приказу старшего лейтенанта Петрова солдаты, достигнув подошвы, стали зарываться в землю. Все понимали: фашисты не смирятся с потерей столь выгодного объекта и попытаются вернуть его.

Дождь, на какое-то время приостановившийся, снова пошел, затем усилился. Маленькими ручейками вода бежала в наспех отрываемые окопы. С немецкой стороны раздался скребущий душу залп реактивного миномета — «ишака». Мины густо рванули на вершине. Открыла огонь и артиллерия.

Лавров и Степаненко быстро орудовали лопатками, расчищая воронку. Песчаный грунт был мягок и податлив. Копая, Вадим изредка поглядывал на Марину. Ее мокрая смятая пилотка съехала на затылок. Волосы прядями прилипли к лицу. Вид крайне усталый, но работает старательно. Испытание для нее, конечно, суровое. Но она молодец. Ни разу не пожаловалась, что тяжело. Все время старалась не отстать, не потеряться в темноте. И стреляет метко.

Справа и слева от них окапывались другие солдаты. Только один кто-то не стал этого делать, а уполз метров за пятьдесят вперед и залег за валунами. Удобное прикрытие избрал. Кто же это смекалистый такой?

Небо уже начало сереть. Близился рассвет. С каждой минутой усиливался огонь фашистов. Вокруг творилось что-то невообразимое. Тяжко вздыхала земля. Тело ее било мелкой дрожью. По всему чувствовалось, что гитлеровцы вот-вот перейдут в контратаку.

— Марина, приготовься! — крикнул Лавров. — Старайся бить офицеров, пулеметчиков и наиболее рьяных, которые рвутся вперед.

Когда склоны высоты были так перепаханы, что, казалось, ничего живого там не оставалось, гитлеровцы бросились в контратаку. Их подпустили метров на сто пятьдесят и ударили из пулеметов. Снайпера били выборочно. Не торопясь, спокойно вела огонь Марина. И вдруг она ойкнула, стала сползать на дно воронки, закрыв лицо руками. Вадим — к ней. Отнял руки, взглянул. Ничего страшного. Несколько мелких щепочек впились в щеки, лоб.

— Немножко потерпи, — сказал он девушке. — Сейчас я их удалю. — Тут же одну за другой выдернул занозы. Отмотал от индивидуального пакета кусок бинта, подал: — На, протри им лицо… А теперь тампоном. Слегка пощиплет, я его спиртом смочил. Зато потом все будет хорошо. Вот так… А что же с винтовкой? — Подтянул ее к себе. М-да! Цевье разбито, ствольная накладка — в щепки. Стрелять из нее уже нельзя. Повернулся к Марине: — Все, отработала она свое. Получишь новую. А сейчас лежи и не высовывайся. — Снова прильнул к окуляру прицела.

Фашисты залегли. Лишь изредка поодиночке короткими перебежками приближались к кустам. Очевидно, накапливались там для очередного рывка. Светлело. Вадим уже хорошо видел соседа справа. Тот часто прятал голову за бруствер окопа, а когда высовывался и нажимал на спусковой крючок автомата, то выкрикивал какие-то слова. В солдате сержант узнал Керима Мургалиева, которого майор выводил из строя. Молитву он, что ли, читает или заклинание какое произносит? Первый бой, страшновато. Подбодрить бы.

— Керим, — крикнул Лавров, — ты на кого ругаешься?

— Песню пою.

— Песню?! Какую?

— Друг научил. Сказал, когда бояться будешь, пой: «Систем берданка первый номер, прицелился, нажал — фашист помер».

— Хорошая песня! Подползай ближе ко мне, вот тут воронка есть. Вместе петь будем.

— Залпом, да? — Солдат переполз, залег. Огонь он вел экономно, короткими очередями, приговаривая: — Прицелился, нажал — фашист помер. Нажал — фашист помер… фашист помер… Тьфу, собака, не помер! Такой толстый буржуй — и не попал. Систем берданка… О, теперь помер!

— Молодец, Керим, вот так и бей их.

— По-русски, да? — улыбался в ответ молодой казах. Страх прошел, он уже освоился и чувствовал себя в своей тарелке.

Гитлеровцы еще раз поднялись в контратаку, но под шквальным огнем пулеметов и автоматов снова залегли. Особенно досаждал им Иван Ушаков. Спрятавшись за валунами, он с близкого расстояния сек их беспощадно. Фашисты давно заприметили его, но убрать никак не могли: укрыт солдат был надежно. Тогда они открыли сильный огонь по тому месту, чтобы Ушаков не мог даже голову поднять. А тем временем три гитлеровца ползли к валунам.

Жгучий удар в плечо заставил Ивана резко повернуться. Метрах в двадцати от него был вражеский автоматчик. Ушаков тут же нажал на спусковой крючок и выпустил длинную очередь. Немец ткнулся лицом в землю, но, полежав немного, стал поворачиваться. Выходит, жив. Ушаков вскинул автомат, но, бахнув одиночным, оружие замолкло: кончились патроны. Иван выхватил гранату, бросил. Упала она недалеко, осколки фашиста не задели, и тот, чуть оторвав голову от земли, стал медленно направлять автомат на разведчика. Ушаков сжался в комок. Глаза неотрывно следили за черным отверстием ствола. Руки лихорадочно шарили в карманах, рядом по земле. Хотя бы один патрон… Неужели конец? И вдруг словно током ударила догадка: сзади за поясом ракетница, каждому разведчику перед ночным боем дали. Выхватил ее, взвел курок и, почти не целясь, выстрелил. Гитлеровец дико взвыл: сноп огня ударил ему прямо в лицо.

Нервный смех бил Ивана, в груди у него все клокотало — ведь всего несколько секунд назад он был на волоске от смерти, можно сказать, почти видел ее своими глазами.

Только не кончились на этом испытания разведчика. Не знал он и не ведал, что с другой стороны подползли и затаились за валунами два вражеских солдата. Заметили их Лавров и Кологривов. Вадим, не дыша, смотрел в прицел, ждал, когда хоть один из них на мгновение покажется… Кологривов же не стал ждать развязки, пулей выскочил из своего укрытия и — к Ивану. Не добежал, упал. Тут же приподнялся и со всего размаху метнул противотанковую гранату. Она перелетела валуны и рванула так, что от гитлеровцев мало что осталось.

— Я не зашиб тебя, Ваня? — подползая к другу, спросил. Кологривов.

— Не-е, испугал только. Ты чего, тол, что ли, с гранатой шуранул?

— Противотанковую, чтоб поменьше осколков и ненароком тебя не задеть… — Кологривов осмотрелся. — Хорошая у тебя позиция. Если побольше патронов да гранат, да вдвоем, чтоб не было скучно… В общем, я перебираюсь сюда. — И только сказал это, как неподалеку брызнула осколками мина. Простонав, Кологривов схватился за бок.

— Ты что, Саша? Ранен? — Ушаков схватил руку Кологривова, отнял ее от бока. Она была вся в крови. Осколок по касательной сантиметров на десять распорол брюшину. Кишки обнажил, но, к счастью, не задел. Иван принялся перевязывать друга.

В горячке боя никто не заметил, что дождь давно кончился. Сквозь «окна» облегченных облаков проглядывало бледно-голубое небо. По остаткам кустов, по траве стелился туман. Молочной пеленой он пытался прикрыть изрубленный осколками, обгорелый лес.

На бреющем полете над высотой прошла эскадрилья штурмовиков. По соседству нарастал гул артиллерийской канонады. Значит, полк перешел в наступление. Скоро рота старшего лейтенанта Петрова, выполнившая свою задачу, будет отведена во второй эшелон. Снайпера и разведчики возвратятся под начало майора Стороженко.

— Марина, готовься домой. — Лавров повернулся к девушке. Она же в ответ не произнесла ни звука, лежала, скорчившись, на дне воронки. Что с ней? Неужели убита? Осторожно повернул за плечо. Спит! Натуральным образом спит! Натянула края пилотки на уши, подложила ладонь под щеку и посапывает. Что это? Усталость или своеобразная реакция организма на пережитое? Потряс за плечо. С трудом открыла глаза. Несколько секунд моргала, ничего не понимая. Потом, очевидно, дошло. Хотела вскочить. Вадим попридержал ее: бой-то продолжался.

— Как же я так? — изумленно воскликнула она. — Даже не заметила. Свернулась, чтоб теплее было, немного согрелась — и все, больше ничего не слышала. Вы уж, товарищ сержант, не говорите девочкам, а то засмеют.

Обтекая высоту справа и слева, в атаку шли первый и третий батальоны полка. Снайперам и разведчикам было приказано вернуться назад, собрать имущество и дальше двигаться вместе со штабом полка. Старший лейтенант Петров, передавший это распоряжение, от души поблагодарил Лаврова за помощь.

— Честное слово, — говорил он, — никогда не думал, что снайпер — такая сила в бою. Ведь только одна Чуринова два пулеметных расчета уничтожила. А сколько еще всякой нечисти они с латышкой на тот свет отправили! Били без промаха.

— Так у снайперов же пули зрячие, — вставила Марина.

— Как это — зрячие? — не понял старший лейтенант.

— Очень просто: перед боем мы им глазки рисуем, чтобы каждая видела, куда летит.

— А-а, — улыбнулся Петров. — Знаю я эти глазки: бьют наповал. В общем, всех вас буду представлять к наградам. Достойны. — Хотел идти, задержался, спросил чуть тише: — Как там Люда, поправляется? Обязательно привет ей передайте.

Когда вернулись к своим землянкам, прежнего порядка там уже не увидели. Оставшиеся разведчики и снайпера грузили на повозку штабное имущество, часть солдат помогала собраться медпункту. Увидев Антонину Петровну Языкову, Лавров спросил, как здоровье Михайловой.

— Хорошее, очень хорошее, — ответила врач, — но пока я ее от себя не отпущу. А что с лицом у этой девушки? — Антонина Петровна подошла к Марине, взяла ее за подбородок, повернула туда, сюда, еще раз посмотрела и, бросив короткое «за мной», направилась в палатку с красным крестом. Марина последовала за ней.

Из-за штабной машины вынырнул Гриша Девяткин. Увидел Лаврова и расплылся в улыбке.

— Товарищ земляк, с тебя причитается. Есть письмо! Только что доставили. Из родных краев, с Тамбовщины! Держи. Сто грамм потом не забудь.

Письмо было опять от Зины Юрловой. «Спешу сообщить, — писала она, — адрес Иры Зоновой. Случайно узнала от Марии Ивановны, классной руководительницы. А если точнее, то на ее столе увидела конверт. На перемене заглянула: от кого бы? Смотрю — от Иры. Адрес запомнила. Вот и шлю тебе. Кстати, и письмо твое отправляю ей в Симферополь».

Сколько радости доставило это сообщение Вадиму! Теперь-то у него есть возможность связаться с Ирой, рассказать ей обо всем, обо всем. Да и сама она, узнав адрес, поспешит, наверное, написать.

Лавров положил конверт в нагрудный карман гимнастерки и зашагал к землянке. Там уже были Надя Чуринова и Рита Кулдзиня. Они успели переодеться в сухое и теперь снимали плащ-палатки с нар, вытряхивали их, складывали.

— Командир роты доволен вами, — сообщил им Вадим, — говорит: представлю к наградам. — Поставил в пирамиду свою винтовку и разбитую — Марины. — Пойду сейчас к начальнику штаба, уточню задачу. Девушкам, когда придут, передайте, чтобы уложили все аккуратнее, плотнее. Путь предстоит неблизкий. До Риги не один десяток километров. Ну все, я пошел. Заодно, наверное, зайду на склад боепитания, получу оружие для Марины и патроны. Дайте мне пустой вещмешок. А эту, — показал на стоявшую в пирамиде разбитую винтовку, — пусть она сдаст в мастерскую, да побыстрее.

Майор Стороженко очень торопился. Лаврову сказал коротко:

— Двигаться будете вместе с Боевым Знаменем полка. Отвечаете за него головой. Учтите, по лесу бродит немало недобитых эсэсовцев и всякой иной мерзости. Так что будьте начеку.

Во второй половине дня заместитель начальника штаба капитан Кучеренко построил всю группу.

— Товарищи! — обратился он. — Вы знаете, что полк перешел в наступление. Развивается оно успешно. Нам приказано двигаться вслед за вторым эшелоном. Задача: охрана Боевого Знамени полка и штабных документов. Поручено это знаменщикам, разведвзводу и отделению снайперов. Маршрут нашего движения намечен и утвержден командиром полка. Связь со штабом по радио. Двигаться будем за повозкой, не общей кучей, а группами по пять-шесть человек. Впереди и по бокам — походное охранение. Голова у каждого должна крутиться на триста шестьдесят градусов. В лесу много всякой швали осталось, а у нас — Боевое Знамя полка.

Напомнив об ответственности в случае утраты святыни полка, капитан Кучеренко приказал знаменщикам сержанту Диденко, ефрейтору Переверзеву и рядовому Мыльцину выйти на середину строя. Четко, будто на параде, они отпечатали шаг, остановились рядом с офицером. Тот наклонил древко Знамени, развязал чехол, осторожно снял его.

— Разверните Знамя, — сказал капитан, — пусть все увидят, какую святыню нам доверили охранять.

Василий Диденко, высокий, широкоплечий парень с орденом Славы III степени и медалью «За отвагу» на груди, поворачивая древко, медленно стал разворачивать Знамя. Луч солнца коснулся алого полотнища с золотистой бахромой и, заливая его, высветил слова «4-й стрелковый полк» и большую пятиконечную звезду. Налетевший ветерок распахнул полотнище. Сержант приподнял древко и покрепче прижал к себе. Знамя заполоскалось. На его другой стороне было начертано: «Смерть немецким оккупантам!»

Как завороженный смотрел Вадим Лавров на святыню части. По правде сказать, вот так близко, всего в трех шагах от себя, Боевое Знамя развернутым он видел первый раз. Повернул голову в сторону девушек. Те тоже не отрывали взгляда от полыхавшего на солнце полотнища. Надя Чуринова даже подалась чуть вперед. В ее лице, во всей фигуре сейчас было что-то общее с образом женщины на баррикадах Коммуны с известной картины художника Эжена Делакруа. Париж 1871 года. Идет осада последней баррикады. Тают силы коммунаров. И тут на вершине баррикады появляется молодая красивая женщина. Она поднимает древко флага, развертывает алое полотнище и стоит с ним. Стоит гордая, смелая. Под градом пуль. Женщину ту звали Анна Пустовойтова. Русская революционерка с сотнями других соотечественников в качестве сестры милосердия прибыла во Францию для защиты Коммуны. Может, именно ее и изобразил на картине художник Эжен Делакруа? Может, именно то красное знамя, которое она держала в руках, в июле 1924 года делегация французских трудящихся передала московским рабочим?

Словно зачарованные смотрят на символ чести, доблести и славы Марина Степаненко, Люда Михайлова. Может, они видят сейчас перед собой тех двух девушек-работниц, о которых писал Владимир Ильич Ленин в статье «Уроки московского восстания». Москва 1905 года. Идут бои на Пресне. Одна за другой накатываются казачьи атаки на рабочие баррикады. Вот-вот прорвутся царские сатрапы. И тогда вперед с красным знаменем вышли две девушки-героини. «Убейте нас! — крикнули они. — Живыми мы знамя не отдадим!» Перед мужеством таким стушевались и казаки. Им ничего не оставалось делать, как повернуть лошадей.

В шорохе алого шелка слышит Вадим Лавров призывный клич Павки Корчагина: «Даешь!» В нем — звон сабель, всхрапывание коней, треск пулеметов. Развевающееся на ветру знамя подобно буркам мчащихся в атаку Буденного, Чапаева. Оно будто распростерлось сейчас над всей страной. И голос глухой, с легким акцентом: «Пусть осенит вас в этой борьбе знамя великого Ленина!»

Несколько дней назад в землянке разведчиков состоялся интересный разговор. После ужина, если позволяли обстоятельства, любили солдаты, усевшись на краю нар, поговорить о доме, родных. Секретов ни у кого не было. Рассказывали все, как на духу. Но особенно каждому хотелось убедить других, что лучше и красивее его села или города ничего на свете нет. На этот раз о своих краях рассказывал сержант Муравьев. Он говорил о речке, в которой рыбе тесно, о цветущих садах, о том, как широко и торжественно празднуется у них в поселке Первомай — с музыкой, с красными знаменами.

И вдруг рядовой Ушаков, молча лежавший в углу, спросил:

— А почему у нас знамена красные?

— Как это почему? — неудоуменно переспросил Муравьев. — А какими же они еще должны быть?

— В других государствах есть пестрые, полосатые, голубые, бело-зеленые…

— Ну и пусть себе, хоть в крапинку. А у нас вот красное. Установили так.

— Это я и без тебя знаю, — сказал Ушаков. — Но почему именно красные?

Муравьев пожал плечами, посмотрел направо, налево, как бы ища подмогу. Наступила тягучая пауза.

— Выбрать цвет государственного флага, знамени, — нарушил молчание ефрейтор Никитин, — дело непростое. Это же символ. Он должен вобрать в себя не только историю народа, его основные качества, но и олицетворять настоящее, будущее страны. У предков наших, славян, самым популярным был красный цвет. Он считался символом храбрости, доблести, мужества, неустрашимости. В красный цвет обычно раскрашивали славяне свои боевые щиты.

— Слово «красный» было излюбленным и в обиходной речи, — вступил в разговор рядовой Данила Сазонов. Он совсем недавно прибыл во взвод из госпиталя. — Красная строка, красна девица, не красна изба углами, а красна пирогами…

— Совершенно правильно, — подтвердил ефрейтор. — Но суть не только в этом. Чтобы отстоять свое человеческое достоинство, завоевать хоть толику свободы, рабочему люду приходилось платить за это дорогой ценой — кровью, своей жизнью. Цвета крови и выбрали себе символ простые труженики. Алое знамя развевалось над баррикадами коммунаров Парижа. А спустя пять лет в Петербурге на митинге рабочих и студентов у Казанского собора демонстранты подняли на руках молодого рабочего Якова Потапова и тот с возгласом: «Да здравствует социальная революция!» развернул над их головами красный флаг.

— Откуда ты все это знаешь? — удивился Муравьев.

— Помолчи, — осадил его Ушаков. — Коммунист он, потому и знает.

— До войны я учителем истории был, — уточнил Никитин. Потом продолжал: — Первые Советы в 1905 году рождались тоже под красным знаменем. С победой Октября красный стяг взвился над Зимним дворцом. И когда в апреле 1918 года рассматривался вопрос о национальном флаге Советской России, Яков Михайлович Свердлов, наш первый глава государства, высказал мнение, что ни один революционер не станет возражать, если красный флаг, с которым мы шли на борьбу, останется нашим национальным флагом.

— Ну, Никитин, ты силен! — восхитился Муравьев. — Прямо все по полочкам разложил.

Ушаков, поднявшись на локоть, подвинулся ближе к проходу, где сидели остальные солдаты.

— То, что каждое государство, — сказал он, — должно иметь свой отличительный флаг — это понятно. На конференции там или совещании каком перед каждым надо поставить флажок, чтобы сразу было видно, кто он и откуда. А ты скажи мне, — повернулся он к Никитину, — в армии-то зачем знамена? Тут и по форме можно определить, кто есть кто.

Никитин не торопился с ответом. Он достал кисет, сделал скрутку, прикурил от кресала, затянулся разок-другой и, кашлянув, неторопливо повел речь:

— Знамена в армии тоже имеют свою историю. Русь ведь не всегда была таким единым, могучим государством. В не столь уж далекие времена состояла она из отдельных княжеств. Каждый князь имел свое войско, свою дружину. Единой формы у дружинников не было, одевались кто во что горазд, в зависимости от достатка. Как отличить на поле боя одну дружину от другой, если внешне они очень похожи? Вот тогда и появился стяг — кусок полотнища, который прикреплялся к древку и поднимался вверх, чтобы далеко было видно. Каждая дружина имела знамя определенного цвета и даже конфигурации. Подобные же флаги, только меньших размеров, были в отрядах, сотнях этой дружины. И если в бою кто-то оказывался в стороне от своих, то по поднятому вверх знамени определял, где они, и пробивался к ним.

— Отсюда, наверное, и пошло выражение: «Собрать под свои знамена»? — спросил Данила Сазонов.

— Очевидно. Только потом оно приобрело более широкое значение. — Никитин сделал еще одну затяжку. Ушаков толкнул его локтем:

— Оставь докурить.

Ефрейтор через плечо подал ему дымящийся окурок и, окинув взглядом товарищей, продолжал:

— Теперь понятно, почему так оберегали знамя в бою? Оно было вроде магнита, сплачивало вокруг себя коллектив, звало его вперед, к победе. Если исчезало оно, то воцарялась тревога, а то и паника. Бой-то рукопашный, попробуй разберись, кто где и чья берет. И если падал сраженный знаменосец, флаг немедленно подхватывал другой. Позволить противнику захватить знамя считалось равносильным признать себя побежденным. Со временем на смену одним видам оружия приходили другие. Менялась и тактика боя. Знамена уже не могли играть роль маяка, ориентира. Но они оставались как символ единения, чести, славы. В моральном отношении их значение даже возрастало. Петр Первый, например, создатель регулярной русской армии, ввел присягу перед знаменем. Солдаты клялись: «От команды и знамени, где принадлежу, не отлучаться, но за оным, пока жив, следовать буду».

— А цвет, форма знамени менялись? — поинтересовался Муравьев.

— Конечно, менялись, но не столь существенно. В них ведь тоже выражались определенная идея, определенная политика. А поскольку власть оставалась царская, то и суть знамени не менялась. Это уже когда свергли самодержца, то все изменилось. Армия стала называться Рабоче-Крестьянской, Красной. И знамена в ней стали красные. Сначала неустановленного образца, а потом определили форму, размеры. Те, которые в наших полках сейчас находятся, учреждены Президиумом Верховного Совета СССР в декабре тысяча девятьсот сорок второго года. У всех наших боевых знамен цвет красный. Это цвет революции, цвет борьбы, цвет крови, пролитой народом за свободу своей Родины.

Вот такой разговор состоялся тогда в землянке.

— Сержант Диденко, свернуть Знамя! — приказал капитан. И когда алое полотнище тугим валиком легло вокруг древка, сам надел на него зеленый брезентовый чехол, сверху и снизу затянул завязками. Обращаясь ко всей группе, сказал: — Через двадцать минут выступаем. Сейчас разойтись, подготовиться к маршу.

Собственно, все уже были готовы к нему. Вещмешки уложены, шинели скручены в скатки. Оставалось дозарядить оружие. Этим и занялись солдаты. Девушкам было легче: винтовка — не автомат, четыре патрона в магазине, один в кармане — и вся забота. А диск к ППШ набить не так просто. Чтобы пружину в нем сжать, нужна не только сила, но и сноровка. Присели на лужочке разведчики, расстелили плащ-палатки, снаряжают диски. Идет негромкий разговор.

— Вот скажите мне, — говорил рядовой Сазонов, — почему такое с человеком бывает? Развернули сейчас Знамя наше. Ну что, казалось, в нем особенного? Красный шелк, обыкновенная материя. А чувствую себя совсем иным. Вроде праздник в душе.

Замолк солдат. Тихо клацают патроны, укладываемые в открытый диск. Снова повел речь:

— Правильно говорил Никитин: красный цвет — это борьба, это вперед. Силу он особую человеку придает. На себе испытал. Было это перед наступлением. Как и положено, получили мы тогда сухари, сало. Патронами, гранатами побольше запаслись. Присел я в траншее, диски вот так же автоматные проверяю, запалы ввертываю в гранаты, пробую, хорошо ли вещмешок прилегает. Обычным солдатским делом занят. И тут подходит ко мне наш замполит. А за день до этого меня во взводе агитатором назначили. Так что я вроде небольшим политработником стал. Поздоровался со мной капитан, поинтересовался настроением. Обычное, говорю, солдатское. Ведь нам для настроения совсем немного нужно: харч, патроны и приказ.

— Иногда и сто грамм не мешает, — вставил Ушаков.

— Даже охотник, если он порядочный, — повернувшись к Ушакову, произнес Никитин, — перед охотой и во время ее никогда в рот спиртного не возьмет. А ты — перед атакой сто грамм. Конечно, если жить надоело. Дурь в голову ударит, и попрешь напролом. Сам, наверное, видел пьяных фашистов в бою. Бьют их, как слепых котят. Другое дело — после боя. Тут уж остограммиться сам нарком велел. А до — ни-ни.

— Да я что, не понимаю, что ли? — обиделся Ушаков. — Боже избавь перед атакой или поиском. После — оно конечно. Душа просит. А она у меня широкая, ей сто грамм маловато.

— Потому и на хутор к латышу бегаешь, — поддел Муравьев. Это он намекнул на один случай, когда Ушаков во время учебных занятий (отрабатывали хождение по азимуту) из ближайшего хутора под хмельком пришел. Кругом засмеялись.

— Да перестаньте вы, — повысил голос Никитин. — Дайте человеку рассказать. Продолжай, Данила, — попросил он Сазонова.

— Так вот, говорю я замполиту, харч и патроны мы получили, а приказ будет. Так что все в порядке. А он мне в ответ: «Это хорошо, только есть, — говорит, — у меня одно поручение тебе. Вон видишь ту высотку? Она как раз за первой траншеей фашистов. Кустик на ней растет. Надо, — говорит, — тебе первым туда добраться и поставить на ней вот этот флажок». Дал он мне флажок, а сам пошел дальше. Сложил я диски в подсумки, гранаты прикрепил к ремню, вещмешок с сухарями и патронами покрепче притянул. Стою в траншее, смотрю то на красный кусок материи, то на ту высотку. А она даже и никакая не высотка, а так, холмик небольшой. Думаю, сколько же туда бежать придется? Пожалуй, метров шестьсот-семьсот будет. Да и бежать-то не по стадиону в тапочках, а с полной выкладкой, через ямы-воронки, проволочные заграждения и минные поля. И гитлерюги не оркестром встречают, а свинцом и сталью. Пока думал я над всем этим, артподготовка началась. Прямо через наши головы снаряды и мины засвистели, «катюши» ударили. Где фашистские траншеи были, все дымом и пылью заволокло. И высотку «мою» не стало видно. Гитлеровцы тоже не молчали. Один их снаряд недалеко рванул, другой… Чувствуют, что мы вот-вот в атаку поднимемся, ну и прижимают нас к земле. Высунулся я из траншеи немного, глянул — батюшки, что творится! Дым, гарь, комья летят во все стороны, осколки вжикают. Как же через такое пройдешь? А кому-то ведь надо первым шагнуть в этот ад кромешный. И только тут до меня дошел смысл поручения замполита. Первым-то должен шагнуть я. Где же это видно, чтобы с красным флагом шли позади? Мне, конечно, не с развернутым им бежать. Я его в трубочку скрутил, за голенище положил. Не на демонстрацию же шел, а врагов бить. Но замполит, да и все мои товарищи, знали, что мне вручен красный флажок. А главное — я сам это знал. Жду команду на атаку. Уступчик в стенке траншеи сделал, чтобы быстрее выскочить, ногу туда примерил. Внутри у самого все сжалось, клокочет. Это от нервного напряжения. Может, последний шаг осталось сделать… И вот прямо над траншеей взвились две красные ракеты. Не знаю как, но меня из траншеи будто пружиной выбросило. Закричал я что было силы: «Вперед! За Родину!» и побежал. Бегу, стреляю, а что вокруг меня — понятия не имею. Земля и небо смешались. Ничего не видно. Но бегу, стреляю из автомата. Метров через сто оглянулся. Видно! Бегут наши, почти следом за мной. И тут споткнулся я, упал в воронку. Земля в ней теплая еще, сырая, только что снаряд, наверное, вывернул, толом горелым приторно пахнет. И все же — родная, спасительница солдатская. Оторваться от нее не так-то просто… Чувствую, подсумок с дисками переместился наперед, мешает. Передвигаю его назад. И тут рука цепляется за какую-то палку. Да это же флажок! И я с ним лежу в воронке?! Выскакиваю из нее. Бегу, стреляю. Догоняю товарищей. Дрожат огоньки на стволах их автоматов. Перепрыгиваем через обрывки колючей проволоки: это саперы и артиллеристы постарались, сделали нам проходы. Сейчас будет первая траншея. Даю очередь вдоль бруствера, чтобы ни одна сволочь голову не подняла. Метров тридцать — сорок осталось. Выхватил гранату, зубами выдернул чеку, бросил. В самую траншею угодил! Автомат, захлебываясь, дрожит в руках… Два или три солдата из нашего отделения спрыгнули в траншею, чтобы очистить ее от оставшихся гитлеровцев. А мне надо дальше, к высотке. В дыму она еле видна. Кустика на ней уже нет, снарядом, наверное, снесло… Бегу, совсем немного осталось. И тут недалеко рванула мина. Что-то жгучее врезалось в правую ногу. Упал. Гляжу, ниже колена в сапоге торчит длинный тонкий осколок, как огрызок карандаша. И вроде еще дымится. Стиснув зубы, пытаюсь выдернуть его. Ничего не получилось. Только в глазах от боли потемнело. Еще раз дергаю. Есть! И сразу почувствовал, как что-то горячее потекло по ноге… Поднял голову. Вот она, высотка-то! Метров двадцать до нее осталось. А встать не могу. Нога словно онемела. Что делать? Мог бы, конечно, лежать. Никто бы меня не осудил. А как же тогда с поручением? Нет, лежать нельзя. Пополз. Эти двадцать метров показались мне двумя километрами. В сапоге хлюпает, перед глазами круги оранжевые плывут. Наконец дополз. Вытягиваю из-за голенища флажок, а он наполовину в крови. Развернул его, осторожно расправил и воткнул древко поглубже. Еще одна высотка стала советской! И хоть мокрый флажок не трепетал на ветру, но его сквозь грязный дым и пороховую копоть было видно. Лежу я тогда, обессиленный, на этой высотке, смотрю на окровавленный флажок и думаю: «Сколько их поставлено и сколько еще надо поставить на тысячах высоток, поднять над селами, городами, чтобы потом водрузить последнее — над Берлином, как символ окончательной и полной Победы…»

Тихо клацают патроны, вставляемые в диски автоматов. Молчат разведчики. Каждый думает о своем. Разбередил их души солдат. Победа… Она и близка, и так далека еще. На алтарь ее надо еще немало жизней положить. Чьих? Жить всем хочется. Родных надо увидеть, по дому своему пройтись, к березке или яблоньке своей прислониться. Ведь Родина у человека одна. И слово это пишется только в единственном числе. Для солдата, идущего в бой, Отчизна — не просто географическое понятие. Для него это прежде всего отчий дом, старушка-мать, красавица жена или невеста, тихая речушка с плакучими ивами по берегам, шум комбайнов и тракторов в поле. За счастье людей, за чистое солнечное небо над родными просторами идет он на смерть.

