Catherine Merridale's

Lenin on the Train

Томас Кук сказал лет сто пятьдесят назад, что на Земле есть три места, которые нужно увидеть каждому, кто отправился в путешествие вокруг света: одно – это крепость Тимбукту в Сахаре, второе – старый Самарканд, а третье – Хапаранда в Швеции. Кука этот крошечный городок пленил, очевидно, северным сиянием. Сама Хапаранда могла гордиться разве что пиратским прошлым, но такое же было и у любой соседней гавани. Уникальной для Хапаранды была разве что местная легенда о волхве, который знал толк в травах и умел, словно большая птица, летать в длинной мантии сквозь полярную ночь. Городок одиноко лежал на самом краю освоенной земли, он одновременно и притягивал, и немного пугал.

Хапаранда находится у северной оконечности Ботнического залива, отделяющего север Швеции от Финляндии. Город стоит в устье реки; когда-то он включал в себя несколько островов и часть западного берега. Рядом возникали и другие поселения, среди них – более крупный город Торнио. Ради выживания приходилось делиться друг с другом всем, что давала природа: жители охотились на зимнего зверя, пасли скот на окрестных холмах, а в краткую оттепель, по колено в воде, ловили блестящих угрей.

Население Хапаранды мало походило на жителей Стокгольма, большая его часть говорила на местном диалекте, тем не менее вплоть до начала XIX века весь этот регион относился к Швеции. Однако по мирному договору 1809 года, завершившему очередную русско-шведскую войну, восточный берег реки вместе с центральным, самым оживленным, островом должен был отойти к Великому княжеству Финляндскому, только что присоединенному к Российской империи. Хапаранда осталась на шведском берегу и через реку глядела на большую свою сестру Торнио. Теперь они были чужими.

С самого момента установления этой границы она никогда не казалась надежной. Шведские власти не забывали об экспансионистских аппетитах России. Когда в Кируне, меньше чем в пятистах километрах к северо-западу от Хапаранды, было открыто огромное месторождение железной руды, стокгольмские инвесторы вынуждены были отказаться от планов провести туда железную дорогу – из опасения, что через Хапаранду, словно в распахнутые настежь ворота, в страну хлынут новые толпы русских. Эра паровозов была в Швеции в самом разгаре, рельсы, словно нервы, протягивались все дальше на север – но только не в Хапаранду. Летом, когда ни льда на реке, ни санного пути через нее не было, попасть из Швеции в Финляндию можно было только по единственному деревянному мосту.

С Первой мировой войной ситуация изменилась. Великие атлантические державы Европы, Великобритания и Франция, стали теперь союзниками Российской империи. Им нужно было не только обеспечить перемещение людей между Россией и Западной Европой; они также взяли на себя обязательство поставлять союзнику жизненно необходимые военные материалы (в частности, снарядные трубки и артиллерийские прицелы), однако прямой связи между Западом и Востоком не было. Все маршруты через Германию были, разумеется, перекрыты, а морские пути на Северном и Балтийском морях, там, где они не были сплошь заминированы, патрулировались немецкими подводными лодками. Единственно возможным, пусть и очень трудным, был кружной наземный маршрут через Северную Швецию. Томас Кук умер в 1892 году. Ему Хапаранда казалась экзотикой, взглянул бы он на нее в 1917-м!

Железная дорога появилась здесь только в 1915 году. Это была всего-навсего одноколейная тупиковая ветка, связанная с магистралью в городке Карунги, на некотором расстоянии к северу от Хапаранды. Хотя теперь эта дорога стала жизненно важной артерией военных перевозок, она все же обрывалась у финской границы, поскольку ширина железнодорожной колеи в Финляндии, как и во всей Российской империи, была не такой, как в Европе. Все грузы и пассажиров в Хапаранде приходилось выгружать из вагонов, переправлять через реку, втаскивать на противоположный крутой берег и вновь загружать в русские поезда. Зимой всё это проделывалось с помощью саней, запряженных оленями или крепкими местными лошадками; летом приходилось задействовать все лодки, которые только можно было найти в округе.

Для путешественников “бутылочное горлышко” Хапаранды было нелепым неудобством, досадной потерей времени, зато самому местечку предстояло пережить настоящий расцвет. Вместе со своей сестрой – финским Торнио – Хапаранда вскоре превратилась в самый оживленный коммерческий пограничный переход Европы. Городские заведения, в которых прежде выпивали лишь местные пастухи, теперь кишели различными темными личностями, контрабандистами и следившими за ними агентами полиции. Комнаты единственной гостиницы были забронированы наперед для дипломатов и политических деятелей (главным образом британских, французских и русских), которые вдруг повадились ездить через Хапаранду. Ни местный климат, ни невыносимо медленные поезда им совершенно не нравились, но более удобной дороги не существовало.

Этот огорчительный факт стал причиной и одного в высшей степени невероятного для здешних мест визита. Вдовствующая императрица Мария Федоровна в момент начала войны оказалась в Европе. Она попыталась добраться домой самостоятельно, но на датско-германской границе царский поезд застрял: власти Германии отказались пропустить его в Россию. Положение было отчаянным, но спасение принесли невиданной силы морозы января 1917 года. Когда лед на реке Торнион-Йоки, разделявшей Хапаранду и Торнио, стал достаточно толстым, целая армия рабочих навела временную железнодорожную колею через реку. Затем царский поезд (с вагоном-будуаром, тронным залом, кухнями и мобильным генератором) был частями, по два вагона за раз, переведен на другой берег и прицеплен к финскому локомотиву. Под вагоны были подведены специальные колесные тележки, соответствующие ширине русской колеи. Не успел поезд отбыть из Торнио, как на льду вновь появились люди с ломами – на этот раз чтобы разобрать дорогу¹.

С военных фотографий в местном краеведческом музее смотрят создания, словно явившиеся из иного мира: чопорные, затянутые в корсеты, холодно-отстраненные, в своих невероятных мундирах с золотым шитьем и целым набором шляп с перьями. Никаких следов этих духов прошлого сегодня здесь не осталось. Разделенные рекой Хапаранда и Торнио объединились (путеводители именуют город сокращением ХаТо), и, прогуливаясь по площади перед торговым центром, вы легко пересечете границу между Швецией и Финляндией, даже не заметив этого².

Время в Финляндии на час обгоняет шведское, что несколько затрудняет чтение автобусного расписания, зато от обычных пограничных неудобств – паспортного контроля, таможни, автомобильных очередей – не осталось и следа. Единственная заметная достопримечательность ХаТо – массивный синий куб: самый большой в мире филиал ИКЕА. В апреле вокруг него тоскливая пустыня, покрытая лужами с бензиновыми разводами и грязными сугробами, но стоит снегу растаять, как парковка тут же заполнится машинами. По-прежнему приезжают русские, бывают и финны, и оленеводы из Лапландии. Человек, о котором я собираюсь рассказать в этой книге, по достоинству оценил бы жизнь сегодняшней Хапаранды – в конце концов, он много писал о мировой торговле. Кроме того, он перешел реку Торнион-Йоки по льду – и эта прогулка изменила мир.

В марте 1916 года британский офицер по имени Сэмюел Хор отправился в Россию. Меньше всего он думал о социализме и революции. Если бы кто-нибудь спросил Хора, зачем он едет, он бы, наверное, пробормотал что-то вроде того, что хочет послужить Англии. Когда началась война с Германией, Хор был среди первых, кто записался в Добровольческую кавалерию Норфолкского полка, но выяснилось, что по слабости здоровья он негоден для фронтовой службы. Вместо этого 36-летний Хор был завербован сэром Мэнсфилдом Смит-Каммингом, легендарным “К”, для работы на британскую разведку в Петрограде¹. Пока другие представители его класса сидели в окопах, Хор овладевал наукой шпионажа, перлюстрации и шифрования. По всей вероятности, ему приходилось также экспериментировать с изменением внешности. Новый начальник был на этом буквально помешан и заказывал свои конспиративные одеяния в театральной мастерской Уильяма Берри Кларксона на Уодор-стрит в Сохо².

Задание, которое получил Хор, было непростым: он должен был выяснить, соблюдают ли русские союзники военное эмбарго на торговлю с Германией. Британцы были особо заинтересованы в этом вопросе: после победы в войне они надеялись продвинуться на русский рынок. А тем временем существовали опасения, что продолжающиеся торговые сношения между Россией и Германией могут служить прикрытием для шпионажа и, возможно, саботажа. В сотрудничестве с довольно хаотически работающим российским Комитетом по ограничению снабжения и торговли неприятеля Хору предстояло постоянно отслеживать пути российского импорта, игроков на этом рынке и любые жалобы на тот или иной дефицит³.

Еще одним заданием в российской столице стало составление подробного критического отчета о деятельности английской разведки. Хотя это было больше похоже на военную задачу, однако и здесь Хор получил инструкции сосредоточиться на экономическом аспекте. Руководитель русского отдела британской разведки Фрэнк Стэгг напутствовал Хора в Лондоне словами о том, что

надежные позиции в России, вероятно, дали бы возможность добывать информацию, которая была бы лакомым кусочком не только для британского правительства, но и для представителей финансовых и торговых кругов Сити⁴.

Эта работа требовала большого такта. Настоящими знатоками России были французы. Десятилетиями они занимали прочное положение при дворе в самых разнообразных качествах – как торговые партнеры и инвесторы, как законодатели мод и поставщики шампанского. Французские офицеры имели близкие контакты с русской контрразведкой, что в известной мере было полезно, так как к 1916 году взаимопонимание внутри Тройственного союза Антанты – Англии с Францией и их обеих с Россией – было уже недостаточно полным. В конце концов, в момент, когда по окончании войны английские экспортеры начнут продвигаться на территорию Российской империи, эти самые французы превратятся в конкурентов.

Но у “К” был в России и целый ряд более насущных проблем. С самого начала возникло известное напряжение между его агентами и британским военным атташе в Петрограде полковником Альфредом Ноксом; при этом офицер, которого “К” первоначально назначил в Россию, майор Арчибальд Кэмпбелл, был только что отозван в результате целого вала жалоб на него⁵. Вдобавок ко всему посол, сэр Джордж Бьюкенен, был человеком старой школы, и тайные операции были ему в принципе отвратительны. По словам Хора,

трудности возникали из-за споров о том, какое именно в государственной иерархии место должны занимать секретные службы⁶.

Эта формулировка представляет собой образец знаменитой британской сдержанности. Будучи членом парламента и баронетом, Хор, без сомнения, являлся именно тем человеком, который был способен наладить дело.

Новоиспеченный шпион должен был сам добраться до места службы. Хор забронировал каюту на норвежском пароходе “Юпитер”, отправлявшемся из Ньюкасла. Среди пассажиров, прогуливавшихся по палубе и напоминавших в тумане стаю каких-то экзотических птиц, была и группа направлявшихся в Россию французских модных портних со свитой манекенщиц. На этот раз модный бизнес был чрезвычайно рискованным, поскольку морские пути, словно магнит, притягивали к себе немецкие подводные лодки. С того момента, когда “Юпитер” вышел из устья реки Тайн, все пассажиры не отрывали глаз от водной глади. Но на этот раз плавание прошло без происшествий, и Хор вместе с чиновниками, коммерсантами, контрабандистами и манекенщицами благополучно сошел на берег в Бергене. Дальше его путь лежал в норвежскую столицу Христианию (Осло), а оттуда спальным вагоном в Стокгольм.

Хор вспоминал, что через скандинавские страны он вынужден был путешествовать в штатском, спрятав свою офицерскую саблю в чехол для зонта⁷. Будь он задержан полицией в нейтральной Швеции, ему, как действующему офицеру одной из воюющих армий, грозило бы интернирование. Однако это была лишь теория. В реальности, как он убедился, Швеция просто кишела шпионами, хотя благожелательно, как показалось Хору, относились только к немецким. В гостях у британского посла в Стокгольме сэра Эсме Ховарда Хор узнал, насколько переменчивым стало настроение в Швеции. Запрет на торговлю военной продукцией с Германией нанес стране тяжкий удар; под угрозой оказались доставка продуктов питания и рабочие места, поскольку британский флот настаивал на праве досматривать суда не только воюющих сторон, но и нейтральных государств. Не хватало лекарств для детей, предприниматели лишились прибыли, а торговцы – рынков сбыта для своей древесины, зерна и железа. Значительная часть шведской правящей элиты выступала за более тесные отношения, а то и союзнический договор с Германией – ведь Балтийское море не столько разделяло две страны, сколько объединяло их⁸. Стоило Хору войти в стокгольмский “Гранд-отель” и повесить свою шубу на крючок в гардеробе, как он с удивлением увидел вынырнувшего откуда-то немецкого агента, который тут же обыскал карманы его шубы.

Чем дальше на север, тем более уместной была шуба. Из Стокгольма путь Хора вел в удаленный регион Норланд – заснеженную глушь, страну охотников-саамов, лосей, песцов и медведей. Писатель Артур Рэнсом, в свое время проделавший тот же путь, заметил, что “все вокруг обещало быть крайне интересным, но очень холодным”⁹. Хор, однако же, был как-никак членом парламента от округа Челси и поэтому на всем протяжении пути ехал первым классом.

Дорога была спокойной и однообразной, – напишет он потом. – На некоторых участках поезд полз никак не быстрее пяти миль в час, а остановки на определенных станциях всегда были достаточно длительными, чтобы получить превосходную горячую еду¹⁰.

Одной из этих станций, почти в 960 километрах к северу от Стокгольма, был порт Лулео на Ботническом заливе, причалы которого использовались для экспорта железа, добытого в рудниках Кируны и Елливаре. Хор знал, что прошлой осенью на рейде этого порта капитан Кроми, командир британской подводной лодки, приказал затопить большое число шведских судов, которые в нарушение блокады собирались доставить в Германию тысячи тонн железной руды¹¹.

Для британского офицера места эти были небезопасны, а Хор держал курс на самый дикий из здешних городков. В довоенных расписаниях даже не было дороги, по которой он ехал: ее построили только летом 1915 года. Артур Рэнсом, пробиравшийся в Россию в то время, когда рельсы еще заканчивались в Карунги, вспоминал, что последние мили по территории Швеции он проделал

лежа плашмя в санях при свете короткого зимнего дня и согреваемый теплом тела возницы-лапландца, который оказал мне любезность, усевшись мне прямо на живот, пока мы мчались по снежной колее вниз с берега и дальше по речному льду к шведско-финской границе у Торнио¹².

Пятнадцать месяцев спустя Сэмюел Хор наслаждался относительным комфортом, пока его поезд продвигался вперед между валами почерневшего от копоти снега и деревьев, скелеты которых были едва видны за клубами пара. Под конец пути на каждой станции высились огромные штабеля деревянных ящиков, затем появились оленьи упряжки и седовласые мужчины в городской одежде. Хор прибыл в Хапаранду, важнейший пограничный пункт на дороге из Европы в Россию и дальше в Шанхай.

Хор не стал задерживаться для осмотра достопримечательностей. Он мог бы исследовать покрытые льдом болота, где, на временно устроенных площадках и складах, словно второй город, громоздились ящики с грузами из США, Великобритании, Дании, Франции и самой Швеции. Мог бы зайти в бар, в котором проводили время рыбаки и погонщики оленей, и разом услыхать новости трех континентов. Через несколько месяцев здесь – в противоположном направлении – будет проезжать командированный в Лондон русский политик Павел Милюков и своей камерой “Кодак” сделает в Хапаранде снимки полуночного солнца¹³. Революционер Александр Шляпников, который так часто пересекал эту границу, что знал каждую лазейку, восхищался здесь зрелищем полярного сияния. Но Хора как истого англичанина больше всего поразила погода.

