– Художник?.. – переспросила она. – Что тебе нужно? Я не работаю в это время.

– Я пришел к тебе не за этим, госпожа.

– Зачем ты пришел? – в ее голосе появилось беспокойство, между тонких черных бровей пролегла складка.

Боги, зачем вы создали ее такой прекрасной! Художник опустил взгляд, сжал ремешок сумки, в которой лежали инструменты и бумага. Его рот дернулся, как будто он хотел улыбнуться, но не посмел.

– С твоего позволения, я пришел нарисовать портрет.

Она немного отклонилась назад, рассматривая мужчину и обдумывая его слова. На ней было мешковатое льняное платье, из-под платка выбилась прядь блестящих черных волос. Но ничто не могло скрыть ее красоту. Художник рассматривал дорожную пыль на своих сапогах.

– Обычно мужчины приходят ко мне за другим.

– П-прошу прощения, госпожа Лу, я пришел нарисовать не твой портрет.

На мгновение ужас сковал ее, превратив в мраморную статую.

– Убирайся, – прошептала она и попыталась захлопнуть дверь.

Художник резко приблизился и подставил ногу. Женщина вздрогнула, отпустила ручку двери и отступила на шаг.

– Подожди, госпожа. Я покажу тебе свои рисунки.

– Уходи туда, откуда пришел, художник, – ее голос дрожал.

Он присел на корточки перед дверью, раскрывая сумку. Вокруг него взметнулась пыль. Женщина обхватила себя тонкими руками и отступила дальше в дом. Дневной свет из открытой двери освещал фарфоровую кожу ее лица и рук, полумрак размывал границы платья. Художник не смотрел на женщину. Он аккуратно доставал свернутые рисунки. Каждый рисунок он разворачивал перед ней на несколько секунд, затем сворачивал и откладывал. Сначала женщина стояла без движения, ожидая, когда он закончит. Потом что-то зацепило ее взгляд. Он начал с обычных рисунков – городская улица; рынок, полный людей; мальчишки, бросающие с набережной в воду камни. Затем он перешел к детским портретам – от совсем крошечных младенцев до мальчиков и девочек лет десяти. Кто-то сидел, кто-то лежал, кто-то стоял в полный рост. Что-то объединяло все эти портреты, но женщина не могла понять, что. Она подошла ближе и развернула один из отложенных портретов. Это был довольно взрослый мальчик с черными кучерявыми волосами в турецком костюме, сидящий на улице в тени дерева. Солнечные блики на его коже были как настоящие.

– Я путешествую по миру, госпожа, – мужчина как будто прочитал вопрос, готовый сорваться с ее алых губ. Он с трудом оторвал взгляд от лица женщины и достал последний портрет.

Светловолосая девочка лет шести в атласном платье сидела на стуле в дорого обставленной комнате.

– Почему этот портрет не у семьи? – спросила женщина, думая о другом: что общего у восточного мальчика и девочки из богатой семьи?

– Я рисую для себя, госпожа.

Портреты притягивали. Женщина посмотрела на художника. Он все так же сидел на корточках, опустив взгляд в землю. Он весь был какой-то длинный: длинные пальцы нервно мяли ремешок сумки, длинный нос располагался на вытянутом лице, обрамленным давно не стриженными песочного цвета волосами. Кожа была загорелая и сухая. Она не могла определить его возраст – ему можно было дать и тридцать пять, и пятьдесят пять лет. Кто пустит такого в богатый дом?

– Откуда ты знаешь о них? – спросила женщина, вставая.

– Слухи ходят.

Художник тоже поднялся, и оказалось, что он не намного выше ее.

– Что за слухи?

– Ты пустишь меня в дом, госпожа?

– Что за слухи, художник?

Он улыбнулся и тут же повел головой, как будто для того, чтобы стряхнуть улыбку.

– Говорят, что если муж, не ночевавший дома, скажет жене, что был у Лу, жена не станет злиться, а пойдет в храм благодарить бога, что муж вернулся домой живым.

– Об этом я знаю. Не уходи от ответа. Как ты узнал о них?

– Я свободный художник, брожу по городам и странам. Слышу, запоминаю, рисую картину в голове.

Женщина смотрела на его загорелое лицо. Он отвел взгляд.

– Я был в твоем родном городе. Люди говорят…

– Люди говорят, что однажды на свете жила женщина настолько красивая, что к ней пришел дьявол и провел с ней ночь.

– …Бог проклял ее, и она родила детей-монстров.