— Приготовиться к построению! — подал команду капитан Кучеренко.

Вмиг поднялись все, надели вещмешки, скатки, взяли оружие.

— Становись! Равняйсь! Смирно! — Капитан проверил, все ли в наличии. — Нале-во! Шагом — марш!

Вадим улыбнулся. Вот таким же голосом, тонким, тихим, совсем не командирским, подавал команды и директор школы Николай Васильевич Базилев. Вспомнилось, как прошлой осенью колхоз попросил школьников помочь в уборке картофеля. И вот старшие классы построились перед зданием школы. На левом фланге — школьное знамя. Его держит председатель ученического комитета Ира Зонова. Знамя большое, бордового цвета. А Ира маленькая, хрупкая. «Мой милый знаменосец, как же ты его понесешь? — поглядывая на левый фланг, думал Вадим. — А если ветер налетит?» Но рядом с Зоновой стоял Вася Шатилов, здоровенный, всегда сумрачный парень. За глаза его звали Дубина. И только за глаза. Петька Роднов однажды брякнул при нем, так потом очень долго сожалел об этом.

Николай Васильевич, поставив каждому классу задачу, «совсем не командирским» голосом скомандовал:

— Нале-во! Шагом — марш!

Повернувшись, Ира тут же сделала шаг в сторону. Знамя взял Вася Шатилов, поднял его над головой. Ира шла рядом. Развеваясь, темно-красное полотнище касалось ее вьющихся волос и будто гладило, ласкало их. В один из моментов она повернулась, увидела Вадима, улыбнулась и легким движением поправила волосы. Вот эта картина — улыбающаяся Ира и красное знамя над ней — и встала сейчас перед глазами Лаврова.

Тропинка, по которой двигалась повозка, петляла между деревьев, то взбиралась на песчаные пригорки, то спускалась в низины, поросшие черникой. Сразу вслед за повозкой шли знаменщики, потом — два солдата-писаря, капитан Кучеренко и почтальон Гриша Девяткин. Чуть приотстав от них — старший сержант Николаев и сержант Лавров.

— Ты чего сияешь, как новый пятиалтынный? — спросил Николай. — О ночном бое все знаю, хорошо поработали. Ребята мои рассказывали. Знаю, что и к наградам вас представили. Но сияешь-то не от того, наверное?

— Угадал, Коля. Письмо хорошее получил сегодня. Адрес дивчины одной сообщили мне. Давно ждал.

— Это что же за принцесса, о которой я ничего не знаю? Нехорошо от побратима скрывать. Я же с тобой делюсь всем.

— Расскажу, Николай, обязательно расскажу.

— Ну вот и рассказывай. Время есть! И по лесу идти не будет скучно.

Вадим помолчал, как бы собираясь с мыслями.

— Вроде бы и рассказывать-то нечего. Встретились, познакомились… Первый раз я ее увидел, кажется, зимой. Ну да, зимой. В тот вечер мы с другом моим Сашкой Юрловым катались на лыжах у реки. Потом отправились домой и по пути завернули в школу. Там как раз шла репетиция художественной самодеятельности, хор девушек что-то разучивал. Стоим у двери, слушаем. Вдруг ловлю на себе чей-то взгляд из хора. Глазами пробегаю по одному ряду лиц, по другому. Встретились наши взгляды и тут же, будто испугавшись друг друга, быстро разбежались. Спрашиваю Сашку потихоньку, кто это, мол, во втором ряду, третья справа. Оказывается, Ира Зонова, сестра нашей учительницы химии, Наталии Даниловны. В параллельном классе со мной учится. А я и не знал. Просто — лицо знакомое, видел в каком-то классе. В общем, с той самой спевки что-то во мне словно перевернулось, переиначилось. Видел ее только издали. Ни разу даже не заговорил. С другими девчатами, в том числе с ее подругами, мог беседовать сколько угодно и о чем угодно. А с ней… будто язык к нёбу прилипал.

— Это мне знакомо, — вздохнул Николай.

— Так прошли зима и весна, — продолжал Вадим. — Кончились занятия. Друг мой получил аттестат зрелости, а я девятый класс завершил. На лето уехал к себе в Лебедевку, стал работать в колхозе. Но вскоре меня вызвали в райвоенкомат: учеников девятых и десятых классов направляли в военизированные лагеря для первоначального военного обучения. Вот оттуда, из лагерей, я и написал Ире свое первое письмо. Сообщил, чему нас учат здесь, как хорошо жить в лесу, просил написать, как она проводит каникулы. Что было, когда письмо пришло в Вишневку, я узнал позже. Очень удивилась, рассказывала она потом, что письмо от меня. Ведь мы, по сути, не были даже знакомы. А сердечку, говорит, все равно приятно-приятно. Надо бы ответить. Но о чем писать? Как маме помогает по дому, картошку окучивает, огурцы и капусту поливает? Эка невидаль! Дважды бралась за перо. И дважды рвала написанное. В общем, ответа я так и не дождался.

Шедшая впереди повозка вдруг остановилась. Николаев и Лавров поспешили к ней. Ничего страшного. Просто зацепилась задним колесом за дерево. Подали лошадь назад, вывернули повозку — и опять она покатилась. Осмотрелись по сторонам. Как и было приказано, снайпера и разведчики шли по пять-шесть человек. Только успели уже перемешаться: около каждой пары девушек — три-четыре разведчика. Наверное, так даже лучше.

— С тем и вернулся я первого сентября сорок третьего в школу, — продолжал Лавров. — Вернулся и узнал, что Иры нет, уехала из Вишневки. Оказывается, ее отца, ветврача, перевели работать в другой район. Вместе с ним переехала и вся семья. Так тяжко на душе стало… Писать — не знаю куда. Да и что в письме скажешь? А потом, спустя какое-то время, идем мы с дружком моим Сашкой по улице, дошли до дома Соколовых. Слышим на крыльце говор, смех: девчата собрались. Завернули. Темень — хоть глаз выколи. Чуть не ощупью пробрались на крыльцо, сели. Девчата на нас — ноль внимания, толкуют себе о чем-то, смеются. И в этом смехе я вдруг различил нежный, серебристый такой, голос Иры. Хорошо, что было темно и никто не видел выражения моего лица. Наверное, глупее и счастливее не бывает. Короче, не прижилась она на новом месте. Походила она, походила в «чужую» школу, а потом со слезами — к отцу: отпусти в Вишневку, родилась там, девять лет училась, хочу и аттестат зрелости получить в родной школе. Мать ее поддержала, и семейный совет решил: ехать Ире в Вишневку, жить вместе с Наташей, то есть с Наталией Даниловной, и заканчивать здесь десятый класс. С Ирой я в тот вечер ни о чем не говорил, ничего у нее не спрашивал. Для меня достаточно было того, что она здесь, что теперь могу ее видеть каждый день.

Впереди по-прежнему мерно поскрипывала повозка. Поклажа на ней не столь уж велика, но по песчаному грунту тащить ее было нелегко. И серый мерин по кличке Пегас начал сдавать. Гриша Девяткин сломал хворостину, очистил ее от листьев и несколько раз со свистом рассек воздух. Пегас скосил на него глаз и зашагал проворнее.

— Сразу понял, — удовлетворенно произнес Девяткин. — Привык в обороне сачка давить. Давай тяни. Скоро привал будет…

Неожиданно от бокового походного охранения, двигавшегося справа, поступил сигнал: «Вижу противника». Около двадцати фашистов двигались в направлении штабной группы. Откуда они, каковы их намерения? Случайно остались в нашем тылу или с диверсионной целью?

По приказу капитана Кучеренко повозка, а вместе с ней знаменщики с Боевым Знаменем и часть разведчиков мгновенно свернули влево, в сторону глубокого оврага. Там они должны были замаскироваться и приготовиться к бою. Остальные разведчики и снайпера, рассыпавшись в цепь, охватили выступ леса, по направлению к которому двигались немцы. Лежали тихо. И тем не менее гитлеровцы заметили опасность. И тут же открыли огонь. Пули секли кору деревьев, вздымали фонтанчики песка, но пока никого из наших не зацепили. Кое-кто из разведчиков ответил короткими очередями, а снайпера молчали. Решив, что опасность здесь не велика, гитлеровцы смелее двинулись вперед. Вот тогда и «заговорили» снайперские винтовки. Первые же их выстрелы уложили семь человек. Среди вражеских солдат началось замешательство. Послышались громкие голоса. Но вроде не на немецком языке. Первой поняла это Рита Кулдзиня. Сложив ладони рупором, она крикнула:

— Латвиеши! Партфауциет шаут! Падодатиес! Юмс гарантэям дзивибу. Номэтиет иерочус ун узнациент уз лаука. (Латыши! Прекратите стрелять! Сдавайтесь! Вам гарантируют жизнь. Бросайте оружие и выходите на поляну.)

В ответ донеслось:

— Айзвэриес! Гулит мэс рие тэвим ноклюсим. (Заткнись! Сейчас мы до тебя доберемся.)

Среди автоматной трескотни гулко прозвучали четыре винтовочных выстрела. И еще четверо ткнулись в землю.

Рита снова сложила руки рупором, предупредила:

— Аткартою: падодатиес, еб бусиет изницинати. (Повторяю: сдавайтесь или будете уничтожены.)

Тот же хриплый голос крикнул в ответ:

— Айзвэриес такшу!.. (Да заткнешься ты наконец!..)

И смолк. Это Надя Чуринова увидела его, замаскированного в кустах. А она дважды по одной цели не стреляет.

Минутное затишье. Наконец из-за толстой сосны показалась палка с белым платком. Голос юный, просящий:

— Нэ шаует, падодамиемо. (Не стреляйте, сдаемся.)

Один за другим из леса стали выходить вояки. Девять человек сложили оружие и подняли руки. Их быстро обыскали. У одного пистолет нашли в кармане, у двух — гранаты. Клянутся, что с перепугу забыли. Возможно. С ними беседует Рита, переводит. Оказывается, их взвод заготавливал лес для блиндажей, дзотов. И тут советские перешли в наступление. Но поскольку фронт не сплошной, они остались у нас в тылу. Их было двадцать пять человек. Трое немцев, остальные латыши. Четверо местных сбросили форму и подались домой. А эти — двадцать один — пробирались в свой полк. Осталось девять — восемь латышей и один немец, двенадцать лежат там, убитые. Говорят, что они, оставшиеся в живых, были мобилизованы насильно. В страхе и повиновении их держали националисты. Но теперь, слава богу, они могут откровенно сказать, что фашистов ненавидят, а советских очень любят.

— Мы это сразу почувствовали, — с самым серьезным видом ответил Ушаков, — особенно после того, как девчата врезали вам. (В бою за высоту плечо Ивану слегка задело, товарищи перевязали его, и он даже к врачу не пошел. А Кологривова отправили в госпиталь).

К месту пленения «лесозаготовителей» стали сходиться разведчики, снайпера, немного разгоряченные боем. Дина Абрамова оживленно рассказывала Марине, как она с первого выстрела уложила верзилу, который прятался за дерево.

— Проверить наличие людей! — приказал капитан Кучеренко.

Снайпера, разведчики все были на месте, а вот Гриши Девяткина нигде не оказалось. Побежали искать. Он лежал в молодом сосняке без сознания. Гимнастерка спереди и сзади была в крови. Осторожно подняли его, понесли к повозке, которая уже выехала на дорогу. Лида Ясюкевич разорвала гимнастерку и рубашку на Грише, осмотрела. Грудь пробита насквозь. Очевидно, задето легкое: кровь в ране все время пенится. Смочила тампон спиртом, протерла места влета и вылета пули, туго перевязала. Пока она это делала, на повозке освободили место, постелили шинели. На них и положили Девяткина, который так и не приходил в сознание.

— Что будем делать с пленными? — спросил Николаев у капитана. — Не тащить же их с собой на передовую.

— Пункт сбора пленных на месте нашей прежней дислокации, — сказал Кучеренко. — Вот туда их и надо отправить. Для сопровождения выделите одного разведчика, а я дам писаря. Они засветло успеют. Остальным — прежний походный порядок. Боковые охранения усилить. Не по два, а по четыре человека. Вы, — обратился капитан к разведчику и писарю, — время зря не теряйте. Стройте пленных в колонну по два — и вперед. Да повнимательнее будьте. Они хоть и «очень любят советских», но шли-то не в плен сдаваться, а воевать с нами. И по сторонам посматривайте. В лесу всякое бывает.

Девяткина решили везти до первого медицинского пункта, какой попадется.

Две группы тронулись в путь почти одновременно. Одна — туда, где гремела артиллерийская канонада, другая — в противоположную сторону. Рядом с повозкой теперь шла и Лида Ясюкевич. Она изредка брала Гришу за руку, щупала пульс. В сознание раненый не приходил. Позади знаменщиков — трех рослых молчаливых солдат — шли Лавров и Николаев. Говорить ни о чем не хотелось. Каждый был погружен в свои мысли. Мерно поскрипывали колеса, шуршала под ногами опавшая хвоя. Девяткин вдруг застонал. Повозка приостановилась. Лида достала флягу с водой, смочила Грише губы. Он облизал их. Тогда она влила ему несколько капель в рот. С трудом проглотил. Дышать стал вроде ровнее. Пегас, словно чувствуя, какая ему выпала ответственная миссия, мягко тронул с места.

«Только бы выжил земляк, — думал Вадим. — Веселый, никогда не унывающий человек. Кажется, он только радость людям доставлял. И как это угораздило его попасть под пулю? Он же сворачивал вместе с повозкой в овраг, а оказался в цепи с разведчиками и снайперами. Да, вот она, судьба человеческая… Попробуй узнай, где тебя безносая ущучит. Жаль, что я ни разу с ним так и не поговорил по душам. Кто у него дома? Может, жена есть или та, которую хотел бы назвать женой. Ведь мы с ним почти ровесники. Как хорошо было бы именно из его рук получить письмо от Иры. Тогда оно обязательно было бы ласковым, полным счастья».

Постепенно мысли Вадима снова вернулись в родную Вишневку с ее тихими улицами, утопающими в зелени садов домами. Прошел ровно год, как он уехал оттуда. Уже год. А память хранит все до малейших деталей. Все, все. И тот теплый сентябрьский вечер… Днем вовсю светило солнце, легкий ветерок нес длинные нити белой паутины. Над огородами плыли сизые волны дыма: жгли сухую ботву. Перепачканные сажей ребятишки пекли картошку: обжигаясь, тут же ели ее без хлеба и соли. Их гомон стих только с наступлением темноты. Кое-где засветились окна. Из клуба, где только что закончилась лекция о положении на фронте, вместе вышли Вадим и Ира. Большинство старшеклассников остались на танцы. А Ира не захотела, сказала, что ей надо домой. «По пути» было и Вадиму. Некоторое время шли молча, оба чувствовали себя смущенно: по сути дела, они впервые вечером оказались вдвоем, впервые Вадим один провожал ее до дому.

— Сегодня пришло письмо от друга нашего Николая, — первой нарушила молчание Ира. (Вадим знал, что Зоновы не так давно получили на брата похоронку.) — Пишет, что брат с группой бойцов был послан в разведку. Их обнаружили. Наши стали отходить. Николай был в числе последних, прикрывал отход. Его тяжело ранило. Сам ползти не мог. Товарищи хотели помочь, но он отказался. Стрелял до последнего патрона, а когда фашисты оказались совсем рядом, взорвал себя гранатой. На следующий день полк перешел в наступление. Друзья нашли Николая и похоронили его. В письме названо село, около которого он теперь лежит в братской могиле. Ни маме, ни папе мы пока ничего не сообщили. Да и не знаем, как это сделать. Папа хоть тяжело, но перенесет, все-таки мужчина, а с мамой не представляю, что будет…

Рассказом этим Вадим был ошеломлен. Он никак не мог представить, что Колька Зонов — обычный деревенский парень, чтобы не попасть в плен, самого себя взорвал гранатой. «А я бы смог так?» — спрашивал себя Лавров и не знал, что ответить. Каждый вечер они с Сашей Юрловым, послушав сообщение Совинформбюро, булавками с флажками передвигали на карте красную нить на запад. И очень радовались, когда флажки ставили на отметках крупных городов. «Вот так мы и оказываем помощь фронту, — с иронией думал Вадим. — Николай жизнью своей, а мы булавочками…» Ирине же сказал о другом:

— Нас сегодня вызывали в райвоенкомат. Прошли врачебный осмотр. Военком спрашивал у нас с Сашей, в какой род войск мы хотели бы попасть.

— Ну и что вы ему ответили?

— Сказали: нам все равно, лишь бы побыстрей в действующую армию.

— Неужели и вас скоро возьмут на фронт? — печально проговорила Ира. — Вы же совсем еще мальчишки!

— Ничего себе мальчишки! — обиделся Вадим. — Нам уже по семнадцать. В наши годы Гайдар на фронте полком командовал.

— Разумеется, и вы на меньшее не согласны?..

— Все зависит от обстоятельств. Но лично мне больше всего хотелось бы заменить в боевом строю Николая.

Ира чуть замедлила шаг, взяла руку Вадима и с благодарностью пожала ее. От этого прикосновения сердце его вдруг отчаянно заколотилось. Он попытался схватить руку девушки, прижать к себе.

— Не надо. Спасибо за все… Не надо, — решительно отстранилась Ирина.

— А ты будешь писать мне? — неожиданно спросил ее Вадим.

— Право, не знаю. Да и о чем писать? Просто, как дань моде? Все пишут…

— Положим, это не мода, а необходимость. Мне твои письма будут очень нужны. Они для меня все: солнце, хлеб, воздух, вода. Они — жизнь.

Ира улыбнулась.

— Даже так! А не слишком ли напыщенно? — И, стараясь упредить возражение Вадима, добавила: — Хорошо, я обязательно буду писать. О школе, о девчатах. И знаешь еще о чем? О Черном море.

— Почему о Черном море? — не понял Вадим.

— Наташа, то есть Наталия Даниловна, училась в сельскохозяйственном институте в Симферополе. Она часто рассказывала о Крыме, о поездках к Черному морю, о природе этого замечательного уголка нашей страны. И мне так хочется побывать там! Я еще никогда не видела ни моря, ни гор. А ты?

— И я не видел.

Около ее дома они остановились. Тишина. Лишь слышно, как в хлеву корова шумно вздыхает да курица никак не может на насесте закрепиться, хлопает крыльями. Высоко в небе, натуженно гудя моторами, в сторону фронта летели самолеты.

— Спасибо, что проводил, — сказала Ира и протянула ему руку.

— Ира, славная, милая, — еле слышно, как в бреду, зашептал он и слегка потянул ее руку к себе. Ира качнулась вперед. В тот же миг Вадим обхватил ее левой рукой за плечи, прижал к себе и ткнулся губами в уголок ее рта. Волна хмельного тумана хлынула ему в голову. И он не сразу понял, что же случилось, когда в ночной тиши услышал резкий хлопок. Правая щека огнем вспыхнула.

— Благодарю, — только и успел вымолвить Вадим.

— Пожалуйста, — выдохнула Ира и, закрыв лицо руками, побежала к двери.

Горькая обида охватила все существо Вадима. «Мне — и пощечину! За что? Ведь я перед ней душу расстелил. Вот она! Чистая, без единого пятнышка, бери ее. Делай с ней, что хочешь. Отныне и вовеки она твоя. И что же в ответ? Боже мой, как перенести такой позор… Все! С завтрашнего дня я к ней и шагу не сделаю. Подумаешь, возгордилась. Было бы чем! Вон Клава Берникова, уж на что красавица и умница большая, но разве она позволила бы себе такое? А эта… Что я сделал плохого? Ну не сдержался. Так ведь от чистого сердца! От того, что милее ее у меня никого на свете нет… А у нее?»

Обидой, как огнем, обожгло Вадима. Но он тут же взял себя в руки. «Она только сегодня получила письмо от друга погибшего брата. До меня ли ей сейчас»…

На следующий день Вадим ни разу не вышел в школьный коридор. Сидел во время переменок в классе, боялся, а лучше сказать стыдился встречи с Ирой. Не выходил во время переменок и еще один день. На третий друзья-одноклассники вытащили его на улицу: не хватило одного человека в волейбол поиграть. А когда прозвенел звонок и все направились в классы, Вадим оказался рядом с Ирой.

— Обиделся? — улыбнувшись, спросила она. — На это не обижаются. Приходите вечером с Сашей.

Вадим не успел ответить — Ира свернула в свой класс. Но глаза его сказали больше, чем надо. Он рад, что его простили, что снова может видеть ее.

Однако вечером придти не удалось. Дома его ждала повестка из райвоенкомата. Вадим быстро пробежал ее глазами. «С собой иметь две пары нательного белья, продуктов питания на трое суток, кружку, ложку…»

Через три дня с туго набитым «сидором» за плечами стоял он в строю у военкомата. Рядом был и Саша Юрлов. Не отрывая глаз, смотрели и смотрели на них матери. Пришли проводить и девушки. Они стояли в сторонке, ободряюще кивали. Потом рюкзаки положили в повозки, лошади тронулись. Все стали прощаться.

— Обязательно пиши мне, — пожимая руку Вадиму, говорила Ира. — Я буду очень ждать. И писать…

Вот и все. Прощай, Вишневка! Когда-то мы с тобой еще встретимся?.. До свиданья, школа! Жди, обязательно жди меня, Ирина!..

— Ты чего это сам с собой разговариваешь? — толкнул Лаврова старший сержант Николаев. — Идет, что-то шепчет. Или с умным человеком и поговорить приятно? Признайся, о ней думал?

— О ней.

— Вот и я тоже. Иду, а перед глазами все время Алла. Ее улыбка, лучик солнца в волосах…

Повозка снова остановилась. Лида Ясюкевич склонилась над Девяткиным, прислушалась. Потом торопливо отбросила прикрывавшую его шинель, приложила ухо к груди. Через несколько секунд подняла голову, прикрыла у Гриши веки и горько заплакала.

— Он умер, — чуть слышно проговорила она. — Так и не пришел в сознание. Я думала, что ему лучше стало и он дремлет…

Место для захоронения выбрали на высотке, что была рядом с дорогой. Николаев, Лавров и Никитин быстро вырыли могилу. Тело Девяткина сняли с повозки, переложили на плащ-палатку, осторожно подняли, понесли. Девушки успели набросать в яму сосновые и еловые ветки.

— Прощай, Гриша! Прощай, дорогой наш солдат! — сказал капитан Кучеренко. — За смерть твою мы сполна отомстим.

Тело медленно опустили. Зашуршала земля. Трижды прозвучал прощальный салют. «Эх, земляк, земляк! — думал Вадим. — А я-то надеялся, что именно ты принесешь мне письмо от Иры». Над холмиком поставили конический столбик с дощечкой, на которой химическим карандашом написали: «Рядовой Девяткин Григорий Анисимович. 17.03.1926—10.10.1944 г. Пал смертью храбрых в бою за свободу и независимость нашей Родины».

…Поскрипывают колеса повозки. Все молчат. Идут, прислушиваются к гулу теперь уже недалекой канонады. С тревогой думают: почему она не катится на запад, а топчется на одном месте? Неужели наступление захлебнулось?

Лес стал мельче и гуще. Сосны отступили. В основном пошли ольха, кусты орешника. Но вот кончились и они. Повозка выкатилась на утрамбованную дорогу, что шла по опушке леса. Впереди расстилался кочковатый луг. Трава на нем побурела, кое-где виднелись пятна невзрачных желтых цветов. Кочки выделялись пышной зеленью и издали были похожи на каски залегших солдат.

Солнце ушло за горизонт, туда, где синел другой лес. Оттуда и доносилась канонада. В ее общем гуле теперь явственно различались и отдельные, более сильные взрывы. Проскрипел «ишак». Спустя минут десять — еще раз.

По низинам луга уже начали стелиться рваные простыни белесого тумана. Капитан Кучеренко приказал боковым охранениям приблизиться на зрительную связь и всем ускорить движение. Надо засветло добраться до того леса. Там привал, там наши. Вадим огляделся. Впереди вместе с Никитиным и Ушаковым шли Наташа Самсонова и Таня Климанова. Справа, по краю скошенного поля, — Надя Чуринова и Рита Кулдзиня, слева — Аня Шилина и Света Удальцова, обе пары в сопровождении разведчиков. Сзади — раскрасневшаяся Дина Абрамова, внешне отреченная от всего Лида Ясюкевич и уставшая до предела Марина Степаненко. Устали, конечно, все. Шутка ли, девятнадцатилетней девчонке в тяжелых кирзовых сапогах, с полной выкладкой, а она не менее тридцати килограммов, полдня идти по вязкому песчаному грунту. Да не просто идти, а быть в ежесекундной готовности вступить в бой, то есть в постоянном физическом и нервном напряжении. Далеко не каждый мужчина выдержит это. А они идут. Хоть и чертовски тяжело, но форс перед ребятами держат, даже улыбаются.

Первым вместе с головным дозором в лес вошел капитан Кучеренко. Дело в том, что дорога, по которой катилась повозка, пошла дальше вдоль опушки. И, наверное, никто, кроме него, не мог знать, что группе следует держаться тропинки, которая резко свернула с дороги и скрылась в невысоком ельнике. Именно туда и направился капитан. Пегас, тянувший повозку, чутьем своим лошадиным понял, что надо идти за этим хмурым, сутуловатым человеком, и без понуканий повернул. Пришлось поднапрячься. Тоненькие деревца сгибались под повозкой до земли и затем, пружинисто разгибаясь, с вжиканьем секли воздух.

Неожиданно прямо за ельником показались шалаши. Под одним из навесов курился дымок. Оттуда шел приятный запах каши со свиной тушенкой. Майору Стороженко, очевидно, уже доложили, что приближается группа с Боевым Знаменем полка. Он стоял неподалеку от тропинки и ждал. Увидев его, капитан Кучеренко шагнул навстречу, приложил руку к пилотке.

— Наконец-то! — проговорил майор. — Больше не встречались с бродячими группами? Ну и хорошо. Пленных, всех девять человек, доставили на пункт сбора. Разведчик и писарь скоро будут здесь. А как Девяткин?

— Девяткин умер, — ответил капитан.

Начальник штаба печально покачал головой:

— Очень жаль. Славный паренек был. Надеюсь, похоронили честь по чести? — Выслушал доклад Кучеренко. — Ясно. Где разведчики? — Увидел Николаева. — Ты сейчас — ко мне. Знамя — в комендантский взвод под охрану. Остальные, — повернулся к Лаврову, — могут располагаться на отдых. Но недалеко, в радиусе 200–300 метров. Костров не разжигать. Соблюдать полную светомаскировку. На кухне кое-что осталось, можете подкрепиться. Все, пошли, Николаев, серьезное дело предстоит.

— Пошли и мы, Наташа, — обратился Лавров к Самсоновой, — подберем место для ночлега.

Походили, посмотрели и решили, что лучшего места, чем густой ельник, не найти. Там тихо, много опавшей хвои. Показали девчатам. Те согласились и начали готовить общую постель. Ломали лапник, укладывали его пушистой периной. Сверху постелили плащ-палатки.

— Вот и все, — удовлетворенно произнесла Дина. — Вещмешки под головы, укроемся шинелями.

— Мой отец, — поправляя сбившийся лапник, проговорила Надя Чуринова, — любит повторять: «Солдат небом укроется и стоя выспится, штыком побреется, росой умоется, ветром причешется, походя кашу сварит, в бою погреется, на одной ноге отдохнет — и снова вперед». А батя — участник гражданской войны, так что толк во всем этом знает.

Иначе была настроена Удальцова. Она стала коленями на постель, пощупала руками, насколько толсто постелили, и, хмыкнув, сказала:

— Да, тут ночь поспишь — сто лет рожать не будешь. Или произведешь на свет чудо с вечным насморком. — И, присев на край постели, мечтательно добавила: — Как было хорошо в нашей земляночке! Сейчас она мне кажется милее и уютнее дома родного.

— В земляночку свою мы уже не возвратимся, — с сожалением произнесла Таня Климанова. — Там уже пункт сбора военнопленных.

Сержант Лавров, рубивший до этого топориком лапник, а теперь корчевавший небольшой куст боярышника, вытер вспотевший лоб, распорядился:

— Девушки, позаботьтесь об оружии. Ответственная — ефрейтор Самсонова. А мы вместе со Степаненко сходим на кухню, разведаем.

— Для дочек милых, дочек гарных завжды щось е, — расплылся в улыбке повар Хилько, когда Вадим с Мариной попросили его покормить снайперов. Тут же наполнил термос душистой кашей, налил горячего чая. — Говорять, що винтовки у вас сами попадають у хвашиста. А може, и мени дадите хоть раз пальнуть? Дуже прошу.

Лавров, взваливая на плечи термос, обещал в ближайшие же дни дать Хилько снайперскую винтовку и самолично показать, как из нее надо бить по цели.

Девчата еще не спали, когда они возвратились. Но до того устали, что вставать не захотели. Марина достала котелки, разложила кашу, подала в постель. Ели, правда, без всякой охоты. А вот чай горячий пили с удовольствием.

Тем временем сержант проверил, как выполнено его распоряжение насчет оружия. Винтовки все лежали в головах, за спальными мешками. В случае чего можно сразу схватить. Для каждой сделано специальное местечко: подстелены лапки, установлены колышки, чтобы стволы не касались земли. На оптические прицелы плотно надеты чехлы. Бережное отношение к оружию — нерушимое правило снайпера. Иначе нельзя: кто бережет винтовку, того винтовка бережет. Девушки знали это и, как бы ни устали, в какие бы условия ни попали, об оружии никогда не забывали. Обязательно почистят, смажут. Особо следили за оптикой. Для ухода за ней каждая из девушек имела чистейшие фланелевые салфеточки. Время от времени проверяли пристрелку. И это понятно. Каким бы отменным стрелком ты ни был, а без отлично выверенного и тщательно обслуженного оружия цель никогда не поразишь. У девушек же отношение к винтовкам было прямо-таки материнское — заботливое, ласковое. Каждая считала свою самой лучшей. Правда, немного завидовали Наташе и Наде. На прикладах их винтовок красовались металлические пластинки с надписями: «Знатному снайперу Самсоновой Н. Г. от Центрального Комитета ВЛКСМ» и «Знатному снайперу Чуриновой Н. Д. от Центрального Комитета ВЛКСМ». Честь такую они заслужили — у обеих на личном счету было больше чем по полсотни уничтоженных гитлеровцев.