Утром моего прибытия в Хапаранду всё сверкало белизной в ярких лучах солнца, – вспоминал он. – На снегу не было ни пятнышка, так что на его сияющем фоне шапки из белой овчины на головах солдат шведского гарнизона казались желтыми¹⁴.

По сравнению с Хапарандой русская пограничная застава в Торнио выглядела почти безжизненной. Почти всем приезжим приходилось проводить много времени в избах, служивших царской пограничной охране пунктами досмотра. Хор ехал в Россию по государственной надобности и мог бы прибегнуть к помощи местного агента британской разведки, который здесь почти наверняка имелся, но новый шпион из ведомства “К” не хотел привлекать излишнего внимания. Артур Рэнсом после нескольких досадных проволочек на границе придумал отличный способ: он предъявлял пограничной страже официальное письмо на гербовой бумаге. Хотя на самом деле это было всего лишь требование Лондонской библиотеки вернуть просроченные книги, подпись директора библиотеки д-ра Чарльза Теодора Хагберга Райта была столь витиеватой, что при ее виде даже самый суровый русский бюрократ становился елейно раболепным¹⁵.

Однако большинство путешественников, не столь изобретательных, как Рэнсом, с ужасом вспоминали ожидание в Торнио. Хору пришлось ждать так долго, что группа русских солдат решила сплясать на потеху публике, чтобы собрать немного денег с проезжающих. Прошло, казалось, полжизни, но вот нужные штемпели наконец проставлены, багаж кое-как заново упакован, и Хор смог наконец сесть в финский поезд, направляющийся на юг¹⁶.

Дорога вновь была по большей части одноколейной. Поезд продвигался медленно, выпуская клубы черного дыма: с начала войны паровозы на этой линии работали на дровах вместо угля. Стоило приоткрыть окно в вагоне, как в него врывались тучи пепла. Облака серого дыма и пара заволакивали виды знаменитых финских озер. Долгота дня стремительно увеличивалась, но все же, когда поезд Хора прибыл на пограничную станцию Белоостров, было еще совершенно темно. На границе, отделявшей Финляндию от остальной России, Хор должен был вновь выдержать многократную проверку документов и выслушать непонятные приказы на чужом языке. Помятый и потерянный, в полночь он наконец прибыл к северным воротам Петрограда – на Финляндский вокзал. Перрон и зал прибытия были едва освещены и пустынны¹⁷. Хор уже был готов впасть в панику, когда наконец увидел знакомую британскую униформу – это был его служебный шофер. Багаж Хора был аккуратно погружен, и, устроившись на подушках сиденья, он, наконец вновь почувствовал себя спокойно и уверенно после краткого столкновения с миром варваров.

Они пронеслись через рабочие кварталы за вокзалом, пересекли широкую, наполовину еще покрытую льдом реку и направились в район аристократических дворцов, где Хора ждал номер в гостинице. Каждый дипломат знал, что следует избегать улиц, на которых живут и работают простые люди.

Этот урок Хору предстояло выучить в ближайшие дни – как и правила дворцового этикета; пришлось решать и проблему надежной домашней прислуги. Теперь он был в Петрограде и готовился приступить к работе в британской разведывательной службе – “ведомстве новом, секретном и обладающем не вполне определенным статусом”.

У немцев были собственные планы на создание агентурной сети в России. Но сначала нужно было восстановить утраченные звенья: с началом войны германские дипломаты были высланы из страны, многие немецкие коммерсанты и инженеры депортированы. Министерству иностранных дел Германии оставалось наблюдать, как на глазах тает список контактов в России, а у немногих оставшихся не было связей при дворе. “Полагаете ли вы возможным некоторым не компрометирующим правительство образом, исключительно от себя лично, деликатно послать к Витте голубя с оливковой ветвью?” – вопрошал своего корреспондента немецкий канцлер Бетман-Хольвег в Рождество 1914 года¹. Он полагал, что крупный предприниматель Альберт Баллин все еще мог бы обратиться к своему старому другу Сергею Витте, бывшему министру финансов России. Об отчаянном положении канцлера свидетельствует то, что единственный русский, у которого Хольвег надеялся найти поддержку, был человек на пороге смерти, давно переживший всякое свое влияние.

Любой немец вызывал в России подозрения, поэтому нужно было найти подходящего по убеждениям человека из нейтральной страны. И Швеция, и Дания могли предложить выгодных кандидатов. Посол Дании в Петрограде Гаральд Скавениус в течение войны не раз отправлял депеши в Берлин, пользуясь дипломатической почтой². Немецкие дипломаты обхаживали и датского короля Христиана X, у которого, благодаря родственным узам, был доступ к русскому царю³. Налаживание такого рода связей не раз брал на себя германский посланник в Копенгагене Ульрих фон Брокдорф-Ранцау, который к тому же был в родстве с датской королевской фамилией. Все это было скрыто от посторонних глаз (немецкие власти не хотели показаться трусами, пытающимися избегнуть сражений), тем не менее в первые два года войны германское посольство в Копенгагене не раз выступало инициатором мирных переговоров с Российской империей. Однако ни одна из инициатив не имела успеха⁴.

В одном случае, как подозревали петроградские либералы, была сделана попытка использовать родственные контакты Александры Федоровны. В феврале 1915 года сын германского императора, кронпринц Вильгельм Прусский, просил о посредничестве брата русской царицы, великого герцога Гессенского. Месяца два спустя немецкий министр иностранных дел Готлиб фон Ягов со своей стороны предложил, чтобы великий герцог напомнил сестре о превосходстве немецкого оружия и о бессмысленности мучений простых русских солдат⁵.

Ягов не ошибся, апеллируя к чувствам Александры, однако он явно недооценил ее верность России. Несмотря на то что императрица искренне страдала от зрелища продолжающегося кровопролития, она не сделала ничего, чтобы положить войне конец. С начала войны и до конца 1916 года Россия потеряла пять миллионов человек – убитых, раненых, пропавших без вести, – но царь по-прежнему оставался опорой Антанты⁶. Даже румынский поход 1916 года, в котором одна из малых союзнических держав была почти уничтожена, не заставил Николая переменить мнение. Еще одним ударом стало для Берлина убийство Распутина: захлопнулась одна из важных дверей во дворец, и антигерманская фракция при дворе ободрилась.

Шансы на то, что Германии удастся организовать дворцовый переворот, были невелики, поэтому специалисты из Министерства иностранных дел на берлинской Вильгельмштрассе, пытаясь найти способ подорвать военную мощь России, рассматривали и альтернативу: разжигание социальной напряженности в тылу врага. Тактика была рискованной и требовала тщательных консультаций. Министерство иностранных дел привлекло к решению задачи таких вдумчивых экспертов, как Курт Рицлер и Карл-Людвиг Диего фон Берген. Оба они кое-что понимали в России, однако в выработке общей стратегии участвовали и такие люди, как Теодор Шиман, стареющий и разочарованный остзейский аристократ, особенно интересовавшийся будущим малых наций⁷. Шиман указывал на то, что на окраинах Российской империи уже несколько десятилетий тлеют националистические движения. Существовало множество тайных сообществ и подпольных организаций – только выбирай; проблема была в том, чтобы опереться на правильную группу и не потратить время и ресурсы, которых вечно не хватало, на каких-нибудь романтических глупцов. Немцы начали наводить мосты с националистическими группами на Кавказе, в Финляндии, в Украине и в Польше – но везде требовалась основательная работа на местах. Позднее один из историков замечал:

Они, казалось, не понимали, что не могут одновременно разжигать священную войну мусульман на Кавказе и поддерживать грузинских сепаратистов-христиан⁸.

Наибольший успех был достигнут в Великом княжестве Финляндском, которое, войдя в состав Российской империи, сумело в большой мере сохранить автономию и унаследованное от предыдущей эпохи законодательство. Антимонархические и антироссийские группировки существовали там издавна, но теперь надежды на успех были как никогда велики. Зимой 1915–1916 годов две тысячи финнов были тайно вывезены из страны и прошли обучение в 27-м Прусском егерском батальоне, чтобы затем плечом к плечу с немцами сражаться на Восточном фронте⁹.

На другой национальной окраине Российской империи – на польских землях, оккупированных в 1915 году германскими и австро-венгерскими войсками, – было провозглашено марионеточное Польское королевство (1916–1918), недолговечный сателлит Германии. Однако Украина, большая часть населения которой рассматривала себя как исконных подданных Российской империи, была гораздо менее предсказуема. Германия не могла помешать союзной Австро-Венгрии поддерживать так называемый Союз освобождения Украины (который отчасти координировался также из Константинополя). К немецким покровителям Союза относился, в частности, посол Германии в Берне Гизберт фон Ромберг, и его резиденция в нейтральной Швейцарии не раз служила местом тайных переговоров. Но в самом Берлине преобладало скептическое отношение к возможности революций в такой огромной стране со столь рассредоточенным населением. Диего фон Берген высказался особенно покровительственно:

Украинцы поднимутся только в том случае, если мы введем туда войска¹⁰.

Тем не менее сторонники идеи возмущения национальных окраин России не сдавались. В этот период международная репутация Германии была омрачена ее агрессивным милитаризмом. Поддержка, оказанная малым странам (и открывавшая возможность доминировать в них после окончания войны), позволила бы, возможно, сместить акценты и представить Германию как освободительницу – романтическую, вдохновенную и энергичную, противостоящую на востоке российской тирании, а на западе тому, что Рицлер называл “пустопорожней англо-американской говорильней”¹¹. Более того, царская Россия была не единственной империей, которую немцы надеялись развалить. Британская империя, ввиду своих огромных размеров, была еще более уязвимой. В самом деле, именно неустанные усилия Германии по расшатыванию Британской империи привели к тому, что наступившая мировая война добралась до самых отдаленных уголков Земли.

Немецкие провокаторы еще до начала военных действий активно действовали на британских территориях, от Ирландии до Афганистана¹². По Каиру расползались слухи о каком-то мятежном братстве мусульман. Некая германская тайная миссия побывала в 1915 году в Кабуле, следствием чего стали несколько попыток заговорщиков развязать священную войну. Еще более экстравагантным казался план подготовки Ирландского республиканского легиона с целью развернуть его против англичан в Египте¹³. Эта идея не осуществилась, однако страх перед возможным мятежом вынуждал Лондон держать на Суэцком канале десятки тысяч солдат, и это отвлечение британских сил немецкие стратеги вполне могли считать своим успехом. На некоторых этапах Первой мировой войны казалось, что националистические движения представляют настолько серьезную опасность для Британской империи, что кабинет порой почти забывал о России и всех этих дворцовых переворотах¹⁴.

В отличие от Парвуса, Троцкого и Моэма, Ленину Швейцария пришлась по душе. Ему нравились горы и озера, возможность, как он писал матери, “гулять, плавать и ничего не делать”¹. Комнату в таком большом городе, как Цюрих, найти было нетрудно. Кухня Ленина устраивала, тем более что он едва ли придавал значение еде. К тому же в Швейцарии и в военное время, когда остальная Европа бедствовала, были и молоко, и сыр, и свежий белый хлеб. После полудня, когда любимая его библиотека была закрыта, Ленин, закусив дешевым (“по пятнадцать сантимов”) ореховым шоколадом, шел с Крупской гулять. Хотя плата за визиты к врачам была высокой, случись нужда, он не стал бы лечиться ни в какой другой стране. Свою первую поездку в Швейцарию Ленин совершил еще лет двадцати с небольшим – проконсультироваться у специалиста по болезням желудка.

В 1916 году Ленин постоянно осел в Цюрихе. Отчасти из-за относительной дешевизны, но во многом из-за центральной библиотеки, только что открывшейся в просторном здании поблизости от средневековой Проповеднической церкви (Predigerkirche). Здесь, облюбовав себе определенное место, он собирал материал для новой работы.

Он старался использовать все время, пока была открыта библиотека, – вспоминала Крупская, – шел туда ровно к девяти часам, сидел там до двенадцати, домой приходил ровно в двенадцать часов десять минут (от двенадцати до одного часу библиотека не работала), после обеда вновь шел в библиотеку и оставался там до шести часов².

Он напряженно работал – обложившись стопками книг и не выпуская из рук остро отточенного карандаша.

Мы все <…> постоянно восхищались умом нашего лектора, – вспоминал один из слушателей Ленина на занятиях в социалистическом кружке, – продолжая острить между собою, что от слишком большого ума у него волосы вон лезут³.

Как следует из заметок Ленина, за время пребывания в Цюрихе он прочитал 148 книг и 232 статьи на русском, английском, французском и немецком языках, среди них сочинения Аристотеля и Гегеля, Чехова и Фейербаха. К июню 1916 года он подготовил пространную статью, позднее опубликованную под заголовком “Империализм как высшая стадия капитализма” ⁴.

Других эмигрантов притягивало кабаре “Вольтер”, находившееся на той же улице, где жил Ленин. На открытии этой колыбели дадаизма играл оркестр балалаечников, а в анархических шоу, которые проходили в кабаре по вечерам, иногда принимал участие цыганский хор⁵. Если же диссонанс и деструкция приедались, то в Цюрихе можно было найти множество других культурных возможностей. Город в нейтральной стране, свободный от повинностей и тягот войны, он как магнит притягивал к себе людей искусства и литературы. К западу от района, где жил Ленин, на набережной реки Лиммат находилось кафе “Одеон”, где постоянно бывали Стефан Цвейг и Джеймс Джойс, Альберт Эйнштейн, Эрих Мария Ремарк и злополучная Мата Хари. Ленин ничего не имел против одной-другой чашки чаю в кафе, но никогда не забывал о том, что его жизнь посвящена более высокой цели, чем пустая болтовня. Никакое веселье не могло отвлечь его от дела: рассказывают, что однажды он в парижском кафе настолько погрузился в чтение газеты, что Амедео Модильяни смог поджечь ее прямо в руках у Ленина⁶. Неслучайно в большевистской среде его называли Старик, хотя в 1916 году ему было всего сорок шесть.

Будучи главой наиболее непримиримой фракции марксистов, Ленин выглядел опасным исключением на фоне большинства русских эмигрантов. Он нисколько не сожалел о том, что в 1903 году втянул партию в раскол на большевиков и меньшевиков. Через год после этого события, отзываясь на брошюру Ленина “Шаг вперед – два шага назад”, Юлий Мартов писал, что она дышит “мелкой, подчас бессмысленной личной злобой”, “поразительной самовлюбленностью”, “слепой, глухой и вообще какой-то бесчувственной яростью”⁷. Однако самому Мартову его собственные слова только вредили, а харизму Ленина – усиливали⁸.

В любом собрании европейских социалистов Ленин сразу ощетинивался. В 1907 году, слушая программную речь чрезвычайно авторитетного марксиста Георгия Плеханова, он весь издергался, он не находил себе места, плечи его тряслись “в беззвучном смехе”. На банкете в честь Августа Бебеля, одного из самых заслуженных социалистов Германии, он в своей речи бросил публичный вызов почетному гостю⁹. Такая агрессивность, конечно, объяснялась самозабвенной погруженностью в тактику революционной борьбы, но она много говорила и о его личности.

В 1916 году румынский марксист Валериу Марку, пацифист и в тот момент беженец, решил, что он непременно познакомится с человеком, которого он называл “атаманом разбойников”. Этот импульс был одновременно романтического и политического свойства, так как Марку был очарован некой фантазией о России, в которой он никогда не бывал и которая пленяла его одновременно образами революции и бескрайних сибирских просторов. Может ли реальность соперничать с подобным величественным представлением?

