Георгий Жжёнов

Я послал тебе чёрную розу...

Рассказ

Сталинский альянс с Гитлером окончательно развеял иллюзии многих тысяч жертв беззакония, томившихся в переполненных тюрьмах и всё еще продолжавших верить, что арест - трагическое недоразумение, ошибка и не более того...

Скрепленный в августе Тридцать Девятого рукопожатием Молотов Риббентроп, альянс этот отозвался по стране сотнями тысяч обвинительных приговоров...

Следственные тюрьмы, после некоторого затишья, снова спешно разгружались в лагеря...

Особое Совещание свирепствовало.

Тюремная морзянка отстучала новость: "Привезли очередную "зарплату" из ОСО. Дают по три, по пять и по восемь..." Так вот почему громко хлопают двери камер, слышаться голоса надзирателей, стучат и шаркают шаги на галерках... Скоро, значит, дойдет очередь и до нас грешных, скоро и мы узнаем, сколько кому причитается за полуторагодовалый "пансион" в "Крестах" - развязка близится.

...С металлическим лязгом, словно передернули затвор винтовки, открылась "кормушка"... Показалось лицо надзирателя. Камера притихла... Пошелестев в руках бумагами, надзиратель громко зачитал несколько фамилий (мою в том числе). Получив ответное: "Есть", скомандовал: "На выход. С вещами".

Нас согнали вниз, на пятачок корпуса, и приобщили к группе заключенных из других камер, сидевших на корточках у дверей канцелярии. Вызывали поодиночке...

Ну вот, кажется, и все... и конец неизвестности! Ружье выстрелило! Заочное судилище состоялось, и я уже не подследственный - я осужденный. Пять лет Колымы!

Несколько минут назад, в присутствии начальника тюрьмы, мне зачитали выписку из постановления ОСО НКВД СССР и предложили расписаться в уведомлении.

"Сдохла правда" - через всю официальную бумагу крупно вывел я и поставил подпись.

Чиновник, зачитавший приговор, возмутился, наорал на меня, пригрозил карцером... Потом почему-то сбавил тон и стал даже оправдываться: "Я-то причем?.. Не я тебе срок давал. Мое дело объявить, и только ... А вот ты хулиган, мальчишка!.. Казенную бумагу замарал - испортил. Теперь неприятности будут от начальства..."

"Переживешь, - подумал я, - мне бы твои заботы".

Итак, призрачный лучик надежды, до последнего момента теплившийся на дне моей души, погас. Прощай, мечта о воле!

В ожидании этапа в пересылку всех нас, человек сорок, рассчитавшихся за постой в "Крестах", сгрудили в одну из камер первого этажа корпуса, впритык друг к другу... Не помещавшихся вдавливали коленями и сапогами...

Последние часы пребывания в "Крестах" тюремное начальство постаралось сделать особенно памятными.

Около пятнадцати часов продержали нас стоя, прижатыми друг к другу настолько плотно, что нельзя было не только повернуться, но и выпростать наверх руку...

За всё время ни разу не вывели на оправку. Люди обливались потом... Не хватало кислорода... Кто не мог терпеть, мочились под себя. Вонь стояла несусветная!.. И несмотря на это, начальство тюрьмы распорядилось накормить баландой, причитавшейся нам согласно рациону и недоданной в этот день.

И люди ели.

Ели, несмотря на духоту и вонь - ели потому, что хотели есть и потому, что не знали, где и когда дадут пищу в следующий раз.

По поднятым над головами рукам передавали друг другу миски с баландой... Кому досталась ложка, ставил миску себе на голову и ел из ложки, кто просто хлебал через борт - держать миску нормально на уровне живота не позволяла теснота.

Спал ли кто-нибудь из нас в эту душную августовскую ночь, не знаю... если и спал, то наподобие лошади, стоя.

В эту последнюю ночь в "Крестах" я впервые изменил привычку после отбоя провожать каждый прожитый тюремный день (безликий, как и его близнец-предыдущий) своеобразной молитвой: "Еще одним днем ближе к свободе!" Увы! Свободы не получилось...