— Минуту внимания, — обратился Лавров к подчиненным. — На ночь без охраны мы остаться не можем. Хоть и есть патрули, дозорные, но и у нас должны быть дежурные. Службу будем нести по два человека, продолжительность — полтора часа. Обязанность — бдительно охранять спящих и оружие. Прохаживаться у ельника, прислушиваться. Винтовка — в руках, заряженная. Первыми заступают Лида Ясюкевич и Дина Абрамова, вторыми я и Марина Степаненко, потом Надя Чуринова и Рита Кулдзиня, за ними Аня Шилина и Света Удальцова, замыкает Наташа Самсонова и Таня Климанова. Есть вопросы? Нет. Развязать скатки, развернуть шинели. Ими будем укрываться. Портянки сменить, надеть чистые, сухие.

Минут через пять девчата улеглись. Пилотки натянули на уши, прижались, чтобы телами своими побыстрей согреть друг друга. Вадим обратил внимание на то, что, как и в землянке, боевые пары легли вместе. Для снайпера, как и для летчика-истребителя, много значит, кто с ним рядом, кто в случае нужды прикроет его, выручит. Да и не только это. Главное — выполнить поставленную задачу. И тут важно, чтобы рядом с тобой был такой напарник, который бы по движению твоих губ, выражению глаз знал, что от него сию секунду требуется. Такое единение не приходит сразу. И не каждая пара становится по-настоящему боевой единицей. Притирка, достижение психологической совместимости длится не день и не два. Потому и рад Лавров, что нет у него в отделении «потусторонних» разговоров, нет косых взглядов. Значит, притерлись, значит, стали роднее и ближе друг для друга.

Место для себя Вадим определил с краю, рядом со Степаненко. Положил вещмешок, завернулся в шинель и улегся. Минуту была тишина. Потом послышался тяжелый вздох Удальцовой.

— Везет же некоторым, — проговорила она с деланной завистью. — Может быть, я тоже хотела лечь с краю. Так нет, Марина легла там. А по закону-то командира надо в середину, пусть всех согревает.

— Ему через полтора часа заступать на дежурство, — заметила Таня.

— А мне больше и не надо, — вкрадчивым голосом произнесла Света. — Хоть бы эти полтора часа…

— Светка, — не выдержала Аня Шилина, — да уснешь ты наконец! — И хлопнула ее ладонью по мягкому месту. Девушки хихикнули и замолкли.

Вадим долго лежал с открытыми глазами. Сон не шел. Только теперь он понял, каким благом для девушек была их землянка. Но началось наступление. До Риги — леса, болота, реки. Где им отдохнуть, обсушиться, согреться? Не всегда ведь, как, к примеру, сегодня, и костер можно развести. А зарядят дожди… Правда, в снайперской школе их учили, как из двух плащ-палаток делать одну палатку на двоих. Тесновато, конечно, но все-таки не под открытым небом. Можно бы и сегодня это предложить. Но, во-первых, дождя не предвидится, а во-вторых, если бы он в такой палатке лег вместе с Мариной или еще с кем, то Удальцова доконала бы его вконец. Вот язык у человека! Хорошо хоть незлобивый. Шутки ее, подковырки, может, и не всегда приятны, но они чистосердечны, в них юмор и доброта.

А есть ли среди девушек злая, завистливая! Вадим мысленно брал каждую в отдельности и пытался найти такой порок. И с удовлетворением отметил: таковой в отделении нет. Фронтовая жизнь, особенно жизнь переднего края, когда человек постоянно рядом со смертью, снимает с души всю фальшь, всю коросту. Она высвечивает, формирует и растит лучшие человеческие качества. Потому и нет уз святее боевых. Лавров знал: если кто-то попытается обидеть хоть одну из снайперов, тут же вступится все отделение. Вспомнилось письмо Клавы Нечипорук. С каким гневом писала она о женщине, которая неодобрительно отозвалась о девушках-фронтовичках. А ведь она не одна такая, эта Мотя. Есть Моти и в мужском обличье. Даже здесь, в полку. Увидели бы они сейчас этих «соблазнительниц» в кирзовых сапогах, в пилотках, натянутых на уши, прикрытых шинелями. Неподалеку ухают снаряды, мины, стучат крупнокалиберные пулеметы, а они посапывают как ни в чем не бывало. Устали до полусмерти, пригрелись. Пройдет несколько часов — подъем. Первым делом надо будет умыться. А где? Привести себя в порядок, чтобы выглядеть аккуратной, красивой, тоже нужно время и условия. Ни того, ни другого нет. И тем не менее они будут и аккуратны, и красивы. Горды, искренни, чисты. Истинно слово — стеклышки.

Постепенно стала наволакиваться дремота. Рядом, мелко дышала Марина. Даже через шинель Вадим ощущал ее тепло. Прикрыл глаза. Будто только-только это сделал, а уже толкают. Сразу не понял, в чем дело. Оказывается, пора дежурить. Проворно встал, сделал несколько резких движений руками, пробежку на одном месте, приседания. Все! Сон прогнал. Лида и Дина тем временем легли, укрылись шинелями.

Лавров задумался: будить Марину или подождать? Решил: пусть еще немного поспит. Прошелся вдоль ельника, прислушался — никого. Лишь в верхушках деревьев ветерок шушукается с хвоей. Небо звездное, светит луна. Вдруг от штабного шалаша послышались шаги, потом показался силуэт человека. Он шел прямо сюда. Сержант сжал крепче винтовку. Выждал, пока тот еще приблизится, и грозно окрикнул:

— Стой! Кто идет?

— Не узнал, братишка? Это я, Николаев. Ты что, часовым, что ли? А где же твои красавицы? — Увидел. — О, неплохо устроились.

— Зачем тебя начальник штаба вызывал? — поинтересовался Вадим.

— Дело одно есть. И весьма серьезное. Давай отойдем чуть в сторонку, коротко расскажу. — Отошли. — Понимаешь, застопорилось наступление на нашем участке. Соседи уходят вперед, а мы не можем. Фашисты установили где-то реактивные минометы и, как только наши поднимаются в атаку, бьют, причем довольно метко. Первый батальон сильно пострадал. Где эти «ишаки» — обнаружить пока не удалось. Дивизионная артиллерия била по предполагаемому району, но толку никакого. Командир полка решил послать в тыл к фашистам группу разведчиков, найти минометы, определить их количество и местонахождение. Такая вот задача и поставлена передо мной и еще пятью хлопцами. Часа через два уходим. К утру должны найти «ишаков» и сообщить артиллеристам их координаты.

— Кто с тобой идет?

— Никитин, Ушаков, сержант Муравьев, радист и еще один интересный парень. Он недавно у нас, прибыл из госпиталя. По национальности юкагир, звать Тэкки Туголуков. Я даже не знал, что у нас есть такая национальность. Тэкки говорит, что когда-то их было очень много и их костры освещали всю тундру. От того времени на небе остался отсвет юкагирских костров — северное сияние. Красивая легенда… Тэкки — прирожденный охотник. Ходит вроде кошки, совсем не слышно. А посмотрел бы ты, как он владеет ножом, арканом, винтовкой! Мастер! Я ему специально вместо автомата карабин выпросил у начбоя. В общем, со мной идут надежные ребята.

Вадим внимательно посмотрел на Николая, сказал, вспомнив почему-то слова Аллы, его возлюбленной, насчет Героя:

— Будь осторожен, не зарывайся…

— Я понял твой намек, — улыбнулся Николаев, — и буду вполне благоразумен. Ну, бывай! Привет рыжей. — Повернувшись, разведчик торопливо зашагал к штабному шалашу.

Будить Марину было жалко. Другие девчата хоть немного поспали до обеда, а она в медпункте была, потом относила разбитую винтовку. Пусть уж отдыхает. Да и хотелось побыть одному. Лавров попытался представить, как разведчики поползут через боевые порядки фашистов, как будут искать минометы… И не смог. Вот уж действительно герои! Правду говорят: у разведчика должен быть острый глаз, хитрый ум, отличный слух и охотничий нюх. Ночь, темень… Ведь запросто можно с гитлеровцами нос к носу столкнуться. Коля, Коля, пусть счастье и удача будут с тобой!..

Ходил вдоль ельника, останавливался, слушал тишину и в который уже раз принимался мысленно писать письмо Ире. Что-то не получалось оно у него. Сказать надо было о многом, а слова нужные не приходили. «Может, днем выберу время и напишу. А сейчас пора будить Надю и Риту».

…Рано утром сержанта Лаврова вызвал начальник штаба.

— Вот что, Лавров, — сказал он. — Некоторым подразделениям нужна помощь снайперов. Что от вас требуется? Коротко поясню. Фашисты занимают сейчас заранее подготовленный рубеж обороны. Они хорошо зарылись в землю. И как только артиллерия начинает обрабатывать их передний край, прячутся по щелям, блиндажам. А когда огонь переносится в глубь их обороны, вылезают и бьют по нашей пехоте. А надо, чтобы они и носа не могли показать из траншеи. И сделать это должны снайпера. Покажите всем: где воробьи берут количеством, соловьи — качеством. Ты понял меня? Бейте без промаха. Цена фашисту — одна пуля. Понял? Но в атаку не ходите. Не ваше дело. Лежите и бейте. Цели выбирать вы умеете. А нужно — командиры рот подскажут. Вот так! Часа через два — два с половиной полк переходит в наступление. Покорми побыстрее девчат, поставь им задачу. У тебя, значит, пять пар. Две пары пошли в первый батальон, две — в третий, а сам останешься на стыке, в подчинении комбата-один. Передвигаться будете, сообразуясь с обстановкой. Но, повторяю, в атаку вместе с пехотой не ходить.

Поели и собрались девчата довольно скоро. Тут же, около ельника, Лавров посадил их в полукруг, рассказал о задаче, поставленной начальником штаба.

— На что бы мне хотелось обратить ваше внимание? — продолжал сержант. — Сейчас, как придем в подразделения, сразу же выберите удобные позиции, чтобы весь передний край фашистов был виден. Только тогда вы можете быть полезными. Бейте прежде всего по пулеметным расчетам, наблюдателям, амбразурам дзотов, а в промежутках — по тем, которые высовываются с автоматами из траншей. Надо ослепить фашистов, не дать им возможности вести прицельный огонь. Поскольку цели могут быть разные и на разных расстояниях, заранее рассортируйте патроны. Я, например, сделал так: вот этих, с красной и черной каемочкой на пуле — трассирующих, отобрал побольше и положил их в подсумок, ими чаще всего придется пользоваться. Просто с красным носиком — зажигательных и с черной полоской — бронебойных — поменьше, это, так сказать, патроны спецназначения. Их положил в другой подсумок. Особо выделил патроны с желтым носиком — тяжелые. Они для целей, которые дальше шестисот метров. Снарядил ими третий подсумок. Это во всех отношениях удобно, чтобы во время боя не стрелять чем попало, а стало быть — и как попало.

Сержант обвел взглядом сидевших. Все спокойны, деловиты, слушают внимательно. В глазах — ни страха, ни тревожного ожидания. Что это? Привычка к опасности? Вряд ли. Вероятнее всего — результат действия железного правила снайпера: умей владеть не только оружием, но и собой.

— На каждый случай, — добавил Лавров, — а их в бою могут быть сотни, рекомендаций не дашь. Помните только: главное в нашей профессии — хитрость и меткий выстрел. — Взглянул на часы. — Все. Через десять минут выступаем.

…Батальоны залегли сразу за опушкой леса. Впереди, километров на пять, простирался кочковатый луг, вдоль и поперек изрезанный канавами для стока вешних вод. За ним опять темный лес. Передний край оккупантов хорошо просматривался — были видны ряды колючей проволоки, замаскированные траншеи. Лавров и Степаненко выбрали себе позицию на небольшом пригорке.

Как и ночью, изредка рвались снаряды, мины, били крупнокалиберные пулеметы. В этом привычном гуле вдруг кто-то из наших дважды мастерски выстукал «максимом» мелодию «Я на горку шла, тяжело несла»… Вадим невольно улыбнулся: знакомый «почерк», надо же так владеть пулеметом! Он неотрывно глядит через прицел на фашистские траншеи. Там будто вымерло все. Притаились. Тоже чувствуют, что с минуты на минуту мы должны нанести удар. А может, и сами подготовились, так сказать, к упреждающему?

И тут из-за леса, да и из него самого, такой залп ахнул, что даже трава на позиции пригнулась. Через какие-то секунды над вражескими траншеями вздыбились столбы огня, земли и дыма. Еще залп, еще… Вверху с характерным шуршанием пронеслись темные стрелы с огненными хвостами. «Катюши»! Позиций противника совсем не видно, все закрыто дымом, пылью. В этом аду лишь беспрерывно сверкают, подобно молниям внутри грозового облака, вспышки разрывов.

Фашисты тоже не молчали. Огонь их артиллерии был довольно плотным. Снаряды и мины, вздымая комья земли, ложились совсем близко. Откуда-то сбоку выскочило звено немецких бомбардировщиков, пронеслось над нашими позициями на бреющей высоте, сбросило бомбы. Одна из них рванула недалеко. Над головами просвистели осколки.

В этот миг в небо взмыли две красные ракеты — сигнал атаки. Лавров представил, как трудно сейчас солдатам оторваться от спасительницы-земли. Оторваться и, может быть, сделать последний шаг в своей жизни. Вон ведь что творится — смешались земля и небо.

Секунда, другая… Сквозь кромешный ад сначала робко, потом все мощнее и мощнее нарастало «ура». Огненный смерч от первых двух фашистских траншей стал постепенно передвигаться к третьей.

Все это время Лавров не отрывался от оптического прицела. К удивлению своему, там, где, казалось, много лет даже трава расти не будет, увидел одну, другую, пятую, двадцатую каски гитлеровских солдат. На бруствере, около уцелевшей кочки, появился вражеский пулемет МГ-34. «Вот ты-то мне и нужен», — подумал Вадим, сажая на пенечек прицела прильнувшего к пулемету гитлеровца. Через оптику хорошо было видно, как светлячок трассера точно вонзился в голову. Открыла огонь и Марина. Вадим уложил и другого солдата, который прильнул было к пулемету. Потом он бил по каскам, по стеклам стереотрубы.

Нашим бойцам оставалось пробежать метров 50–70, и они ворвались бы в первую траншею. Но в этот момент раздался залп немецких реактивных минометов. За ним еще, еще. Перед атакующей цепью выросла стена огня и дыма. Роты тут же залегли. Солдаты рассыпались по воронкам, мелиоративным канавам. Куда стрелять, что творится впереди — ничего не видно.

«Выходит, Николаев не выполнил задачу, — с ужасом подумал Лавров. — Не нашел он реактивные минометы. Что же теперь будет? Сейчас они накроют залегших солдат. Неужели атака вновь захлебнется?»

Дым, пыль постепенно оседали. Из фашистских траншей снова застучали пулеметы, автоматы.

— Командир! — крикнула Марина. — Около бугорка с камнем — пулемет.

Лавров глянул в оптику. Точно! Вот-вот откроет огонь, но пока не стреляет, ждет чего-то. Ждали, собственно, все. И наши, и фашисты. Ждали очередного залпа «ишаков». Пулеметчик, очевидно, рассчитывал, что после удара реактивных снарядов наступающие не выдержат и повернут назад. Тогда-то он и включится в дело. «А больше ничего не хочешь?» — усмехнулся Вадим, прицеливаясь в гитлеровца. Выстрел. Ну вот, этот уже никогда стрелять не будет. Находившийся с ним рядом солдат в недоумении глядел по сторонам. Но недолго, ибо тут же был уложен Мариной.

А залпа так и не последовало. Одна за другой поднялись и ринулись в атаку роты. Ворвались в первую траншею. Основная масса, не задерживаясь, покатилась дальше. Лишь некоторые остались, схватились врукопашную с гитлеровцами, застрявшими в ходах сообщения, блиндажах.

«Все же молодец Николаев! — радовался за друга Вадим. — Заставил замолчать «ишаков». Интересно, как он это сделал? Конечно, с помощью артиллеристов или минометчиков».

Ошибался Лавров. Расправился с реактивными минометами старший сержант Николаев без чьей-либо помощи, своими силами. Было это так. Начальник штаба, когда ставил задачу, ориентировочно указал на карте квадрат, откуда фашисты вели огонь. Ночью разведчики без особого труда миновали передний край, углубились в лес. Прошли километра два, остановились. Прислушались. Вроде никого поблизости нет. Николаев, прикрывшись плащ-палаткой, посветил фонариком на карту.

— Мы — в нужном квадрате, — сказал он. — Но тут пока кругом лес. Реактивные минометы в нем не будут ставить. Требуется хоть небольшая поляна. Вот что-то подобное нам и надо искать… Тс-с! Замерли.

Метрах в двадцати от них, тихо переговариваясь, шли три вражеских солдата. Передний изредка посвечивал под ноги фонариком. Очевидно, ночной патруль. Удалились.

— Пройдем немного вперед, — сказал Николаев, — найдем характерный ориентир и от него уже будем танцевать.

— Зачем танцевать? — не понял Туголуков.

— Чтоб согреться, а то прохладно стало, — пошутил Ушаков. Другие промолчали. Да и не до шуток было: старший сержант уже махнул рукой и по-кошачьи, от одного дерева к другому, двинулся вперед. За ним — остальные. В воздухе уже чувствовалась предрассветная сырость.

Около большой сосны, раздвоенной от середины, как рогатка, остановились. Николаев дал знак Тэкки, чтобы тот прошел чуть вперед, прислушался. Вскоре тот вернулся и доложил, что слышал голоса и лязг металла. Раздавалось все это будто из-под земли.

— Все ясно, — хмыкнул Ушаков, — немцы «ишаков» в блиндаж прячут.

— Не спеши с юмором, — осадил его старший сержант. — Надо проверить. Вот ты и пойдешь с Туголуковым. — И только они хотели сделать шаг, как в стороне мелькнул луч фонарика. Снова патруль, три человека. Подождали, пропустили их. Осторожно пошли сами. Настолько осторожно, что даже прошлогодняя хвоя не шуршала у них под ногами. Буквально через каких-то пятьдесят метров сосняк кончился. По его опушке густо рос орешник. Разведчики, согнувшись, пролезли между кустами и оказались на краю глубокого карьера. Прислушались. Снизу донеслись приглушенные голоса. Понять ничего нельзя. И не видно: там, внизу, темень — хоть глаз выколи. Подождали немного и тем же следом выбрались назад в сосняк. Старшему сержанту доложили все обстоятельно.

— Чувствуется, что карьер глубокий, — говорил Ушаков. — Песок или глину из него брали. А что внизу — никакого понятия. Но что-то есть. Иначе не шастали бы так часто патрули. Надо подождать до рассвета.

— Несомненно, — согласился Николаев, — что-то в карьере есть. А если это не то, что мы ищем? Потеряем зря время, задачу вовремя не выполним. Давайте сделаем так: я с Ушаковым и Туголуковым пойду к карьеру, может, что прояснится. Муравьев с Никитиным и радистом Кудряшовым обследуют северо-западную часть квадрата. В вашем распоряжении час. Встречаемся здесь. Будьте осторожны, не нарвитесь на патруль.

Через несколько минут разведчики растворились в темноте. Николаев, Ушаков и Тэкки направились к карьеру. Пролезли через орешник, залегли. Внизу темень непроглядная. Стоп! А это что? Два синих огонька. Движутся. За ними еще два. До слуха донесся рокот моторов. Все ясно: идут машины. Сюда идут, в карьер. Значит, с той стороны есть дорога. Синие огоньки спускались все ниже и ниже. Остановились. Послышались негромкие голоса.

«С какой целью приехали машины? — думал Николаев. — Привезли что-то или повезут отсюда?»

Тихий говор внизу внезапно прервался резким, лающим голосом:

— Форзихт, ду нарр. Ду вирст дас гешосс верфен! (Осторожно, болван. Снаряд уронишь!)

«Ага, — догадался старший сержант, — снаряды грузят. — Выходит, тут склад. Если бы чуть светлее было…»

Неожиданно в той стороне, куда ушли Муравьев, Никитин и Кудряшов, раздались автоматные очереди, ухнула граната. Еще автоматная очередь. И все стихло.

«Нарвались на патруль, — определил Николаев. — Сейчас возвратятся к той сосне. Надо идти туда».

Оставив в кустах орешника Туголукова, старший сержант с Ушаковым отползли назад и стали тихо пробираться к сосне-рогатке. Не спешили, прислушивались. Вот в стороне хрустнула ветка. Кто это? Патруль, случайный человек или наш разведчик? Потом послышалось учащенное дыхание. Кто-то спешил. Тихий посвист дрозда. Наш! Отозвались. Из темноты выросла фигура Никитина.

— А где остальные? — спросил Николаев.

— Сейчас будут. Кудряшов ранен. На патруль мы все же нарвались. Два немца с собакой шли. Собака и унюхала. Кинулась к нам, залаяла. Солдат из автомата по кустам дал очередь, попал в руку радисту. Я первой же очередью собаку уложил, Муравьев — фашиста. А другой залег за пень и шпарит оттуда. Из автомата его никак не достанешь. Пришлось гранатой… — Прервал рассказ, замер. — О, идут! — Снова тихий посвист дрозда. Такой же ответ.

Около сосны-рогатки Муравьев снял с плеч рацию, два автомата, устало сел на землю. Доложил:

— В том куске леса никаких реактивных минометов нет. Все проверили. И с патрулем повстречались. У Кудряшова пробит локоть правой руки. Я потуже перевязал его. Но работать на рации он все равно не может.

— Почему же не могу? — обиженно произнес Кудряшов. — Пожалуйста, левой. Я тренировался. Все будет в порядке, не беспокойтесь.

С каждой минутой становилось светлее. Сквозь кроны деревьев уже проглядывало светло-серое небо. Неслышно подошел Тэкки Туголуков.

— Товарищ командир, — нагнулся он к сидевшему Николаеву, — на дне этой большой ямы, однако, стоят какие-то трубы на подставках…

— Трубы? — приподнялся старший сержант. — И их видно?

— Да, видно.

— Пошли, посмотрим.

Действительно, видно. Но не трубы, а реактивные минометные установки. Две десятиствольные и одна шестиствольная. Они уже были заряжены. Надо быстрее передать их координаты артиллеристам, подсказать, чтобы огонь вели из гаубиц. Ишь, как хитро придумали! Лес, глубокий карьер. После залпа на ровном месте дым бы столбом на десяток метров поднялся, а тут едва выйдет из карьера и рассеется в лесу. Попробуй, засеки их. Но теперь им крышка!

Бегом к рации.

— Быстрее включай, связывайся с нашими. — Видя, что Кудряшов сам сделать ничего не может, попросил: — Ты говори, что и как надо настраивать.

— Поначалу вытащите рацию из рюкзака, — сказал солдат. — Я буду показывать, а вы настроитесь.

Вытащили и… замерли в оцепенении: в двух местах она была пробита пулями. На всякий случай Николаев все же включил ее. Ни единого звука, ни шороха. Вот так ситуация! Что же теперь делать?

— Я попробую соединить напрямую, — сказал Кудряшов. — Может, и получится. Только помогите мне отвинтить и снять крышку.

Ушаков достал отвертку, снял крышку, стал подсвечивать радисту фонариком. Тот левой рукой копался во внутренностях рации. Она вроде зашумела, в наушниках раздались характерные потрескивания. И тут же смолкли. Сколько ни бился солдат, ничего не получалось.

— Быстрее можно самому к артиллеристам сбегать, — ворчал Ушаков. — Тоже технику придумали.

В лесу уже стало светло. Николаев с мольбой смотрел на радиста: ну сделай, сделай же что-нибудь… В этот момент земля под ними зашаталась. Рванул такой гул и скрежет, что тотчас уши заложило. Словно из-под земли, из карьера взмыли вверх огненные стрелы, поднялись клубы дыма и тут же расползлись по кронам деревьев. Вслед за первым грянул второй залп и тут же — третий. И каждый был тяжелейшим ударом в самое сердце Николаева. Он прекрасно понимал, что в этот момент полк перешел в наступление. По атакующим-то и били фашисты. Били потому, что он, Николаев, не справился с поставленной задачей, не заткнул глотку этим «ишакам». Какой же ты тогда разведчик, если не можешь найти выход из создавшегося положения! А выход ведь есть и довольно простой — своими силами уничтожить минометы. Да, фашистов раз в восемь больше. Но они же не разведчики. И внезапность на нашей стороне. Все, думать больше некогда, решение принято. Объявил его негромко, но твердо:

— Приготовиться к бою! Сами расправимся с «ишаками». Кто не рискует, тот не выигрывает. Проверить автоматы и гранаты. Действуем так. Там три установки — одна у въезда и две в глубине карьера. Первую берут на себя Муравьев и Никитин, вторую, что справа, — Ушаков и Туголуков, я — третью, левую. Сверху меня прикрывает радист. — Повернулся к Кудряшову. — Можешь гранату бросить, дать очередь из автомата? — Тот энергично кивнул. — Вот и хорошо. Установки рвать противотанковыми. Поначалу главное — больше шуму. Сделать панику, чтобы у оккупантов от страха глаза на лоб полезли. Ясно? Не забывайте, что блиндажи у них в стене карьера. Оттуда тоже будут выскакивать. Вопросов нет? Муравьев и Никитин, бегом к дороге, остальные за мной. Через три минуты начинаем.

Пригнувшись, легкой рысцой побежали к орешнику, пробрались через него. Ушаков и Туголуков поползли вправо. Николаев с радистом — к «своему» «ишаку». Остановились. К краю обрыва подполз один Николаев. Прикинул, что в этом месте спуск слишком крутой — шею свернешь. Кудряшову показал, чтобы оставался здесь, а сам взял метров на пять левее. Там спуск более пологий.

Перевел дыхание. Проверил, надежно ли ввернуты детонаторы в гранаты. Погладил противотанковую, дескать, не подведи, родимая. Глянул вниз. Фашисты суетились около установок. Снаряды уже были в направляющих. Еще две-три минуты, и грянет залп. Нет, не быть ему! Кинул взором по сторонам. Пора! Поднялся во весь рост и с криком «За Родину!» одну за другой метнул гранаты. Загремели взрывы. И справа, и у дороги. Еще, еще и еще… Поднимая за собой вихрь пыли и песка, ринулся вниз. Треск автоматных очередей, крики «ура», дикие вопли — все смешалось.

Ноги стукнулись обо что-то твердое. Упал, но тут же вскочил. В каких-то десяти — пятнадцати метрах — реактивная установка. Один из фашистов выскочил из-за нее с автоматом наизготовку. Срезал его очередью. Выхватил противотанковую, размахнулся и туда ее, под основание, где все прицелы-приборы. Сам ничком на землю. Рвануло так, что воздушной волной смело пилотку с головы. Приподнялся. Яростно дрожит в руках автомат.

«Как там у ребят? Успели взорвать?» Увидел: в стене карьера приоткрылась дверь. Швырнул туда «лимонку». От двери щепки полетели. Ее уже никто не закрывал.

Дым, грохот, свист пуль, крики… «Пора кончать, а то друг друга в этой преисподней перестреляем». Прикрываясь «своей» исковерканной установкой, Николаев старался разглядеть, где же Ушаков с Туголуковым. А они тоже залегли за накренившимся на бок «ишаком» и били один из автомата, другой из карабина по дверям двух блиндажей, куда успели заскочить несколько гитлеровцев.

«Надо смываться. Все, что надо, мы сделали». Николаев поднял вверх автомат и, как было условлено, одиночными выстрелами выбил знакомое: та-та, та-та-та. Это означало: за мной, уходим. Пригнувшись, побежал от «скрипуна». Сорвались с места и Ушаков с Туголуковым.

…Первым увидел его Тэкки. Он выскочил из-за штабеля ящиков, когда старший сержант пробегал мимо. Выскочил и прицелился из автомата. Тэкки мгновенно выхватил нож и с силой пустил его в фашиста. В тот момент, когда тяжелая финка уже вонзалась ему в спину, он нажал на спусковой крючок.

Николаев будто наскочил на что-то невидимое, перегнулся назад, потом схватился за грудь и тихо опустился на землю. К нему подскочил Ушаков, Туголуков, прикончив гитлеровца, залег, прикрывая раненого командира с тыла. Увидели упавшего Николаева и Муравьев с Никитиным. Подбежали. Он лежал, закрыв глаза, и чуть слышно стонал. Гимнастерка сзади и спереди побурела от крови.

— Давайте его немного повыше поднимем, — предложил Никитин. — Дышать будет легче.

Метрах в десяти слева виднелся травянистый взгорок. На него осторожно и перенесли Николаева. Никитин расстегнул на нем ремень, пуговицы на гимнастерке. Слегка приподнял ее и сразу опустил. В правой стороне груди два сквозных ранения. А в спине сколько?

Достали индивидуальные пакеты и приложили тампоны к сочившимся ранам. Перевязать бы. Да разве сделаешь это? Ведь и сзади и спереди дырки. Начнешь его поворачивать, да вдруг хуже сделаешь. Нужен доктор.

— Делаем так, — сказал Муравьев. — Никитин остается с командиром. Мы с Ушаковым и Туголуковым быстренько наведем порядок в этих блиндажах, чтобы на душе было спокойно. А потом Ушаков заберет радиста, кстати, вон он пробирается по косогору, и во весь дух за врачом, на худой конец, за санинструктором. Ясно? Пошли.

«Порядок» в блиндажах они навели в считанные минуты. Поступали просто: Муравьев бил из автомата по двери. Ушаков, прижимаясь к стене, подходил к блиндажу со стороны. Когда автомат замолкал, он резким рывком распахивал дверь и бросал внутрь «лимонку». Тэкки в это время держал под прицелом другие блиндажи. Живыми они оттуда никого не выпустили.

Из-за леса, сквозь грохот боя, вдруг донеслось протяжное «ура». С каждой минутой оно росло и ширилось.