В погоне за своей химерой Марку углубился в переулки, отходящие от набережной Лиммата, и забрел в ресторанчик, который содержала белокурая дама лет сорока с небольшим по имени фрау Преллог. Поднявшись по шаткой деревянной лестнице на второй этаж, он обнаружил, что заведение состоит, собственно, из узкого коридора с голыми стенами, большую часть которого занимает длинный некрашеный деревянный стол. Пахло плесенью – “как в погребе”, подавали “жидкий суп, пересушенное жаркое и дешевые десерты”¹⁰.

Ленин пока не пришел, и молодой человек мог еще несколько минут побыть наедине со своим воображаемым идеалом. В заведении фрау Преллог, как обнаружил Марку, Ленина знали под его настоящим именем – господин Ульянов, – здесь его уважали и любили. Марку думал увидеть рослого и привлекательного или, по меньшей мере, импозантного господина – образ, часто возникавший в воображении читателей Ленина. Как такой выдающийся герой мог столоваться у фрау Преллог, было не вполне ясно; другие посетители за столом были “сплошь молодые мужчины, на вид смелые и весьма загадочные”¹¹.

Но когда появился Ленин, фантазии Марку должны были уступить место реальности. Легендарный орел революции был невысок (“коренастый рыжеватый человек среднего роста”, как вспоминал другой восторженный юноша), почти лысый, с редкой рыжеватой растительностью вокруг крупного черепа. Молодой человек ожидал хмурого и неприветливого взгляда, но лицо Ленина “мгновенно растянулось в насмешливую улыбку” ¹².

Не только Валериу Марку – многих вид Ленина сбивал с толку. Роберт Брюс Локкарт, встретившийся с ним позднее, считал, что первый в мире и, безусловно, выдающийся руководитель социалистического государства выглядит как “провинциальный лавочник”¹³. Максим Горький, тоже находивший, что Ленин “как-то слишком прост”, замечал: “Не чувствуется в нем ничего от «вождя»”¹⁴.

С полицейской фотографии 1895 года на нас смотрит презрительное, малосимпатичное лицо молодого человека с брезгливостью во взгляде. По словам Ариадны Тырковой, жены журналиста Гарольда Уильямса, глаза у Ленина были “волчьи, злые”¹⁵. Но лицо его притягивало и каждого заставляло взглянуть на него еще раз. Лицу Ленина была свойственна живость, которую не передает ни одна фотография. Лучше всего видел его тот, кто смотрел ему прямо в глаза. По словам Глеба Кржижановского, они были “необыкновенные, пронизывающие, полные внутренней силы и энергии, темно-темно-карие”¹⁶.

Эти глаза вспыхнули от удовольствия, когда после обеда фрау Преллог высказалась в том смысле, что солдатам на фронте хорошо бы перестрелять своих офицеров и вернуться домой. “Перестрелять офицеров! Великолепная женщина!” – воскликнул он. Это было первое, но далеко не последнее, что поразило Марку. Ленин пригласил его в гости, и на следующий день молодой человек уже стучался в дверь квартиры по адресу Шпигельгассе, 14 – в одном из многочисленных старинных домов в лабиринте горбатых улиц старого Цюриха. Ленин и Крупская снимали жилье у сапожника, которого Ленин с удовлетворением отрекомендовал как “интернационалиста”. Комнаты были маленькие и душные: окна открыть было невозможно из-за тухловатого запаха, доносившегося из колбасного цеха, разместившегося в подвальном этаже¹⁷. Тесная квартира с простой мебелью казалась суровой (“как тюремная камера”, по отзыву другого посетителя). За разговором о забастовках, гражданской войне в Европе и тому подобном незаметно пролетели два часа. То, что говорил тогда Ленин, Марку запомнилось навсегда. Даже особенности речи собеседника помогали памяти (его грассирование усиливало империализм, превращая его в имперрриализм)¹⁸.

Одно меня удивляет, – говорил Ленин, – вы и ваши друзья хотите целиком изменить этот мир, который провонял низостью, рабством и войной, и все-таки вы категорически отвергаете всякое применение силы.

Среди молодых левых пацифизм стал распространенной формой реакции на войну – точка зрения Ленина была иной. Открыв ящик стола, он вынул черновик только что дописанной статьи [“О лозунге «разоружения»”] и прочитал:

Угнетенный класс, который не стремится к тому, чтобы научиться владеть оружием [тут он тоже грассировал], иметь оружие, такой угнетенный класс заслуживал бы лишь того, чтобы с ним обращались как с рабами. <…> Требование разоружения в нынешнем мире является не чем иным, как проявлением отчаяния¹⁹.

В печатной версии статьи, опубликованной в сентябре 1916 года, те же мысли были сформулированы еще жестче:

Если теперешняя война вызывает у реакционных христианских социалистов, у плаксивых мелких буржуа только ужас и запуганность, только отвращение ко всякому употреблению оружия, к крови, смерти и пр., то мы должны сказать: капиталистическое общество было и всегда является ужасом без конца ²⁰.

В Цюрихе нельзя было расслышать артиллерийскую канонаду на европейских фронтах, но все же такой отклик на страшную катастрофу Европы казался странным.

Марку смог убедиться в том, что ленинское видение будущего заключало в себе черты скорее апокалипсиса, чем просто вооруженной борьбы. Беседуя со своим гостем в сытом Цюрихе, лежащем на берегу прекрасного озера, вождь большевиков пророчил мировую революцию, говорил о серии хорошо скоординированных и безжалостных кампаний насилия, которые позволят навсегда уничтожить двойное угнетение – и капиталистическое, и империалистическое. Буржуазия должна погибнуть, крупные земельные владения и поместья исчезнут в огне, рабовладельцы сами превратятся в рабов.

Ленин не планировал никаких вторжений извне, – вспоминал Марку, – лишь восстание внутри страны <…>. Каждый революционер, говорил он, должен способствовать поражению своей собственной страны. <…> Главная задача состоит, полагал он, в том, чтобы <…> организовать все моральные, физические, географические и тактические элементы будущего восстания и чтобы собрать воедино всю ненависть, пробужденную империализмом на всех пяти континентах²¹.

В 1914 году Ленин сформулировал это следующим образом:

Превращение современной империалистической войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг²².

“Он писал так, будто тысячи людей жадно ожидают его слов, – вспоминал Марку, – как будто наборщик уже стоит у дверей” ²³. Этот человек не удовлетворился бы мирными переговорами или планами общественного контроля над капиталистическими фабриками; его целью было разрушить до основания систему, порождающую войны. Павел Аксельрод, меньшевик и соратник Мартова, еще в 1910 году говорил о Ленине как о человеке, “который двадцать четыре часа в сутки занят революцией, который не думает ни о чем другом, кроме революции, который во сне видит сны о революции”²⁴. “Недаром, – писал Троцкий, – в словаре Ленина столь часты слова непримиримый и беспощадный”²⁵.

Старая революционерка Вера Засулич еще раньше приходила к похожим выводам, сравнивая молодого Ленина с Плехановым, пользовавшимся наибольшим авторитетом среди эмигрантов-марксистов:

Вера Ивановна, по ее собственному рассказу, говорила Ленину: “Жорж (Плеханов) – борзая: потрепет, потрепет и бросит, а вы – бульдог: у вас мертвая хватка”. Передавая мне впоследствии этот диалог, – вспоминал Троцкий, – Вера Ивановна добавила: “Ему (Ленину) это очень понравилось. «Мертвая хватка?» – переспросил он с удовольствием”. И Вера Ивановна добродушно передразнивала интонацию вопроса и картавость Ленина²⁶.

В Швейцарии Ленину нравилось, однако поселиться там его вынудила война. До ее начала они с Крупской жили в тихом местечке Поронин в предгорьях Татр (на территории тогдашней Австро-Венгрии, ныне Южная Польша). Более близкое от России место изгнания трудно было и вообразить. Якуб Фюрстенберг помог ссыльной паре с устройством на месте и с документами. Другой добровольный помощник, Григорий Зиновьев, поселился со своей второй женой Зиной поблизости, и Ленин объявил Поронин штабом заграничного бюро большевистского ЦК. Ленин часто ездил на важные встречи руководящих социалистов Европы, но в остальное время он вел в сонном Поронине тихую жизнь, работал над вопросами революционной теории, отвлекаясь на дальние прогулки и походы за грибами. Нервические головные боли, до этого мучившие его годами, понемногу утихли, да и вести из России были неплохие. Для царизма лето 1914 года было тяжелым: в Баку бастовали рабочие, в Петербурге строились баррикады²⁷. Но 6 августа австрийское правительство объявило России войну, и мирная жизнь вдруг оборвалась.

Тысячи людей в Европе внезапно оказались не на своем месте. Ленин с женой находились теперь на территории Австро-Венгрии в качестве подданных враждебного государства. На рассвете у дверей их жилища выросли жандармы, обыскали дом и нашли множество листов, исписанных четким нетерпеливым почерком большевистского вождя: по преимуществу это были статистические выкладки и заметки по сельскому хозяйству. Один из жандармов обнаружил пистолет – заряженный браунинг. В военное время русский в приграничной зоне в любом случае вызвал бы подозрения, а тут налицо было свидетельство шпионской деятельности в Австрии.

Ленин был арестован и вечером того же дня помещен в тюрьму окружного центра Новый Тарг. Вновь помог Фюрстенберг, который организовал кампанию по его освобождению²⁸. Благодаря телеграммам и переговорам власти отпустили Ленина, убедившись в том, что ни один австриец не мог ненавидеть русское правительство яростнее, чем этот человек. Несколько дней спустя одному из друзей в Берне Ленин скажет:

Тот не социалист, кто во время империалистической войны не желает поражения своему правительству²⁹.

Тем не менее было очевидно, что Ленину и Крупской нужно переехать. Тем летом, пока еще не начались бои, супруги подумывали о Швеции, но через Германию они теперь проехать не могли, а другого пути не было. Тогда Ленин выбрал Швейцарию: там были надежные связи и, несмотря на повышение цен с начала войны, вполне доступные питание и жилье. Выбор этот имел непредвиденные последствия. Когда вещи были упакованы, главной заботой Крупской было привести в порядок бумаги и документы и выяснить расписание поездов в военное время. Ленин лишь изредка проявлял беспокойство по поводу различных жизненных неурядиц, да и то в несколько абстрактном духе, так что практическая сторона дела была полностью возложена на Крупскую. Сам он в это время был поглощен тем, как сформулировать свою первую реакцию на мировую войну.

Писать он начал еще на пути в Вену, а к моменту прибытия в Берн черновик был почти готов. Опасаясь потерять швейцарский вид на жительство, Ленин не решался поставить под статьей свое имя и в конце концов опубликовал ее анонимно, указав, что текст якобы заимствован из некоего воззвания, опубликованного в Дании³⁰. Впрочем, каждый, кто когда-либо читал Ленина, легко узнал бы его стиль. Ленинская оценка противостояния была кристально ясной: война идет “за рынки и грабеж чужих стран”. Лидеры европейских государств обнаружили, по его мнению,

стремление одурачить, разъединить и перебить пролетариев всех стран, натравив наемных рабов одной нации против наемных рабов другой на пользу буржуазии – таково единственное реальное содержание и значение войны³¹.

Всё это, говорит Ленин, разумеется, не явилось неожиданностью. Неслыханная низость, преступление против рабочего класса состоят, по его мнению, в том, что трусливые предатели европейской социал-демократии, те, кто должны были вести массы в их борьбе, отказались от классовой политики в пользу “буржуазно-шовинистического” национализма. Немецкие социалисты, только что заявлявшие о своем пацифизме, предоставили кайзеру необходимые для покупки оружия деньги. Узнав об этом предательстве, Ленин якобы сказал:

С сегодняшнего дня я перестаю быть социал-демократом и становлюсь коммунистом³².

Социал-демократы, вызвавшие гнев Ленина, были членами Второго Интернационала, в который входили все сколько-нибудь значительные социалистические партии Европы. Теоретически их коллективная оппозиция мировой войне считалась такой же естественной, как и их неприятие империализма и рабовладения. На Штутгартском конгрессе 1907 года социалистические вожди из разных стран Европы призывали своих последователей к активной антивоенной кампании. Пятью годами позже, в 1912-м, они угрожали великим державам забастовками и даже революциями в случае, если правительства этих держав продолжат предпринимать шаги, ведущие к большой войне³³.

Однако в 1914 году нарастающее дипломатическое напряжение привело к тому, что многие социалисты – в том числе и большинство членов многочисленной и очень влиятельной социал-демократической партии Германии (СДПГ) – неожиданно перешли в стан патриотов. Летом фракция СДПГ в рейхстаге под нарастающим милитаристским давлением отказалась от риторики братства и всеобщего мира и проголосовала за выделение военных кредитов правительству. Глава фракции Карл Каутский выступал против, но при голосовании подчинился воле партии. Каутский “теперь вреднее всех”, – писал Ленин в октябре 1914 года Александру Шляпникову³⁴.

Никто не был удивлен, когда и британские левые отошли от мирных идеалов довоенной эпохи. В свое время Ленин и Крупская жили в Лондоне и были поражены бесхребетностью местных социалистов, в чем Крупская усмотрела одно из проявлений “бездонной пошлости английского мещанского быта”³⁵. Тем не менее в 1912–1913 годах международный комитет лейбористской партии организовал ряд антивоенных митингов. Второго августа 1914-го многие известные лидеры левых вышли на историческую Трафальгарскую площадь с намерением решительно осудить военную горячку. Перед собравшимися выступили ветеран пацифистского движения Кейр Харди и депутат парламента Артур Хендерсон. Но через каких-нибудь несколько дней парламентская фракция лейбористов проголосовала, как и их немецкие коллеги, за военные кредиты. Кейр Харди умер на следующее лето от удара, Хендерсон же полностью погрузился в политику времен войны и присоединился к созданному в мае 1915 года коалиционному правительству, в котором поддерживал все военные меры, включая контроль над ценами и всеобщую военную обязанность³⁶.

Во Франции события могли пойти иначе – здесь сопротивление милитаризму возглавил сам вождь социалистов Жан Жорес. В соответствии с духом Второго Интернационала и в знак протеста против военных планов он пробовал организовать не только во Франции, но и в Германии всеобщие забастовки. Но в июле 1914 года Жорес был убит националистом, верившим, что действует во славу Франции. Потеряв Жореса, даже его бывшие соратники, такие как Эдуар Вайан, были вынуждены пойти на национальное примирение и заключить с правительством соглашение, которое назвали Священным союзом (Union sacree)³⁷. Общественное мнение было на их стороне, поскольку французы мечтали о реванше и возврате Эльзаса и Лотарингии, отторгнутых Германией в 1871 году. Многие русские эмигранты во Франции были заражены этими настроениями и записывались в добровольцы, чтобы бороться с врагом как своей приемной, так и исторической родины. Даже некоторые большевики из парижской эмиграции собирались идти на фронт, по крайней мере до того момента, когда они узнали о взглядах Ленина по этому вопросу³⁸.

В самой России ура-патриотов было немало. В момент, когда кавалерийские полки на фронтах разворачивались в боевые порядки, Павел Милюков писал:

Каково бы ни было наше отношение к внутренней политике правительства, наш первый долг – сохранить нашу страну единой и неделимой и защищать ее положение мировой державы, оспариваемое врагом³⁹.