– Маленьких больных детей, художник.

– Так говорят люди. Ты пустишь меня?

Женщина медлила. Когда-то сама тьма так же стояла у порога и просила пустить ее внутрь.

– Заходи.

***

Она закрыла дверь, как будто отсекая лето, и дом снова погрузился в прохладный полумрак. Тяжелые шторы не давали солнечному свету попасть внутрь. Женщина зажгла свечу и повернулась к художнику. Теперь он смотрел прямо на нее, но видел лишь отражение огня в ее глазах.

– Ты пойдешь за мной. Ступай очень тихо. Оставь свои вещи здесь – сегодня ты не будешь рисовать.

Ни одна ступенька, ни одна доска не скрипнула, пока они поднимались наверх, пока шли по длинному коридору, конец которого тонул во тьме. Художник уже насчитал по три двери с каждой стороны, когда они остановились. Пламя свечи дергалось на тонком фитиле, как будто хотело сбежать.

– Это большой дом, госпожа Лу.

– У меня есть деньги, художник. Но на них не все можно купить. Больше ни слова.

Ее ладонь легла на дверную ручку и аккуратно повернула ее. Дверь медленно открылась внутрь комнаты. Женщина приложила свой длинный изящный палец к идеальным губам. Сердце Художника забилось быстрее. Подавив вздох, он опустил голову и последовал за женщиной.

– Они не выносят свет солнца, но не могут заснуть в полной темноте, – в голосе женщины звучала нежность.

Художник наконец оторвал взгляд от пола, но не сразу увидел тех, кого так жаждал увидеть. Он ожидал оказаться в полной темноте, но в углах горели свечи. Кажется, в этой комнате не было окон. Все было темным – стены, пол, мебель…

Женщина осторожно присела на край широкой кровати. Ее рука, разрисованная причудливыми тенями от желтого пламени свечей, мягко опустилась на черные локоны спящей девочки лет пяти. Ее лицо было таким же фарфоровым, как и у матери, алым пятном выделялись пухлые губы. Она повела носом, как будто почуяв незнакомый запах, и зевнула, обнажив мелкие, острые зубки. Глубже в кровати зашевелились ее сестры.

– Мам?.. – послышался из кучи одеял и подушек тонкий сонный голосок одной из тройняшек.

– Иди, художник, не искушай судьбу, – проговорила Лу, – если ты настолько смел, чтобы вернуться, приходи, когда солнце в зените. Мои малышки просыпаются на закате, и они бывают очень голодны.

***

Конечно, он пришел и на следующий день. Тихо постучав в дверь, художник задержал дыхание и прислушался к звукам в доме. Лу молча открыла и кивком пригласила мужчину внутрь. Он приходил каждый день и в неровном свете свечей заполнял лист за листом простыми набросками, вглядываясь в лица спящих девочек. Чирк-чирк-чирк, царапал карандаш бумагу. Он старательно отводил взгляд от женщины, неподвижно сидящей на краю кровати. Будь он скульптором, он был бы счастлив высечь в редчайшем мраморе ее лицо, перенести все изгибы в холодный камень, украсть ее красоту у времени… Художник вздохнул и провел последнюю линию. Хватит набросков, пора начинать настоящую картину. Он поднялся, хоть до заката оставалось не меньше часа, и двинулся к двери. Лу догнала его на лестнице.

– Сегодня ты закончил рано.

– Мне не нужны больше наброски, госпожа, – проговорил мужчина, любуясь на переход цветов, который создал подол ее длинного темно-бордового платья, коснувшись деревянной стены. Солнце еще высоко. Только бы не поднять глаза! Только бы не зацепиться взглядом за ее бесконечные ресницы… Так близко к цели!

– Ты сказал, что был в моем родном городе.

Художник отвернулся, сел на ступень и закрыл глаза. Все равно он видел перед внутренним взором ее тонкие черные брови, алые губы и изящный изгиб шеи.

– Художник… Ты видел моего отца?

Как будто весь дом затаил дыхание. Стало слышно, как ветер на улице гоняет пыль; как птицы складывают крылья, устраиваясь в ветвях деревьев; как кто-то перелистывает страницы книги.

Что я должен сказать тебе, Лу?

– Никто больше не хотел говорить со мной о тебе.

Что же я должен сказать тебе?

– Что он рассказал тебе? Художник?..

– Он проклинал тебя.