— Хлопцы, — крикнул Муравьев, — ко мне! — Подождал, пока подбежали. — Слышите, наши в наступление перешли. Не исключено, что удирающие фашисты могут нагрянуть и сюда. Наша задача — ни одного из них в карьер не пропустить. Тут командир. Тяжело раненный. Его будем прикрывать, пока не сдадим доктору. Тэкки, ты справа заляжешь. Взбирайся вот туда, повыше. Видишь поваленную сосну? Вот за ней и располагайся. Сам первый не выдавай себя. Если и пробежит мимо какой-то паршивый оккупант — черт с ним. Лишь бы не в карьер. Понял? Я буду слева, вон у тех кустов. Никитин останется около командира. А ты, Ушаков, быстрей мотай за доктором. С радистом. Все, марш!

…Роты катились уже ко второй траншее. «Пора менять позицию», — решил Лавров. Махнув рукой Марине, он вскочил из-за бруствера и, пригнувшись, побежал вперед. Метров через пятьдесят залег. Глянул вправо. Марина не отстала. Тоже залегла в воронку. Немного отдышался — и снова вперед. Воронки, канавы, убитые, вывернутые колья с колючей проволокой и консервными банками на ней… Наконец, первая траншея немцев. Вадима уже нельзя было назвать новичком на фронте. Личный счет уничтоженных им фашистов перевалил за двадцать. А вот в траншее у них никогда не был, не видел, как живут они на переднем крае, какие блиндажи себе строят, что там внутри. Не видела ничего этого и Степаненко. Теперь вот увидели. Спрыгнули в полузасыпанную траншею и побежали по ней. За первым же поворотом Лавров заметил темнеющее отверстие, наполовину закрытое пятнистой плащ-палаткой. Палатка порвана осколками, пробита пулями. Вадим приподнял полог, заглянул внутрь. В этот момент совсем рядом раздалась автоматная очередь. Вадим почувствовал, как треснул, расползаясь, вещмешок, висевший у него за спиной. Громыхнул одиночный выстрел.

— Вот мерзавец, — выругалась Марина, — а ведь лежал, будто убитый. И только вы в блиндаж сунулись — он из автомата по вам. А я еще за поворотом была. Выбежала, ну и прикончила его.

Из вещмешка продолжали сыпаться патроны. Лавров снял его. Да, располосовал его основательно. Нужно менять. Но где? Опять посмотрел в блиндаж. Примитивный он. Высота чуть больше полутора метров. Стенки и потолки обиты тесом. Нары. На них разбросаны вещи. Ближе к выходу — рюкзак из телячьей кожи, с большим клапаном. «Придется взять вместо своего вещмешка», — подумал Вадим и потянул за лямки. Тяжелый. Отстегнул ремешок и стал вытряхивать содержимое. А там — коробочки, пузырьки, шелковое белье, связка наручных часов, разных размеров ножички, пилки для ногтей, несколько миниатюрных бронзовых статуэток, две губные гармошки, мужские ботинки на толстой подошве…

— Окрошка какая-то, — в недоумении проговорил Лавров. — И зачем ему все это?

— Да уж такая натура их фашистская — крохоборы, — пояснила Марина. — Вы получше потрясите эту торбу, чтобы запах повыветривался, а то самим же будет противно. — Вадим несколько раз ударил пустым рюкзаком о притолоку блиндажа.

— Я буду держать, а ты из моего вещмешка пересыпай все сюда, — сказал он Марине. Та прежде высыпала патроны, потом положила сухари, кусок сала и удивленно подняла на Лаврова глаза, увидев рогатку. Вадим улыбнулся.

— Это самый дорогой для меня подарок. Мальчишка один прислал. Ношу с собой как талисман. — И положил ее в отдельный карман. Накинул лямки, пошевелил плечами: удобно ли? Нормально. Теперь вперед!

Они выскочили из траншеи и короткими перебежками устремились к лесу, куда уже втянулась первая цепь наступающих. То тут, то там рвались мины, снаряды; свистели осколки. Лавров петлял от одной канавы к другой. Опушка леса. Не заметил торчавшее из земли корневище, зацепился ногой, упал. Никак не может отдышаться. Марина приотстала. Но вот и она плюхнулась рядом. Лежит, прижавшись к опавшим листьям. Черные смородинки поблескивают из-под сползшей на лоб каски. На губах просящая улыбка, дескать, не спеши, командир, дай прийти в себя.

Нагрузка для хрупкой фигурки — чрезмерная. Это не оборона. Там выдержка, хитрость нужны, а тут еще и выносливость, сила физическая. А откуда они у нее? В семье была единственной. Отец — полковник, мать и бабушка — педагоги. Поездила, повидала много. Но физически почти не работала. Берегли. Училась в музыкальной школе, потом — в институте. Готовилась стать преподавателем музыки. Чтобы пальцы рук были гибкими, эластичными, дома ничего делать не позволяли.

И вот это изнеженное, тепличное создание — на фронте, на самом острие его. Ползает по грязи, по лесу, кустам и болотам, таскает тяжелейший вещмешок, противогаз, скатку, в руках винтовка. К огромной физической нагрузке добавляется еще и психологическая: надо убивать, иначе сама будешь убитой. Тяжело. Но ничего, справляется. И, надо сказать, довольно успешно. От тепличного почти ничего не осталось. Может, воспоминания? Да вот устает быстро… Что ж, передохнула немного — и вперед: бой опять удаляется.

Поднялись. В лесу потише, нет того свиста пуль и осколков. Только дышать тяжелее и пробираться труднее: много поваленных деревьев, некоторые горят.

Пригнувшись, идут ускоренным шагом. Порой падают на землю. Это когда неподалеку ухает разрыв и с тяжелым стоном рушится вековая медноствольная сосна.

И вдруг совсем рядом — жалобное, протяжное:

— Сестрица, сюда! Помогите!

Около вывороченного дерева, прислонившись к нему спиной, сидел солдат. Без пилотки, без каски. Со лба у него сочилась кровь. Слегка покачивая головой взад-вперед, он держался руками за правую ногу. Глаза его, полные боли, не отрывались от Марины.

— Помоги, сестричка, — не говорил, а стонал он. — Сил нет терпеть.

Марина подбежала к солдату, достала из кармана индивидуальный пакет, хотела перевязать голову.

— Не надо, — сказал солдат, — там царапина. А вот с ногой дело плохо. — Отнял руки. Вся правая штанина побурела от крови.

«Осколком», — определил Лавров, увидев на штанине рваную дыру. Присел на колено, осторожно просунул пальцы в эту прореху и потянул в стороны. Материя затрещала, обнажая ногу. Марина ойкнула и закрыла глаза: из кровавой массы торчала белая с красными зазубринами кость. Открытый перелом… Что делать? «Надо перетянуть жгутом и наложить шину», — вспомнил Лавров врачебные наставления. В подручном материале недостатка не было. На ногах у солдата обмотки. Это для жгута. Сделал его, наложил выше раны, перетянул. Повсюду валялись куски расщепленных деревьев. Нашел пару подходящих для шины. Тем временем Марина оторвала от нижней рубашки солдата широкую полосу. Несколькими тампонами, смоченными в спирте, закрыла рану, перевязала ее индивидуальным пакетом. С помощью Вадима полоской от рубахи прикрепила сверху и снизу ноги дощечки.

Солдат в полузабытьи уронил голову на грудь. Кусочком ваты Марина стерла кровь с его лба. Там и вправду была неглубокая ссадина.

— Оставлять его здесь нельзя, — сказал Лавров. — Санитары могут не заметить. Давай перетащим вон на ту поляну.

Подсунули плащ-палатку, отволокли. Уложили на видном месте. Солдат открыл глаза.

— Спасибо, сестричка, — с трудом произнес он. — Век буду помнить. И тебя, браток. Полуэктов моя фамилия. Из-под Пскова я… Век буду помнить.

Теперь надо было торопиться. И Лавров со Степаненко, по привычке втянув головы в плечи, побежали в сторону гремевшего боя. Все чаще и чаще стали слышаться посвисты пуль: значит, самое пекло уже недалеко.

Неожиданно Марина схватила за руку Вадима и, падая за дерево, потянула его за собой. Лавров поначалу испугался, думал, что она ранена. Нет, молча показывает влево вверх. Сержант крутит головой, ничего не понимает. Марина прошептала:

— Дуб.

Поискал глазами, нашел. Да, растет среди сосен. Листва побурела, но не опала. Стоп! А что это в ней шевельнулось? Сейчас посмотрим. Снял чехол с прицела, поднял винтовку. И только взглянул в прицел, сразу стало ясно: «кукушка»! Лавров слышал, что при отходе во время боя гитлеровцы оставляют на деревьях или в другом месте хорошо замаскированных снайперов из числа местных националистов или отъявленных головорезов, задача которых — уничтожать командиров, офицеров штабов, следующих за наступающими подразделениями. Это насколько дерзкий, настолько и коварный прием. Если по местности уже прошел всеочищающий шквал войны, то человек движется там с меньшей осторожностью, чем, скажем, на переднем крае. Лишь изредка посматривает под ноги, чтобы случайно не наскочить на мину, а в целом бдительность притуплена. Вот этим и пользовались фашистские «подкидыши».

Сидевший на дереве снайпер снова зашевелился. «Не иначе, как заметил кого-нибудь, — подумал Вадим. — Надо кончать с ним». Тихонько дослал патрон в патронник. Спусковой крючок мягко пополз назад. Одиночный выстрел здесь, в чуть притихшем лесу, прозвучал как из сорокапятки. Зашуршали пожухлые листья, затрещали ветви, мелькнуло что-то темное и шмякнулось о землю.

Захотелось взглянуть на убитого. Марина осталась в стороне, а Вадим пошел к дубу. Гитлеровец лежал вниз лицом, рядом валялась винтовка. Мышиного цвета шинель задралась. Из-под вздернутого мундира виднелось полуприкрытое тело. Подошвы коротких сапог тускло поблескивали металлическими нашлепками. Вадим хотел перевернуть фашиста, посмотреть, каков он, но в последний момент удержался, вспомнив разговор двух солдат, будто убитый тобой, если видел его лицо, потом долго снится.

— Пошли, — позвал он Марину и, не оглядываясь, двинулся вперед. Но не прошли они и ста метров, как увидели осторожно приближающихся сержанта Ивана Ушакова и солдата-радиста.

— Стой! Стрелять буду! — нарочитым басом крикнул Лавров. Разведчики машинально вскинули автоматы, приостановились. Ушаков узнал Вадима, улыбнулся.

— А не боялся, что врежу очередью? Тут нас уже кто-то вон за той корягой минут десять держал. Только шевельнешься — сразу пуля впивается рядом. Не иначе, как снайпер. А откуда бил, мы так и не поняли.

— Можете посмотреть на него, — Лавров кивнул в сторону дуба, — лежит там.

— Что, сняли? Ну молодцы! А мы спешим за медициной. Горе у нас — старший сержант Николаев тяжело, очень тяжело ранен.

— Николаев? Где он сейчас?

— С километр отсюда. Прямо и чуть правее. Карьер там… Доктор ему нужен.

— Медпункт полка далековато отсюда. А старшину Рябова, санинструктора первого батальона, я видел неподалеку от той вон поляны, — Вадим показал. — Он делал перевязку раненому. Должен быть еще там. Быстрей за ним. Это хороший фельдшер.

Разведчики, не сказав больше ни слова, заторопились к поляне. Вадим с Мариной — к карьеру. Нашли они его довольно скоро. Николай лежал на небольшом возвышении. Рядом с ним, склонившись к изголовью, — Надя Чуринова (и когда только успела!). По щекам ее беспрерывно катились слезы. Она словно не чувствовала их. Глазами, полными сострадания, глубочайшей любви и нежности, смотрела на Николая. Ее тонкие, сильные пальцы перебирали волнистые пряди его русых волос. А губы почти беззвучно шептали:

— Любимый мой… Единственный… Ближе и роднее никого у меня нет. Тебе больно? Хочешь, всю боль возьму на себя? Только бы тебе стало хорошо… Что же ты молчишь, родной мой? Хоть взгляни на меня.

Подошли Лавров и Марина. Николаев приоткрыл глаза, узнал Вадима. Чуть заметная улыбка тронула его бескровные губы, подмигнул ему, дескать, ничего, братишка, не дрейфь, не в таких переплетах бывали. Взял Надю за руку, сказал тихо:

— Не надо, не плачь. Все будет хорошо, золотоволос… — и потерял сознание.

Неподалеку трудились Никитин, Муравьев и Тэкки. Они вырубили две жерди и теперь при помощи ремней и веток мастерили носилки. Тэкки уже в который раз повторял:

— На полсекунды опоздал… Какой плохой я солдат, однако. Полсекунды вперед — и фашист смерть. Ножик хороший, глаз хороший, Тэкки плохой, ум не быстрый… Такой командир, такой командир!.. Дохтур, однако, нужен, олений кровь нужен…

Вниз по склону буквально скатились старшина Рябов и рядовой Ушаков. Санинструктор, ничего не спрашивая, быстро подошел к Николаеву, опустился на колено и взял запястье, щупая пульс. Несколько секунд подержал, потом осторожно положил руку и открыл санитарную сумку. Достал шприц, иголку из пузырька со спиртом, пальцами отломил хвостик у стеклянной колбочки, набрал из нее светлой жидкости и, закатав рукав гимнастерки Николаева, сделал ему укол.

— Немедленно на полковой пункт, — распорядился старшина.

Надя, все это время сидевшая у изголовья Николая, подняла глаза на санинструктора.

— Товарищ старшина, — с дрожью в голосе обратилась она, — скажите, он будет жить?

— Я не бог, а всего-навсего фельдшер. Сейчас главное — быстрее доставить его к врачам.

Никитин, Ушаков, Муравьев и Туголуков взялись за края плащ-палатки, на которой лежал их командир, осторожно подняли ее и тут же положили на носилки, заботливо устланные мягкими еловыми лапками. Николаев застонал, приоткрыл веки. Надя мгновенно склонилась к нему, прошептала:

— Скажи, любимый, хоть что-нибудь скажи…

Ничего не сказал Николаев, лишь вяло махнул рукой: несите. Разведчики подняли носилки, положили концы жердей на плечи и мягкой, кошачьей походкой быстро двинулись в обратный путь. Вадим смотрел им вслед. Сердце его будто сжалось и комком стало у самого горла.

Надя упала на колени на том месте, где лежал Николаев. Прислонившись щекой к порыжевшей траве, она плакала навзрыд. Потом вдруг достала носовой платок и стала собирать травинки, на которых запеклась его кровь. Собрала, прижала к груди. Плечи ее била мелкая дрожь. Волосы высвободились из-под пилотки, золотистым кольцом охватили шею.

К ней подошла Марина, присела рядом, обняла.

— Не надо, Надюша, не плачь. Он ведь жив. Он сам сказал тебе: «Все будет хорошо».

Надя притихла, с минуту сидела, не шевелясь. Потом резко встала. Поискала глазами винтовку. Она стояла у куста орешника. Взяла ее и, повернувшись к Степаненко, глухо сказала:

— Пойдем, Марина, проводи меня к Рите. — Прижала винтовку к себе. — Ну, гады, теперь пощады от меня не ждите. За каждую его каплю крови буду мстить.

После прорыва обороны противника полк, обойдя озеро Лиласте, с ходу овладел станцией с таким же названием и устремился вдоль побережья Рижского залива к реке Гауя.

Лавров, догоняя подразделение, не сразу понял, откуда это родился монотонный шум. И ветер вроде стал свежее. Наконец расступились сосны, и Вадим застыл как вкопанный: он впервые увидел море. Необъятная водная ширь. До самого горизонта только вода. Нет, вон справа еле видны силуэты двух кораблей. Чьи они? Наши или фашистские? В какой мере их волнует то, что происходит на берегу?

Проваливаясь по щиколотку в белом сыпучем песке, Вадим шел к воде. Каким-то неведомым образом она звала, манила к себе, как манит в жаркий день лесная прохлада. Серые волны с темным отливом и белыми гребешками одна за другой накатывались на берег, растекаясь, шептали ему что-то ласковое. Уходили вглубь, узнавали там морские новости, снова возвращались и, нежно поглаживая песчинки, перебирая их, рассказывали. Берег молча слушал, впитывал нужное и, простившись с одной волной, ждал другую. Вадим зачерпнул ладонью немного воды, попробовал на вкус. Сплюнул — солоноватая, противная.

Вдруг впереди взметнулся водяной столб. Метров на пятнадцать вверх. Нижняя часть его, мутная, грязная, сразу осела, а верхняя рассыпалась на тысячи мельчайших брызг и радугой вспыхнула на солнце. Второй столб был песчаный. Серое облачко от него, светлея, медленно поплыло в сторону. «А третий может оказаться рядом со мной», — подумал Лавров и поспешил в лес, на опушке которого его ждала Марина. По пути сюда они встретили Риту, и Надя осталась с ней.

Выбитые с занимаемых позиций, фашисты поспешно отступали. Изредка огрызаясь артиллерийским и пулеметным огнем, они уходили за полноводную Гаую. К ее кустистым берегам полк вышел в сумерки. Ни моста, ни лодок. Ничего. Только вода, стремительно бегущая к морю, что совсем рядом. Как преодолеть эту преграду? На чем? Вплавь до того берега не доберешься.

Сержанта Лаврова вызвал к себе начальник штаба. Вадим нашел майора в дачном домике, спрятавшемся среди высоких сосен.

— Суть вот в чем, — без предисловий начал офицер. — Ночью мы будем форсировать Гаую. Тихо, без огня. Но гитлеровцы имеют дурную привычку вешать осветительные ракеты. Для нас они крайне нежелательны. Представляешь, дурацкое положение: ты на воде, а над тобой прожектор висит, ты ничего вокруг не видишь, а тебя — отовсюду. Говорю это вот к чему: у тебя, слышал, есть мастера сбивать осветительные ракеты.

— Есть одна, Чуринова, — ответил Лавров. — Только не знаю, как у нее сегодня получится.

— А в чем дело? — поинтересовался майор.

— Горе у нее большое. Очень она старшего сержанта Николаева любит. И когда он лежал, тяжелораненный, она была рядом. Сейчас ходит сама не своя.

Майор подошел к окну, зачем-то попробовал, крепко ли оно заперто, и, не поворачиваясь к Лаврову, сказал:

— Потеря Николаева — для всего полка потеря, а не только для нее. Это прирожденный разведчик. Не знаю, останется ли в живых… Отправили мы его в госпиталь. Но Языкова говорит, что шансов на спасение нет почти никаких. Командир дивизии приказал представить его к званию Героя Советского Союза. — Отошел от окна, стал около Лаврова, устало улыбнулся: — Но, понимаешь, мой юный друг, война — штука злая, она не терпит сантиментов. И солдат на ней тогда становится настоящим бойцом, когда умеет наступать на горло собственной песне. Передай, пожалуйста, Чуриновой мою просьбу: пусть она сегодня ночью не даст светиться ни одной фашистской ракете. Это будет ее месть за раны Николаева. Для нас, для полка, такая месть гораздо ценнее, чем уложить два — три ублюдка. Понял?

— Так точно, товарищ майор.

— Ну вот и хорошо. А сейчас бери своих «стеклышек» и иди в батальон капитана Портона. Он сегодня ночью будет форсировать Гаую.

Второй батальон, только что введенный в бой, расположился вдоль реки. Было уже темно. Но подготовка к переправе шла вовсю. Разведчики перед этим прочесали всю округу. И не напрасно. В камышовых рукавах, в уцелевших сараюшках, а то и просто в кустах они разыскали около двух десятков лодок. Вот их-то сейчас и готовили солдаты: затыкали паклей щели, устраивали сиденья. То за одним, то за другим кустом вспыхивали спички или робкий лучик фонарика. Слышался тихий говор:

— Прикройся палаткой. Аль забыл про маскировку? Учуть их, у́чуть…

Лавров, услышав знакомый голос, улыбнулся. Давно он уже не встречался с сержантом. Деловой мужик. Такого трудно представить где-то в тылу, допустим, в штабе. Худощавый, с покрасневшими глазами, заросший щетиной, со сбившейся на бок пряжкой брезентового ремня, он вроде и родился в окопе. Наверное, и дома такой же хлопотун, несобранный, забывчивый, не все умеет, но за все с удовольствием берется…

Снайпера шли цепочкой. Изредка останавливались, и очередная пара уходила к берегу. Капитан Портон посоветовал рассредоточиться. Вот они и занимали сейчас позиции в ста-стапятидесяти метрах друг от друга. Задача всем была предельно ясна: бить по вспышкам огня на том берегу. Чуриновой — по осветительным ракетам, что зависают в воздухе.

Тревожно гудел осенний ветер. Холодные волны с шумом ударялись о берег. В мирное время при такой погоде вряд ли кто пожелал бы даже рыбу ловить. А сейчас это хорошо. Не слышно плеска весел, скрипа уключин. Погода будто сама прикрывала наших бойцов. Вот даже дождик пошел. Да сильный какой! В этих случаях Лида Ясюкевич всегда говорит: «Партызанам милей, кали ноч пацямней».

В три часа ночи первые лодки были тихо спущены на воду. Ни стука, ни говора, ни даже всплеска воды. Погрузили пулеметы, ящики с патронами, гранаты. В больших бумажных мешках — сухой паек. В одну из лодок сел капитан Портон, в другую — комсорг батальона старшина Болдырев. Тихо отчалили. И вроде канули в темноту. Ничего не видно, ничего не слышно. Дождь тысячами нитей будто связал небо с водой. Лишь изредка, когда он чуть затихал, антрацитовым цветом поблескивала река. Противоположный берег, затаившись, молчал.

Прошло десять минут. Лавров мысленно прикидывал, где теперь лодки. Наверное, уже до середины доплыли. А тут, рядом с ним, спускали на воду другую «флотилию». Возглавлял ее старший лейтенант Петров. Грузились быстро, тихо. Так же тихо отплыли.

Противоположный берег продолжал молчать. Изредка татакала оттуда пулеметная очередь, проносились вверху светлячки трассеров.

По времени первая группа должна уже вот-вот достигнуть берега. И тут над рекой взвилась ракета. Описав полукруг, погасла. Несколько секунд оставалась темнота. Вроде фашисты ничего не заметили. А скорее всего, были в шоковом состоянии, увидев у себя под носом русских. Ибо тут же небо начали чертить желтые, красные, зеленые огни. Частыми вспышками запульсировал один из пригорков. К нему тут же устремились светящиеся нити: открыли огонь снайпера. Еще в одном месте показался дергающийся язычок пламени. Показался и сразу потух. Вадим видел, как несколько светлячков, пущенных с нашего берега, закончили свой полет у основания язычка. Молодцы, девчата!

Неожиданно гладь реки осветилась ярким голубоватым светом. Над водой повисла на парашютике ракета. И все видно стало, как на ладони: спешащие к берегу первые лодки, плывущая на середине «флотилия» старшего лейтенанта Петрова. Сквозь треск разгорающегося боя Лавров явственно услышал, как справа от него прозвучал выстрел из винтовки. Но тысячесильная свеча продолжала висеть. Второй выстрел — и сразу кромешная темнота.

Прошло не больше полминуты, и в небе вновь вспыхнула яркая звезда. Один за другим хлопнули выстрелы справа. Дымно брызнули искры. Лавров только и успел заметить, что лодки капитана Портона и старшины Болдырева ткнулись в берег, с них начали соскакивать солдаты. Снова темнота, вспарываемая лишь сигнальными ракетами да огненными пунктирами трассеров. Как писала потом дивизионная газета, фашисты не ожидали форсирования полноводной Гауи ночью, тем более на подручных средствах. Поэтому удар смельчаков под командованием капитана Портона был для них полной неожиданностью. Они начали поспешно отступать. В это время высадившаяся рота старшего лейтенанта Петрова прочесывала берег, очищала его от случайно оставшихся гитлеровцев. К рассвету весь полк переправился через реку и устремился вдоль побережья к Риге.

Наиболее отличившиеся при форсировании были награждены. Ордена и медали им вручил потом лично командир дивизии полковник Никаноров Николай Сергеевич. Надя Чуринова удостоилась медали «За отвагу».

Батальоны ушли вперед. Как они продвигались, было хорошо слышно и здесь, неподалеку от реки, где остановились тылы полка. Саперы, разделившись на две группы, очищали от всякого хлама полуобвалившиеся немецкие блиндажи, готовили их под КП полка и полковой медпункт.

Дождь, начавшийся ночью, не переставал, поэтому песок сверху был мокрым, твердым. С одной стороны это хорошо — ноги не вязли, а с другой… Ни сесть, ни лечь. Но все же и сидели, и лежали. Копали углубление и где-то сантиметров через 20–30 добирались до сухого песка. Девчата-снайпера, наконец-то собравшиеся вместе, устраивались в таких углублениях по двое и, прикрывшись плащ-палатками, дремали.

Бодрствовала одна лишь Лида Ясюкевич. Она нашла неподалеку неглубокую, но просторную яму и пристроилась там варить кашу. Четыре котелка с водой висели в ряд на прогнувшейся палке, закрепленной на двух рогульках. Рядом, на вещмешке, прикрытые маслянистой бумагой, лежали брикеты пшенного концентрата. Лида получила его на все отделение. И не только кашу, но и сухари, сало-шпиг, сахар, чай. Она добровольно взяла на себя обязанности, как шутили девчата, старшего хозяйственника. «Жыви для людей — будуць жыць и для цябе», — вот ее золотое правило.

Вода в котелках уже пузырилась, готовая вот-вот закипеть. А над ямой, где устроилась Лида, даже струйки дыма не показалось. «Как же это она сделала?» — думал Лавров, подходя к «кухне». Оказывается, очень просто: разведчики где-то добыли сухой спирт и поделились им с девчатами. Белые кубики его и горели сейчас под котелками почти невидимым пламенем.

Наконец вода забулькала. Лида стала разламывать желтые брикеты и осторожно засыпать массу в котелки, помешивая ложкой. Подошли Надя Чуринова и Рита Кулдзиня. Молча присели, поправили накинутые на плечи плащ-палатки, протянули к огню покрасневшие руки. Вадим взглянул на Надю. Боже, как может измениться человек за какие-то сутки! Нос заострился, щеки ввалились, лицо бледное-бледное, четко выделились на нем все пятнышки-рыжинки. А глаза уже совсем не голубые, а цвета перекаленной стали, темно-серые с голубоватым отливом.

Ни спрашивать, ни говорить ни о чем не хотелось. Пыхала в котелках разваривающаяся каша, монотонно шумели дождь, сосны и море, несмолкаемым гулом напоминал о себе гремевший бой.

Откуда-то вывернулся капитан Кобахидзе. Увидев снайперов, расплылся в улыбке.

— Вах, вах, кого вижу! — направляясь к девушкам, говорил он. — Первый раз на одной позиции сошлись. Мы тут рядом гаубицы свои ставим. А вы? Передышка, наверное? — Смотрит на Риту. В глазах радость, восхищение. Та ответила тихой, нежной улыбкой. — Но почему молчите? — в недоумении остановился капитан. — Может, ваш секретный разговор прервал?

— У вас закурить не найдется? — вдруг повернулась к нему Надя.

— Закурить?! — удивился Вахтанг. — По-моему, вы никогда этим не баловались. — Увидел лицо Нади. Стал торопливо искать в карманах. — Да, да, слышал… Сейчас найду. — Достал чуть помятую пачку «Беломора», подал. Зачем-то снял фуражку.

Чуринова прикурила, сильно затянулась. Огонек с шипением пополз по папиросе, словно по бикфордову шнуру. Выдохнула, не закашлялась, будто всю жизнь курила. На самом деле — впервые в рот взяла. Еще раз затянулась. Присела поближе к огню, поочередно греет руки. В глазах какой-то нездоровый блеск. Все молчат.

Рита тихо встала и пошла в лес. Капитан Кобахидзе хотел было двинуться вслед, но она приостановилась, покачала головой: не надо. Ей хотелось побыть одной.

Ноги мягко ступают по мокрой хвое. Вверху о чем-то шушукаются кроны вековых сосен. Соленый ветер доносит шум неспокойного моря. Хорошо слышны раскаты артиллерийских залпов. Там идет бой за Ригу. Славный, родной город! Как давно она не была в нем! Тогда, в субботу 21 июня сорок первого, они всем классом после торжественного выпуска в школе поехали в столицу. Ходили по ее паркам, улицам и площадям. Пели, смеялись, ели мороженое. Потом все пошли провожать ее на вокзал. Она уезжала к отцу — инженеру, который осваивал новую технологию на одном из заводов в Подмосковье. Уговорил жену, чтобы отпустила к нему Риту погостить недельки на две. Мать и сама была не против поехать, да не могла: заболела старшая дочь Мирдза. Она недавно вышла замуж, уехала с Артуром поближе к Эстонии, поселилась там на, хуторе, вела хозяйство, да где-то простудилась, подхватила воспаление легких. Вот мать и собиралась навестить ее, а заодно и близких родственников.

…Поезд шел на Москву. Утром 22-го Риту догнала страшная весть: война. До отца добралась только к вечеру. Как он обрадовался ее приезду! На другой день взял с собой на завод, водил по цехам, знакомил с товарищами. О войне говорили, но без особой тревоги… У всех была одна мысль: это не надолго, Красная Армия быстро приведет в чувство зарвавшихся фашистов. Но с каждым днем тон разговоров менялся. А однажды Вилис Кулдзиня пришел в общежитие, где они с дочерью занимали отдельную комнату, и молча стал складывать в чемоданчик белье, мыло, полотенце. Рита с недоумением смотрела на него. Наконец он подошел к ней, обнял за плечи, сказал виновато:

— Иначе, доченька, я не мог. Фашисты уже в Прибалтике. Военком удовлетворил мою просьбу — еду на фронт. А ты оставайся на заводе. Я говорил с главным инженером. Рабочие руки сейчас очень нужны. Побудешь пока ученицей, а там и за станок станешь… От мамы ничего нет?

— Ничего. Она, наверное, на хуторе у Мирдзы. А там же — ни радио, ни газет.

На другой день отец попрощался с дочерью…

Рита поступила на завод. Полтора месяца поучилась и стала к токарному станку, обтачивала корпуса для 45-миллиметровых снарядов. О матери и сестре ничего не знала. Там были уже гитлеровцы. И от отца вдруг перестали приходить письма. «По секрету» ей передали, что часть, в которой он служил, попала в окружение. А в начале сентября завод эвакуировали за Куйбышев. Год занималась Рита «снарядным делом». Потом услышала, что девушек принимают на курсы снайперов. Она — в военкомат, в райком комсомола. Упросила, послали. И вот на фронте… Что с отцом, где мать — ничего не знает. Но надежды не теряет. «Может, в Риге что-нибудь узнаю», — успокаивает себя.