Идея священного союза на какое-то время отвлекла внимание общества от критики изъянов царского правительства. “Все мои русские знакомые, у кого только была какая-нибудь растительность на голове, – записывал Артур Рэнсом, – обрились наголо и облачились в униформу”⁴⁰. Живя в эмиграции, великий Георгий Плеханов не стал осуждать ни французских, ни русских патриотов; он был убежден в том, что поддержка войны оправдана необходимостью национальной обороны⁴¹.

Другие русские социалисты шли против европейского течения. Левая фракция в Думе была чуть ли не единственной парламентской группой на континенте, которая с самого начала не соглашалась на военные кредиты (еще одна такая группа имелась в парламенте Сербии)⁴². Мартов в Париже агитировал за немедленный мир и призывал участников военных действий отказаться от всех планов захвата новых территорий. Вместе с Троцким, находившимся в Швейцарии, Мартов с января 1915 года начал издавать газету “Наше слово”, которая была призвана помочь созданию антивоенной оппозиции во Франции. В эти усилия были вовлечены как французские левые, в частности Анри Гильбо, так и русские эмигранты⁴³.

По мере того как люди начинали осознавать настоящее лицо войны, оппозиция усиливалась, поначалу, правда, очень робко. На февраль 1915 года была назначена конференция социалистов в Лондоне, однако французские делегаты отказались приехать в том случае, если будут участвовать немцы. Мартов тоже не смог принять участие в дебатах, поскольку его паспорт не давал права въезда в Британию. Весной требование созвать антивоенную конференцию социалистов стало, однако, звучать повсюду – от Берлина до Брюсселя, от Парижа до Турина. Только Ленин стоял особняком, не желая присоединяться к столь вялому делу, как борьба за мир. В дни Лондонского съезда в феврале 1915 года (в котором он сам в любом случае не смог бы принять участия) Ленин созвал собственную конференцию в Берне.

Пропаганда мира в настоящее время, – заявил он своим ближайшим единомышленникам, – не сопровождающаяся призывом к революционным действиям масс, способна лишь сеять иллюзии, развращать пролетариат внушением доверия к гуманности буржуазии и делать его игрушкой в руках тайной дипломатии воюющих стран. В частности, глубоко ошибочна мысль о возможности так называемого демократического мира без ряда революций⁴⁴.

На этой точке зрения Ленин будет настаивать независимо от решений любых социалистических конгрессов. В мае 1915 года он отчитал авторов антивоенной статьи в The Economist, обвинив этот, по определению Ленина, “журнал английских миллионеров” в том, что он “стоит за мир именно потому, что боится революции”⁴⁵. В июле, когда левоцентристские социалисты Карл Каутский и Роберт Гримм из Швейцарии пробовали организовать общеевропейские переговоры, Ленин требовал продолжения кровопролития, потому что “мы вполне признаем законность, прогрессивность и необходимость гражданских войн”⁴⁶.

Нет ничего пошлее, нет ничего презреннее и вреднее, – продолжал он уже позже, в сентябре 1915 года, – как ходячая идея революционных филистеров: “забыть” разногласия “по случаю” ближайшей общей задачи в наступающей революции. Напротив, жизнь идет <…> к гражданской войне в Европе⁴⁷.

Что касается Мартова и его группы, сплотившейся вокруг газеты “Наше слово”, то в мае 1915-го стало ясно, что никаких шансов договориться с Лениным не оставалось.

После двухсот дней проповеди интернационализма, – иронизировал Ленин, – “Наше слово” расписалось в своем полнейшем политическом крахе <…>. Двести дней мы говорили о сплочении интернационалистов и пришли к выводу, что ровно никого, даже самих себя, редакторов и сотрудников “Нашего слова”, мы сплотить не можем⁴⁸.

Главную опасность для себя Ленин видел не столько в самой войне, сколько в том, что европейские левые смогут объединиться на платформе борьбы за мир. Это движение вполне могло стать популярным, но это еще было не самое плохое. Хуже всего было то, что он вряд ли смог бы возглавить это движение: заслуженный Карл Каутский или, скажем, бельгиец Эмиль Вандервельде имели гораздо больше шансов занять это место. Когда война вступила во второе свое лето, антивоенное движение стало пополняться все новыми сторонниками почти из всех социалистических партий Европы. Чтобы предотвратить успех движения, представлявшийся Ленину катастрофой, он должен был вбить еще более надежный клин между проповедниками мира и собственными сторонниками. На каждой встрече социалистов он не упускал случая подчеркнуть глубину разногласий. В сентябре 1915 года Роберт Гримм созвал конференцию социалистов, чтобы перезапустить Интернационал на мирной платформе. Ленин был готов к тактическому наступлению.

Тридцать восемь делегатов прибыли в бернский “Фолькс-хаус”. Гримм понимал, что ресторан полон шпионов, и сделал все, чтобы как можно скорее раздать участникам билеты на экипажи и отправиться в горное селение под Берном. В своих воспоминаниях Троцкий отмечает трагикомичность ситуации:

Делегаты плотно уселись на четырех линейках и отправились в горы. Прохожие с любопытством глядели на необычный обоз. Сами делегаты шутили по поводу того, что полвека спустя после основания Первого Интернационала оказалось возможным всех интернационалистов усадить на четыре повозки⁴⁹.

Для маскировки решено было выдать это собрание людей из разных стран – Швейцарии, Швеции, Германии, России и стран Восточной Европы – за встречу орнитологического общества⁵⁰. Группа отправилась в Циммервальд, деревню в два десятка дворов, разбросанных по травянистому осеннему склону. Все время пребывания делегаты почти не отлучались из гостиницы, а их развлечения ограничивались йодлями в исполнении Гримма⁵¹. Всё предприятие в целом было благородной жертвой – большинство участников видели в конференции шанс заново основать Интернационал без участия в нем мелкобуржуазных патриотов. В известном смысле это удалось. 8 сентября 1915 года был утвержден манифест, подписанный всеми участниками (включая Ленина), так что в следующие три года всякого социалиста, который отвергал войну или побуждал правительство к мирным переговорам, называли циммервальдцем.

Для Ленина Циммервальдская конференция означала возможность заявить о себе как о вожде истинных европейских левых. Швейцарский коммунист Фриц Платтен вспоминал, что великий большевик был на конференции внимательнейшим слушателем, но его собственные выступления действовали как ядовитый душ, всегда рождали обиду и раздоры. Он настаивал на масштабных совместных действиях, призванных обрушить всё здание империализма. Буржуазные правительства, внушал он, рассуждают о шансах на победу или на поражение, в то время как европейский рабочий класс сможет победить лишь тогда, когда ему удастся уничтожить саму систему угнетения.

Сильная сторона Ленина, – заключает Платтен, – состояла в том, что он с невероятной ясностью понимал законы исторического развития⁵².

На всех этапах дебатов фракция Ленина составляла лишь меньшинство (иногда казалось, что он остался вообще в одиночестве), тон, однако, почти во всех дискуссиях задавали именно большевики, так что Гримм и меньшевики вынуждены были с этим считаться⁵³.

В конце концов составилась группа из восьми левых, к которым перешел и Фриц Платтен. В группу входили шведские делегаты Туре Нерман и Цет Хёглунд, а также давний и верный соратник Ленина Григорий Зиновьев. Кроме того, к удивлению Ленина, к ним примкнул и живой, эмоциональный новичок по имени Карл Радек. Этот непредсказуемый и весьма разговорчивый господин был опытным беглецом в самых разных смыслах этого слова. Уроженец Львова, а значит, австро-венгерский подданный, Радек скрывался в Швейцарских Альпах от воинской повинности; одновременно он искал новый политический лагерь, к которому мог бы прибиться: из двух политических организаций он уже был изгнан при неясных обстоятельствах (ходили слухи о больших недостачах в партийных кассах)⁵⁴.

Его легкий живой стиль был весьма популярен в газете Гримма, но свое подлинное призвание Радек ощутил среди ленинской братии в Циммервальде. Он был почти уродлив, прошлое его было сомнительным, однако в немного обезьяньем лице Радека, в его круглых очках ощущалось нечто неизменно притягательное. К тому же он заразительно хохотал, а его аппетит к чтению и общению был ненасытен. Он был просто создан для того, чтобы стать связным Парвуса, и при первой же возможности посетил институт последнего в Копенгагене ⁵⁵.

Обращение в большевизм этого одаренного одиночки (при всей переменчивости его привязанностей) ясно продемонстрировало, каких результатов Ленин добился в Циммервальде. На международной арене он стал признанным вождем определенного политического направления, а именно европейского движения радикальных социалистов, которых отныне будут называть циммервальдскими левыми. В последующие месяцы Ленин и его единомышленники приложили усилия к тому, чтобы расширить свой круг. Во Франции эта задача была возложена на старинную подругу (и, возможно, бывшую любовницу) Ленина Инессу Арманд. Невзирая на сопротивление Троцкого, который по-прежнему оставался политическим союзником Мартова, зиму 1915–1916 годов Арманд посвятила тому, чтобы возбудить у парижских социалистов интерес к идеям Ленина⁵⁶. В апреле 1916 года, когда цим-мервальдская группа собралась вновь, на этот раз в швейцарской деревне Кинталь, атмосфера была еще более накаленной. Группа центра, защищавшая идею мира, казалась более уязвимой, и ленинисты, в особенности Радек, перешли в наступление ⁵⁷. Количество левых радикалов росло, росла их уверенность в себе, и перед Лениным забрезжила надежда на победу.

Ленин держал социалистов мертвой хваткой, но успокаиваться было рано. За исключением тех часов, что он проводил за горами книг в Центральной библиотеке, он постоянно вел непримиримую борьбу за особый курс своей фракции. В 1903 году он рассек надвое партию русских социалистов, теперь он собирался то же проделать и со швейцарской партией. Ленин признавал:

Раскол – тяжелая, болезненная история. Но иногда он становится необходимым, и в таких случаях всякая слабость, всякая “сентиментальность” <…> есть преступление⁵⁸.

Когда в конце 1916 года в Цюрихе стало известно о возможности мирного договора между царем и кайзером, Ленин, по словам Марку, “рычал как лев”⁵⁹, потому что в случае выхода России из войны разлеталась в прах его надежда на восстание, а вместе с ней – и на доминирующую роль в среде европейских левых.

Империалистская война, – писал он в ноябре 1916 года, – не может кончиться никаким иным, кроме как империалистским миром, если эта война не превратится в гражданскую войну пролетариата с буржуазией за социализм⁶⁰.

Или в другом месте:

Лишь после того как пролетариат обезоружит буржуазию, он может, не изменяя своей всемирно-исторической задаче, выбросить на слом всякое вообще оружие⁶¹.

Одно дело – вызвать на поединок европейских сторонников пацифизма, но совсем другое – завоевать сторонников среди рабочих, крестьян и солдат внутри самой России. Как бы ни были торжественны европейские встречи социалистов, как бы ни агрессивны были тексты Ленина, он оставался русским партийным лидером, и идеи его требовалось укоренять именно в России. Была серьезная опасность потерять почву под ногами. Начиная с 1914 года он все больше полагался на швейцарские газеты, так что петроградские новости доходили до него с задержкой в два дня. Переутомление сказывалось на здоровье и настроении. “Нервы никуда не годятся, – написал он после того, как отказался от одного публичного выступления, – мне страшно делать доклады”⁶². Ленин превращался в вечного эмигранта, отрезанного от своей страны и едва ли релевантного для России (в чем он сам никогда бы не признался). Валериу Марку словно высказал глубинный страх самого Ленина, написав:

[Около 1916 года] вся большевистская партия <…> состояла из кучки приятелей, переписывавшихся с ним из Стокгольма, Лондона, Нью-Йорка и Парижа⁶³.

Ни Марку, ни Ленин не представляли себе в точности, как обстоит дело с большевизмом внутри России. Картина была не такой плохой, как им, возможно, казалось. Хотя Охранное отделение – царская тайная полиция – годами пыталось искоренить всякую подпольную деятельность, большинство наблюдателей в России сходились в том, что среди тогдашних социалистических образований большевики представляли собой наиболее организованную и решительную группу⁶⁴. Члены этой партии, родившейся в среде профсоюзов и рабочих касс взаимопомощи, были по большей части молоды и сравнительно образованны. Активное ядро партии, пережившее репрессии 1906 года, продолжало рекрутировать новых членов, несмотря на неуклонное ухудшение политического климата. Местные активисты, которые вели работу в пролетарской среде, разбирались не только в теориях Маркса, но и в практических вопросах типа выплат по больничным листам и других деталей трудового права⁶⁵. В результате этих усилий большевики имели убежденных сторонников среди рабочих тяжелой индустрии, в рядах матросов и железнодорожников. Опорным пунктом партии был Петроград: согласно оценке Александра Шляпникова, в конце 1916 года около трех тысяч рабочих города были большевиками⁶⁶. Патриотический пыл войны не ослабил преданности этих рядовых членов партии, однако вследствие нескольких ударов “охранки” партия была истощена в финансовом отношении и осталась, по сути, без руководства.

У Охранного отделения было по меньшей мере двенадцать надежных информантов в главном штабе большевиков⁶⁷. Один из них, Роман Малиновский, как раз в дни пребывания Ленина в Поронине должен был предстать перед партийным судом из трех человек. Против него были выдвинуты тяжелые обвинения: предательская деятельность Малиновского привела к “мощной оргии арестов, обысков и облав”, – писал Сталин еще в 1913 году, за несколько дней до того, как он сам стал жертвой доноса Малиновского⁶⁸.

Однако Ленин все еще не был уверен. Он попросил Фюрстенберга и Зиновьева приехать в Поронин и помочь ему разобраться с собранными против Малиновского уликами. Втроем они изучили сообщения своих возмущенных товарищей из России, однако в конце концов пришли к выводу о невиновности Малиновского. Скоро он остался единственным в Петрограде большевистским руководителем, который все еще находился на свободе; на самом деле его доносы имели опустошительные последствия для партии. Одной из обязанностей Крупской было ведение партийной адресной книги, включавшей список важнейших имен и адресов. В 1916 году в книге было в общей сложности 130 имен, из них максимум 26 политических активистов находились в России. К 1917 году число этих последних сократилось до десяти⁶⁹.

Полиция пристально следила за всеми. Еще один шпион “охранки”, Мирон Черномазов, смог проникнуть в редакционное бюро большевистской газеты “Правда”, с 1912 года издававшейся в России. В июле 1914-го газета была запрещена, многие сотрудники арестованы. Партия потеряла при этом не только популярный инструмент пропаганды: “Правда” приносила доход, и теперь нужно было искать другие его источники⁷⁰. Еще худшая ситуация сложилась в декабре 1914 года, когда ЦК большевиков собрался на тайное совещание на окраине Петрограда. Среди присутствовавших были пятеро делегатов Думы от большевиков, в частности старый друг и советчик Ленина Лев Каменев. Полиция уже ожидала их на месте, и все были арестованы⁷¹. В феврале 1915 года в ходе следствия Каменев нанес партии еще один удар своим публичным отречением от антиимпериалистического и антивоенного курса заграничных руководителей. Однако это его не спасло, и Каменев вместе с другими отправился в длительную ссылку в Сибирь.

Аресты продолжались, продолжалась и война. Когда Шляпников в 1916 году приехал в Петроград, он нашел большевистскую организацию пусть и не окончательно разгромленной, но в крайне ослабленном состоянии. Центральный комитет, призванный возглавлять движение, в результате арестов последних месяцев почти полностью перестал существовать. Оставшиеся на свободе члены собирались редко. Они отказались от ведения письменных протоколов, избегали постоянных мест собраний и встречались под видом прогулки в пригородном районе Лесной⁷².