Справедливость торжествует в книгах - там воля автора... В жизни другое...

Не суждено мне было наяву испытать радость освобождения, не однажды являвшуюся мне в зыбких тюремных снах, бередивших душу при пробуждении.

Надежда исчезла, испарилась "как дым, как утренний туман..." Растаяла как льдинка, оставив на теплой ладони сочувственный след - поникшие лепестки ромашки, - прощальный подарок сумасбродной тюремной врачихи.

Было до слез жаль себя. Слезы - это всегда облегчение, они придут потом. Сейчас их не было. Была дикая терзающая душу боль отчаяния. Рушились остатки веры.

Я прощался не только с "Крестами". Я прощался с собой прежним. Доверчивый ко всему и ко всем, наивный паренек, романтически воспринимавший мир, повзрослел...

Завтра из тюрьмы уйдет совсем другой человек, хлебнувший горя... Переживший арест, издевательство следствия, крушение юношеской веры в справедливость... Первые главы повести об исковерканной жизни прочитаны и пережиты...

Начинается новая страница: этапы, пересылки, лагеря... Ну что ж... На ближайшие годы это будет моя жизнь.

Сам срок, как и вся процедура его получения, вызывали откровенное презрение. Все происходившее казалось настолько диким, настолько за гранью разума, что воспринималось как-то не всерьез, как театр чудовищного абсурда. И реакция была соответствующей, например:

...На корпусном пятачке тюремное начальство сдавало конвою партию осужденных по ОСО зеков, еще не ознакомленных со сроками.

Энкаведешник с тремя кубарями в петлицах зачитывал приговоры:

- Сидоров!

- Есть!

- Отвечать как положенно: имя, отчество, год рождения, статья, срок?

- Владимир Федорович, год рождения 1908-й, статья 58-10!

- Срок?

- Не знаю.

- Восемь лет!

- Премного благодарен. - Общее веселье в толпе зеков. Сидоров смеется...

- Фейгин?

Фейгин скороговоркой:

- Есть Фейгин. Семен Матвеевич. 1904 года рождения, статья КРТД "троцкист". Срок не знаю.

- Десять лет! - общий хохот. Фейгин притворно плачет. И так далее, и т. п.

Самым коварным считался срок 3-5 лет. Особенно полученный по ОСО. Он имел тенденцию удваиваться, а то и утраиваться по мере его отбывания. Отсидел, скажем, заключенный свои пять лет, его вызывают в УРЧ лагеря и объявляет еще столько же (мой пример). Долго ли изготовить казенную бумагу за тремя высокими подписями от имени Партии, Органов НКВД и Советской власти!

Самый незыблемый, прочный срок - 10 лет. Меньше просидеть начальство не позволит, больше - сам не вынесешь, дойдешь!

Ничего не менялось, если срок был получен не по Особому Совещанию, а по суду. Какими были суды в те годы, известно. И как они были туги на пересмотр дел. В сторону увеличения срока - пожалуйста, но не наоборот.

Так бедолага и продолжал коротать свой неразменный червонец от звонка до звонка, если силенок хватало, если не "давал дуба", не сходил с дистанции где-нибудь в середине забега.

Старожилы, не один год просидевшие в следственных тюрьмах, повидавшие многое и многих, завидовали тем, кто получал 20-25 лет!

"Эта категория зеков, - говорили они, - могла в любой момент рассчитывать на пересмотр дел в сторону сокращения срока хотя бы потому, что добавлять было уже некуда!.. А при счастливом повороте политической конъюнктуры и вовсе рассчитывать на освобождение".

Примеры тому: некоторая категория военных, ученые, иностранцы поляки, китайцы и прочие... Словом, все те, кто с началом Отечественной понадобился Кремлю.

Интересно, о чем думали сейчас все эти притихшие, ушедшие в себя люди, мои товарищи по несчастью, стоявшие вокруг меня, вернее, висевшие вокруг меня друг на друге? Вероятно, о том же, о чем и я, хотя не все сейчас испытывали потрясение.