– Это мне известно. Он был священником, и поклонялся своему богу. Но, говорили, что он был слишком гордым и презирал прихожан, поэтому его бог посмеялся над ним, подарив ему дочь, которая, в отличие от отца, любила всех людей.

– Ты говоришь об этом боге, как об одном из многих.

– Богов много, художник. Люди создают богов, поклоняясь тому, что выбрали. Вещи становятся богом. Дьявол тоже один из богов.

– Твой отец хотел убить тебя.

– Не сразу.

Художник слышал, что она улыбается. Ее голос был шепотом ветра, играющего в верхушках деревьев.

– Я любила всех людей, художник, но особенно я любила мужчин. Я принимала каждого и каждому дарила любовь. Я думаю, бог моего отца с восторгом наблюдал за тем, как его преданный слуга сходит с ума от ненависти.

Плечи художника напряглись на мгновение, но тут же снова расслабились.

– Однажды в дверь моего дома постучалась Тьма. Бесконечность. Пыль веков. Множество имен и ипостасей имеет тот, кого люди зовут Дьяволом. В обмен за ночь со мной я потребовала то, чего давно хотела – другой вид любви.

Шорох ткани сказал Художнику о том, что Лу тоже села на ступени. Солнце потихоньку уходило, отдавая дом серо-синим густым сумеркам.

– Когда родились мои девочки, сразу было ясно, что они необычные. У женщины, принимавшей роды, не было шансов. Люди терпели меня пару лет, потому что боялись их. Первым не выдержал мой обезумевший отец. Он собрал толпу, заразил ее своей ненавистью, и люди с факелами в ночи ворвались в мой дом. Это было их ошибкой. Мои девочки – ночные создания. Тогда мало кто выжил, но мои малышки наконец-то наелись вдоволь. Слишком долго они довольствовались лишь кровью животных. Об этом тебе поведал мой отец?

Художник почти не дышал. Если бы женщина сидела лицом к художнику, она бы увидела, как из его закрытых глаз вместо слез струйками сбегает песок.

Что же я должен ответить тебе, Лу? Рассказать, как после разговора со стариком, брызжущим слюной и ненавистью, я отправил его прямиком к его богу?

– Нам тяжело здесь, Художник. Я не могу дать им того, что им требуется… Но и ты их не получишь.

Мужчина открыл глаза и уставился в темноту, сцепив руки.

– Молчишь, Художник? Прошло много лет, и у тебя другое лицо, но мои девочки чуют родную кровь. Только благодаря этому мой отец выжил той ночью. Если бы ты был простым художником, тот вечер, когда ты появился у меня на пороге, стал бы последним вечером твоей жизни. Моим детям нужно питаться. Когда ты зашел в комнату, они проснулись, но ты до сих пор жив.

– Я должен забрать их. Я забираю всех своих детей.

– Я не отдам их тебе.

– Им здесь не место, ты это знаешь.

– Их место там, где их мать.

– Я не могу забрать тебя, Лу. Людям нельзя жить среди тех, кого они называют адскими тварями.

Снова дом затаился. Сзади снова зашуршало платье. Лу поднялась и зажгла свечу. Художник сидел, напряженный, тусклый. Тень его плясала и извивалась на стенах, то вытягиваясь к потолку, то пригибаясь к полу. Лу спустилась по ступеням вниз, аккуратно обойдя Художника. Он уставился вниз, на пол, куда женщина поставила свечу.

– Я долго жила среди тварей, называющих себя людьми. Посмотри на меня.

– Нет.

Если бы можно было просто смотреть на тебя, не рискуя забыть себя! Пламя трещало и не хотело гореть спокойно. Художник протянул руку и взял огонек в ладонь.

– Посмотри на меня… Художник.

Платье упало к ее ногам. Нет, нет, нет! Мужчина поднял глаза.

***

Когда небо на востоке начало светлеть, из дома госпожи Лу вышел мужчина, как будто сотканный из песка и дорожной пыли. Присев перед дверью, он разжал кулак и выпустил из ладони маленький огонек, который сразу вцепился в древесину и в считанные минуты охватил оба этажа. Наутро люди благодарили каждый своего бога, обнаружив на месте дома, пользовавшегося дурной славой, пожарище. Кто-то вспоминал, что видел на рассвете бродячего художника, покидавшего город. За его спиной висела объемная сумка, набитая свернутыми рисунками. Однако один холст он прижимал рукой к груди.

Ты сказала, Лу, что то, чему поклоняются люди, становится богом. Люди слишком долго поклонялись твоей красоте.