Такую ситуацию Шляпников счел неприемлемой и решил основать новое Русское бюро для контроля над повседневной деятельностью членов партии. В члены бюро вошел радикально настроенный молодой большевик, называвший себя Молотовым, а также некоторые испытанные товарищи из городского подполья. Однако параллельно существовала и другая местная большевистская организация, гораздо более активная, чем Российское бюро, – Петербургский комитет (его члены после начала войны отказались от патриотического переименования в Петроградский). В декабре 1916 года полиция провела операцию, в результате которой несколько членов Комитета были арестованы; особенно тяжелым ударом стала конфискация бесценного оборудования стратегически необходимой подпольной типографии⁷³.

Утрата собственного печатного станка была катастрофой: распространение информации среди членов движения почти полностью замерло. Тайком передавали друг другу устаревшие, зачитанные листки. В январе 1917 года петроградские большевики даже не могли напечатать листовки к очередной годовщине Кровавого воскресенья⁷⁴. Поддерживать постоянное поступление печатных новостей, а тем более манифестов и воззваний, и без того было трудно – царская цензура была строга, а в военное время еще более ужесточилась. Альтернативным источником информации с давних пор служили материалы, которые ввозились из-за границы – их зашивали в подол платья, прятали за корсет, закладывали между книгами. Все эти уловки еще больше затрудняла война: пограничный досмотр в Торнио был весьма тщательный.

В ответ Ленин стал еще больше писать. Главной опорой его пропагандистской деятельности была газета “Социал-демократ”, которую он сразу же по прибытии в Швейцарию возобновил с помощью жившего в Женеве библиотекаря Вячеслава Карпинского. Первый номер вышел в ноябре 1914 года. Члены партии ценили эту газету, но уступок массовому вкусу она не предполагала. Главным (и зачастую единственным) ее автором был Ленин. В военное время стало недоставать бумаги и типографской краски. Не хватало и средств, поэтому “Социал-демократ” выходил нерегулярно и объем его редко был больше, чем один лист убористой печати⁷⁵.

Но главной проблемой была пересылка. Экземпляры газеты почтой отправлялись в Скандинавию, откуда Александра Коллонтай и изобретательный Шляпников должны были переправлять их в Россию. Шляпников с помощью своих контактов в профсоюзах рыбаков Прибалтики организовал транспортировку газет, скрученных в рулоны, с острова на остров и далее в Финляндию. Имелся также некий сапожник в Хапаранде, который

фантазировал об устройстве особой переправы литературы через реку Торнио-Йоки в герметически закрытой посуде⁷⁶.

Сеть эта, однако, была не слишком надежной, так что нередко единственными читателями ленинских излияний в Петрограде оказывались агенты Охранного отделения, перехватившие нелегальный груз.

Ослабление руководства вынуждало рядовых членов партии к инициативности. Партийная организация Выборгского района Петрограда, насчитывавшая около пятисот членов, отличалась своим радикализмом⁷⁷. В августе 1914 года выборгская группа горячо поддержала воинственные тезисы Ленина – первые номера “Социал-демократа” были зачитаны в лохмотья. Один из участников событий с восторгом вспоминал: идеи Ленина

внушали нам смелость, оправдывали и вдохновляли нас, воспламеняли наши сердца непреодолимым желанием идти вперед, ни перед чем не останавливаясь⁷⁸.

Тем не менее не только Выборгский комитет, но и партия в целом должна была убедить широкие массы рабочих и солдат. Самое большее, что большевизм мог предъявить, была мускулистая (и маскулинная) воинственность, при этом большинство ленинских текстов – то ожесточенно ругательных, то академически сухих, нашпигованных незнакомыми иностранными именами, – оставались не только труднодоступными, но и малопонятными.

К тому же было похоже, что разрыв между большевиками-эмигрантами и их сторонниками внутри России в первые месяцы 1917 года усугубился. Этот вопрос французский посланник в Петрограде Морис Палеолог обсуждал в декабре 1916 года в беседе с одним из наиболее осведомленных своих информантов:

Я спросил Б***, имеет ли шансы распространиться в армии “пораженческая” теория знаменитого Ленина, живущего в эмиграции в Женеве. “Нет, – сказал он, – эту теорию здесь поддерживает горстка сумасшедших, о которых говорят, что они работают на Германию <…> или на Охранное отделение. В социал-демократической партии пораженцы <…> составляют ничтожное меньшинство”⁷⁹.

Ленин разразился бы проклятиями, услышав эти слова. К счастью, он привык заново отстраивать свою фракцию после каждого очередного поражения; чем меньше членов, тем строже дисциплина. Но настоящим ударом для него стала бы информация о том, что в разных городах России различные социалистические фракции начинают вступать в коалиции.

Ленин настаивал на различиях, которые отделяли большевиков от всех остальных группировок русской эмиграции, в то время как некоторые его сторонники в России шли на сближение с меньшевиками и другими социалистами⁸⁰. Такие большевики считали врагами не социалистов другого толка, а капиталистов-работодателей, полицию, ненавистного царя. Идея общеевропейской гражданской войны, которую проповедовал Ленин (и которая была главным камнем преткновения для многих членов партии), ужаснула бы их, если бы они вникли в нее более подробно. Главными проблемами для этих уставших от войны, изможденных людей были нищета и голод. Выбраться из кризиса можно было только сообща. А о разобщенности политических групп в России, особенно в Петрограде, не нужно было специально заботиться – с помощью дезинформации и массовых арестов с этим и без Ленина успешно справлялась охранка⁸¹.

Некоторые большевики решительно выступали за размежевание, однако многих простых членов партии больше соблазняла идея совместных усилий с интернационалистами из левых меньшевиков, а также с небольшой группой левых социал-революционеров (эсеров). В октябре 1913 года в столице был создан межрайонный комитет (“межрайонка”), имевший целью объединение всех социалистов⁸². Двое из основателей комитета были большевиками. Хотя и не очень многочисленный (в 1917 году в него входило около ста пятидесяти членов), он был отлично организован и пользовался большим влиянием.

Когда-то, в 1912 году, Сталин, в то время просто рабочая лошадка партии, написал в “Правде”:

Только на кладбище осуществимо “полное тождество взглядов”! Но это еще не значит, что пунктов расхождения больше, чем пунктов схождения. Далеко нет! <…> Поэтому “Правда” будет призывать, прежде всего и главным образом, к единству классовой борьбы пролетариата; к единству во что бы то ни стало⁸³.

Ленин был в ярости, но он был далеко. Межрайонный комитет, вооруженный эффективной типографией, продолжал агитацию в рабочих районах. Когда в первые недели 1917 года поднялась волна забастовок, усиливаемая антивоенными настроениями, члены объединенного Комитета печатали листовки день и ночь.

14 февраля 1917 года состоялось первое в новом году заседание Государственной Думы. В эти дни, когда социальное напряжение усиливалось, а многие члены Думы были замешаны в заговоры с целью свержения царя, сессия обещала быть бурной. Однако вместо этого депутаты, по выражению одного из представителей Прогрессивного блока, бродили “как сонные мухи”:

Никто ничему не верит, у всех опустились руки. Все чувствуют и знают свое бессилие¹.

Председатель Думы Михаил Родзянко признавал, что “настроение в Думе было вялое”, а речи тусклы². Прогрессисты, либералы, монархисты вслепую искали выхода из общего отчаяния. Но не только они ощущали свое бессилие: у руководителей революционного подполья настроение было не лучше. Николай Суханов, в то время пятидесятитрехлетний литератор и социалист на полулегальном положении, вспоминал:

Ни одна партия не готовилась к великому перевороту. Все мечтали, раздумывали, предчувствовали, “ощущали”³.

Совсем другое настроение преобладало в рабочих районах за Невой. Если в распоряжении имущих классов по-прежнему был свежий белый хлеб, то в рабочих семьях царил настоящий голод. Дело было не только в инфляции (хотя цены на все товары, от керосина до яиц, непомерно выросли): главная проблема Петрограда была в нехватке зерна, а нарушение нормального железнодорожного сообщения еще более затрудняло подвоз хлеба из провинции. Городские запасы зерна и муки в январе сократились более чем на 30 процентов, и многие жители города остались вовсе без хлеба. Согласно донесению одного из агентов Охранного отделения, если до войны булочная продавала 10 тысяч буханок за день, то теперь 8 тысяч расходились за два часа⁴. Нередко можно было увидеть женщину, которая, раздобыв две буханки, благодарно крестилась со слезами на глазах.

Недовольство сильнее всего в больших семьях, – сообщал один из агентов тайной полиции, – где голодают дети и где только и слышно: “Мир, немедленный мир, мир любой ценой”⁵.

Правительство реагировало в духе известной фразы (приписываемой Марии-Антуанетте): “Если у них [бедных] нет хлеба, пусть едят бриоши”. Чтобы сберечь скудные запасы муки, уполномоченный по продовольствию запретил печь и продавать пироги, пирожные и прочий кондитерский товар. Новые ограничения были наложены на поставки муки на фабричные кухни и рабочие столовые⁶. Все эти меры почти не повлияли на количество хлеба в городе, но лишь усилили возмущение трудящихся. Так как рабочие не участвовали в управлении (лишь немногие обладали правом голоса) и не могли воздействовать на власти легальным путем, им не оставалось ничего иного, как объединяться для протеста, который обычно принимал форму забастовки. Атмосфера настолько накалилась (по словам Павла Милюкова, “жили как на вулкане”), что пошли слухи, будто кризис подстроен нарочно. Настроенные наиболее нервно усматривали тут экзотический германский заговор, другие были уверены, что власти хотят искусственно вызвать голодные беспорядки, чтобы создать повод для массовых арестов и террора⁷. Так или иначе, мысль о том, что даже самые сильные проявления недовольства имеют экономические причины, казалась утешительной. Все забастовки, телеграфировал сэр Бьюкенен в Военный кабинет в Лондоне незадолго до начала очередной сессии Думы,

объясняются главным образом недостатком продовольствия <…>, и маловероятно, что произойдут серьезные волнения ⁸.

Сэр Джордж не понял, что сам хлеб теперь стал политикой. Именно голод социалисты использовали как повод вступить в разговор с людьми на фабриках и верфях, в мастерских и казармах. Листовки, речи и лозунги объясняли прямую взаимосвязь между нехваткой продовольствия, войной и самодержавием. Голод служил первым толчком, но стоило рабочему хоть раз принять участие в забастовке, как его, воодушевленного песнями и лозунгами, увлекала революционная волна. 9 января 1917 года, в годовщину Кровавого воскресенья, также прошли забастовки, имевшие очевидный политический характер. 14 февраля, в день открытия сессии Думы, Межрайонный комитет и поддерживавшие его организации вновь призвали рабочих к забастовке, на этот раз под лозунгами мира, демократии и даже республики⁹.

Массовые забастовки случались и раньше, но их размах теперь был совершенно иным, а требования начали выходить далеко за пределы вопроса о хлебе. Перемена настроения была заметна даже такому стороннему наблюдателю, как Морис Палеолог, – 6 марта (21 февраля по новому стилю) он записал в дневнике:

Сегодня утром у булочной на Литейном мне бросилось в глаза злобное выражение лиц всех этих бедных людей в очереди, большинство их простояли тут всю ночь¹⁰.

Спокойствие в Петрограде зависело от градоначальника генерал-майора Александра Павловича Балка, от полиции (3500 человек на город с населением в два с лишним миллиона) и от командующего гарнизоном генерал-майора Сергея Семеновича Хабалова. Их действия координировал министр внутренних дел Протопопов, который при начале кризиса прежде всего обратился за советом к духу Распутина¹¹. Подчиненных Протопопова отравляло взаимное недоверие. Балк, в частности, обвинял Хабалова в том, что тот “неспособен руководить собственными подчиненными”¹². На шефа полиции Алексея Тихоновича Васильева, получившего эту должность исключительно благодаря дружбе с Протопоповым, надеяться тоже было нечего, а главным достоинством самого Балка считалось аккуратное делопроизводство¹³.

Всё это было бы не так и важно – к некомпетентности правительственных чиновников в России было не привыкать, – если бы можно было положиться на солдат под командованием Хабалова. Петроградский гарнизон составляли 200 тысяч солдат, которые размещались в казармах в центре города. Большинство этих людей жили в условиях, мало чем отличавшихся от положения их крепостных предков¹⁴. Как вспоминал Альфред Нокс,

столичный гарнизон составляли гвардейские батальоны запаса и несколько линейных частей <…>, большинство из которых никогда не участвовали в боевых действиях. Ими командовали офицеры, уволенные с фронта после ранения и рассматривавшие службу в столице как род восстановительного отпуска, или недавние выпускники военной академии.

Один скептически настроенный русский генерал говорил Палеологу в ноябре 1916 года:

По моему мнению, столицу давно уже следовало бы очистить от охраняющих ее частей. <…> Если Господь не упасет нас от революции, то развяжет ее не народ, а армия¹⁵.

Генерал ошибался. Армия в самом деле сыграла решающую роль, но она вступила в игру, когда народ уже взбунтовался. Все началось с праздника, пусть импортированного и не совсем полноценного. Международный женский день был придуман перед войной немецкой социалисткой Кларой Цеткин. В Петрограде его отмечали 23 февраля, через полтора месяца после годовщины Кровавого воскресенья. В первые годы многие русские товарищи сомневались в том, стоит ли отмечать этот праздник, и споры о его пропагандистской ценности продолжались и в феврале 1917 года. Планировалось шествие, но были опасения, что участников будет слишком мало и что придут главным образом женщины.

Мы должны научить рабочий класс выходить на улицы, – писал Шляпников Ленину, – но времени на это не было¹⁶.

Он добавлял (и не в первый раз), что типографии у него больше нет, а без манифестов и прокламаций большевики не смогут повести за собой никого. Другие фракции, однако, видели в празднике некоторый шанс для своей пропаганды. Листовка, выпущенная “Межрайонкой” и воспроизведенная у Шляпникова, была недвусмысленна:

Виновато правительство. Оно начало эту войну и не может ее закончить. Оно разоряет страну и несет ответственность за то, что вы голодаете <…>. Довольно! Долой преступное правительство и банду воров и убийц! Да здравствует мир!¹⁷

Если бы морозы снова усилились, или в город завезли бы достаточное количество муки, или хотя бы в заводских уборных хватило угля, чтобы оттаяли замерзшие канализационные трубы – забастовки, возможно, были бы более сдержанными. Однако утром в четверг 23 февраля работницы Торшиловской прядильно-ниточной мануфактуры на Выборгской стороне были настроены решительно. Митинг по случаю Женского дня завершился массовым прекращением работы. Во время шествия к женщинам присоединялись рабочие с заводов “Новый Лесснер” и “Эриксон”. К полудню на главной улице Выборгской стороны, Сампсониевском проспекте, собралось около 50 тысяч протестующих¹⁸.

Это выступление текстильщиц означало явное игнорирование постановления районного комитета партии, – вспоминал о своем тогдашнем удивлении и возмущении большевик Каюров с завода “Эриксон”. – Сам же я еще накануне призывал работниц к выдержке и дисциплине. И вдруг забастовка. Казалось, для этого не было ни цели, ни повода¹⁹.