В "нокдауне" находились те, кто, подобно мне, питал иллюзии насчет освобождения. Не все были такими. Более взрослые и опытные оставили надежды дома, еще в день ареста. И уж во всяком случае, столкнувшись со следствием, поняли, что возврата не будет.

За моей спиной разговаривали вполголоса. Я прислушался, стараясь разобрать, о чем говорят... Невероятно! Читали стихи! "Я послал тебе черную розу в бокале золотого как небо "Аи"..."

Среди скопища висящих друг на друге, полуобморочных от духоты и вони людей звучали стихи о Прекрасной Даме! Сплющенные как скоты в загоне, только что клейменные, униженные и растоптанные люди слушали печальные и прекрасные слова Блока о красоте, о любви, о Петербурге... о вечности.

Одного из читавших я узнал по голосу - Юрий Берзин.

Ленинградский писатель. Автор книги "Возвращение на Итаку".

Мой сокамерник по восьмимесячному сидению в "Крестах". Соавтор по коллективному творчеству "Детских считалочек 1938 года".

Раз, два, три, четыре

Мы сидели на квартире,

Вдруг послышался звонок,

И приходит к нам стрелок.

С ним агент и управдом,

Перерыли всё вверх дном.

Перерыли все подушки,

Под кроватью все игрушки,

А потом они ушли

И... папашу увели.

Раз, два, три, четыре, пять

Через день пришли опять.

Перерыв квартиру нашу,

Увели с собой мамашу!

Завтра явятся за мной.

Щуплый, с чахлой рыжей бороденкой (так путно и не выросшей на тюремных харчах), похожий на доброго гнома, Юлик Берзин - барометр камеры, всегда показывавший "ясно-солнечно". Неиссякаемый кладезь хохм и анекдотов улыбчивый Юлик, с библейской печалинкой, навечно застрявшей в глубине светлых глаз... Как-то сложилась твоя судьба? Жив ли ты? Сдюжил ли восьмилетний "подарок" Особого Совещания?..

В эти предутренние часы я услышал незнакомые стихи, врезавшиеся в память намертво, на всю жизнь... Настолько они были созвучны настроению той прощальной ночи в "Крестах".

Прекрасные стихи об узнике, потерявшем ощущение времени, о жажде жизни, о тщеславии надежд...

Стихи поразили меня. Услышав однажды, я запомнил их слово в слово на всю жизнь.

Цветистая восточная вязь стихотворных строк не смогла смягчить отчаяния автора, понимавшего, что впереди мрак, бездна .. Стихи кричали!

Рожденные за решеткой, они рвались на волю к жизни! К признанию. Стихи не умирают - не должны умирать! Они как эстафета передаются от поколения поколению. Стихи - продолжение жизни автора. Вечная о нем память! Они должны, обязаны жить! Умирают поэты - поэзия вечна!

Не ковры тавризские, шелковые

В кованом томятся сундуке

Дни мои бесценные, пунцовые,

Вечера цветные на замке.

Ткали зря в предсвадебной

тревоге

Те ковры рабыни при свечах,

Джан! По ним твои тоскуют ноги

На холодных, звонких кирпичах.

Ин-ша Аллах!.. Игре судьбы

конца нет!

Минет срок, и верная рука,

Хной мерцая, бережно достанет

Пленные ковры из сундука.

Лягут вновь они под ноги милой,

Зацветут, заплещутся в лучах

Только ты б их, Джан,

не разлюбила

До тех пор, о Джан!..

Не истомила

Легких ног на звонких кирпичах.

Мне кажется, что я и сейчас еще слышу низкий, печальный голос автора, неторопливо и ритмично роняющего в тишину камеры проникновенные слова.

Как всякий художник, он не мог не чувствовать что рождение его стихов произошло. Они нашли свою первую аудиторию. И какой бы трагичной ни была дальнейшая судьба автора - я верю, что это был момент его творческого счастья! И не такая уж беда, что премьера состоялась не в Колонном зале Дома Союзов, не в Доме литераторов, а в одиночной камере тюрьмы (зато стихи слушали стоя и при переаншлаге!).