…Шумят сосны. Ласково, убаюкивающе. Под ногами — зеленые кустики черники. Сорвала несколько ягод. Вкусные. «Интересно, а на Кавказе есть черника? Вахтанг говорит, что на Кавказе все есть. И вообще утверждает, что такой красоты, как там, нигде нет. Смешной он. И хороший»… Задумавшись, тихо, как бы про себя запела:

Вдруг за кустами раздался шорох. Рита метнулась за дерево, прижалась, передернула затвор винтовки. Прислушалась. Вроде тихо. Но чувствует, что кто-то затаился там. Направила туда ствол, крикнула:

— Кто в кустах? Выходи! Или стреляю.

— Не стреляйт. Ми свой. — С поднятыми руками вышли двое. Одежда грязная, порванная, сами обросшие. — Ми латвиеш, ми свой. Идем советски офицер.

— Разберемся, — выходя из-за сосны, ответила Рита. — Сейчас много «своих» бродит. А ну-ка, вперед! Руки не опускать, иначе стрелять буду. — Говорила она по-русски без всякого акцента и потому задержанные все еще озирались по сторонам: может, это не она пела латышскую песню?

Идут с поднятыми руками, бормочут что-то. Потом один не выдерживает, поворачивается:

— Сакист, юс эсиет латвиете? (Скажите, вы латышка?)

— Я. Ун вел — эс эсму Сарканас Армияс каравирс. (Да. И еще — я солдат Красной Армии.)

— Бэт фашисти тейца, ка большевики висус латвиешус эсот айзсутиюши уз Сибирию. (А фашисты говорили, что всех латышей большевики сослали в Сибирь.)

Рита усмехнулась:

— Мазак буту клаусиюшиес Геббелсу, бэт вайрак домату ар саву галву. (Меньше бы слушали Геббельса, а больше думали своей головой.)

— Мэз даудз домаям, мадель ари атнацам уз шеиени. (Мы много думали, потому и пришли сюда.)

Девушки, собравшиеся к огоньку, даже повскакали, когда увидели между сосен двух неизвестных с поднятыми руками и Риту позади них. Капитан Кобахидзе выхватил пистолет и побежал навстречу. Задержанные подошли к снайперам, остановились.

— Это откуда же такие женихи? — склонив набок голову, с улыбкой спросила Света.

— Ми латвиеши, — быстро заговорил тот, что был повыше ростом и с густой рыжей щетиной. — Я Альфред, коммунист, бежаль тюрьма. Ян, — он показал на друга, — бежаль лагер, Саласпилс. — Ян утвердительно закивал.

Со словами «Проверить, на всякий случай, не помешает» капитан Кобахидзе обыскал их. Оружия нет. Разрешил опустить руки.

— Ми хочим воевайт, — снова заговорил первый, — фашист убивайт. — И, повернувшись к Рите, спросил по-латышски: — Кадс приекшниекс атляус мумс иестамиес Сарканая Армия? (Какой начальник разрешит нам вступить в Красную Армию?).

Рита пожала плечами. И тут увидела заместителя командира полка по политчасти. Он вышел из землянки и направлялся прямо к снайперам.

— Майор Воронков идет, — сказала Рита вполголоса. Девушки, поправляя обмундирование, повернулись в сторону командного пункта. Не дойдя несколько метров, Тимофей Егорович снял очки, протер их носовым платком и, взглянув на задержанных, строго спросил:

— Кто такие и почему здесь?

Кулдзиня пояснила, что это латыши, бежавшие из Риги, хотят воевать против фашистов. Один из них (показала на Альфреда) говорит, что он коммунист, сидел в рижской тюрьме, другой — в Саласпилсе, в концлагере.

— Это интересно, — промолвил Воронков и взглянул на часы. — Очень интересно. Значит, прямо из Риги? — Увидел Вахтанга. — Капитан Кобахидзе, кто свободный из артиллеристов, пригласи сюда. Послушаем, что творится в Риге. Это полезно знать всем. Тем более из первых уст. — И обращаясь к Альфреду, спросил: — Так вы коммунист? Как ваша фамилия?

Латыш сразу выпрямился, ответил с гордостью:

— Шесть год партия коммунист. Зват Альфред Лаугалайтис. Он, — Альфред показал на друга, — Ян Каулиньш.

— Расскажите нам, — попросил Тимофей Егорович, — что же сейчас происходит в Риге? Пожалуйста, присаживайтесь.

С трудом подбирая слова, иногда обращаясь за помощью к Рите, Альфред Лаугалайтис начал рассказывать.

К массовому истреблению коммунистов, активистов Советской власти гитлеровцы приступили сразу, как только захватили Ригу. Были созданы концлагеря в Межапарке, Саласпилсе, Страздумуйже и других местах. В тюрьмы — центральную, срочную, цитадель — сажали «наиболее опасных врагов рейха». Почти все еврейское население города было отправлено в гетто. Начались расстрелы. Арестованных вывозили в Бикерниекский, Румбульский, Дрейлинский леса и там уничтожали.

Все карательные операции проводились под руководством военного коменданта Риги генерал-лейтенанта Зигфрида Руффа и обергруппенфюрера СС Фридриха Еккельна, генерала полиции, которому была предоставлена вся полнота власти над войсками СС, СД, гестапо и полицией на территории Прибалтики. Это по его прямому указанию были расстреляны депутаты Верховного Совета Латвийской ССР Лиекнис, Струпович, художник Айженс, писатель-драматург Лукс, известный историк профессор Дубнов и другие видные общественные и политические деятели.

30 ноября и 7 декабря 1941 года по приказу Фридриха Еккельна в Румбульском лесу было уничтожено свыше 30 тысяч советских граждан. Там же расстреливали евреев из рижского гетто и прибывших эшелонами из западных стран.

— В городе часто был облав, — продолжал рассказ. Альфред Лаугалайтис. — Молодой, здоровый латвиеш — марш Дойчланд. Немножко старый — тюрьма, лагер. Если попаль… — Альфред замялся, повернулся к Рите, спросил по-латышски: — Ка криевиски бус чиганс? (Как по-русски будет цыган?).

— Цыган, — подсказала она.

— Да, если попаль чиганс — стреляйт. Все чиганс Латвии убит. Меня поймаль — тюрьма.

Заключенным давали в день три четверти литра навара из листьев свеклы, приготовленных как силос для скота. В этой бурде порой плавали окурки, солома, черви, а на дне всегда оставалась земля.

Допрашивали арестованных днем и ночью. Пытки применялись самые изощренные. В частности, допрашиваемого раздевали догола, клали на скамейку лицом вниз, после чего два палача в сапогах становились на жертву и топтали. Чаще всего это приводило к тому, что у заключенного лопался мочевой пузырь и через 3–4 часа наступала смерть. Другим всовывали в рот ствол пистолета, заставляли сжать зубы и после этого вырывали ствол изо рта вместе с зубами. Или заставляли держать пальцы над зажженной свечой до тех пор, пока не обуглятся ногти.

— Нас часто гоняйт порт, — Альфред глянул на Риту: дескать, правильно ли он назвал? Та кивнула, и он продолжал: — Ми грузиль баржа камень для дорога. Баржа ехаль Дойчланд, там делайт дорога. Много раз грузиль. Один ден ми работайт и тут — бум! бум! Советиш аэроплян бросайт бомбы порт. Ми побежаль, фашист побежаль. — Потом повернулся к Рите, что-то быстро стал говорить ей. Та выслушала и перевела:

— Он извинился, что не смог найти нужные слова, и рассказал, что раньше, до войны, работал в порту, знал там все ходы и выходы. И вот когда началась бомбежка, он юркнул между ящиками, нашел дыру в заборе и через нее вышел с территории порта, где уже бушевал пожар. Несколько дней прятался у товарищей. Потом ему достали фальшивые документы, и он включился в подпольную работу. Однажды на улице случайно встретился с Яном Каулиньшем, с которым раньше вместе работал в порту. Ян долгое время находился в Саласпилсском концлагере.

— Интересно было бы и его послушать, — сказал майор Воронков. Рита перевела эти слова Каулиньшу. Тот развел руками и с виноватым видом что-то сказал Рите. Она пояснила:

— Ян все понимает по-русски, но говорить почти не умеет. Поэтому он будет говорить по-латышски, а я переводить.

Страшное это место — Саласпилс, рассказывал Ян. После него и ад, если он есть, покажется райским местом. В семнадцати километрах от Риги на небольшом участке, где когда-то было гарнизонное кладбище, фашисты понастроили бараки, обнесли их колючей проволокой в несколько рядов и согнали туда тысячи людей. Спали на нарах в четыре и пять ярусов. Каждый, кто заболевал, мог считать себя обреченным. В конце лагеря находился карцер со множеством бункеров. В них человек мог только сидеть, да и то скорчившись. Сюда обычно заточали тех, кого через день-два расстреливали или вешали.

Не все заключенные могли получить место даже в бараках. Многие, особенно из числа военнопленных, и зимой жили под открытым небом. Спасаясь от холода и голода, люди рыли себе норы в земле, грызли кору деревьев.

— Что только не творили фашисты над нами! — говорил Каулиньш. — Ни за что ни про что избивали резиновыми палками, травили газом. За малейшее непослушание — расстрел или виселица. А когда появлялся комендант лагеря Краузе со своей огромной овчаркой, то все знали: сейчас будет самое страшное. Заключенным командовали: «Ложись! Встать! Прыгай!» И если кто-то чуть задерживался, Краузе спускал на него овчарку. Та на глазах у всех рвала человека.

До малейшей детали была продумана у фашистов церемония казни. Около виселицы все заключенные выстраивались полукругом. Приговоренные стояли в затылок друг другу. После того как снимали повешенного, раздавалась команда: «Шаг вперед!», и следующий из узников оказывался прямо под петлей. Последнюю жертву на устрашение другим оставляли висеть до следующей казни.

— Фашисты были безжалостны ко всем, даже к детям. Их расстреливали вместе с родителями, а часто и живыми бросали в ямы… — Голос Риты задрожал, спазмы сдавили ей горло, на какое-то время она замолчала. Потом взяла себя в руки и продолжала переводить: — У большинства из них выкачивали кровь для раненых солдат рейха, а потом вводили под кожу или в прямую кишку мочу. Ребенок умирал в страшных муках… — Дальше говорить Рита не могла. Она, обхватив голову руками, ткнулась лицом в колени.

Альфред Лаугалайтис, взглянув на собравшихся, без слов понял, что у этой девушки большое горе. И он сам продолжил рассказ Яна:

— Фашист хотель всех стоять колени. Нет! В Саласпилс биль коммунист. Карлис Фелдманис, Янис Логин, Костятин Стрельчик слушать радио Москва, говориль всем. Много делаль побег. Бежаль лягер Ян и семь латвиеши. Фашист стреляйт, собака искаль. Ян и его товарищ бежаль Рига. Другие латвиеши, шесть, убит. Все дни октобрис Рига биль облав. Много латвиеш фашист забраль Курземе — Курлянд. Копайт земля, оборона делайт. Много стреляйт. Маленький дети, один — четыре года, фашист браль детски дом, триста дети бросаль трюм пароход, ехал море. Фашист разрушайт Рига. — Остановился. Не может сказать то, что хочет. Коснулся плеча Риты: — Лудзу, партулкойет (Пожалуйста, переведите). — Рита подняла голову. Сколько горя, сколько ненависти было на ее лице! Тихо, почти вполголоса стала переводить:

— Фашисты уже разрушили ВЭФ, вагоностроительный завод «Вайрогс», фанерную фабрику, завод резиновых изделий, государственную библиотеку, которой уже более четырехсот лет, многие другие предприятия. Подготовлены к взрыву электростанция, водонапорная башня, портовые сооружения, радиостанция, мосты. На улицах города идет настоящая охота на людей, причем с собаками. Пойманных расстреливают, угоняют в Германию, Курляндию. Товарищи просили Альфреда передать, чтобы мы быстрее шли на помощь. Каждый день гибнут тысячи советских людей, уничтожаются огромные материальные и духовные ценности латышского народа. Надо спешить.

Альфред протянул руки к майору Воронкову:

— Пожалюста, дать нам аутомат. Ми хочу убиват фашист.

Тимофей Егорович поднялся, пожал руку Лаугалайтису и Каулиньшу, поблагодарил их за рассказ. Обращаясь к присутствовавшим снайперам, артиллеристам, сказал:

— Вы слышали, товарищи, что творят фашистские изверги в столице Советской Латвии. Не дадим уйти от расплаты ни одному палачу! Всем, с кем встретитесь, расскажите, как нас ждут в Риге. Гитлеровцы поняли, что им приходит конец. Вот послушайте, что говорится в сообщении Советского информбюро за второе октября. — Воронков развернул газету и зачитал: — «Восточнее Риги на сторону Красной Армии перешла группа солдат 4-го полка 32-й немецкой пехотной дивизии. Перебежчики Стефан Л., Карл Б. и Георг М. рассказали: «Недавно в наш полк приехал командир 50-го армейского корпуса генерал Вегенер и выступил с речью перед солдатами. Генерал Вегенер сказал: «Положение немецких войск в Прибалтике чрезвычайно тяжелое. Никто не может сказать, чем все это кончится. Нам обещали прислать новое оружие, но что это за оружие — мне не известно. Будет ли выполнено это обещание, я сказать вам не могу, так как сам ничего не знаю. Поэтому вы, солдаты, должны быть готовы к самому худшему». Генерал был мрачен и озабочен. Из его слов мы поняли, что Вегенер считает наше положение безнадежным.

Вечером обер-ефрейтор Гельмут Р. в небольшом кругу солдат заявил: «У нас действительно есть тайное оружие, при помощи которого мы можем избежать гибели». Все наперебой стали допытываться у Гельмута, что это за оружие. Он ответил: «Обзаведитесь обыкновенной палкой и белым платком. Это как раз и есть то оружие, которое спасет вам жизнь». На другой день мы группой, численностью в 16 человек, с Гельмутом во главе покинули свою часть и перешли на сторону русских».

Майор свернул газету и положил ее в полевую сумку.

— Побольше бы таких разумных, — произнесла Самсонова, — глядишь, и войне быстрее бы пришел конец.

— «Разумными» фашисты становятся тем быстрее, — ответил Тимофей Егорович, — чем крепче удары по ним. А это зависит от каждого из нас. Отсюда и делайте вывод. — Повернулся к Альфреду и Яну. — Вашу просьбу, товарищи, разрешить идти в бой удовлетворить пока не могу. Надо вам немного сил набраться, вон как отощали. Да и за Советскую власть борются не только винтовкой и автоматом. Нужна и другая работа, которой у коммунистов и всех честных людей Латвии — непочатый край. Сейчас вы пойдете в тыл, а потом партийная организация, местные власти скажут, что вам делать. От души желаю вам успехов. Капитан Кобахидзе, — обратился замполит к командиру дивизиона, — выделите сержанта порасторопней, и пусть он проводит товарищей в политотдел дивизии, пояснит там, что к чему. Ну вот все, друзья. По местам. — И сам тяжелой походкой направился к КП полка.

— Сержант Лавров! — донесся вдруг голос. Вадим оглянулся. Кричал солдат, писарь из штаба. Увидел Лаврова, махнул рукой: — Давай сюда, майор Стороженко вызывает.

Придерживая винтовку, сержант побежал к штабной землянке. «Не иначе как новую задачу поставит», — думал. И не ошибся.

— У Межциемса, — сказал майор, глядя на карту, — вот здесь, у речушки этой, Ланга называется, одна рота первого батальона залегла. Пулеметы прижали и снайпера́. Надо, чтобы твои девчата помогли. Знаю, устали они, но ничего не поделаешь. Вот возьмем Ригу, тогда, может, и отдохнем немного. Две пары посылай в Межциемс, а с остальными выдвигайся в сторону железной дороги, за выступ леса. Будешь, так сказать, на дальних подступах штаб охранять.

По дороге назад Вадим прикидывал, кого послать в первый батальон и с кем остаться здесь. «Пойдут, конечно, Чуринова и Кулдзиня. Наде нельзя оставаться на месте. Она должна действовать, иначе может рехнуться. Состояние такое, что жутко смотреть. И Рите не терпится побыстрее увидеть Ригу. Другая пара — Лида Ясюкевич и Дина Абрамова. Они кажутся меньше уставшими».

Около «кухни» собралось уже все отделение. Сидят, кашу из котелков едят.

— Прошу к столу, товарищ командир, — пригласила Света. — После удачного боя каша всегда вкуснее.

— Спасибо, не откажусь. — Достал из-за голенища ложку, присел на корточки, раз, другой зачерпнул из котелка. Поднялся.

— Чего же так мало? Или не понравилась?

— Очень вкусно, но я недавно перекусил. — И уже громче: — Прошу всех поторопиться. Получена задача. Прежде всего надо помочь первому батальону. Там одной роте пулеметчики и снайпера досаждают. Пойдут Чуринова, Кулдзиня, Ясюкевич и Абрамова. Старшая — Чуринова. Отсюда прямиком, через лес. Сразу за лесом увидите поселок Межциемс. Там штаб батальона. А дальше — сориентируйтесь на месте. Мы пока останемся здесь для охраны штаба полка. К вечеру встретимся. Майор Стороженко сказал, что к концу дня должны взять Вецаки. А это уже Рига. Хоть и не центр, но тем не менее… К центру рвутся другие дивизии нашей армии. Но перед ними большая преграда — Киш-озеро. Форсировать его не так просто. А потому может случиться, что мы первыми будем в столице Советской Латвии. Все. В Вецаки мы вас найдем.

Девчата наскоро покончили с кашей. Закинув за спины вещмешки, взяли винтовки и тронулись вслед за Надей. Оставшиеся молча провожали их взглядом до тех пор, пока они не скрылись за деревьями.

— Наша задача проще, — сказал Лавров, обращаясь к стоявшим рядом. — Нам надо выдвинуться за выступ леса, в сторону шоссейной и железной дорог, расположиться там и следить, чтобы какие-нибудь айзварсы-шатуны не наскочили на штаб, на медпункт.

Место для засады снайперов выбрали на опушке леса, который почти вплотную подступал к Царникава. Рыть окопы не пришлось: достаточно было и тех, что немцы наковыряли, да и воронок было в изобилии. Требовалось лишь кое-что подправить. В ход пошли малые саперные лопаты.

— Молодцы, девчата! Сразу видно, что в сельском хозяйстве разбираетесь — землю любите. — Это подошли сержант Генералов и рядовой Ловцов. Их гаубица, тщательно замаскированная, стояла совсем недалеко, в кустах за сгоревшим сараем. Вот они и явились с «визитом вежливости».

— Чем языки чесать, — распрямилась Света Удальцова, — лучше бы помогли.

— Это мы с превеликим удовольствием, — сержант сдвинул пилотку на затылок, поплевал на ладони. — Женя, — повернулся он к Ловцову, — покажем, как работают «боги войны».

И только взял в руки лопатку, как раздался испуганный крик Марины: «Танки!» Перевалив через железную дорогу, на позиции двигались две бронированные машины.

— По местам! — скомандовал Лавров. Девушки и без того находились каждая на своем месте. Они только вжались сейчас в землю, клацнули затворы винтовок. Пригнувшись, метнулись назад, к своему орудию, сержант Генералов и рядовой Ловцов.

«Может, это наши танки?» — думал Вадим, поглядывая на них в прицел. — Тут же тыл. Откуда взяться фашистским?» А глаз от оптики не отрывает, ждет, когда хоть один чуть повернется боком, чтобы увидеть звезду или крест. Нет, оба идут прямо, лишь пушки покачиваются вверх-вниз. Наконец один повернулся: воронку, наверное, объезжал. И все явственно увидели грязно-белый с черными подпалинами крест.

— Бить по смотровым щелям! — крикнул Лавров.

Передний танк чуть приостановился, стал водить хоботом из стороны в сторону, словно нюхая воздух, и вдруг выплюнул шапку огня. Разрыв громыхнул за позицией снайперов, там, где расположились артиллеристы. Открыли огонь и девушки. Вадим тоже искал через оптику темную щелочку у бронированной махины и бил по ней бронебойно-зажигательными. Попасть в эту узкую полосочку было крайне трудно, она все время металась из стороны в сторону и одновременно вверх-вниз. И все же настигла ее чья-то меткая пуля как раз в тот момент, когда машина сделала короткую остановку, чтобы еще раз ударить из пушки. Выстрел ахнул, но после него танк пошел куда-то в сторону, пока не накренился набок в глубокой воронке. Накренился и стал.

«Из пушки бы его сейчас, хотя бы из сорокапятки», — с досадой думал Лавров. Увы, он знал, что пушек здесь нет, они ушли с наступающими батальонами. А гаубицы совсем не предназначены для борьбы с танками. Они почти как минометы. По живой силе из них или по блиндажам фугасными… Машинально оглянулся назад и глазам своим не поверил: расчет сержанта Генералова выкатывал гаубицу на прямую наводку. В другое время четверка лошадей вряд ли с этим справилась бы. А тут пять человек в считанные минуты напрямик по песку вытянули орудие на взгорок. Остановились, мгновенно раздвинули и закрепили станины. Короткий ствол гаубицы непривычно опустился. Первый снаряд поднял тучу песка метрах в пятидесяти позади танка, второй — метрах в десяти слева. А третий врезал прямо по корме. Танк дернулся и тут же вспыхнул. Через верхний люк выскочил танкист. В тот же миг снайпера сняли его. Такая же участь постигла и второго. Больше из машины никто не показался, — наверное, остались там догорать вместе с ней.

Другой танк, развернувшись, пошел прямо на гаубицу. Снаряды его один за другим рвались на позиции артиллеристов. Но и те в долгу не оставались, били и били прямой наводкой, пока не попали в гусеницу. Брызнули огненные искры, и танк закрутился на месте. Потом башня его резко повернулась, пушка чуть приподнялась и ударила. То место, где находился расчет сержанта Генералова, заволокло облаком дыма и пыли. А когда прояснилось, Вадим с ужасом увидел: гаубица лежала на боку, вокруг нее — никого.

Что же дальше предпримут фашисты? Догадаться было нетрудно — постараются исправить гусеницу. Другого выхода у них нет. Или надо сдаваться в плен.

Снайпера затаились, ждут. Вот приподнялся люк механика-водителя, побыл немного открытым, захлопнулся. Осторожничают. Потом опять откинулся. Через него натренированным рывком выскочил танкист. Но не успел он спрятаться за машину, как одновременно выстрелили Наташа и Таня. Механик-водитель, раскинув руки, остался лежать на земле. И тут из танка раздалась длинная пулеметная очередь. Пули секли ветки над головами снайперов. Вторая очередь прошла уже ниже, пузыря мокрый песок. Лавров слышал, как ойкнула Таня Климанова. Неужели ранена? Оглянулся. Да, Наташа помогает ей…

Люки танка оставались закрытыми. Снайпера глаз с них не спускали. И Вадим очень удивился, когда увидел, что около разбитой гусеницы мелькнул темный силуэт. Откуда? Потом уже сообразил: из нижнего люка, аварийного. Между тем вновь ожил пулемет. Бил он теперь короткими очередями, причем довольно точно, не давая снайперам даже головы поднять, наверное, засек их позиции.

Лавров, приспособившись у комля толстой сосны, неотрывно смотрел на разорванную гусеницу. Она и только она держала сейчас фашистов на одном месте. К ней будут лезть.

Неожиданно танк дернулся и стал поворачиваться, заслоняя другим бортом место обрыва. Но «ремонтник» чуть поспешил, не дождался, пока броня полностью его закроет, и высунулся к гусенице. Лавров не услышал, а почувствовал, что вместе с ним выстрелила и Марина. И хоть танк продолжал поворачиваться, заслонять ему уже было некого.

Сзади послышались голоса: «Раз, два — взяли! Еще взяли!» Это артиллеристы катили через песчаный взгорок другую гаубицу. Выкатили, установили тоже на прямую наводку. Лавров увидел, что на место наводчика встал сам капитан Кобахидзе. Заметили орудие и фашисты. Выстрелили первыми. Снаряд врезался в дерево метрах в тридцати правее. Вековая сосна с гулом осела вниз, потом верхней своей половиной повалилась набок, оставив торчать расщепленную культю.

Промахнулся первым снарядом и Кобахидзе. Зато второй был поистине снайперский. Башни на танке как не бывало. И стала без нее боевая машина больше похожа на мирный трактор, только без кабины. Все затихло. Лишь изредка лопались патроны в горевшем танке.

Первой поднялась из укрытия Света Удальцова, за ней — Аня Шилина. Вадим сразу побежал к деревьям, где укрылись Наташа и Таня. Увидел их. Таня полулежала. Правое плечо у нее закрывал окровавленный бинт. Подняла на сержанта глаза. В них боль, страх.

— Тяжело? — спросил он Самсонову.

— В госпиталь надо, — ответила та. — Ключицу задело. — И, повернувшись к Тане, добавила: — Главное — пуля не застряла, прошла навылет. Значит, быстро заживет.

— Все ясно, — сказал Лавров. — Ведите ее к Антонине Петровне в медпункт. — Подошел к Тане, помог ей подняться. — Ну что ж, побыстрее выздоравливай — и к нам. Мы тебя будем очень ждать. — Взял ее руку в свои. — Будь во всем счастлива, Танечка.

— Спасибо, спасибо за все, — сквозь стиснутые от боли зубы говорила она. — Только в отделение свое я вряд ли вернусь…

Подошли попрощаться с подругой Света, Аня и Марина. Лавров не стал мешать им. Еще раз кивнув Климановой, он направился к артиллеристам.

Капитан Кобахидзе стоял, склонив голову, около поваленной набок гаубицы. Тут же, на траве, плечом к плечу лежали прикрытые плащ-палаткой сержант Генералов, рядовой Ловцов и еще один солдат — заряжающий.

— А ведь сдержал свое слово сержант, — тихо проговорил командир дивизиона, — отличного наводчика сделал из друга. Из гаубицы прямой наводкой далеко не каждый опытный артиллерист сумеет в танк попасть. А он попал…

Вадим смотрел на посеревшие лица побратимов и думал: «Вот они, боги войны. Оказывается, тоже не бессмертны. Жизнью своей выручили не только нас, снайперов…»

— Девушкам своим, — сказал капитан, — передайте большое спасибо. Если бы не они, то фашисты могли прорваться к КП, медпункту и натворили бы там бог знает что. Я видел, у вас тоже горе. Потому вместе со спасибо передайте и наше сочувствие.

Вернулась Наташа, позвала к себе Лаврова.

— Ну, что сказала врач? — спросил он.

— Рана серьезная. Сейчас обработают и отправят в госпиталь.

— А потом что будет?

— Да ничего, — спокойно и даже вроде весело произнесла Наташа, — месяц-другой полежит в госпитале, а потом поедет на Алтай, домой к Аркадию. Я читала письма его матери. Живет одна в селе. Свой дом, есть всякая живность. Очень просит невестушку, так она называет Таню, к себе. А ей, Тане, кроме и податься-то некуда. Одна она. Отец погиб на фронте. Есть мачеха, но такая, что лучше к ней не ездить. Думаю, что с Аркадием они будут счастливы. Лишь бы он жив остался.

Из штаба прибежал посыльный — шустрый круглолицый солдат, передал, чтобы снайпера двигались на Межциемс. Он уже взят нашими. Штаб тоже снимается. Подошел к Лаврову, заговорщицки прошептал:

— Видел на столе у майора Стороженко приказ, подписанный командиром дивизии, о награждении тебя орденом Славы третьей степени.

— Честное слово? Не врешь? — схватил его за рукав Вадим.

Солдат сделал обиженное выражение лица.

— Если бы я услышал такие слова у себя в Мценске, то был бы серьезный разговор, — и он показал, будто закатывает рукава. — А тут… Тут я могу ответить по-уставному: «Так точно, товарищ сержант, не вру!» Он же рассказал, что эти два фашистских танка были в засаде. Никто их не обнаружил. Когда войска прошли, они вылезли и пошли гулять вдоль Гауи. В соседней дивизии две кухни смяли, сожгли машину с горючим. Потом к нам направились.

Девушки быстро упаковали вещмешки, взвалили их на плечи. Шли по лесу. Иногда сквозь просветы в деревьях слева виднелась дорога. Но на нее не выходили. В лесу привычнее и спокойнее. Девчата тихо переговаривались. Лавров в душе сиял. Орден Славы третьей степени! Серебристая звезда. В центре ее — изображение Кремля. Представил, как она будет висеть у него на груди. Солидно!.. А может, солдат напутал? Лучше пока молчать. Если есть приказ, то объявят.

В самом Межциемсе фашисты почти не задержались. Зато на другом берегу неширокой, но достаточно глубокой Ланги, текущей из Кишезерса в Рижский залив, оборону заранее подготовили. Первый батальон напоролся на хорошо организованную систему огня и залег. Второй батальон продвигался вперед, но вынужден был уклониться влево, растягиваясь вдоль реки. Вот в этот момент и прибыли в поселок Надя Чуринова, Рита Кулдзиня, Лида Ясюкевич и Дина Абрамова. Одним из первых, кто им встретился, был замполит полка майор Воронков.

— Очень хорошо, очень кстати, — сказал он, подойдя к девушкам. — Нужна ваша помощь. Вот тут прямо, за речкой, стоит дом. Из него бьет пулемет. Головы не дает поднять. Надо уничтожить. Артиллеристы где-то отстали. А время не ждет… И еще. Правее, вон на той опушке, снайпера засели. Не одного солдата нашего из строя вывели. Старшего лейтенанта Мамонова убили.

— Леню?! — вскрикнула Чуринова. — Боже! Что же с Аней теперь будет? — И уже твердым голосом: — Все ясно, товарищ майор. Лида, — повернулась к Ясюкевич, — ты с Диной — вправо. Думаю, что найдешь снайперов. Только не торопись. Они сами себя выдадут. А мы с Ритой пойдем с пулеметчиками знакомиться. — Взглянула на замполита. — Разрешите выполнять, товарищ майор?

— Да, да, пожалуйста, — ответил тот и, думая уже о чем-то другом, зашагал к дымившемуся зданию.