Большую часть того дня Шляпников провел неподалеку от эпицентра событий, в штаб-квартире Русского бюро на Сердобольской улице. Темы обсуждения на этом собрании большевиков не имели отношения к забастовке, и присутствующие колебались: поддерживать ли женский марш? Настало ли время для выступления? Только когда Шляпников оказался на улице, по пути домой он начал соображать, что в городе что-то происходит. Его трамвай маршрута № 20 (“двадцатка”) был битком набит рабочими, направлявшимися с Выборгской стороны на другой берег, в район Литейного проспекта. Перед въездом на Литейный мост трамвай остановила полиция; проверили пассажиров и вывели из вагона тех, у кого руки были слишком натружены, а одежда слишком изношена, – бедным с их протестами не место в “чистой” части города²⁰.

Система подъемных мостов могла служить, в частности, и для защиты центральных, более дорогих кварталов города, однако в мороз поднимать мосты ради этой цели едва ли имело смысл – демонстранты могли свободно перейти Неву по льду. Несколько групп рабочих с Выборгской стороны пробрались в центр города на закате этого первого дня. В тот вечер Александр Гучков, который вскоре станет военным министром Временного правительства, в разговоре с генерал-майором Альфредом Ноксом назвал нехватку продовольствия самой страшной катастрофой, с которой столкнулась Дума, более парализующей и опасной, чем любое поражение на фронтах. Гучков говорил, что предчувствует приближение беспорядков.

На вопрос об отношении городских рабочих к войне, – писал Нокс, – Гучков признался, что от 10 до 20 процентов рабочих приветствовали бы поражение, так как это помогло бы им сбросить правительство²¹.

Наступившая пятница была пасмурной и туманной, шел ледяной дождь. Но ни непогода, ни появление страшных казаков не уменьшили решимости демонстрантов. Шляпникову казалось, что “события развивались с головокружительной быстротой”, возможно потому, что он по-прежнему плохо понимал, что происходит²². К полудню в забастовках на Выборгской стороне участвовало 75 тысяч человек (две трети всех здешних рабочих)²³. Демонстранты подошли к Литейному мосту, против них встали казаки. Ряды конных и сверкание оружия должны были действовать на бастующих устрашающе, однако, как оказалось, посланцы правительства разделяли недовольство рабочих. Впервые на памяти людей казаки проехали сквозь толпу, не обнажив сабель и не размахивая нагайками.

Тем временем улицы на Петроградской стороне тоже заполнились народом. Произошли первые нападения на хлебные и продуктовые лавки. Вскоре восстание перекинулось на верфи, на Балтийский судомеханический завод на Васильевском острове. Реакция министров заставляла себя ждать. Дума, заседавшая в Таврическом дворце, требовала, чтобы ей был передан контроль над продовольственным снабжением города, пытаясь хотя бы в последнюю минуту удовлетворить непосредственные экономические нужды²⁴.

В субботу началась трехдневная всеобщая забастовка. В числе ее руководителей были представители “Межрайонки”, и несколько активистов различных левых группировок, в том числе (к неудовольствию Шляпникова и его Русского бюро) члены Комитета большевиков Выборгской стороны. Все они ночь напролет распространяли обращения к населению города с призывом к участию в забастовке, и утром царило праздничное настроение. Из Сестрорецка и других пригородов прибывали битком набитые поезда, многие семьи ехали с детьми. По словам Шляпникова,

с самого раннего утра рабочие кварталы столицы были переполнены празднично одетыми группами рабочих. Всюду господствовало оживление и боевое, антиправительственное возбуждение²⁵.

Всего в этот день на марш вышли более 200 тысяч человек. К бастующим рабочим присоединились служащие, учителя и студенты, и, когда шествие проходило мимо богатых домов, демонстранты порой замечали бледную руку, махавшую им из окна верхнего этажа. Протесту сочувствовали самые разные круги петроградского общества, но именно рабочие – некоторые из них с ножами или сумками, полными остро заточенных больших гвоздей, – решились первыми шагнуть на невский лед.

Целью была Знаменская площадь (ныне площадь Восстания) у Московского вокзала, которую вскоре после полудня запрудили толпы народа. Над головами реяли красные флаги, мелькали лозунги с требованием немедленного мира. Между речами некоторые энтузиасты запевали “Марсельезу” (в России по законам военного времени это считалось изменой). Некоторые демонстранты подготовились к стычкам с казаками, зашив в свои шапки и картузы защитные металлические щитки; подобным образом была защищена и одежда. Однако большинство участников видели защиту в своей многочисленности и в объединяющем чувстве товарищества и собственной правоты.

В три часа с небольшим жандармский пристав Крылов, сидя верхом на лошади, отдал приказ рассеять демонстрантов. Казаки врезались в толпу, началась давка, но, когда казаки повернули назад, чтобы перестроиться, стало очевидно, что они готовы использовать свои шашки скорее против полиции, чем против народа.

Крылов был убит. В течение примерно часа у людей (по крайней мере у тех, кто видел, что происходит в первых рядах) была надежда на победу²⁶. Но в тот день происходили и другие столкновения между солдатами и толпами народа, были жертвы среди демонстрантов и случайных прохожих. Точных сведений о происходящем не было ни у кого, поскольку газеты не выходили, а публичных телефонов в Петрограде не существовало²⁷. Когда вечером меньшевики собрались на квартире Горького (которая будет местом их встреч вплоть до отречения царя), они осудили действия руководителей большевиков.

Их прямолинейность, – писал Суханов, – а вернее, их неспособность вдуматься в политическую проблему и поставить ее производили на нас угнетающее впечатление²⁸.

Следующий день еще больше разочаровал интеллигентов и литераторов из круга Суханова. Ночью командующий войсками Петроградского военного округа генерал Хабалов отдал приказ о введении военного положения. На рассвете были разведены мосты. На главных перекрестках и площадях сосредоточились вооруженные полицейские и солдаты, наготове стояли повозки Красного Креста, запряженные полудохлыми клячами, забракованными для фронта. Хабалов угрожал, что “войска в случае повторения демонстраций применят оружие”²⁹. Двадцатипятилетний большевик Федор Раскольников, которому вот-вот предстояло сдавать выпускной экзамен в Отдельных гардемаринских классах, вспоминал свой путь в казармы в морозный рассветный час:

На следующий день, 26 февраля, я шагал по пустынным улицам в свои ненавистные классы. Наше ротное помещение имело вид вооруженного лагеря. На конторках были разложены подсумки; повсюду стояли винтовки с примкнутыми к ним штыками. Оказалось, что начальство классов вооружило всех гардемарин ³⁰.

Недолго думая, юные кадеты нарушили приказ своих командиров и влились в толпу на улицах – освещенные солнцем, почти ликующие, высоко подняв красные флаги, они шли к Невскому проспекту. Надежда и товарищество – против жесткости и насилия. На этот раз полиция и гвардейские части подчинились приказу офицеров и открыли огонь. Самое кровопролитное столкновение снова произошло на Знаменской площади, где были убиты по меньшей мере сорок человек, многие были ранены. Участники демонстрации в панике бежали, и к ночи площадь опустела. Остались утоптанный снег, несколько луж алой крови, шапки, фуражки, калоши и сорванные красные ленточки³¹.

Руководители подпольных партий были как никогда едины во мнении, что забастовки нужно прекратить. Шляпников по-прежнему считал, что рабочий класс не может победить в одиночку: без поддержки армии он якобы бессилен. Даже Выборгский комитет, до сих пор проявлявший наибольшую воинственность, в тот вечер принял решение остановить рабочее движение – другого выбора нет. Однако все до смерти устали, и никаких конкретных мер выработано не было³². Меньшевики, собравшиеся в квартире Горького, были в полной растерянности. Суханов вспоминает:

Часу в восьмом Горький позвонил, между прочим, Шаляпину, спрашивая, что слышно в его сферах. Шаляпин рассказал странную историю. Ему только что звонил Леонид Андреев, квартировавший в доме на Марсовом поле, рядом с Павловскими казармами. И он лично видел из окна, как какая-то пехотная часть с Марсова поля в течение долгого времени систематически обстреливала Павловские казармы. Больше ничего Андреев сообщить не мог, и насчет смысла всего этого, по словам Шаляпина, они оба в полном недоумении… Сомневаться в достоверности этих сведений как будто было нельзя. Но истолковать их действительно не было возможности³³.

Действительность в самом деле могла обескуражить и самых радикальных революционеров. Дело дошло до военного бунта. В неразберихе 26 февраля группа рабочих сообщила солдатам Павловского полка о том, что некоторые их товарищи якобы открыли огонь по гражданским лицам. Несколько солдат из четвертой роты были настолько возмущены этим, что решились взбунтоваться. Звучали крики: “Ни за что не примем народную кровь на белые павловские петлицы!” Солдаты ворвались в цейхгауз, захватили винтовки и с оружием в руках устремились на улицу. Демарш не увенчался успехом (в конце концов павловцы были разоружены военной полицией, допрос 19 арестованных проводил лично генерал Хабалов), но он стал знаком перемены настроения в гарнизоне, символом бунта, который нисколько не зависел ни от Думы, ни от образованных радикалов, ни от каких бы то ни было революционных ячеек³⁴.

27 февраля 1917 года митинги переросли в революцию. Мятеж павловцев стал примером для других солдат. Пока Хабалов готовил силовые меры, взбунтовались и другие части столичного гарнизона. Первым поднялся Волынский полк, солдаты которого накануне участвовали в противостоянии с толпой. Возмутившись тем, что на их товарищей была возложена карательная миссия, волынцы перестали повиноваться своим офицерам и колонной вышли из полковых казарм на улицу. Вскоре к ним присоединились солдаты Литовского и Измайловского полков. Возмутился даже привилегированный Преображенский полк. Пути назад уже не было, так как во многих случаях взбунтовавшиеся солдаты, пробиваясь из казарм, перестреляли своих офицеров. Суханов, сидевший на телефоне в квартире Горького, узнал, что к полудню по меньшей мере 25 тысяч солдат гарнизона перешли на сторону революции. Молодые люди с винтовками в руках патрулировали улицы, в то время как другие тащили мешки с продуктами из разграбленных продовольственных магазинов. Было очевидно, что рабочие не собираются слушать своих вождей, призывавших к мирному сопротивлению. Ночью группа боевиков напала на арсенал в районе Лесной и захватила там винтовки, револьверы и боеприпасы в количестве, достаточном для всеобщего вооруженного восстания против правительства³⁵.

Восстание не было ни слепым, ни анархическим. Рабочие логично выбирали цели, захватив тюрьму “Кресты”, здания судов, а также пушки в мастерских Орудийного завода. Когда солдаты взбунтовавшегося гарнизона явились в “Кресты”, чтобы освободить заключенных, они были столь хладнокровны и вели себя столь дисциплинированно, что французский военный атташе полковник Лавернь решил, будто они действуют по официальному приказу. Однако не везде было так спокойно. Английский предприниматель Стинтон Джонс, свидетель событий, вспоминал:

Вскоре весь город озарился заревом горящих зданий, что в сочетании со звуками перестрелки усугубляло ситуацию, которая выглядела много хуже, чем была на самом деле.

И далее:

Толпа имела странный, почти гротескный вид. Солдаты, рабочие, студенты, хулиганы и выпущенные из тюрем преступники беспорядочными группами бродили по улицам. Все они были вооружены, но с каким-то странным разнообразием: студент с двумя винтовками, перепоясанный пулеметной лентой, рядом с ним другой – со штыком, приделанным к длинной палке. Пьяный солдат с ружейным стволом без приклада, который, очевидно, оторвался при попытке взломать ружьем замок какой-нибудь лавки³⁶.

Из окна своей квартиры на верхнем этаже генерал Нокс наблюдал, как восставшие направляются к зданию Артиллерийских казарм:

Сначала мы увидели двух солдат – своего рода дозорных, – которые вышли на середину улицы и направили свои ружья на мародеров, чтобы очистить дорогу. Один из них выпустил две пули в какого-то несчастного шофера, который подвернулся им под руку. Затем показалась громадная, беспорядочная масса солдат, залившая всю мостовую и оба тротуара. Впереди с невероятным достоинством вышагивал крошечного роста студент. Офицеров не было вовсе. Все солдаты были вооружены, и у многих привязаны к штыкам красные флаги³⁷.

Эти “красные флаги” – обычно просто лоскуты ткани или обрывки ленточек – вскоре красовались на всех шапках и штыках. “Если ленточки у вас не было, – вспоминал Стинтон Джонс, – сразу раздавалось: «Городовой, шпион, бей его!»”³⁸ Страх толпы перед полицией был оправдан, потому что и в этот, и в следующий день от ее пуль погибали демонстранты. “Когда улицы пустели, – пишет Джонс, – на мостовой оставалась добыча пулеметов – человеческие тела; некоторые были неподвижны, а иные корчились в агонии”³⁹.

Тем временем на рабочей Выборгской стороне местные большевики начали составлять планы вооруженного захвата власти и передачи государственного управления в руки переходного органа, который они предполагали назвать Временным революционным правительством⁴⁰. Их вожди хотели устроить штаб в здании Финляндского вокзала, очевидного стратегического ядра района. Но пока крайне левые радикалы оставались на Выборгской стороне, большинство участников восстания потянулись к Таврическому дворцу, резиденции Думы. Не вполне понятно, чего конкретно они хотели здесь добиться, однако Таврический дворец, без сомнения, был был важнейшим центром политической власти и в этом качестве стал естественной целью революционных устремлений.

Царь, находившийся в своей фронтовой Ставке, был настолько обеспокоен известиями из Петрограда, что ранним утром того дня издал указ о роспуске Думы. И к тому моменту, когда масса солдат, студентов и рабочих собралась перед зданием дворца (многие приехали в битком набитых автомобилях, “реквизированных” у законных хозяев), в стране уже не было ни одной легальной институции, которая могла бы отражать волю народа. Единственным символом народной власти остался сам Таврический дворец, помнивший эпоху Екатерины Великой и князя Потемкина.

Воодушевление этих дней прошло мимо сэра Джорджа Бьюкенена. Решающий первый акт драмы он пропустил: у посла был намечен краткий отпуск в Финляндии, и незадолго до начала первых забастовок он уехал. Вернувшись, сэр Джордж нашел Петроград в состоянии хаоса. В зданиях судов и полиции бушевал огонь, улицы были полны крикливых молодых мужчин, раздавались выстрелы, открытые автомобили, битком набитые пьяными молодцами с флагами, пролетали по набережной под окнами посольства. Генералу Ноксу пришлось лично встретить дочь посла Мэриэл на Финляндском вокзале, так как общественный транспорт в столице не действовал. Вся жизнь в городе расстроилась, передвигаться было опасно. Супруга сэра Джорджа была в тот день столь обеспокоена, что постаралась до темноты отправить по домам участниц своего швейного кружка¹.

1 марта (14-го по календарю, который употреблялся в Англии) сэр Джордж счел разумным успокоить общественность своей страны. В одной из многочисленных телеграмм этого дня он просил напечатать в газетах сообщение о том, что все две тысячи британских граждан, находящихся в Петрограде, живы-здоровы. Он не знал, что в Лондоне было решено относиться к новостям из России с осторожностью, как к бомбе, готовой взорваться.

Военный кабинет принял решение не сообщать о петроградских событиях прессе, – гласила аккуратная резолюция на телеграмме сэра Джорджа. – Поэтому подобное сообщение, будь оно опубликовано, требует тщательной “отделки” (dressing)².

Союзники рассматривали российское восстание как измену. Их заботило даже не то, что красные флаги могут вдохновить их собственных бунтарей, – в конце концов, России и в самом деле давно было пора перейти к разумной демократии³. Наиболее тревожным казалось то обстоятельство, что все эти рабочие с серыми лицами и в овчинных полушубках, живущие так безмерно далеко, требуют мира – что могло критическим образом повлиять на судьбы Европы.