На башнях циферблат

с скрещенными мечами,

На площадях прозрачные круги,

Где время, легшее послушно

вдоль дуги.

Рассечено бегущими лучами.

На дне глубоком праздничных

витрин,

На розовых руках сияющие

ларцы,

В которых Хронос - древний

исполин

Дражайшей змейкою сумел

лукаво сжаться...

О, сонмы башенных, стенных,

ручных часов

Искусного ума бессмертные

творенья,

Услышу ли когда шум ваших

голосов?..

И поступь мерную. Журчанье

вечных строф

Волшебного стихотворения,

Услышу ли когда я ваш отрадный

зов?!

Когда в мою нору, подобно

землеройке,

Ночь снова вроется и страх велит

лечь спать,

И я лежу, лежу, закрыв глаза

на койке.

Часы, мне кажется, вдруг

убегают вспять.

Иль, может быть, стоят? Иль

громоздятся грудой?

Но им окончен счет! И времени

река,

Смывая памяти крутые берега,

Вдруг разливается огромною

запрудой...

И в черном озере всё вмиг

погребено,

Мир сгинул - шелеста змеиного

бесследней.

И камнем хочется мне кинуться

на дно,

Чтоб время вновь найти, хотя бы

в миг последний!.

О, сонмы башенных, стенных,

ручных часов

Искусного ума бессмертные

творенья,

Услышу ли когда шум ваших

голосов?..

И поступь мерную. Журчанье

вечных строф

Волшебного стихотворения,

Услышу ли когда я ваш отрадный

зов?!

С автором я знаком не был. Никогда в жизни его не видел, хотя он и находился всю ночь в нескольких метрах за моей спиной (повернуться физически было невозможно). А рано утром шустрые "воронки" вмиг растащили всех нас в разные стороны.

Фамилия автора Башин-Джагян. Он ученый. Языковед. Один из сподвижников академика Мара. Профессиональным поэтом себя никогда не считал, хотя и печатался в журнале "Нива", еще в дооктябрьские времена.

Это всё, что мне известно об этом незаурядном человеке - поэте и ученом.

В чем он обвинялся, сколько лет срока получил, отбыл ли его и какова его дальнейшая судьба, мне неизвестно. Больше я о нем ничего не слышал.

Иллюзий на то, что он жив, не питаю. Башин-Джагян был значительно старше меня. Я в 1915 году только родился, а он уже печатался в "Ниве" как поэт!..

Пятьдесят с лишним лет я ждал и надеялся, что имя его так или иначе мне встретится. Откликнется же кто-нибудь из сорока человек, кто августовской ночью Тридцать Девятого в вонючей камере ленинградских "Крестов" вместе со мной был слушателем прекрасного концерта! Не все же погибли в заключении? Наверняка кто-то дожил и до наших дней!

Я понимаю - не все интересуются поэзией... Для многих она сложна, утомительна, непонятна... Многие к ней просто равнодушны. Были в камере и такие... Но были и другие - интеллигенция! Люди, близкие литературе, искусству, люди науки, педагоги. Неужели та ночь не оставила в их душах никакого следа? Вряд ли. Тут другое... Я был одним из самых молодых в камере, а сейчас мне уже восемьдесят! Так что ничего нет удивительного, что никто за эти годы не откликнулся какой-либо весточкой.

Люди гулаговской судьбы не живут до ста лет. Бывают, конечно, исключения - Олег Васильевич Волков, например! (Дай Бог ему доброго здоровья еще на много лет!)*

Я решил не испытывать судьбу, не ждать, когда обо мне начнут говорить "долгожитель", а выполнить свой человеческий долг. Пока я здоров, пока стихи Башин-Джагяна в памяти, я передаю их как эстафету читателям. Те из них, кому эти стихи придутся по душе, пустят их как почтового голубя дальше, в жизнь! И если этим запискам суждено быть опубликованными, я сочту свою нравственную миссию в отношении поэта выполненной.

Стихи не должны умирать!

* К глубокому сожалению Олег Васильевич скончался в декабре 1995 года.