Надя и Рита кустами пробрались почти к самому берегу Ланги. Устроившись в канаве, стали осматриваться. Сразу за рекой простирался луг. Чуть дальше темнел лес. Метров за триста, окруженный деревьями, стоял дом. Кирпичный, с высокой черепичной крышей. Рядом с ним — сгоревший сарай. Дом уже изрядно поклеван осколками, но стоит. Изредка из него раздаются пулеметные очереди.

— Будем выкуривать, — сказала Надя, доставая из сумки патроны с красной окаемкой. Снарядила ими обойму, вставила в магазин. Рита сделала то же самое. — Теперь давай посмотрим, что же там может гореть, — продолжала Надя. Приложилась к прицелу. — Начинать надо с чердака. Видишь красивое окошко? Наверное, комната летняя там. Вот туда и бей. А я под князек. Там как раз стропила сходятся. Они сухие, гореть будут хорошо.

После первых же выстрелов закурился дымок. Еще ударили. Дымку прибавилось. Вот и огонек под крышей появился.

— Теперь надо ждать «гостей», — проговорила Надя. — Они не любят, когда жарко.

Пламя все разрасталось. Языки его уже выбивались из-под черепиц. И тут из слухового окна показалась фигура. Гитлеровец вылез на крышу и, цепляясь за выступы, стал спускаться. Рита не отрывалась от прицела. Ствол ее винтовки чуть подвинулся. Выстрел. Вражеский солдат кулем рухнул вниз.

— Вот так лучше! — удовлетворенно проговорила Надя. — Где-то должен быть еще один. А может, и не один. Следи, Рита, следи.

И сама же первая увидела его. Из распахнутой входной двери вместе с клубами дыма вывалился гитлеровец и покатился по направлению к кустам.

— Ах, какой колобок! — засмеялась Надя. — Только не видит, дурак, что лиса его давно ждет. — Повела винтовку вслед за ним, нажала на спусковой крючок. «Колобок», раскинув руки, застыл на месте. — И от волка ушел и от медведя ушел… Но я-то рыжая…

И вдруг в ушах, в сердце самом послышался такой родной, неповторимый голос: «Все будет хорошо, золотоволос…» Последние слова, которые сказал ей он, главный для нее человек на земле. «Как он? Где сейчас? Только бы остался живым! На краю земли найду. Всю жизнь свою ему отдам. Только бы жив был!»

Дом пылал яркой свечой. На окраину Межциемса одно за другим выкатывались орудия. Они тут же открывали огонь. Неширокая Ланга серьезного препятствия собой не представляла, и наступающие вновь устремились вперед. Вперед ушли и снайпера. Лавров со своей группой догнал их к концу дня уже в Вецаки.

Смеркалось. Надо было подумать об отдыхе девушек. Они уже еле на ногах держались. Хоть бы часа два-три дать им поспать. Но где?

— Я видела, как замполит полка вот в тот дом заходил, — сказала Лида Ясюкевич. — Может, там и для нас место найдется?

У входа в дом стоял солдат. Девушек он узнал сразу и пропустил Лиду вовнутрь. Не прошло и минуты, как в дверях показался майор Воронков.

— Заходите все, — позвал он. — Чего стоите? Всех пропусти, — приказал часовому. — Тут у нас вроде партполитштаба, — сказал он, когда снайпера вошли. — Но во всем штабе я один. Так сказать, полное единоначалие. Есть две комнаты, кухня. Хозяев нет. Но обстановка вся осталась в сохранности. Так что кашу сварить, чаек вскипятить есть где. Располагайтесь. Вот вам комната, там кухня. — Увидел сержанта Лаврова, обрадовался. — А я вас всюду ищу. Звонил начальнику штаба, тот сказал, что все снайпера на задании. Где вы — не знает. Кстати, что за стычка была у вас с танками? И откуда они появились там? Мне доложили, но я, грешным делом, сначала не поверил. Снайпер с винтовкой против стальной громадины…

— С танками дрались не одни снайпера, — ответил сержант. — Крепко помогли артиллеристы.

— Знаю, — подтвердил замполит. — И все равно молодцы. Не струсили, остановили. Иначе они могли много бед натворить. Но я не за этим вас разыскивал. — Взглянул на часы. — Успеем. Скоро откроется партсобрание. На нем будут принимать вас в кандидаты. Устав прочитали? Все в нем уяснили? Ну и хорошо.

Не снимая вещмешок и не выпуская из рук винтовку, сержант Лавров шагнул вслед за майором. Шли молча. Каждый думал о своем: Тимофей Егорович — о докладе, с которым должен выступить перед коммунистами полка, Вадим пытался угадать, какие вопросы будут заданы, прикидывал ответы на них.

Подошли к каменному сараю.

— Подождите здесь, — сказал Тимофей Егорович. — Вас сейчас позовут.

Через две-три минуты дверь сарая приоткрылась.

— Сержант Лавров, заходите.

Сразу напротив двери стоял стол. На нем — два фонаря «летучая мышь». Еще два фонаря висели в глубине сарая на противоположной стене. За столом сидели трое: старший лейтенант Петров, капитан Кучеренко и ефрейтор Никитин. Другие располагались кто как мог — сидя, полулежа, и где мог — на полу, бревнах, куче соломы. Капитан Кучеренко объявил повестку дня: 1. Прием в партию. 2. Личный пример коммунистов при форсировании Даугавы.

Первым зачитали заявление сержанта Ремеза Владимира Ульяновича. В нем говорилось: «Прошу принять меня в ряды Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С фашистскими захватчиками буду сражаться, как подобает коммунисту».

В дальнем углу поднялся лейтенант Павлов.

— Сержант Ремез, — сказал он, — погиб сегодня во время рукопашной схватки. Рядом с ним лежали шесть убитых фашистов. Считаю, что долг коммуниста он с честью выполнил и предлагаю принять его в ряды ВКП(б).

«Вот и не стало больше «Учуть вас, у́чуть», — с сожалением подумал Вадим. — Душевный человек был…»

Собрание единогласно решило: принять товарища Ремеза В. У. в члены партии. Посмертно. Посмертно были приняты в ряды коммунистов Харламов Михаил Степанович, Шамшин Иван Васильевич, Кураев Федор Андреевич, другие отличившиеся при прорыве вражеской обороны и форсировании Гауи…

Затем капитан Кучеренко зачитал заявление сержанта Лаврова Вадима Павловича.

— Из рекомендующих, — сказал капитан, — присутствует только один — Воронков Тимофей Егорович. Старший лейтенант Мамонов — от комсомольской организации — погиб. В тяжелом состоянии отправлен в госпиталь старший сержант Николаев, наш разведчик, Какие вопросы будут к вступающему?

— Пусть расскажет свою биографию, — предложил кто-то из сидевших на куче соломы.

— Пожалуйста, расскажите. Но кратко, — предупредил капитан Кучеренко.

Вадим встал.

— Родился я 22 сентября 1926 года в селе Лебедевка Тамбовской области. Родители — колхозники. Учился в школе. Из десятого класса взят в армию. Закончил снайперскую школу в Суслонгере Марийской АССР. И вот на фронте. Отец ранен, лежит в госпитале. Брат — танкист, воюет. Дома остались мама, братишка с сестренкой. — И замолк. Думает: «Что же еще сказать?»

— Есть еще вопросы? — спросил Кучеренко.

Приподнялся старший лейтенант Петров:

— С Уставом партии знакомы?

Лавров достал из противогазной сумки красную книжечку, показал ее.

— Вот он, Устав. Несколько раз перечитал его. Все положения знаю.

Петров еще спросил:

— Личный снайперский счет какой?

— В обороне двадцать четыре убитых фашиста. А в наступлении — кто же их считает?

Больше вопросов не было. Слово для выступления взял майор Воронков. Он подошел к столу, чтобы видно было всех, и начал:

— Отделение снайперов, где сержант Лавров командиром, все мы хорошо знаем. Воюют они на совесть. В обороне заставили фашистов на брюхе ползать. Сколько жизней солдатских спасли от их снайперов и пулеметчиков! Даже в плен вон разведчика взяли. В наступлении, смотрите, как помогают! В бой с двумя танками вступили. При форсировании не раз стрелков выручали. Одним словом, молодцы. И дисциплина у них хорошая. С сержантом Лавровым я, как рекомендующий, не раз беседовал. Это грамотный младший командир, хорошо разбирается в обстановке, в политических вопросах. У меня одно предложение: принять товарища Лаврова кандидатом в члены ВКП(б).

Капитан Кучеренко добавил:

— Согласен с майором Воронковым. Я видел сержанта Лаврова и его подчиненных, когда они вступили в бой, сопровождая Знамя части. Прямо скажу, лихо действовали. Быстро фашистов усмирили. Я за то, чтобы принять Лаврова в партию. Другие мнения есть?

Других мнений не было. Все проголосовали «за».

— Поздравляю, — сказал Кучеренко. — Кандидатскую карточку получите, очевидно, уже на другом берегу Даугавы. Надеемся, что снайпера будут там в числе первых.

Лавров встал и хотел выйти, полагая, что с ним все решено. Но председательствующий остановил его.

— Оставайтесь, вы теперь имеете полное право участвовать в работе собрания.

Потом выступил майор Воронков. Он сказал, что завтра полк должен форсировать Даугаву. Сейчас идет подготовка к этому. Правда, фашисты еще удерживают прибрежную часть полуострова Мангалю. Но позиции их там весьма слабы, долго не продержатся. Командир полка принял решение нанести удар на рассвете. Он сейчас на переднем крае вместе с командирами батальонов уточняет обстановку, ставит задачу непосредственно на местности. Что требуется от коммунистов? Прежде всего добиться, чтобы каждый солдат, сержант, офицер твердо знал, что ему надо делать, какую задачу решает он, отделение, взвод, рота. Дальше, нужны переправочные средства. Катеров и самоходных паромов у нас нет. Вся надежда на рыбацкие лодки. Они есть, но припрятаны, затоплены. Надо найти их. Кстати, во втором батальоне заранее об этом побеспокоились. Там нашли местных жителей, и те показали, где есть лодки. Тот, кто будет сооружать паромы, должен учесть — река в устье глубокая, течение быстрое. Шестами тут не управишься. И еще. Надо сделать так, чтобы в каждой группе переправляющихся был коммунист. С него должны брать пример бойцы. Он цементирует, сплачивает группу. Он же первым и ступает на западный берег Даугавы. Именно первым. А там, после высадки, ни в коем случае не задерживаться у воды. Несмотря ни на что — дальше от берега. Место, куда будем высаживаться, песчаное. Деревьев там почти нет. Много барханов, дюны. Соответственной должна быть и тактика. Более детально задачи получите на местах.

После майора Воронкова выступили старший лейтенант Петров, сержант из первого батальона с тремя медалями «За отвагу» и странной фамилией — Боягузов, начальник штаба майор Стороженко. Было принято решение. Основной смысл его сводился к тому, что в решающих боях за Ригу коммунисты полка должны быть постоянно на острие атаки.

В домик, где остались девушки, Лавров возвращался вместе с замполитом. Тимофей Егорович почти всю дорогу молчал. Вадим понимал: Даугава — это не Гауя. Не на сотню метров в устье разлилась. Да и кто знает, что гитлеровцы на том берегу приготовили? Чем и как встретят? Говорят, будто особых укреплений там нет. Может, не было, а сейчас уже есть. Вот и думает комиссар. Был бы Николаев здесь, наверное, не пришлось бы гадать. Тот непременно побывал бы уже на том берегу. Эх, Коля, Коля! Где ты сейчас? По твоей рекомендации я стал в партийный строй. Как бы заменил тебя. Но это только количественно. А по-настоящему-то разве тебя кто может заменить! Даю тебе слово: всю жизнь буду стараться оправдать твое доверие, быть достойным тебя.

— Как думаете, девушки спят уже? — не поворачиваясь, спросил майор.

— Наверное, спят. Ведь почти сутки на ногах. Промокли, устали. Теперь согрелись, покушали и спят.

Вошли тихо. Ступая на носки, Тимофей Егорович направился в свою комнату.

— Разрешите, товарищ майор, и я с вами? — попросился Лавров.

— Пожалуйста, пожалуйста, — согласился замполит. — Не пойдете же вы сейчас на женскую половину. А у меня как раз есть любопытные бумаги. Поможете в них разобраться.

Зашли в комнату. Просторная. Наверное, у хозяев тут была гостиная. Посередине круглый стол, вокруг него — стулья. У стены — широкий диван.

— Снимайте вещмешок, раздевайтесь, — говорил майор. — Винтовку поставьте в угол. Ах, хотите положить на кресло? Не возражаю. В угол ставят только провинившихся… А снайперам надо не один раз спасибо сказать. Кстати, почему вы не носите орден Славы? Еще не вручили? Потороплю, непременно потороплю. А теперь проходите к столу. Хочу кое-что показать. Как у вас со знанием немецкого?

— От школы осталось «Анна унд Марта баден», а армейское еще короче: «Хенде хох!»

— Не густо, — констатировал замполит. — У меня запас побольше. Хоть с трудом, но вот этот документ разобрал. У убитого эсэсовца нашли. Называется «Дарственная грамота». В ней написано, что Эберхард Шлемке является владельцем мастерской в городе Риге по улице Слокас, полученной от имени фюрера «за боевое отличие и ревностное отношение к службе». Каково, а! У этого же эсэсовца нашли и другую дарственную грамоту. Вот она, смотрите. «На владение хутором Зварде Ауцкой волости Елгавского уезда». Но, обратите внимание, выписана была на другое имя. Эберхард Шлемке аккуратно подтер его. Наверное, готовил себе. Может, спер у того, кому она была выдана, или кокнул его. А чего? В мире капитала все возможно. Нет такого преступления, на которое бы там не могли пойти.

Майор взял в руки еще несколько грамот. Содержание их было одинаковым: «за боевое отличие и ревностное отношение к службе». Только фамилии стояли разные. Разными были и адреса объектов: участков земли, мастерских, частных домов и т. п.

— Как думаете, — Тимофей Егорович пристально взглянул на сержанта, — зачем фашисты все это делают?

— По-моему, не от хорошей жизни, — ответил Лавров. — Бегут их солдаты, отступают. А такими вот подачками они хотят заставить их воевать. Надеются, что за «свою» мастерскую или хутор новоявленный хозяин будет биться до последнего вздоха.

— Совершенно с вами согласен, — майор бросил на стол грамоты. — Другой цели у фашистского руководства и быть не может. — Встал из-за стола, достал из кармана куртки, висевшей около двери, пачку «Беломора», закурил. — И знаете, им кое-что удается. Сопротивление-то гитлеровцев возросло, ожесточилось.

— Это правда, — согласился Лавров. — Вроде и деться некуда, а в плен мало сдаются. Хотя и дураку теперь ясно, что дни их сочтены.

Замполит одобрительно улыбнулся.

— Обстановку оцениваете правильно. Сразу видно, что человек партийный.

В дверь постучали.

— Пожалуйста! — громко произнес майор.

Вошла Лида Ясюкевич с дымящимся котелком.

— Мы чай вскипятили, — сказала она. — Разрешите и вас угостить.

— А чего же в котелке? — удивился Тимофей Егорович. — Там посуда есть. Сам видел.

— Знаете, — смутилась Лида, — в котелке привычней и вроде вкуснее.

— Ну, если так, — улыбнулся майор, — то ставьте на стол. Вот сюда, на газету. Я сейчас достану колбаски, хлеба. Есть и сахар. Присаживайтесь с нами, хозяйкой будете.

— Извините, не могу. Девочки уже спят. И я хочу хоть часок подремать.

— Желание дамы — закон для рыцарей, — слегка подняв руку, сказал Тимофей Егорович.

Но Лида почему-то продолжала стоять у двери.

— Может, у вас есть секретный разговор с командиром отделения? — спросил у нее замполит. — Тогда я выйду.

— Да нет, что вы! Просто я хотела доложить, что Ане Шилиной передали сегодня письмо. Нашлась ее сестренка, в Красноярском крае она, в детском доме. Жива, здорова. Письмо это получил старший лейтенант Мамонов. Оно в полевой сумке у него лежало. Прислано на его имя. Выходит, он тоже искал Настеньку, так звать девочку. Наверное, хотел сам обрадовать Аню, да не успел. Мы ей не говорили, что Лени Мамонова уже нет. И очень просим вас не говорить при ней о его гибели. Они были друг другу далеко не безразличны.

— Вот это для меня новость, — как бы про себя сказал Тимофей Егорович.

— Аня — очень впечатлительный человек, — продолжала Лида, — и ей трудно будет перенести сразу и радость огромную, и горе большое. Мы потом сами найдем подходящий момент и скажем.

— Молодцы, девушки, что так заботитесь друг о друге, — Тимофей Егорович подошел к Лиде и по-отцовски полуобнял ее за плечи. — Мы с сержантом Лавровым обещаем молчать. Только ведь о гибели старшего лейтенанта Мамонова знает почти весь полк. И Шилина может услышать об этом не из наших уст.

— Мы долго скрывать не будем, — ответила Лида. — Только момент подходящий выберем.

После ухода Лиды майор и сержант долго сидели молча. Обжигаясь, прихлебывали чай из металлических кружек. Каждый думал о чем-то своем. Зазуммерил телефон — он темной коробкой лежал на подоконнике. Тимофей Егорович снял трубку.

— Я понял вас, — выслушав, сказал он, — обязательно буду. Через два часа отправлюсь туда. Да, да, до рассвета буду на месте. — Положил трубку, крутнул ручку, давая отбой. Лаврову пояснил: — Командир полка звонил. Надо во второй батальон идти.

— Разрешите и мне с вами?

— Одному?

— Нет, со всем отделением. Майор Стороженко еще утром поставил нам задачу прикрывать переправу.

— Если так, то не возражаю. Но сейчас спать. Два часа. Сдвигайте кресла и ложитесь. Я — на диване.

Проснулся Лавров оттого, что услышал шаги. Открыл глаза — это уже одевался майор Воронков.

— Все, кончай ночевать, — весело проговорил он. — Делайте побудку и «стеклышкам». Через пятнадцать минут выступаем.

Девчата поднялись быстро, оделись, даже по кружке кипяточку успели выпить: плита еще не остыла и чай на ней стоял горячий. Вышли на улицу. Темно, мокро. Тимофей Егорович прикрыл за собой дверь, что-то сказал часовому, прохаживавшемуся около окон, повернулся к снайперам:

— Теперь вперед. Только, пожалуйста, не отставайте.

От дома сразу взяли вправо. Надо было выйти почти к самому морю, чтобы потом через перешеек попасть на полуостров Мангалю. Даугава в устье своем много всяких проток, заливчиков наделала. Один из них чуть не отхватил от суши солидный кусок. Но вовремя остановился, предоставив рыбакам из Вецаки удобную бухту.

По узкой полоске земли, а точнее — песка, отделяющей море от бухты, и шла сейчас группа. Впереди майор, за ним — снайпера. Шли больше молча, переговаривались изредка, вполголоса. Видно было метров на пятьдесят. И как замполит угадывал направление, одному ему известно. Под ногами все время был песок. Хоть и мокрый, но все равно вязкий. Наконец ступили на твердое. Дорога! Идти стало полегче.

Среди доносившегося с переднего края гула, шумов моря и сосен вдруг послышался лошадиный всхрап. Приостановились. Да, впереди кто-то ехал. Слышно было пофыркивание лошади, громкое чмоканье губами и хриплое: «Но, пошла быстрей». Догнали. Оказался ефрейтор Хилько, повар. Света Удальцова аж запищала от радости, будто сто лет не видела самого родного человека. Вскочила на повозку и, крепко обняв ефрейтора, положила голову ему на плечо.

— Дорогой ты наш Игнатушка, — говорила она ласково, — кормилец наш, как же мы по тебе соскучились, отощали все.

Повар довольно крякнул, но тут же сделал строгое лицо и со словами: «Досыть, доня, не шуткуй», дал ей в руки вожжи, сам спрыгнул с повозки, подошел к замполиту. Доложил, что в первом батальоне прямым попаданием снаряда разнесло кухню как раз в тот момент, когда готовился ужин. Пока получат новую, подберут повара, заложат продукты — времени пройдет много. Солдаты могут остаться без горячей пищи. Вот он и решил приготовить им кашу с тушенкой, вскипятить чай у себя на кухне. Запас продуктов был. Сварил, разложил по термосам, загрузил повозку и в путь.

— Молодец, Игнат Михеевич, — пожимая руку ефрейтору, сказал майор. — Это по-отцовски. Объявляю вам благодарность.

— Служу Советскому Союзу! — негромко, но торжественно ответил повар.

— Вы дорогу в первый батальон хорошо знаете? — спросил Воронков.

— Хорошо. Все время прямо, а потом немного влево. Около развилки меня встретят два солдата и проводят к КНП.

— Тогда к вам есть просьба: возьмите с собой девушек-снайперов. Комбату скажите, что присланы в его распоряжение. Сержант Лавров, кого вы пошлете в первый батальон?

Вадим на мгновение задумался. Поначалу он хотел, чтобы Удальцова и Шилина шли с ним во второй батальон, но, видя, насколько хорошо устроилась Света в повозке, решил: пусть едет. Вместе с ней отправились Аня и Наташа с Мариной. Остальные вслед за майором Воронковым свернули с дороги на тропинку и вскоре вышли на опушку леса. Там и располагался батальон капитана Портона. Снайперов немного проводил посыльный. Потом они разделились: Надя Чуринова и Рита Кулдзиня двинулись в четвертую роту, а Лида Ясюкевич и Дина Абрамова — в пятую. Сам Вадим решил расположиться на стыке пятой и четвертой рот. Их цепи залегли вдоль редких, пожухлых кустов. Выбирая место, где бы можно было оборудовать позицию, Лавров услышал тихий говор. Присмотрелся. За невысоким кустом стоял пулемет. Рядом — два человека. Один рассказывал другому:

— Был у нас в школе учитель. Иваном Максимовичем звали. Он географию преподавал. Интереснейший человек! Есть у некоторых людей слова-паразиты: «так сказать», «вот это», «видите ли», ну и другие. У Ивана Максимовича таким паразитом было «извините за выражение». Употреблял он его к месту и не к месту. Заходит, например, в класс и говорит: «Сегодня прошу сидеть тихо. К концу урока к нам придет, извините за выражение, директор». А однажды вбежал запыхавшийся, снял очки, протер их, потом вдруг глаза у него округлились. Мы смотрим на него, ничего не понимая. Он торопливо похлопал себя по бедрам, по нагрудным карманам гимнастерки, как бы ощупывая их, и вдруг виноватым голосом произнес: «Извините за выражение, портфель дома забыл».

Напарник от души рассмеялся:

— Выходит, он портфель в карманах искал. Ну и чудак! А у нас по алгебре была такая модница. Сразу после института пришла. Еще не замужем. И вот однажды…

«Ясно, что вчерашние школьники собрались, — определил Вадим. — Потому и воспоминания только о школе. Других-то еще нет». Нарочно кашлянул, чтобы привлечь их внимание. Один из лежавших привстал, клацнул затвором автомата:

— Стой, кто идет?.. Валька, это ты?

— Нет, это не Валька, — ответил Лавров. — Это, извините за выражение, снайпер.

— A-а, подслушал. Мы третьего номера ждем, за ужином пошел. Давай располагайся. Утречком, глядишь, огоньком поддержишь.

Место для окопа сержант выбрал себе рядом, за соседним кустом. Начал рыть. Песок легко поддавался лопате. Там, поглубже, он был уже сухим. Расчистил как надо, утрамбовал бруствер, залег. Третий номер Валька пришел с двумя котелками, и соседи принялись за ужин. Приглашали Вадима, но он отказался: пригрелся, не хотелось вылезать из окопчика.

Над передним краем висели темень, тишина. Лишь изредка простучит пулеметная очередь, огненной лентой распорет ночь трассирующий снаряд. Хорошо слышно, как неподалеку тяжело вздыхает Балтика. Сколько горя, сколько слез и крови видело это море! Сколько людей погребло в волнах своих! Оттого и седым стало, оттого и вздыхает тяжко.

И вдруг спереди донесся стон, потом голос истошно-жалобный, молящий:

— Братцы, помогите! Братцы-славяне помогите!

Вадим приподнялся в окопе. Перестали есть пулеметчики. Раненый, наверное, зовет. Но как он оказался там, впереди всех? А оттуда снова скребущий душу голос:

— Братцы, спасите, умираю! Братцы-ы!..

— Валька, прикрой котелки, чтобы каша и чай не остыли, — попросил тот, что рассказывал про школьного учителя. — Мы с Петром сползаем, поможем этому славянину. Может, кровью истекает.

Зашуршал песок. Два силуэта вскоре растворились в темноте. А навстречу им уже тише, умоляюще:

— Братцы, родимые, помогите!

Прошло еще минут пять. И вдруг там, откуда несся стон, раздались крики, сухо треснула автоматная очередь. Потом еще, еще… Ухнула граната. И тут же все разом стихло.

Что случилось? Кто в кого стрелял? Лавров был в недоумении. Может, Валька — третий номер знает? Поднялся из окопчика, пошел к нему. Тот тоже понятия не имеет.

Стали ждать вместе. Должно же что-то проясниться. В томительном ожидании каждая минута часом кажется. Наконец послышалось кряхтение и вроде всхлипы. «Наверное, раненого тащат», — подумал Вадим. Пригляделся. Точно. Один взвалил на себя и ползет. А где же другой? Отстал, что ли? Вместе с Валькой поспешили на помощь.

— Это ты, Петро? — спросил напарник Вадима. — А где Вовка?

— Вот Вовка, рядом. Нет больше Вовки.

Скрипнув зубами и ткнувшись головой в землю, Петро заплакал по-мальчишески горько, навзрыд. — Сволочи, суки последние! — бил он кулаками по песку. — Да разве это по-солдатски? Кто же так воюет? Ты обмани, но по-честному… Какого человека убили! Какого человека! — Поднялся на локоть, повернул голову. — Ну вот ты, Валька, ты, снайпер, скажите мне: хоть и фашист, но должно же у него быть что-то человеческое? Умирающий зовет на помощь. Мы ползем. Мне в тот момент было все равно, кто он — свой или чужой. Раз просит, значит, надо помочь. А они, суки, ловушку устроили. Подсадную утку крякать заставляли. «Языка» хотели взять. Вовка первым полз. До этой падали ноющей метров пять оставалось. Тут двое на него и накинулись. Он успел вывернуться. Одного рубанул из автомата, а другой — его, почти в упор. Живыми я их не выпустил. И «крякву» тоже. Но Вовку кто мне вернет? За такого друга мне и сотни вонючих мало… Ну сволочи, ну гады! Знают, что русское сердце жалостливое, вот и заманили. Что же я теперь матери его напишу? Он у нее единственный был…

Тело друга положили около куста, прикрыли плащ-палаткой. И только теперь Валька заметил, что у Петра правая щека вся в крови.

— Ты ранен?

— Пустяки. Осколками от гранаты зацепило. Немного саднит, и голова кружится. Перевяжи.

— А может, в тыл? Ранен-то в голову.

— Кому говорю — перевязывай! — резко бросил Петро и, когда третий номер стал бинтовать, добавил спокойнее: — Скоро рассвет, в атаку идти. Один, что ли, будешь с пулеметом? Соображать надо. Почувствую себя плохо — сам уйду.

С рассветом ударила наша артиллерия. Снаряды вздымали тучи песка, сравнивали с землей блиндажи, укрытые огневые точки, которые наспех построили гитлеровцы.

Первым в атаку ринулся второй батальон. Вскоре его четвертая рота прорвалась к самому устью Даугавы, к волнорезу с маяком.

Вместе с другими бойцами пробился к берегу реки и сержант Лавров. Подбежал к воде и остановился в изумлении: вот она какая, Даугава! Широченная, могучая. Сильный ветер, дувший с моря, будто пытался остановить ее, повернуть вспять, но лишь поднимал волны. Взъерошенная река легко и свободно катила свои воды, посмеивалась над незадачливым ветром. И невольно в памяти всплыли гоголевские строки, которые в школе учили наизусть: «Кто из казаков осмелится гулять в челне в то время, когда рассердился старый Днепр?» Непросто пуститься вплавь на утлом челне и по Даугаве. Здесь, в устье, как и на Днепре, не каждая птица долетит до ее середины. Но птице, может быть, и не обязательно быть на том берегу. А солдатам надо. Ведь только тогда он станет советским.

Артиллерия била с обеих сторон. Над рекой то и дело вырастали огромные столбы воды. Справа и слева трещали автоматы: бой за Мангалю еще продолжался. А бойцы четвертой роты уже рассыпались вдоль берега, поднимали затопленные лодки, выливали из них воду. Майор Воронков — он шел в атаку вместе с солдатами — приказал немедленно грузиться. И с завидной для его плотной фигуры легкостью первым прыгнул в одну из лодок.

— Пока не рассвело как следует, — громко произнес он, — фашисты не разберутся, кто плывет. Подумают, что свои. Так что быстрее в лодки, товарищи! Патронов побольше прихватите и зря не тратьте. Их еще не скоро доставят на тот берег. Вперед!

Надя и Рита не стали ждать особого приглашения. Скоренько заняли места в широком рыбацком челне, на всякий случай приготовились к стрельбе из винтовок. Расселись по лодкам и другие солдаты. Лавров устроился вместе с лейтенантом Николаем Жуковым. На Мангалю еще продолжался бой, а четвертая рота уже отчалила от берега.

В это время к устью Даугавы пробилась и пятая рота. В камышах и кустарнике нашлось еще около двадцати полузатопленных лодок. О месте, где они запрятаны, Ивану Степановичу Портону сообщили накануне местные жители. Не мешкая ни минуты, капитан приказал погрузиться и двинуться вслед за четвертой ротой. Сам же и возглавил эту группу десанта. Лида Ясюкевич и Дина Абрамова прыгнули в лодку к лейтенанту Павлову.

В предутренней дымке две роты батальона плыли к западному берегу. Четвертая оторвалась метров на 200–300. Солдаты гребли, выплескивали воду за борт, теряли и находили курс к месту причала, покрепче прижимали к себе оружие, чтобы не намокло, не отказало потом в нужный момент. Фашисты почти не стреляли. Лишь вспарывали воздух снаряды, то тут, то там рождая фонтаны.

Вот уже хорошо видны песчаные дюны, редкие кустики. Сильное течение тащит лодки в залив. Как раз неподалеку в Даугаву впадает полноводная Булльупе. Она с юга, а с запада Лиелупе отрезают большой участок земли, образуя по сути дела остров. Вот к нему-то и держала сейчас курс, борясь с течением, флотилия утлых суденышек, в военном обиходе называемых подручными средствами.