Англичане не могли допустить, чтобы революция устремилась в непредсказуемом, произвольном направлении, но они были достаточно осторожны, чтобы для начала пустить в ход немного англосаксонского шарма. 3 / 16 марта, когда стало ясно, что царизм рухнул, Бьюкенен получил по телеграфу из Лондона копию приветственного адреса, составленного руководителями британского патриотического профсоюзного движения с помощью Министерства иностранных дел и направленного “месье Керенскому и месье Чхеидзе”. В начале этого документа говорилось:

Рабочие организации Великобритании с большой симпатией следят за усилиями русского народа, направленными на избавление от <…> реакционных элементов, препятствующих продвижению к победе.

Далее следовало:

Мы, рабочие Англии и Франции, давно уверены, что деспотизм Германии должен быть сокрушен, чтобы открыть европейским нациям возможность свободного и мирного развития. Эта убежденность вдохновила нас на беспримерные усилия и жертвы, и мы уверены, что можем помочь русским рабочим достичь нашей общей цели. Мы искренне надеемся на то, что вы внушите вашим сторонникам главное: всякое ослабление [военных] усилий ведет к катастрофе⁴.

Смысл послания не мог быть более ясным: несмотря на любую революционную риторику, от русских ожидалось, что они будут воевать до тех пор, пока все союзники совместно не решат закончить войну. Однако неофициально вельможи в Министерстве иностранных дел выражали сомнения в том, что новое демократическое правительство России, каким бы оно ни было, пойдет на это. Петроградский совет, сообщал Бьюкенен в Лондон,

хочет мира любой ценой, и <…> приход его к власти в военном отношении будет означать конец.

Инструкции, который посол 4 / 17 марта получил в ответ, были совершенно недвусмысленными. Признает ли Лондон новый режим в России, будет зависеть

исключительно от позиции нового правительства по отношению к войне. Все Ваше влияние должно быть положено на весы против всякой администрации, которая не обладает решимостью бороться до конца⁵.

Советник британского посольства Фрэнк Линдли писал из Петрограда 7 / 20 марта:

Подлинная трудность состоит в том, что у нас тут два правительства: одно настоящее с князем Львовым во главе, но еще и Комитет рабочих и солдатских депутатов, без приказа которого ни один член правительства не сделает шагу. Британская колония, естественно, нервничает, поскольку все русские едины во мнении, что под поверхностью тлеет ужасая классовая ненависть, и, если она вырвется наружу, последствия будут чудовищны⁶.

Тем не менее было очевидно, что “настоящее” правительство вполне дееспособно, поскольку состоит исключительно из людей, отлично понимающих, что такое безупречная служба. 9 / 22 марта канцлер казначейства (министр финансов Великобритании) Эндрю Бонар Лоу приветствовал новую администрацию России от лица британского парламента – несколько выдавая желаемое за действительное и явно пренебрегая фактами:

Настоящим парламент посылает Думе братский привет и шлет русскому народу сердечные поздравления с учреждением свободных институций⁷.

Разумеется, адресовать приветствие следовало Временному правительству, а не Думе. Кроме того, почтенный канцлер казначейства, вероятно, представлял себе российскую Думу как собрание безупречных джентльменов, таких же, как он сам. Историк-славист и журналист Бернард Пэрс также был несомненным поклонником нового правительства:

Это были мои друзья, – писал он впоследствии, – из двенадцати новых министров семеро писали для моего Russian Review в Ливерпуле⁸.

Со своей стороны, Милюков в свое время был представлен королю Георгу V И, несмотря на свою марксистскую молодость, заявлял в Лондоне, что он принадлежит к “оппозиции его величества” (Николая II), а не к “оппозиции против его величества”⁹.

К вящему удовольствию Лондона, именно Милюков, похоже, был движущей силой новоиспеченного правительства, хотя официально занимал лишь пост министра иностранных дел. Председателю правительства москвичу князю Львову потребовалось несколько дней, чтобы перебраться в Петроград. “Мы почувствовали себя наконец au complet”[1], — записал Милюков после прибытия Львова в Таврический дворец. Вскоре, к сожалению, обнаружилось, что таланты Львова не включают способность к решительному государственному управлению. Милюков вспоминает:

Князь был уклончив и осторожен, он реагировал на события в мягких, расплывчатых формах и отделывался общими фразами.

Милюкову вторит Набоков-старший:

Он сидел на козлах, но даже не пробовал собрать вожжи¹⁰.

Сэмюел Хор, наблюдавший за событиями из Англии, пришел к выводу, что Львов

предназначен быть скорее председателем Совета Лондонского графства, чем главой нестабильного правительства в сердцевине великой революции¹¹.

Бьюкенен, находившийся в Петрограде и наблюдавший события изнутри, с самого начала был сдержан в отношении нового режима. 5 / 18 марта он сообщал:

Если бы нынешнее правительство сумело удержать ситуацию под контролем, то лучшим решением было бы оставить его у власти в качестве переходной администрации на время войны¹².

В частной беседе, однако, сэр Джордж признавался, что новые русские министры не внушают ему больших надежд:

Большинство их уже сейчас выказывают напряжение и выглядят как люди, взвалившие на себя непосильный груз¹³.

Французский посланник был более откровенен и оценивал революционное государство с уверенностью знатока. По его мнению, Россия нуждалась в Дантоне (если не в Робеспьере). Вместо этого ей навязали какой-то комитет, которому даже частным клубом руководить было бы не под силу¹⁴. Палеолог писал французскому премьер-министру Александру Рибо:

В самое ближайшее время встанут экономические, социальные, религиозные, этнические проблемы, В период войны эти проблемы чрезвычайно опасны, так как славянское воображение, далеко не такое созидательное, как латинское или англосаксонское, имеет скорее анархическое, разрушительное направление.

Прогноз его был самым мрачным:

В нынешней фазе революции Россия не способна ни на войну, ни на мир¹⁵.

Единственной светлой личностью в правительстве был, по общему мнению наблюдателей, Александр Керенский. Палеолог замечает:

Он, очевидно, оригинальнейшее явление во Временном правительстве и, без сомнения, предназначен для того, чтобы очень скоро стать его основной движущей силой.

Бьюкенен считал Керенского единственным человеком, с которым можно связывать надежды “заставить Россию продолжать войну”¹⁶. Министр юстиции был вездесущ, встречи следовали одна за другой – у британского посланника, у петроградского военного губернатора, в Таврическом дворце, в его собственной масонской ложе¹⁷. Хотя Керенский оставался членом Петроградского совета, его симпатии были всецело на стороне Временного правительства. В середине марта он уверял Альфреда Нокса, что “нынешняя ситуация с двумя правительствами невозможна” и что “Совет теряет почву под ногами”¹⁸. Очарованный Нокс записал:

Есть только один человек, который может спасти эту страну, и это Керенский <…>, так как он все еще пользуется доверием предельно ясной в выражении своих симпатий петроградской толпы <…>. Без него Временное правительство в Петрограде не смогло бы существовать¹⁹.

Сам Керенский позднее писал об этом волнующем времени:

Первые недели Временного правительства относятся к счастливейшим воспоминаниям моего политического пути ²⁰.

Но как бы ни был счастлив и воодушевлен вновь назначенный министр, Совет продолжал существовать. 11 / 24 марта посланники Великобритании, Франции и Италии передали Временному правительству ноты об официальном признании (экстравагантный посол США Дэвид Р. Фрэнсис сделал это двумя днями ранее), а тем временем присутствие Совета в ярко освещенных окнах Таврического дворца продолжало ощущаться, словно шевеление какого-то чудовища из балтийских болот. В секретном письме начальнику штаба верховного главнокомандующего военный министр Александр Гучков с тревогой писал:

Временное правительство не располагает какой-либо реальной властью, и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, как допускает Совет рабочих и солдатских депутатов, который располагает важнейшими элементами реальной власти, так как войска, железные дороги, почта и телеграф в его руках <…>. В частности, по военному ведомству ныне представляется возможным отдавать лишь те распоряжения, которые не идут коренным образом вразрез с постановлениями вышеназванного Совета²¹.

Более того, Гучков прямо подчеркивал, что Временное правительство существует лишь постольку, поскольку его существование допускает Петроградский совет. Сознание этой зависимости сильно портило дело. Однако, как доверительно сообщил Гучков генералу Ноксу, это была еще не худшая из проблем. Атташе передавал в Лондон:

Сегодня я несколько минут говорил с военным министром. Он <…> обеспокоен уменьшением производительности на верфях. Петроградские фабрики производят лишь 30–60 % от объема, который они выпускали до революции. <…> Даже Совет рабочих и солдатских депутатов бессилен перед радикальным элементом, состоящим из евреев и кретинов. Он признал, что рано или поздно придется меряться силами с экстремистами, однако у правительства пока нет никакой физической власти, на которую оно могло бы опереться. Он просил меня хранить всё это строго в тайне. Совет держит в своих руках ключи ко всем шифрам правительства и контролирует телеграф²².

Не хватало только того, чтобы из-за границы в Россию потоком устремились экстремисты еще более ужасного толка. Однако Совет быстро и решительно занимался именно возвращением всех революционеров из эмиграции и ссылки в Петроград. Первые ссыльные из далекой глубинки, из деревень, где им было назначено жить царским режимом, начали возвращаться в столицу уже в первую неделю революции. С ними пришло напоминание о всеобъемлющей проблеме, которая тлела за пределами больших городов, – о крестьянах с их вековым голодом по земле.

Земельный вопрос был самым большим вызовом для любого правительства, уважающего права собственности, поскольку этот вопрос нельзя было решить, не посягнув на собственность землевладельцев. Хуже того, это была огромная проблема и для Петрограда, поскольку армия, которая была ключом к любому установлению порядка в хаосе революции, состояла, как и в целом население страны, по большей части из крестьян.

В сравнении с заботами такого масштаба союзники с их рутинными требованиями были, казалось, мелочью, однако пренебречь ими было нельзя. Старый режим, как обнаружилось, связал себя с Францией и Англией множеством разнообразных секретных договоренностей и обязательств. Важнейшие тайные сделки относились еще к 1915 году, когда предшественники Милюкова в Министерстве иностранных дел отказались от интересов, которые еще оставались у России на Адриатическом побережье (услышав об этом, один темпераментный член Временного правительства вскочил со своего места с криком: “Никогда! Никогда мы не должны признать этих договоров!”) ²³. С другой стороны, еще одно столь же тайное соглашение предусматривало, что Россия получит Константинополь и Дарданеллы (разумеется, в случае победы союзников).

Милюков, который всю свою жизнь был увлечен “восточным вопросом”, не мог противостоять соблазну. Работая над официальной внешнеполитической декларацией (она будет опубликована 7 / 20 марта), он, вероятно, уже видел в мечтах будущий русский город на берегах Золотого Рога. Декларация гласила:

Правительство будет свято хранить верность всем договоренностям, которые связывают нас с другими державами, и будет последовательно осуществлять достигнутое с союзниками соглашение ²⁴.

В момент публикации этого текста мало кто знал наверняка, чему именно предполагалось “свято хранить верность”. А когда это стало известно, то даже ближайшие сподвижники Милюкова в его новом ведомстве в Мариинском дворце отнеслись к такой формулировке скептически. “«Договоры» я извлек из архивов Министерства, – вспоминал министр, – и снабдил мой доклад подробными картами”. К его разочарованию, князь Львов назвал предполагаемую аннексию проливов “грабежом” и потребовал, чтобы Россия отказалась от “ложного” обещания²⁵.

В Исполкоме Петроградского совета документ вызвал еще большее возмущение. Совет к середине мая разросся до 3000 депутатов, большинство из которых были солдатами. Даже Таврический дворец уже не мог их вместить (как писал Керенский, дворец “стонал и вздрагивал от могучих ударов людских волн”²⁶), так что Совет переехал сначала в Михайловский театр, а затем в Морскую академию на Васильевском острове. Но где бы он ни находился, вся его деятельность казалась одним сплошным бесконечным заседанием, бурным и многословным, с краткими перерывами на сон. В воспоминаниях участников этот первый месяц революции предстает как хаотический одуряющий сон, пропитанный дымом дешевого табака и пронизанный безнадежным желанием хорошенько выспаться.

Теперь водораздел в Совете пролегал не между крайними левыми и всеми остальными. Новые линии напряжения и новая повестка возникли в результате массового притока солдатских депутатов, многие из которых явились прямо из фронтовой зоны. Петроград по-прежнему желал мира, однако эти солдатские активисты не хотели, чтобы жертвы, принесенные их товарищами на фронте – страдания, ранения, смерть, – были принесены напрасно. Еще в Таврическом дворце какая-то женщина-агитатор (по мнению Суханова, большевичка) “едва не была принародно растерзана солдатами” за лозунг “Долой войну!”²⁷. Армия представляла собой силу в семь миллионов мужчин, собранных со всех концов страны. Настроение армии оставалось тайной.

Исполком (который по-прежнему оставался в Таврическом дворце, поэтому из дворца в штаб-квартиру Совета и обратно беспрерывно носились автомобили) был озабочен наметившимся опасным расколом. За исключением краткого заседания 3 / 16 марта, члены Исполкома избегали дискуссий о войне и занимались в первую очередь неотложными городскими вопросами. Рабочие (так формулирует Суханов, имея в виду на самом деле лишь собственную группу) “инстинктивно чувствовали”, что вопрос о войне и мире

мог оказаться в высшей степени сложным и начиненным разнообразными невидимыми препятствиями²⁸.

Однако на второй неделе марта стало очевидно, что кто-то должен говорить от лица Совета: нельзя было полностью уступить инициативу Милюкову и правой прессе. И, словно желая направить мысли Совета в нужном направлении, в Таврический дворец 12 / 25 марта вдруг явился Волынский полк – в полном составе и со всеми своими офицерами. Волынцы, которые две недели назад одними из первых перешли на сторону революции, призвали депутатов Совета вспомнить об их товарищах в окопах и поддержать войну до победного конца²⁹.

Исполком бился над формулировками. Для социалистов в его составе цели революции всегда включали европейский мир. Большинство из них знало о формуле, которая была выработана в Циммервальде и которую еще раз озвучил в середине марта вождь швейцарских рабочих Роберт Гримм:

Самая важная и совершенно неотложная задача русской революции в настоящий момент – борьба за мир без аннексий и контрибуций на основе самоопределения народов, – борьба за мир в международном масштабе ³⁰.

Принцип “без аннексий и контрибуций” означал прежде всего отказ от Дарданелл. Он также означал отказ от любых русских авантюр на территории разделенной Украины. Но он также означал “нет” и притязаниям Франции на отторгнутые у нее провинции Эльзас и Лотарингия. Если Исполком собирался вступить на такое минное поле, он должен был бы сперва договориться с солдатами.

Ответом Совета стал манифест с гордым названием “К народам мира” (14 / 27 марта). Целью этого документа было не только прояснить идеи самих революционеров, но и побудить правительства Европы начать мирные переговоры. Манифест гласил:

Российская демократия повергла в прах вековой деспотизм царя и вступает в вашу семью полноправным членом и грозной силой в борьбе за наше общее освобождение³¹.

Одного этого хватило, чтобы вызвать возмущение у французского посланника, отметившего в своем дневнике: “Я подожду ответа германского пролетариата”³². Однако Манифест не только не предлагал никакого плана мирных переговоров, но и не призывал русских солдат сложить оружие. Совет осуждал войну и предлагал начать “решительную борьбу с захватными стремлениями правительств всех стран”, но русские пушки по-прежнему были направлены на запад, а солдатские штыки – примкнуты к винтовкам.