Гитлеровцы молчат. Очевидно, действительно решили, что это свои переправляются. Бой на Мангалю хоть и приутих, но все еще слышны пулеметные и автоматные очереди. Вот фашисты, по всей вероятности, и думают, что это под прикрытием арьергарда плывут сюда основные силы. Первые лодки ткнулись в песок в километре севернее Даугавгриваса. Солдаты, не задерживаясь, повыпрыгивали на берег, развернулись в цепь и с криком «ура» бросились вперед.

Среди фашистов поднялась невообразимая суматоха. Одни бросились бежать, другие залегли и начали отстреливаться, а третьи сочли за лучшее поднять руки.

Майор Воронков, не ввязываясь в завязавшуюся перестрелку, с группой солдат устремился туда, где стали оживать огневые точки. Минометы, орудия, крупнокалиберные пулеметы начали бить по пятой роте, которая была уже недалеко от берега. Вокруг лодок закипела вода. То и дело она большими столбами вздымалась ввысь и с головы до ног окатывала переправлявшихся. Одна лодка перевернулась, другая… Уже с десяток человек добирались до берега вплавь.

— Автоматы и винтовки за спину! — скомандовал лейтенант Павлов. И только солдаты, а с ними Лида и Дина, успели это сделать, как прямо под носом лодки рванула мина. Лида вскрикнула. Лодка накренилась, погружаясь расщепленным носом. Лейтенант и трое солдат прыгнули в воду. Волна накрыла и Дину. Ее сразу потащило на дно. Собрав все силы, она толкнула головой воду, вынырнула, хватила ртом воздух, оглянулась: где Лида? Той нигде не было. Поддерживая раненого офицера, плыли солдаты. А Лиды не было. Лишь рядом бурело большое кровавое пятно. Но и оно прямо на глазах светлело, растекалось. Еще раз поискав глазами подругу, Дина поплыла. Сапоги, вещмешок, винтовка тянули вниз. Каждый взмах руки стоил неимоверных усилий. И уже когда казалось, что все, конец, больше и метра проплыть невозможно, — ноги коснулись дна. От земли будто и сила прибавилась. Быстрей к берегу.

А там уже слышался голос капитана Портона. Бойцы, отодвинувшись от уреза воды, зарывались в песок, готовились отразить возможное противодействие фашистов. И когда те попытались сбросить десант, то напоролись на плотный огонь. Особенно метко бил лейтенант Жуков. Он вырвался чуть вперед, гранатой уничтожил двух пулеметчиков и сам лег за их МГ-34. Патронов было достаточно, но он выждал, когда гитлеровцы подойдут ближе, и начал косить их. Потеряв около двадцати человек убитыми, они повернули назад.

А по Даугаве продолжали плыть лодки и даже паромы. Плыли наши, плыли и враги. Порой лодки сближались, и прямо на воде завязывались схватки.

Надя и Рита, а потом и присоединившийся к ним Лавров залегли на берегу и били по подплывавшим фашистам. Делали они это спокойно, обстоятельно. Вот на середине реки показался плот. Надя Чурикова посчитала: на нем одиннадцать гитлеровцев. Десять присели с оружием наизготовку, а одиннадцатый правит веслом. Оно у него в качестве руля. Выбрав момент, когда он вытащил его, чтобы подгрести с другой стороны, Надя выстрелила. «Кормчий» свалился в воду, за ним последовало и весло. Течение понесло неуправляемый плот в открытое море. Один из гитлеровцев попытался добраться до берега вплавь. Да где там! Это же Даугава, да еще в устье! И вода ледяная. Поначалу голова его темнела на воде. Потом скрылась. Скрылся в туманной дымке и плот.

А снайпера уже искали новые цели. Их пули решетили лодки, снимали рулевых.

Тем временем группа майора Воронкова миновала огневые точки противника и стала заходить им в тыл. По команде замполита солдаты забросали гранатами пулеметные гнезда и, уничтожив расчеты, сами залегли за трофейные пулеметы. Подпустив поближе гитлеровцев, теснимых капитаном Портоном, они открыли по ним огонь. Трупы врагов точно обозначили рубеж, до которого они дошли. Лишь небольшим группкам удалось вырваться из-под молота и наковальни. Прикрываясь насыпями, песчаными косами, они стали отходить в район Болдерая. В одном месте их перехватил взвод младшего лейтенанта И. Масляка. Завязалась рукопашная схватка. В ход пошли приклады, малые саперные лопаты, ножи.

К мосту через Булльупе прорвались немногие из фашистов. Большинство оставшихся в живых через поселок и лес отошли к Ритабулли, а затем и к Вакарбулли.

С наступлением темноты бой приутих. Промокшие, до предела измученные собирались снайпера к штабу полка. Таков был у них порядок: к концу дня, если не поставлена задача на ночь, явись к штабу полка (разыскать его не так уж сложно).

Когда подошел Лавров, около полуобвалившейся землянки уже сидели Чуринова и Кулдзиня. Вадим обратил внимание, что медаль «За отвагу» у Нади покорежена и даже краешек выщерблен.

— Это где же ее так? — показав на медаль, спросил сержант.

— Там, на берегу, — устало ответила Надя. — Осколок ударил. Если б не она, вряд ли я сейчас разговаривала бы с вами. Прикрыла меня.

— Говорят, если в бою попортилась награда, то ее можно заменить, — проговорила Рита.

— Нет уж, эту медаль, — Надя приподняла ее за выщербленный краешек, — я буду вечно хранить. Это истинно солдатская медаль.

Еле передвигая ноги, подошла Дина Абрамова. Лавров, Кулдзиня и Чуринова уже знали о гибели Лиды, знали, что с трудом выплыла и Дина. Поэтому девушки поспешили к ней на помощь. Помогли снять вещмешок, скатку. Дина присела на бревно.

— У тебя, наверное, до сих пор ноги мокрые? — спросила Рита. И, не дожидаясь ответа, развязала свой вещмешок, достала оттуда пару чулок, сделанных из обмоток. — На, теплые, сухие.

Абрамова положила их себе на колени, подперла голову руками и тихо, как бы про себя, сказала:

— Только красное пятно на воде осталось… Потом и оно расплылось… Ни разу не вынырнула, не показалась…

Лавров ушел в землянку. Надо было подготовить ее к ночлегу. Посвечивая фонариком, осмотрел все, проверил. Нашел ящик с автоматными патронами да несколько огарков стеариновых свечей. Перерыл лапник, сено. Мин и гранат нет, спать можно. Приладил плащ-палатку вместо двери. Вышел. Девушки собрались уже все. Живыми, здоровыми вернулись из первого батальона Света, Аня, Наташа и Марина. Стояли молча. Ясно, почему…

— Вот что, дорогие, — обратился к ним Лавров, — выстреленная пуля назад не возвращается. И сколько бы мы ни горевали о Лиде, назад ее не вернем! А завтра бой. И кто знает, какой он будет, что ждет каждого из нас…

— Кому-то повезет вначале, а кому-то — в конце, — проговорила Наташа.

— Вот именно! — подхватил Вадим. — Поэтому прошу вас всех в землянку. Надо привести себя в порядок, высушиться, почистить винтовки. Кстати, я там нашел свечи, а спичек у меня нет. Может, у кого есть?

— Я схожу сейчас к разведчикам, — откликнулась Света. — Тут недалеко видела Муравьева. У них должны быть.

— Ну вот и хорошо. А я пойду патроны получу. Остальные марш в землянку. Вот фонарик. Огарки свечей лежат в углу на ящике.

Но получить патроны не удалось: их еще не доставили. Обещали, что к утру будут. Вернулся сержант ни с чем. Девушки уже успели расположиться. В углу тускло горела свеча. Света и Наташа лежа жевали сухари. Надя и Рита ели хлеб с салом. Марина и Аня чистили винтовки. Дина сухой тряпкой протирала внутри сапоги. Все делалось молча. Вадим окинул всех взглядом и, ни слова не говоря, прошел в угол, поближе к огню.

Неожиданно плащ-палатка, прикрывавшая вход, поднялась и со словами «Разрешите войти?» в землянку, обо что-то споткнувшись, ввалился старшина Болдырев.

— Я буквально на несколько минут! — выпалил он. — Должен сообщить вам радостную весть: сегодня столица нашей Родины Москва салютует доблестным воинам, и нам в том числе, освободившим столицу Советской Латвии Ригу. За отличие в боях наш полк награжден орденом Красного Знамени. Каждому из нас Верховный Главнокомандующий Маршал Советского Союза товарищ Сталин объявил благодарность.

— За такую новость надо расцеловать Алешу, — предложила Света. — Кому поручить это? — И сама же решила: — Есть две кандидатуры — Наташа и Рита. Но Наташа должна взять самоотвод: она эту процедуру может сделать позже, без свидетелей. Остается Рита. Пожалуйста, Риточка, за освобождение родного города, за орден, за благодарность.

Рита поднялась со своего места, поправила волосы и подошла к старшине. Тот стоял, улыбаясь. Она взяла его за ухо, наклонила к себе и крепко поцеловала в губы. Девчата захлопали в ладоши. Алексей мельком взглянул на Наташу: как среагировала? Ничего, улыбается.

— Есть у меня и еще одна информация, — сказал он. — Не такая важная, как первая, но и небезынтересная. Взятый в плен солдат 12-й роты 17-го полка 31-й немецкой дивизии Фриц Ленский заявил на допросе, что их дивизия, переброшенная из Германии в Прибалтику, через какой-нибудь месяц перестала существовать как боевая единица. Вот что сообщило об этом Совинформбюро. — Алексей извлек из кармана газету, развернул ее и стал читать: — «Особенно тяжелые удары, — подтвердил пленный, — обрушились на нас у реки Гауя. Мы отступали довольно быстро, но русские все же опередили нас. Мы попали в полуокружение. Началась безумная паника. Под угрозой окружения артиллерийский полк и другие разбитые части дивизии бросили всю материальную часть и боеприпасы. Командование пыталось организовать оборону на другом берегу, но русские нанесли внезапный удар ночью. Нам нечем и некогда было обороняться…» — Старшина обвел всех довольным взглядом и добавил: — Вот так оценил враг наши действия. Действия всех, в том числе и снайперов. Ваша заслуга здесь особая. Это подчеркивал и командир дивизии. Думаю, что достойно будете отмечены и за форсирование Даугавы.

— Надо обязательно отметить Лиду Ясюкевич, посмертно, — предложила Наташа Самсонова.

— Да, теряем мы одну за другой, — в раздумье произнесла Аня Шилина. В землянке наступила гнетущая тишина.

— Да, чуть не забыл! — спохватился Болдырев. — Привет вам всем большой привез с того берега. Раненых сопровождал. И на медпункте встретил Люду Михайлову. По-моему, она уже переквалифицировалась в медсестру. В белой косыночке, и как нитка за иголкой — за Антониной Петровной. Помогает ей. Расспрашивала о вас. Соскучилась, говорит.

— Мою гитару у нее не видели? — спросила вдруг Марина. — Оставила ей на сохранение.

— Нет, гитару не видел.

— Людке хорошо сейчас, — подала голос Света, — в тепле и чистоте. Может, и мне переквалифицироваться в медсестру? А что? Хорошая специальность и главное — всегда нужная. Не то, что снайпер. Кончится война — куда мы с такой профессией? А медсестре, пожалуйста, все двери открыты, все к ней с поклоном идут.

— Пока идет война, надо фашистов бить, — жестко проговорила Надя. — А кончится — без дела не останемся. Полстраны разрушено. Кто строить, восстанавливать будет? Мы же, фронтовики.

Умолкли все. Задумались. Горевшая в углу свечка вдруг мигнула и погасла.

— Стало быть, отбой, — произнес старшина Болдырев и, попрощавшись, тихо вышел из землянки.

Утром следующего дня сержанта Лаврова позвал незнакомый старшина. Представился: фотограф из политотдела дивизии. Нужно сделать карточку для партийного документа. Отошли в сторонку. Старшина растянул между двумя соснами простынь и специально приготовленными гвоздями прикрепил ее. Поставил Вадима, поправил ему волосы, гимнастерку, чуть поднял подбородок, потом отошел и два раза клацнул затвором фотоаппарата. Сказал, чтобы после обеда сержант был в политотделе, где ему будут вручать кандидатскую карточку.

Вернувшись в землянку, Вадим первым делом решил подшить чистый подворотничок. А материи нужной не оказалось. Выручила Наташа. У нее был кусок парашютика от немецкой ракеты. Отрезала от него полоску, дала сержанту. Тот вытащил из пилотки иголку с ниткой и, сняв гимнастерку, стал прилаживать подворотничок. Наблюдавшая за ним Марина иронически улыбнулась, подошла, молча отобрала у него все и села поближе к свету. Иголка проворно замелькала в ее руках. Не прошло и трех минут, как она, откусив нитку, подала Вадиму гимнастерку. Тот взял, растянул воротник. Над верхним обрезом его, будто линейкой отмеренная, виднелась белая миллиметровая полосочка.

— Большое спасибо, — сказал он, — я бы никогда так ровно не пришил. — И взглянул ей в глаза. А там такая ласка, теплота! Даже неудобно стало. Надел гимнастерку и побыстрее вышел на улицу.

После обеда минут десять драил куском сукна сапоги, не жалея слюны. Осмотрел со всех сторон, самому понравились. И пошагал к политотделу, который располагался примерно в километре, тоже в лесу, в землянке.

День был яркий, солнечный. С моря дул прохладный ветер. На небе — ни облачка. Успокаивающе шумел сосновый лес. Вадим шел напрямик. Он рад был сейчас всему: солнцу, гулу моря, вот этим красавицам с шелушащимися медными стволами. Около одной из них остановился, увидев свежий, янтарный наплыв смолы. Пригляделся получше: в дерево впился осколок, и теперь сосна сама лечила рану свою. Соком своим, слезами своими закрывала ее. Вадим протянул руку, чтобы поправить наплыв, как вдруг сверху что-то посылалось на пилотку. Мгновенно перехватил винтовку, взглянул вверх. А там, откинув трубой пушистый темно-рыжий хвост, сидела на сучке белочка. В передних лапках у нее была сосновая шишка. Зверек быстро-быстро вращал ее. Вниз беспрерывной струйкой летела шелуха. Но вот вместе с шелухой полетел и огрызок шишки. Белочка прыгнула на другую ветку, пробежалась по ней до конца, а с нее — на соседнее дерево. И опять с шишкой сидит. Удивительно, ведь только вчера здесь бой прошел. Казалось, все живое скрылось отсюда. Ан нет. Воистину, лес без зверей, а только с людьми — это не лес. Не будет же белка жить в поле. Будто чувствует она: тишину здесь установили навсегда.

Метров через сто сержант остановился в изумлении: на небольшом взгорке росла группка берез. Среди вековых сосен они были подобны юным созданиям в белых платьицах. Только поредел их золотистый убор. И хоть ветер был слабый, листики, то один, то другой, срывались с ветвей и мягко ложились на землю.

Вадим подошел ближе. Сладко защемило сердце. Такие же вот березки росли возле дома у дедушки. Он звал их не иначе как подружки.

На опушке леса, где погуще сосняк и много кустов орешника, можно было разглядеть несколько землянок. Лавров направился к той, которая была побольше. Его остановил грозный окрик:

— Стой! Кто идет?

— Сержант Лавров, по вызову.

— Минутку. — Часовой приоткрыл дверь землянки, доложил: — Сержант Лавров, по вызову. — Чуть подождал, повернулся к Вадиму: — Проходите.

Сразу с улицы в землянке показалось очень темно. Но Лавров все же увидел, как из-за стола поднялся полковник. Среднего роста, плотный. Он шагнул навстречу и, протянув руку, с улыбкой сказал:

— Здравствуйте, товарищ Лавров. Проходите, пожалуйста, садитесь.

Сам сел напротив. На суконной гимнастерке привинчены, без колодок, ордена Ленина, Красного Знамени. «Наверное, до войны или в начале ее получил», — с уважением подумал Вадим. На правой стороне — орден Отечественной войны. Волосы темные, гладко зачесаны назад. А брови белесые, выгорели наверное. Лицо чисто выбрито, даже запах одеколона чувствуется.

— Ну, рассказывайте, как самочувствие? Как воюете? Как у девушек настроение? — И опять улыбается. А улыбка — широкая, душевная. «Как у Сергея Мироновича Кирова», — сравнил Лавров, вспомнив очень знакомый портрет. Обвел взглядом землянку. Нет, в ней нисколько не темно. Чуть поодаль от стола сидят два подполковника, Вадим их видит впервые, и капитан Кучеренко. Тот заговорщицки подмигнул, дескать, не робей. Робеть, конечно, нечего. Только дело-то уж слишком серьезное. Это тебе не на охоту идти. Там все ясно и понятно. А тут? Впервые ведь…

— Вот вы нам скажите, — пришел на выручку стушевавшемуся Вадиму полковник, — страшно ли выходить один на один с фашистским снайпером? И вообще, страшно ли быть одному или в паре за передним краем, как говорится, нос к носу с врагом? А он хитрый, злой.

Вадим чуть привстал, прижал к себе винтовку (он все время держал ее рядом) и, взглянув в глаза полковнику, ответил:

— По-моему, ничего не боится тот, кто ничего не соображает. Ведь не на гулянку за околицу идешь. Жизнь-то у человека одна. Скажу честно, поначалу я даже струсил. Едва не уполз назад. Да вовремя самого себя остановил. А потом привыкать стал. Страх, конечно, есть, скрывать не буду. Но он уже не давит так, как в первый раз. Понял, что в случае чего помогут, поддержат. Сзади-то свои…

— И не только солдаты, но и вся страна, — вставил начальник политотдела.

— Понял и другое, — продолжал Лавров, — ведь не мы к ним, а они к нам пришли. Пришли не в гости, а с разбоем. Вот пусть они сильнее и боятся.

— Это вы хорошо подметили, — резким движением руки полковник как бы подчеркнул сказанное, — не мы к ним пришли, а они к нам. И вот какая историческая закономерность: придут, а потом без всякого на то желания ведут нас за собой. Так уже было. Как раз вот в эти октябрьские дни 1760 года русские вошли в Берлин. Разгромив пруссаков наголову, они в сентябре форсировали Одер и взяли Берлин в полукольцо. Осада длилась всего шесть дней. 10 октября 1760 года комендант Берлина отдал ключи от города генералу Чернышеву. Между прочим, среди первых отрядов, вступивших в Берлин, был и отряд подполковника Александра Васильевича Суворова. Фридрих II сказал тогда: «Этих русских можно убить до единого, но победить их нельзя». К хорошему, справедливому предупреждению не прислушался Наполеон Бонапарт. И поплатился — русские пришли в Париж, а по пути, вторично, — и в Берлин. Не внял разумному совету и Гитлер. Пошел к нам с разбоем. А кончится все естественным образом: советские войска будут в Берлине. В этом сейчас ни у кого сомнения нет. Так что вы правы, товарищ Лавров, пусть фашисты нас боятся, а не мы их. — Подвинул к себе стакан чая, отхлебнул глоток и снова повторил вопрос: — Да, ну а как же девушки себя чувствуют, какое у них настроение?

— Настроение боевое, не хнычут. Но тяжело им. Очень устают. А главное — потери, вот это их особенно угнетает.

— И не только их, — глухо проговорил полковник. — Но такова уж особенность боя. В наступательном всегда жертв больше. Надеюсь, ясно, почему? В обороне человек укрыт — в траншее, окопе, дзоте. А в наступлении он на виду. Он идет, бежит. И чаще всего — во весь рост. Иначе нельзя. Одной лишь обороной победу не завоюешь. Еще на Руси говорили: «Кто только отбивается, будет вдвое битым». Чтобы победить врага, его надо погнать, догнать, добить.

— Это мы понимаем, — откликнулся сержант. — В обороне лежать — победы не видать.

— Вот-вот, — подхватил начальник политотдела. — Надо, чтобы эта мысль была глубоко в сознании каждого бойца. Вы теперь коммунист и должны жарким словом, личным примером побуждать людей к подвигу. Умейте воспитывать у них ненависть к врагу, находите для этого убедительные факты. Впрочем, их и искать не надо: зверства, чинимые здесь фашистами, на виду. Рассказывайте обо всем этом девушкам, другим бойцам. Пусть у каждого из чих клокочет в груди ненависть. А ненависть, как известно, утраивает силы воинов.

Начальник политотдела еще раз пристально, изучающе посмотрел на Лаврова и, повернувшись к подполковникам, спросил, есть ли у них вопросы к сержанту?

— У меня есть, — поднялся один из них. — Скажите, почему вы вступаете в партию?

Лавров основательно изучил Устав ВКП(б), еще раз прочитал последние приказы Верховного Главнокомандующего, был в курсе событий на фронтах, в стране, за рубежом. Мог ответить на любой вопрос. А вот этот для него был совершенно неожиданным. И он растерялся. Переводит взгляд с одного на другого: может, кто подскажет? Но все молчат. Полковник, склонившись над столом, что-то чертит на бумажке. Подполковники с интересом смотрят на Вадима, ждут, что же он скажет. Лишь капитан Кучеренко ободряюще подмигивал.

— Я даже не знаю, что ответить, — наконец проговорил Лавров. — В жизни моей, хоть и недолгой пока, всегда случалось так: в трудную минуту рядом непременно оказывался коммунист. В том числе когда прибыл и в этот полк. Мне было очень трудно. Никогда никем не командовал, а тут вдруг девушки. Не знал, как и говорить с ними. Но рядом со мной был старший сержант Николаев, командир взвода разведки. Он не лез с нравоучениями, не навязывался с наставлениями. Он был искренним другом, перед которым душа сама открывает ворота. За ним я готов был в огонь и в воду. Каждый совет его, пожелание я воспринимал всем сердцем, потому что в них заключалась не только искренность, но и мудрость жизни, фронтовая мудрость. Честно говоря, я даже не знал вначале, что он состоит в партии большевиков. Вот на таких людей и хочется быть похожим, быть с ними вместе, в нужную минуту оказываться рядом с теми, кому трудно.

— По-моему, — начальник политотдела поднял голову, — сержант Лавров долг коммуниста понимает правильно. Быть нужным, полезным для людей, ради их счастья отдать все, даже собственную жизнь, — что может быть важнее и святее для большевика! — Полковник обвел взглядом присутствовавших членов парткомиссии, как бы спрашивая, есть ли еще вопросы к вступающему. Больше вопросов не было. — Тогда позвольте мне, — торжественным голосом произнес он, — поздравить Лаврова Вадима Павловича с вступлением в ряды Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) и вручить ему кандидатскую карточку.

Полковник взял со стола небольшую книжечку стального цвета, раскрыл ее и так, в раскрытом виде, вручил сержанту, сказав при этом:

— От души поздравляю и надеюсь, что оказанное доверие оправдаете, и в скором времени я вручу вам билет члена партии.

Поздравили Лаврова и другие члены парткомиссии. Подполковник, тот, что задавал вопрос, спросил:

— А где вы будете носить кандидатскую карточку? — И, не дожидаясь ответа, посоветовал: — На гимнастерке, с левой стороны, вот здесь, аккуратно пришейте изнутри кармашек. В него и положите. Удобно и надежно. Никогда не пропадет, всегда будете чувствовать ее.

Поблагодарив всех, сержант поднес руку к головному убору:

— Разрешите идти, товарищ полковник?

— Минутку, — улыбнулся тот. — Я должен выполнить еще одно приятное поручение. За мужество и отвагу, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками, приказом командира дивизии от имени Президиума Верховного Совета СССР вы награждены орденом Славы третьей степени. — Неторопливо расстегнул папку, лежавшую на столе, достал оттуда светлую коробочку, раскрыл ее и, подойдя к сержанту, прикрепил орден к гимнастерке.

— Служу Советскому Союзу! — радостно выпалил Вадим и не удержался, скосил глаза на грудь: новенький, сверкает!

— Запомните, — подняв кверху палец, проговорил полковник, — старая слава новую любит, а Слава третьей степени любит Славу второй степени. Поняли?

Прижимая покрепче винтовку, Лавров вышел из землянки. Солнце как будто еще ярче, приветливее светит. И гул с моря — не грозный, а тоже приветливый. Даже птицы откуда-то появились, весело щебечут в пожелтевшей листве. Хорошо все же жить! Особенно, когда в душе у тебя и вокруг — ликование. Хотел было колесом пройтись, как когда-то в детстве, да передумал: еще увидит кто-нибудь, засмеют потом. Потихоньку запел:

Подошел к березкам. Обнял одну из них, прижался щекой к холодной, но такой нежной, атласной коре. Закрыл глаза, на мгновение представил себя дома, в своем саду, около своих березок. Когда же это будет? Но будет, обязательно будет!

Прямо по стволу скользнул золотисто-лимонный листик. Вот он крутнулся несколько раз и лег около коричневого бугорка. Что же это такое? Нагнулся. О, боровик! Да такой упругий! Надломил немного ножку: ни одной червоточины. Белочке на зиму очень бы пригодился. Кстати, она где-то здесь неподалеку бегает. Надо вот сюда, на сучок повесить, пусть сохнет. Найдет, возьмет себе в запас. Потом еще увидел белый гриб, пару молодых подберезовиков. Тоже повесил на сучок. Белочка спасибо скажет.

Вдруг спохватился: «А где кандидатская карточка?» Тронул за карманы. Фу ты, испугался. Вот она. Достал, раскрыл. Смотрит на фотографию. Вроде свое лицо и в то же время — незнакомое. Какое-то строгое, напряженное. Это из-за того, что хотелось солиднее выглядеть. Перечитал записи. Все правильно. Почерк четкий, красивый.

«Кармашек пришью сегодня же. Вот здесь. Как раз орден будет прикрывать карточку». За уголок приподнял его. На красной эмали — четкие буквы «Слава», в центре — Спасская башня со звездой. На солнце все это серебрится, переливается. Вот бы Ира сейчас поглядела!

Кандидатскую карточку положил опять в карман. На всякий случай придерживает рукой. До сих пор ему еще не верится, что он уже в рядах коммунистов, в одном союзе с теми, кто олицетворяет собой все лучшее, что есть у человечества. Большевики-ленинцы… В школе, где учился Вадим, физику преподавала Елена Ефимовна Толмачева. Она не раз рассказывала о своем родственнике Николае Гурьевиче Толмачеве, герое гражданской войны.

…В партию большевиков он вступил в 1913 году, когда ему исполнилось всего 17 лет. Под кличкой Василий работал в подполье на Верхне-Исетском заводе на Урале, в Екатеринбурге, среди трамвайщиков Петрограда.

В тревожные дни 1918 года Николай Толмачев сражался против банд Дутова, в должности помощника командующего Сибирско-Уральским фронтом по политчасти — против Колчака. Был делегатом VIII съезда партии. Внес большой вклад в подготовку политсостава Красной Армии. Вплоть до 1938 года Военно-политическая академия носила его имя.

В мае 1919 года на Петроград начали наступать банды Юденича. Тяжелое положение сложилось на Лужском участке обороны Питера. Толмачев был послан туда в качестве особоуполномоченного. Он многое успел сделать. Но 26 мая у села Красные Горы на отряд красноармейцев, в котором находился и Николай Гурьевич, неожиданно напали белогвардейцы. Завязался ожесточенный бой. Красные дрались, как львы. Но силы были слишком неравны. Бандитам удалось окружить отряд. Вот замолчал «максим» — убит пулеметчик. Комиссар сам ложится за пулемет и косит цепи белых. Кончились патроны. К Толмачеву бегут белогвардейцы. «Сдавайся!» — кричат они. «Коммунисты не сдаются!» — Николай Гурьевич поднял наган к виску и последнюю пулю пустил в себя…

Такие вот люди, всем существом своим преданные делу коммунизма, и обеспечили победу революции, построили новую жизнь. За нее, эту жизнь, и идет сейчас смертный бой. И лучшие, самые стойкие и смелые в нем — опять-таки коммунисты. Еще дома, в 1941 году, Вадим прочитал в газете рассказ о подвиге летчика Алексея Пантелеевича Смирнова. По личному заданию представителя Ставки Верховного Главнокомандования маршала Ворошилова он вылетел на самолете Пе-2 в тыл врага. Нашел там попавшую в окружение группу наших войск и сел на небольшой аэродром, на подступах к которому шел бой. Передал пакет от маршала комдиву и принялся с экипажем ремонтировать продырявленный самолет. Закончили под утро. А когда собрались лететь, к машине подошла группа «безлошадных» летчиков. С какой завистью смотрели они на старшего лейтенанта Смирнова, штурмана Меркурьева и стрелка-радиста Стратиевского! Им бы сейчас тоже быстрее к своим, быстрее в самолеты и бить врага. Да где там. Теперь не скоро выйдешь из окружения… Старший лейтенант вдруг повернулся к ним и неожиданно спросил: «Кто желает со мной лететь?» «Безлошадные» замерли от удивления. Лететь? Но на чем? Объяснил по порядку. Одного — в кабину летчика, другого — к штурману, к стрелку-радисту затолкали четверых. «Могу взять еще одного, — сказал Смирнов. — В бомболюк. Ну, кто храбрый?» На минуту воцарилась тишина. Каждый думал: вдруг створки раскроются? А если придется садиться на вынужденную? Наконец один из летчиков шагнул вперед: «Согласен, — говорит. — Хоть на хвост сажай, лишь бы отсюда выбраться».

Взлетели с большим трудом. К своему аэродрому самолет крался, как говорят, «на цыпочках». И каково же было удивление встречавших, когда увидели, что из кабины летчика высовываются две головы. Штурманов тоже двое. А стрелков-радистов сразу пять человек! Такого авиация еще не видывала! Вот уж поистине нет уз святее товарищества. Для коммуниста Смирнова не было выше чести, чем спасти попавших в беду товарищей. Спасти любой ценой.

Ради боевых побратимов не пожалел собственной жизни Петр Федорович Комаров, пошел на смертельный риск Николаев. Вот это настоящие коммунисты! Быть с ними в одном союзе — величайшее счастье. Но быть — еще не значит стать вровень. Надо очень много «чистить» себя, чтобы хоть чуточку походить на них.

В раздумьях и не заметил, как подошел к своей землянке. Остановился, поправил ремень, расправил плечи, глянул на орден. Порядок! И шагнул вовнутрь. А там уже ждали его. Девчонки, кто на губах, кто на гребешке, кто ложками, исполнили «Встречный марш». На столе стоял большой букет цветов («Дина Абрамова позаботилась», — догадался Вадим). Тут же фляга, кружки, капустная солянка в миске, две открытые банки консервов «второй фронт» (так звали американскую тушенку), бутерброды.

— Девочки, — воскликнула Света, — что я вижу! Да у командира же орден. Выходит, он — дважды именинник: кандидат партии и кавалер ордена Славы! Все! Товарищ командир, я сдаюсь. Без всякого сопротивления сдаюсь. И не смотри на меня, Марина, злыми глазами. Ничего не могу с собой поделать. — А глаза хитрющие, ласковые. Ямочка на щеке так и играет.

— Подожди, Света, — взяла ее за плечи Надя Чуринова, — сначала давайте поздравим. Проходите все к столу. Наташа, плесни всем в кружки. Это мы разведчикам вчера и сегодня не отдавали, — пояснила она Вадиму. — У всех налито? А теперь минутку внимания. — Повернулась к Лаврову. — Я помню, когда вы к нам первый раз пришли. И фразу, сказанную мной: «Здрасьте, я ваша тетя!», помню. По правде говоря, мы не верили, что вы сможете быть и воевать вместе с нами. Долго к вам присматривались. А вы будто ничего не замечали, вели себя ровно, спокойно. Нам очень понравилось, что вы не меняли установившегося у нас порядка, знали, кого, когда и с кем послать на задание. Постепенно мы пришли к выводу: «Вадим — своя девка». Простите за такие слова, но у нас они означают высшую степень признания. Спасибо за то, что были терпеливы, что умели душой чувствовать нас. Вот за это я и хочу выпить. Только, пожалуйста, не будем нарушать фронтовую традицию. Снимите орден и положите его в кружку. Там немного налито, ленточка не намочится. Ну что, девчонки, за командира, за дружбу нашу!

Звякнули кружки. Руки потянулись к бутербродам, ложки — к подогретой тушенке, миске с солянкой. Несколько минут стояла тишина. Потом заговорили все сразу — о дружбе фронтовой, крепче которой быть не может, о том, что в обороне все же было легче, вспомнили тех, кого не было рядом, прежде всего Лиду Ясюкевич. Ведь только вчера эта хлопотливая «перапелачка», улыбаясь, тихонько напевала:

И вот ее уже нет. Нет и могилы. Покоится прах ее где-то в холодных водах Даугавы.

О многом в тот день поговорили, о многом вспомнили. Всем очень хотелось побывать в Риге, посмотреть ее дворцы, парки, площади. Увы, не довелось. Дивизии, а вместе с ней и полку, было приказано наступать вдоль Рижского взморья, освобождать Юрмалу.

С тяжелыми боями полк продвигался вперед. Фашисты цеплялись за каждый выгодный участок. А если не цеплялись, то делали так: формировали небольшие отряды автоматчиков, сажали их десантом на танки или автомашины, и как только приближались наши подразделения, эти десанты выскакивали из засады, открывали огонь из ручных пулеметов, автоматов и тут же на машинах быстро скрывались. «Кусались» иногда и бандиты-националисты, оставляемые гитлеровцами при отходе. Укусы их были хоть и не сильными, но чувствительными. В частности, в одной из вылазок они тяжело ранили повара Игната Хилько.

16 октября утром полк вышел к широкой, полноводной Лиелупе. Мосты через нее были взорваны. Форсировать решили на подручных средствах. И опять в числе первых был батальон капитана Портона.

Гитлеровцы почему-то думали, что высадка будет произведена с моря. Их ввели в заблуждение действия нашей авиации: краснозвездные самолеты все время летали вдоль морского побережья. Соответственно и оборону свою строили. Вот почему высадившиеся на левом берегу Лиелупе подразделения были для них полной неожиданностью.

Преследуя отступающего противника, 98-я Ропшинская Краснознаменная дивизия освободила Лиелупе, завязала бой за Булдури. Проходили они тяжело. Дело в том, что пехота в этот день воевала без поддержки артиллерии. Подтянуть ее, подвезти снаряды не было никакой возможности: дороги и мосты были разрушены. Гитлеровцы поняли это. Если поначалу отступали поспешно, то потом сопротивление их стало возрастать. Наши подразделения несли ощутимые потери, особенно от огня орудий и минометов.

В этих условиях перед снайперами была поставлена задача уничтожать расчеты, корректировщиков огня. Выявлять местонахождение артиллеристов особого труда не составляло: они выкатывали пушки главным образом на прямую наводку и громогласно заявляли о себе. Сложнее было с минометчиками и коррректировщиками. Первые прятались за стенами домов, густыми посадками сосняка, вторые использовали в основном чердаки островерхих коттеджей. Но их все равно находили, выкуривали. С артиллеристами расправлялись из-за укрытий. Стали «подбирать ключи» и к минометчикам. Искали здания, что повыше, забирались на крыши и оттуда били.

Надя Чуринова и Рита Кулдзиня вместе со стрелками продвигались вдоль главной улицы Булдури. Внезапный минометный огонь прижал их к земле. Откуда били — понять было трудно: осколки не давали поднять головы. На другой стороне улицы был большой дом. Рита показала на него.

— Давай туда, — предложила она. — Проберемся на чердак и через слуховое окно найдем их. Я перебегаю первой, а ты прикрой меня. Потом я тебя. — Чуринова кивнула в знак согласия.

Выждав, пока прогремели взрывы очередного залпа, Рита быстро вскочила и, пригнув голову, побежала на другую сторону улицы. Два или три метра оставалось ей, чтобы скрыться в подъезде большого дома. Но не успела…

Всякое случалось на войне, порой и такое, что трудно и представить. Невероятное, жуткое случилось и в этот раз. Мина попала прямо в Риту. Не рядом, не около, а прямо в чуть пригнутую голову.

Надя, наблюдавшая за подругой, вдруг увидела, как над Ритой сверкнула вспышка. И будто большой бутон алой розы распустился. Какое-то мгновение Рита стояла, даже сделала шаг вперед, потом рухнула на землю. Надя в ужасе закрыла лицо руками…

Вот такой, в виде огромного алого бутона посреди улицы, осталась навсегда в ее памяти верная подруга, славная Риточка, которая всей душой любила родную Латвию. За нее она отдала самое дорогое — жизнь.

…К вечеру 16 октября полк подошел к Дубулти. И сразу напоролся на мощный, хорошо организованный пулеметно-пушечный огонь. Пришлось залечь. Бойцы начали зарываться в землю. То тут, то там спорадически вспыхивали ожесточенные перестрелки. Вывод следовал один: без должной подготовки двигаться вперед не резон. Нужна поддержка артиллеристов. А они отстали.

В сумерки на переднюю линию 4-го полка прибыл командир дивизии. В сопровождении майора Воронкова, своего адъютанта — худого, с тонкими усиками старшего лейтенанта и старшины Болдырева он пробирался от одного взвода к другому, беседовал с солдатами и то и дело подносил к глазам бинокль. Смотрел пристально. Вот они, Дубулти! Рукой подать. А не возьмешь. Все вроде так, как и в Булдури: сосны, песок, коттеджи. Впечатление такое, будто тянется один населенный пункт. Чистый, прилизанный, не трудовой. Но у Дубулти есть одна особенность, которая хорошо видна на карте: в том месте, где залегли сейчас 4-й и 166-й полки, глубоководная Лиелупе делает крутую петлю. И от моря ее отделяют два с лишним километра. Вот на этой узкой полоске между морем и рекой фашисты и подготовили оборонительные позиции с тщательно продуманной системой огня.

Какой ключ к ней подобрать? Есть ли хоть малая щелочка в обороне? Полковник Никаноров смотрит в сторону немецких траншей. Дзоты, колючая проволока… А мины, наверное, натыканы на каждом метре. Комдив чуть поднял бинокль. В сизоватых сумерках сквозь верхушки сосен видны черепичные крыши домов. И над ними — шпиль собора. Он почти в центре Дубулти. Прекрасное место для наблюдательного пункта. Артиллерия, конечно, будет бить по нему. Но сколько надо выпустить снарядов, чтобы ослепить корректировщика! Да и не так просто попасть из пушки в такую узкую щель.

Полковник повернулся к майору Воронкову:

— Ну что, комиссар, будем делать? Торчит собор, как кость в горле.

— Так ведь кость, Николай Сергеевич, можно и ножичком выковырнуть. Тем самым, которым наши разведчики так отменно орудуют.

Туманно ответил Воронков, но полковник понял. Чуть склонив голову набок, он внимательно посмотрел на замполита, улыбнулся:

— И где ты только научился чужие мысли читать? Я ведь тоже подумал об этом. Но не слишком ли дерзко?

— Хороший замысел всегда дерзкий.

— Добре. А как ты все это представляешь? — Командир дивизии положил бинокль на бруствер окопа, сам ближе подвинулся к Тимофею Егоровичу.

— Пока никак, — ответил тот. — Одно понимаю; к рассвету собор надо захватить.

Комдив задумчиво молчит. Потом негромко произносит:

— Заманчиво. Но чтобы сделать это, нужны отчаянные люди.

— Жаль, что нет нашего Николаева, — вздохнул майор. — Тот бы нашел лазейку.

— Стоп! — вспомнил вдруг полковник. — Есть у меня на примете один лейтенант. Хитрющий, самого черта вокруг пальца обведет. Но и зря на рожон не полезет.

— Кто же это такой?

— Лейтенант Мотовилов, из сто шестьдесят шестого полка. Думаю, что он справится. — Подозвал адъютанта. — Володя, свяжись с командиром сто шестьдесят шестого, пусть срочно пришлет сюда лейтенанта Мотовилова.

Старший лейтенант козырнул и, пригнувшись, побежал к командно-наблюдательному пункту батальона, где был телефон.

— Могли бы и в четвертом найти храбреца, — обиженным тоном произнес замполит. — Лейтенант Павлов, например.

— Тут дело такое: впереди храбрости смекалка должна идти. Понял, комиссар? Лейтенант Мотовилов хоть и не козырист, но находчив.

Полковник берет бинокль, снова смотрит на Дубулти. Изредка ухают мины, то с нашей стороны, то с немецкой раздаются пулеметные очереди. Совсем рядом неумолчно шумит море. Небо сплошь закрыто тучами. Но дождя нет. Только ветер, холодный и влажный, пронизывает насквозь.

Прибежал лейтенант Андрей Мотовилов. Невысокого роста. Темный пушок над верхней губой. Пилотка чуть сдвинута назад. Лицо улыбчивое.

— Сколько вам лет? — спросил Тимофей Егорович.

— Двадцать уже, — ответил лейтенант.

— Коммунист?

— Нет, комсомолец. — И смотрит выжидающе на командира дивизии.

— Есть одно дело, — проговорил тот. — По-моему, интересное. Видишь собор? Да, да, тот самый, в Дубулти. С него всю дивизию нашу видно. Надо лишить немцев такой возможности.

— Взорвать? — оживился лейтенант.

— Для этого ума большого не требуется. А вот захватить его да продержаться до рассвета, пока перейдем в наступление, — дело иное. За тем и пригласили тебя. Сможешь?

Лицо лейтенанта посерьезнело. Молчит, кусает губы. Смотрит на часы, потом на командира дивизии.

— Надо обмозговать. Разрешите, через пятнадцать минут доложу свое решение.

— Ну что ж, обмозгуй, подождем.

Мотовилов отошел в сторону, достал карту, развернул. Ничего не видно. Снова сунул ее в планшет. Присел на корточки, стал чертить прутиком на песке. Задумался. Смотрит в сторону Дубулти, загибает пальцы. Поднялся, руку — к пилотке:

— Товарищ полковник, собор можно захватить и удержать. Для этого нужны человек восемь, но таких, чтобы все умели. Четверых я знаю. Из них один сапер. Еще бы пару разведчиков да стрелка меткого.

— Есть у вас такие? — комдив взглянул на Воронкова.

— В четвертом Краснознаменном-то? Конечно! — Майор подозвал старшину Болдырева. — Слышал разговор? — Тот кивнул. — Быстренько вон к тому каменному дому. Там начальник штаба. Передашь: срочно сюда двух разведчиков и снайпера.

— В полной экипировке, — добавил Андрей Мотовилов. — Патронов пусть возьмут побольше.

Проводив взглядом убегавшего старшину, полковник повернулся к лейтенанту:

— А теперь докладывай, что надумал.

— Разрешите, я схемку нарисую. — Подошвой сапога Мотовилов разровнял небольшую площадку, провел прутиком ломаную линию. — Вот передний край. Справа — море, слева — река, впереди — Дубулти. — Прутик чертит дома-квадратики, треугольник. — Это собор. Прямо к нему не пройти. Тут глухо. Со стороны моря — тоже бесполезно. Немцы ждут оттуда десант, весь берег колючей проволокой опутали, мины повсюду насовали, пулеметчики дежурят. Сподручнее пробраться вот здесь, у реки. Почему? Наши с той стороны подошли. Фашисты от берега держатся подальше, уверены, что форсировать Лиелупе здесь никто не будет. Вот тут, у самой воды, мы и прошмыгнем.

— По-моему, замысел правильный, — одобрил комдив. — Хочу добавить: как только вы двинетесь, мы по центру небольшую заварушку устроим, постреляем, «ура» покричим. Отвлечем фашистов.

— Это будет в самый раз, — сверкнул белозубой улыбкой лейтенант. — Нам бы только через передовую пробраться. А там знаем, что делать.

— Предположим, — сказал полковник, — пробрались вы к собору. А дальше?

— Около него, конечно, часовой. — Для наглядности Мотовилов ткнул прутиком возле треугольника. — Надо снимать. Как? Будем смотреть по обстановке. Лучше — ножичком. А нет — так из винтовки. Под общий шумок. Но чтоб наверняка. Потому и снайпер нужен. Внутри собора тоже особенно шуметь не будем. Ребята мои умеют работать ножичками и прикладиками.

— Годится, — согласился командир дивизии. — Как только захватите собор, с колокольни его дадите вверх две очереди трассирующими и красную ракету. Батальоны к рассвету будут готовы атаковать.

Через несколько минут вместе со старшиной Болдыревым прибыли Ушаков, Туголуков и сержант Лавров. Лейтенант придирчиво осмотрел их, два раза повернул кругом. Потом снова приложил руку к головному убору.

— Все нормально, товарищ полковник. Разрешите идти?

— Так не забудь: две очереди трассирующие вверх и красную ракету впридачу, — напомнил комдив, пожимая на прощанье руку Мотовилову.

Качнув головой разведчикам и Вадиму, чтоб следовали за ним, лейтенант пошагал в темноту. На ходу стал пояснять:

— Веселенькое дельце предстоит. Надо оккупанту спинку почесать. Да так, чтобы спинка эта огнем заполыхала. Сейчас соберемся всей группой, разложим все по полочкам…

К реке спустились далеко за полночь. Лейтенант еще раз повторил порядок следования:

— Впереди идут сапер и Богданов. Сапер землю нюхает, каждую кочку ощупывает, а Богданов — кусты и всякие там окопы. Поняли? Чтоб всё видели и чуяли. За вами идем я, снайпер и разведчики из четвертого. Прикрывают Завязкин и Гулько. Наш союзник — тишина. Ни одного выстрела. В случае необходимости — ножички, прикладики. У разведчиков финки есть. А у тебя, снайпер?

Вадим молча достал кинжал с надписью «Аллес фюр Дойчланд». Надя, когда хоронили Риту, взяла у нее из рюкзака и передала сержанту.

Мотовилов взвесил кинжал на руке:

— О-о, эсэсовский! Трофей, что ли?

— Не мой, а память — до конца войны.

Ночной темноте ни минуты не давали покоя. То и дело прошивали ее трассирующие светлячки, бурыми сполохами озарялись то одна сторона, то другая. Здесь, под бережком, было спокойнее. Но холодно и сыро. Солдаты прижались друг к другу: так теплее.

— Можете подремать малость, — сказал лейтенант, взглянув на часы. — А я послушаю, как жизнь идет у фашистов. Между прочим, интереснейшее занятие и небесполезное.

Вадим вроде только сомкнул веки. Вдруг чувствует, кто-то каску на нем приподнимает. Открыл глаза — лейтенант. Улыбается:

— Пора, брат, пора…

Первыми двинулись в путь сапер и Богданов — угрюмый, сутуловатый разведчик весом около сотни килограммов. Было условлено: если путь свободен — включить зеленый свет фонарика, опасность — частые мигания красного света.

Минуты через три поднялась и основная группа. Шли у самого уреза воды. Неожиданно над головами просвистела одна очередь, за ней другая. Высоко в небо взвилась ракета. Неужели заметили? Прижались к земле. И тут загремело, заухало справа. Донеслись протяжные крики «ура».

— Комдив врага отвлекает, — пояснил Мотовилов. — Хлопцы, под шумок быстрее вперед!

Идут согнувшись до предела. Чуть носами за землю не цепляют. Уже должен быть передний край немцев. Неожиданно заморгал красный фонарик. Послышалась возня, лязгнул металл, кто-то вякнул. Несколько секунд тишины. Блеснул зеленый лучик. Подползли.

— На окоп наткнулись, — доложил Богданов. — У самого берега. Сидел в нем один, дремал. Я его и…

Дальше все шло без приключений. Попадались окопы, но в них никого не было: холодно, ушли, наверное, в землянки греться. Повернули от реки вправо. Кусты, канавы, деревья. Начались постройки. Жались к изгородям, стенам. Наконец, собор. Внушительная громадина. Присмотрелись: неподалеку от массивных дверей ходит часовой. Изредка останавливается и стреляет вверх из ракетницы. На какие-то мгновения все вокруг заливает мертвенный свет. В нем хорошо видно и самого фашиста. Думали, что он один у собора. Нет, при очередной вспышке ракеты увидели на углу и второго.

— Подстраховывают друг друга, — тихо сказал Мотовилов. — Подобраться нельзя. Вся надежда теперь на тебя, снайпер. Выбирай момент, когда треску много, и бей под шумок. Но так, чтобы он не пискнул.

Вадим снял чехол с оптического прицела, колпачки. Взглянул. Видно плохо, но лучше, чем без оптики. Стал на колено, прижался к стене. Гитлеровец почти все время ходит взад-вперед. Но вот остановился, выстрелил из ракетницы, поднял голову, смотрит на искрящийся свет. Хорошо видно лицо. Пенечек снайперского прицела замирает на самом виске. Где-то ухнула мина. Вадим мгновенно утопил спусковой крючок. Часовой мешком осел на землю. Погасла ракета. Сгустилась темнота.

— Молодец, — шепнул лейтенант. — Следи за вторым. К нему поползли Гулько и ваш юкагир.

Томительно тянется время. Вадим не спускает глаз с часового. Тот подозрительно озирается, смотрит за угол: что-то не видно напарника. Мелькнула тень. Негромкий вскрик. Мигает зеленый лучик. Все бегом к собору.

Рядом с массивными дверями — маленькая дверца. Вроде калитки. Закрыта изнутри. Постучали. Ни звука. Еще раз. Скрипнул засов.

— Эберхард, дас ист ду? — спросил заспанный голос.

— Я, я, — сдавленно произнес Андрей Мотовилов.

Со словами «вас ист лёс?» немец приоткрыл дверь и даже ойкнуть не успел. Переступив через него, первым в небольшой коридорчик вскочил лейтенант. Богданов оттащил с прохода убитого.

— Приготовились! Ножички, прикладики… — Мотовилов распахнул дверь в большой высокий зал. Все замерли в удивлении. На полу вповалку лежали человек пятнадцать фашистов. Или перепились, или спали, но ни один из них даже не шевельнулся. У стены, где было прикреплено распятие Христа, стояли радиостанции, телефоны. Не надо быть большим знатоком, чтобы определить — здесь расположился пункт управления.

Неожиданно зазвонил телефон. Гулько, стоявший ближе всех к нему, вопросительно глянул на лейтенанта: дескать, что делать? Тот пожал плечами: а черт его знает!.. Еще звонок, длинный, заливистый. Спавший с краю фашист, не открывая глаз, поднялся, сел. И тут же рядом с ним оказался Ушаков. Хекнув, уложил его ножом на прежнее место.

Вадим подбежал к звонившему телефону, поднял трубку. Кто-то кричал в ней по-немецки. А что — Лавров не понимал. Отдельные слова, вроде, знал: «шляфен», «ферштейн», «трибуналь». Но вместе связать не мог.

— Ответь что-нибудь по-ихнему и положи трубку, — сердито буркнул Гулько.

— Анна унд Марта баден, — первое, что пришло на ум, ляпнул Вадим.

— Вас? Вас? — задохнулась в злобе трубка. Сержант сунул ее в гнездо на аппарате.

И в этот момент раздался выстрел. Наверное, кто-то из гитлеровцев проснулся.

— Бей гадов! — крикнул Мотовилов.

Полоснула автоматная очередь. В ход пошли ножи, приклады. Крики, стон, ругань… Длилось это не больше пяти минут.

— Все, кончено, — устало произнес лейтенант. — Из наших никого не задело?

Задело, и крепенько, рядового Завязкина. Это в него выстрелил проснувшийся солдат. Пуля пробила правое плечо. Ефрейтор Гулько делал сейчас перевязку. Кровь была и на щеке у Ушакова: не успел увернуться от удара ножом. Счастье, что гитлеровец обо что-то споткнулся и лезвие лишь скользнуло по лицу.

— Богданов, проверь все запоры, — распорядился Мотовилов. — Окна и двери забаррикадировать. Приготовиться к бою. Снайпер, ты со мной, на колокольню. Надо своим сигнал дать.

Поднялись наверх. Осмотрелись. Проемы заложены мешками с песком. Оставлены щели для наблюдения. Через них можно и огонь вести. Передний край совсем близко. Его начертание легко угадывается по скрещивающимся траекториям пулеметных очередей. Отсюда, сверху, их пульсирующие линии кажутся даже красивыми, и цвет у них разный: то красный, то огненный, а то голубоватый.

Небо на востоке начало сереть. Скоро рассвет.

Андрей Мотовилов сбросил один мешок, просунул в дыру руку с автоматом и дал вверх две очереди. Вслед за этим выстрелил из ракетницы.

— Сейчас, снайпер, начнется… — взглянув на часы, сказал он. — Мы точно уложились. — И начал укладывать рядом с собой на полу гранаты.

Но началось не тотчас, а минут десять спустя. Через отверстие, к которому прильнул Лавров, было хорошо видно, как группа фашистов пересекла улицу и подбежала к собору. Начали молотить в дверь. Раздались выстрелы. Изнутри молчали, тянули время.

— А мы попробуем их отсюда достать, — с этими словами лейтенант сбросил еще один мешок, взял «лимонку» и, размахнувшись, запустил ее. Вадим видел, как она перелетела через скульптуры святых, возвышавшихся на стене, и рванула перед входом, где собрались гитлеровцы. За первой полетели вторая, третья гранаты. Грохот, стон, крики. Автоматные очереди ударили по колокольне. Из пробитых мешков струйками потек песок.

Вадим заметил, что один из стрелявших прячется за угол дома. Прицелился, выждал, пока тот высунулся, и нажал на спусковой крючок. Гитлеровец ткнулся головой в тротуар.

— Смотри, чтобы пушку не подтянули на прямую наводку, — крикнул лейтенант. — Тогда нам хана.

Может, фашисты и сделали бы это, но передний край вдруг содрогнулся от артиллерийского и минометного залпа. 98-я дивизия перешла в наступление. Сквозь дым и грохот донеслось еле слышное: «а-а-а!..» Оно было подобно волне, родившейся в дали моря: чем ближе катилось к берегу, тем становилось мощнее. Проходят считанные минуты, и огромный вал всесокрушающего «ура» смял, захлестнул вражеские позиции. С верхотуры все это видно, действительно, как на ладони.

Сначала поодиночке, а потом и группками фашисты начали пятиться назад. Прятались за стены домов, отстреливались. Некоторые из них, видимо, думали укрыться и за собором. Но он вдруг ощетинился огнем. С первого этажа через окна, узкие, как бойницы, ударили из автоматов разведчики, сапер. Лейтенант Мотовилов пустил в ход остатки «карманной артиллерии». Патрон за патроном загонял в ствол своей винтовки и сержант Лавров. Стрелял выборочно.

А «ура» совсем рядом. В конце улицы показались темно-зеленые плащ-палатки. Гитлеровцы огрызаются, бьют из пулеметов, орудий. Позади Лаврова с оглушительным треском рванул снаряд. Свалилось несколько мешков, брызнули осколки кирпичей. Лейтенант не успел отвернуться, посекло лицо.

— Уходим! — крикнул он. — Бьют прямой наводкой. Мы свое сделали.

Выскочили на улицу. Мимо пробегают наши, стреляют. Неподалеку от разбитого киоска Вадим увидел Аню Шилину, Свету Удальцову. С ними была и Марина Степаненко.

В одном из переулков по ним вдруг хлестнула пулеметная очередь. Вадим плюхнулся за каменную тумбу. Марина вскочила в приоткрытую дверь здания, но… на противоположной стороне улицы. Осмотрелась и увидела, что фашист засел во флигельке и оттуда бьет вдоль улицы. Пару раз выстрелила по нему. Но толку никакого: самого-то пулеметчика не видно. Надо выкуривать. Быстро перебрала патроны — ни одного зажигательного. Вот он, «закон подлости»! Сколько носила — ни разу не потребовались. Сегодня не взяла — и на тебе. Может, у сержанта есть? Выбрав момент потише, крикнула:

— Зажигательные есть? Я вижу, где он сидит. Надо поджечь флигель, а патронов у меня нет.

У Лаврова патроны с красным наконечником были. Но как их отнести на ту сторону? Не успеешь высунуться — и скосит очередь. Добросить тоже не добросишь. Стоп! Есть же рогатка! Надо попробовать из нее. Не поднимаясь из-за тумбы, стал поворачиваться на бок. Снял одну лямку рюкзака. Повернулся на другой — снял вторую. Расстегнул заветный кармашек. Вот она! Вишневая, отполированная, и резина красная. Достал патроны. Заложил один в кожицу, крикнул Марине:

— Держи!

Оттянул резинку, выпустил. Метра три патрон не долетел. Второй упал рядом, третий и четвертый попали прямо в Марину.

— Хватит! — махнула она рукой и, зарядив винтовку, выстрелила один, другой раз. Подождала минуту, еще выстрелила.

— Есть, командир! — крикнула. — Задымил флигель.

«Спасибо тебе, Сережа Бычков, ученик четвертого класса, — с благодарностью подумал Лавров, снова пряча рогатку в рюкзак. — И твой подарок пригодился».

Фашистский пулеметчик не стал ждать, когда огонь припечет его. Он смотался сразу, как только почувствовал, что пахнет жареным.

И еще раз пришлось залечь снайперам. Почти на окраине Дубулти, рядом с шоссейной дорогой, попали под пулеметный и орудийный огонь. Вжались в землю, ищут цели. Неподалеку, из-за большого дерева, бьет короткими очередями наш «максим». Что-то знакомое показалось Лаврову в лице того, кто держался за рукоятки. Присмотрелся. Да это же Петро! Точно! И голова перевязана. А вот и Валька — третий номер.

Бьет короткими очередями «максим». По кому? Ага, из леса к шоссе пробивается группа фашистов. Строчат из автоматов. Пулемет отвечает им. И вдруг он умолк. Лавров тревожно повернул голову. Петро, отпустив рукоятки, безжизненно ткнулся в землю, чуть позади скорчился Валька.

Не мешкая ни секунды, сержант бросился к «максиму». Осторожно отодвинул убитого, глянул в прорезь щитка и нажал гашетку. Пулемет отозвался легкой дрожью. И тут же смолк: кончилась лента. Хорошо, что коробка с запасной лежала рядом. Быстро вытащил, продернул через приемник. Снова нажал на гашетку. Перебегавшие к дороге фашисты шарахнулись в сторону.

Внезапно перед глазами Лаврова прямо из земли вырвались огненные стрелы, острая, раздирающая боль пронзила барабанные перепонки. Тугой комок горячего воздуха перекрыл дыхание. Вадиму показалось, что его ударили огромной подушкой, и тело его стало легким-легким, и он свободно летит… Больше сознание ничего не отметило.

Очнулся в полковом медицинском пункте. Страшно гудела голова. Открыл глаза. Рядом стояла Люда Михайлова в белой накрахмаленной косынке. Увидев, что сержант пришел в себя, позвала врача. Быстро подошла Антонина Петровна. Положила руку на лоб Вадима. Он сделал легкое движение.

— Лежите, лежите, — повелительно сказала она. — Не надо ни двигаться, ни говорить. Вы контужены. Есть легкие осколочные ранения в оба плеча. Кости не задеты. Сейчас вас отправим в госпиталь.

Люда Михайлова что-то шепнула Антонине Петровне.

— Хорошо, — ответила та, — пусть войдут.

Вошли Надя Чуринова, Марина Степаненко, Аня Шилина, Света Удальцова. Лавров повернул голову к двери. Люда поняла это движение.

— Наташа и Дина в первом батальоне, — пояснила она. — Живы, здоровы. О том, что вас отправляют в госпиталь, они не знают. А то непременно были бы здесь.

Вадим вглядывался сейчас в эти бесконечно дорогие, такие милые лица. Надя Чуринова. Боже мой, да у нее вся голова седая. Никогда не думал, что такое может произойти всего за один день. За день ли? Сколько мук перенесла она! Как похудела! В глазах — боль и блеск сталистый. А у Марины черные смородинки плавают в слезах. Славная девушка! Если бы увидеть такую теплоту, такую нежность в глазах у Иры. Так ни одного письма от нее и не получил. Заметно осунулась Аня Шилина.

Смотрит Вадим на родные лица, смотрит, не отрываясь. Придется ли когда-нибудь снова увидеться? Но вот ямочка на щеке у Светы подозрительно шевельнулась. Верный признак: Удальцова что-то придумала.

— Девочки, — повернулась она к подругам, — вы как хотите, а я не могу допустить, чтобы командир наш так и уехал нецелованным.

Подошла к Вадиму, заговорщицки подмигнула и крепко поцеловала в губы. И сразу вроде светлее в палатке стало. Девушки заулыбались, заговорили все разом. Желали быстрейшего выздоровления, скорого возвращения к ним.

С улицы донесся гудок автомобиля. Вошли два санитара, взялись за носилки.

До свиданья, «стеклышки»!

До свиданья, милые, чистые, храбрые!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Ныне г. Мичуринск.