“Наступила пора народам взять в свои руки решение вопроса о войне и мире”, – заявлял Совет. Если же союзники не пересмотрят свои цели в войне, то немедленно начнется конфликт внутри самой российской власти. В настоящую минуту Совет, несмотря на усталость народа от войны, мог лишь пообещать, что “будет всеми мерами противодействовать захватной политике своих господствующих классов”. Совет не обладал полномочиями заключить мир и не хотел предавать армию и своих собственных солдатских депутатов. Чтобы удержать последних, Совет заверял:

Русская революция не отступит перед штыками завоевателей и не позволит раздавить себя внешней военной силой.

Председатель Совета Николай Чхеидзе, поясняя эту мысль, писал в своей передовице в “Известиях” от 16 марта:

Когда мы обращаемся к германскому или австрийскому народу, то у нас речь идет не о тех, которые толкнули нас на войну, а о народе, и народу мы говорим, что хотим начать мирные переговоры ”.

Прочитав отчет о последних выступлениях в Петроградском совете, Ленин захлебнулся от ярости: “Какая подлость! Повторяю: подлость!”³⁴ Куда бы он ни направлял перо в этом марте, было ощущение, что он выдергивает чеку из гранаты. Незадолго до того как пришло известие о революции, Крупская сравнила Ленина с белым волком из лондонского зоосада – единственным тамошним зверем, который так и не смог примириться со своим пленом. Теперь его фрустрация стала невыносимой. О восстании в Петрограде Ленину первым сообщил польский революционер Мечислав Бронский. Ленин и Крупская как раз выходили из дома, направляясь в библиотеку. Новость подействовала как удар током: “Ильич метался”, рубил воздух руками, восклицая:

Потрясающе! Вот это сюрприз! Подумать только! Надо собираться домой, но как туда попасть! Нет, это поразительно неожиданно! Невероятно!³⁵

Но единственное путешествие, которое он мог себе позволить в этот момент, была прогулка по крутому переулку вниз, к газетным киоскам на берегу озера³⁶. В эти дни он пишет старой приятельнице Инессе Арманд:

Мы сегодня в Цюрихе в ажитации: от 15.III есть телеграмма в Zurcher Post и в Neue Zurcher Zeitung, что в России 14.III победила революция в Питере после 3-дневной борьбы, что у власти 12 членов Думы, а министры все арестованы. Коли не врут немцы, так правда³⁷.

Арманд жила в то время в Кларане, еще одном центре русской эмиграции в Швейцарии, так что письмо с сообщением о революции было лишь предлогом для просьбы о помощи:

Я бы очень хотел дать Вам поручение в Англии узнать тихонечко и верно, мог ли бы я проехать.

Но Арманд медлила, а Ленин нервничал.

Я был уверен, что Вы поскачете тотчас в Англию, ибо лишь там можно узнать, как проехать и велик ли риск <…> и т. д. Вчера писал Вам открытку с дороги, думая, что Вы, несомненно, уже думаете и решили ехать в Берн к консулу. А Вы отвечаете: колеблюсь, подумаю. Конечно, нервы у меня взвинчены сугубо. Да еще бы! Терпеть, сидеть здесь. Вероятно, у Вас есть причины особые, здоровье может быть нехорошо и т. д.

Теперь Ленин находит для Арманд задание, которое можно выполнить в самом Кларане:

Добыть паспорта (а) у русских, кои согласились бы дать свой (не говоря, что для меня) на выезд теперь другому лицу; (b) у швейцарок или швейцарцев, кои могли бы дать русскому³⁸.

Известие из Петрограда потрясло всю русскую колонию в Швейцарии. Русский консул в Давосе устроил прием, чтобы приветствовать наступление новой эры свободы (жест отчасти вынужденный, поскольку консул отнюдь не был революционером). В многочисленных объединениях, поддерживавших эмигрантов, начались разговоры о скорой репатриации³⁹. В Швейцарии жили теперь семь тысяч русских, и на них уже начинали посматривать косо, но никакого простого способа вернуться в Россию по-прежнему не существовало⁴⁰. Англичане не видели для себя никакой выгоды в том, чтобы помогать русским революционерам добраться домой через Северное море, а Временное правительство, со своей стороны, было в ужасе от всех, кто принадлежал к лагерю, по выражению Гучкова, “радикалов, евреев и слабоумных”. Зажатые между двумя правительствами, совершенно не желавшими им помогать, Ленин и его товарищи с досадой и завистью читали в газетах о тех, кто возвращался в Петроград из эмиграции в Скандинавии – через нейтральные города, по надежному железнодорожному пути. В сравнении с этим счастливым уделом вынужденное сидение в Швейцарии как никогда походило на мучения белого волка в проклятой клетке зоосада.

Газеты пристально следили за событиями в Петрограде. Керенский был звездой воодушевляющей русской драмы. Стоило ему появиться в театре или на любой импровизированной трибуне, как толпа приходила в экстаз. Ленин называл его “мелким буржуа”, однако у этого человека был кредит доверия, необходимый для проведения ряда важных реформ: Россия стала самой свободной страной мира после того, как новое правительство объявило амнистию политическим заключенным, отменило смертную казнь и распустило тайную полицию⁴¹. Воодушевленные реакцией солдат на либеральные обещания изданного Петросоветом приказа № 1, члены правительства создали комиссию по реформе армии⁴². Ленин, однако, не желал радоваться; напротив, он оплакивал тот факт, что “буржуазия успела втиснуть свои зады в министерские кресла”⁴³. Уничижительный отзыв он припас и для Керенского, который будто бы “играет роль балалайки для обмана рабочих и крестьян”⁴⁴.

Его раздражение выливалось в изложенные рубленым языком инструкции для социалистов, возвращавшихся в Россию через Торнио. Группе большевиков, ехавших по этому маршруту и остановившихся в Христиании (Осло), он 6 / 19 марта направил (по-французски) следующую телеграмму:

Наша тактика: полное недоверие, никакой поддержки новому правительству; Керенского особенно подозреваем; вооружение пролетариата – единственная гарантия; немедленные выборы в Петроградскую думу; никакого сближения с другими партиями. Телеграфируйте это в Петроград. Ульянов⁴⁵.

Через несколько дней Ленин начал размышлять, каким образом советы рабочих депутатов смогли бы по-настоящему взять власть. 11 / 24 марта он писал:

Нам нужно государство, но не такое, какое нужно буржуазии, с отделенными от народа и противопоставляемыми народу органами власти в виде полиции, армии, бюрократии (чиновничества). <…> Пролетариат же <…> должен “разбить”, выражаясь словами Маркса, эту “готовую” государственную машину и заменить ее новой, сливая полицию, армию и бюрократию с поголовно вооруженным народом⁴⁶.

Проблема была в том, что он все еще наблюдал происходящее, по его собственному выражению, “из далёка”. В одном из множества раздраженных писем к Якубу Фюрстенбергу в Швецию (от 30 марта) Ленин жаловался:

Вы можете себе представить, какая это пытка для всех нас – сидеть здесь в такое время. Мы должны ехать, хоть сквозь пекло!⁴⁷

Поскольку Ленин считал, что его имя у англичан в черном списке (“Я уверен, что меня арестуют или просто задержат в Англии, если я поеду под своим именем”, – писал он Инессе Арманд)⁴⁸, он несколько раз пытался раздобыть поддельный паспорт, чтобы пробраться в Россию тайно. Вячеславу Карпинскому в Женеву 6 / 19 марта он шлет просьбу:

Возьмите на свое имя бумаги на проезд во Францию и Англию, а я проеду по ним через Англию (и Голландию) в Россию. Я могу надеть парик⁴⁹.

Крупская рассказывала:

Сон пропал у Ильича с того момента, когда пришли вести о революции, и вот по ночам строились самые невероятные планы. Можно перелететь на аэроплане. Но об этом можно было думать только в ночном полубреду. Стоило это сказать вслух, как ясна становилась неосуществимость, нереальность этого плана. Надо достать паспорт какого-нибудь иностранца из нейтральной страны, лучше всего шведа: швед вызовет меньше всего подозрений. Паспорт шведа можно достать через шведских товарищей, но мешает незнание языка. Может быть, немого? Но легко проговориться. “Заснешь, увидишь во сне меньшевиков и станешь ругаться: сволочи, сволочи! Вот и пропадет вся конспирация”, – смеялась я⁵⁰.

Оставалась одна, но совершенно абсурдная возможность. Швейцарские изгнанники теоретически могли бы проехать через Германию до Балтийского моря, оттуда переправиться в Швецию, а затем через пограничный финский Торнио въехать в Россию. Первым речь об этом завел Радек, очевидно прознавший о том, что русским, работавшим на Парвуса в Копенгагене, немцы выдавали транзитные визы. Много лет спустя Радек вспоминал, что это именно он убедил некоего журналиста (“если не ошибаюсь, фамилия его была доктор Дейнгард”) осторожно навести соответствующие справки у германского полномочного представителя в Берне⁵¹.

Как бы то ни было, Ленин эту идею поначалу отверг. Воспользоваться во время войны помощью врага значило навлечь на себя обвинение в измене, что для уважающего себя революционера было недопустимо. Но, в конце концов, целью его была не моральная чистота, а всемирная гражданская война. Напряжение войны сказывалось и на германском правительстве. В незыблемой твердыне протокола, министерстве иностранных дел, появился не вполне обычный новый руководитель: на место Готлиба фон Ягова был назначен Артур Циммерман – прусский карьерный дипломат со склонностью к непредсказуемым решениям, поклонник мозельского вина (литр которого он выпивал за обедом) и страстный любитель тайных операций⁵².

Вскоре после вступления в должность новый министр начал интригу с Мексикой, желая привлечь ее на сторону Германии: возможность того, что США вступят в войну на стороне Антанты, становилась все более реальной. В телеграмме, отправленной в январе 1917 года по каналам дипломатической почты нейтральных Соединенных Штатов, Циммерман дал понять мексиканскому правительству, что в обмен на поддержку в Северной Америке Германия готова помочь Мексике вернуть отторгнутые у нее территории – в настоящее время американские штаты Невада, Нью-Мексико и Аризона⁵³.

Британцы сумели перехватить “телеграмму Циммермана” и не могли поверить своему счастью. Последовала краткая пауза, в течение которой Лондон решал, каким образом лучше организовать утечку информации: перехват шифрованной корреспонденции, отправленной по дипломатическому каналу дружественной державы (в данном случае США), считался все же делом не вполне приличным. Выждав до начала марта, они обнародовали содержание депеши и использовали разразившийся скандал для того, чтобы еще ближе подтолкнуть США к войне. Официально Вашингтон объявил войну Германии 4 апреля 1917 года.

Теперь, когда за оружие взялись и американцы, военное давление на Берлин могло только усилиться, но немецкие стратеги и так уже несколько месяцев знали, что времени у них немного. Тыл был истощен до предела, а морская блокада, которую осуществлял британский флот, привела к тому, что зимой 1916–1917 года во многих германских городах разразился голод, сравнимый с тем, что привел к революции в Петрограде (в немецкой истории этот период известен как Steck-rubenwmter — “зима на брюкве”). До революции пока не дошло, но то здесь, то там уже отмечались вспышки насилия⁵⁴.

Вести о событиях в России, появившиеся в момент, когда на смену зимнему мраку готовилась прийти весна, вряд ли могли подействовать на немецкое общество более зажигательно. Германская монархия выглядела все более нелепой и противоестественной. Новости, поступавшие из Петрограда, были бы опасны для любого режима, отчаянно нуждающегося в реформировании, но в Германии к тому же имелась мощная и уважаемая социалистическая партия, которая не замедлила использовать эти новости в своих политических целях.

Тем не менее у немецкой армии еще была пара тузов на руках. Поскольку британский королевский флот полностью доминировал на морях, то главное командование германской армии решило перейти к неограниченной подводной войне: было объявлено, что немецкие субмарины будут топить любые гражданские суда, которые будут замечены начиная с 1 февраля 1917 года. Разумеется, массовая гибель мирных пассажиров (в том числе американцев) почти неизбежно вовлечет в войну США (именно эта перспектива побудила Циммермана начать интригу с Мексикой), однако это случится только через некоторое время: сначала войну должен одобрить Конгресс, а потом понадобится еще пара месяцев для подготовки американского экспедиционного корпуса… Этого времени, вероятно, хватит для того, чтобы германские войска успели окончательно разгромить французов.

Что же касается разгрома России, то последняя кампания на Восточном фронте с ее победами в Румынии была просто великолепна. Если дело так пойдет и дальше, Германия вполне может надеяться заключить сепаратный мир на востоке, чтобы развязать себе руки для последнего смертельного удара на западе.

Впрочем, всякие надежды на возможную сделку с Николаем II улетучились задолго до начала революции, в ноябре 1916 года, когда император Германии издал “Манифест о создании Польского королевства” (значительная часть которого расположилась на землях, которые Российская империя считала своими). Чтобы в такой ситуации усадить царя за стол переговоров, требовалась по меньшей мере революция, поэтому вести о восстании в Петрограде были восприняты в Берлине буквально как дар небес.

Согласно одной яркой версии событий, немецкая разведка узнала о событиях в Петербурге, подслушав телефонные переговоры в Хельсинки: в перехваченных телефонограммах командиры русских военных частей пытались выяснить, какому государственному органу им теперь следует подчиняться⁵⁵. На немецкой стороне тут же возникла лавина шифрованной переписки, в которой предлагались самые разнообразные идеи насчет того, какие военные преимущества можно извлечь из политического кризиса в России.

Решающую роль сыграло предложение немецкого посланника в Швеции Хельмута Люциуса фон Штёдтена. Посол информировал Берлин о том, что нынешние правители России не были едины. Если Германия сейчас устоит перед соблазном немедленного наступления, то верх в Петрограде с большой вероятностью одержат сторонники мира. К числу наиболее знающих информаторов фон Штёдтена относился немецкий социалист Вильгельм Яжон, который мог быть очень полезен Берлину. Некоторых русских товарищей Янсон знает лично, и теперь самое время отправить его к ним для переговоров⁵⁶.

Однако первым делом следовало перенастроить пропаганду. Немецким агентам было непросто отбросить привычную стратегию, которая изображала Британию злодеем, эксплуатирующим страдания воюющего русского крестьянства. В течение многих месяцев на позиции русских войск забрасывались листовки, в которых говорилось, что единственные, кому выгодна война, – это лондонские банкиры. Когда стало ясно, что с царствованием Николая покончено, появились листовки, обвинявшие британцев в том, что это они вынудили отречься от престола “помазанника Божия”.

Теперь новые листовки призывали русских солдат уходить с фронта и возвращаться домой, чтобы “спасти народ и матушку Россию”. Уже через пару дней стало очевидно, что эта стратегия тоже никуда не годится, и тогда германские пропагандисты решили сыграть на благоговейных чувствах русских православных солдат. В одном из таких документов, попавших в руки Нокса, говорилось, что Германия

готова заключить мир, хотя у нее в этом и нет необходимости; но она готова терпеливо ждать, пока новая и свободная Россия не начнет переговоры о мире в эти святые дни Христова Воскресения⁵⁷.

Пока в Берлине ждали, что из всего этого выйдет, немецкий посланник в Дании Ульрих фон Брокдорф-Ранцау, хорошо знакомый с министром Циммерманом, интенсивно работал со шпионами. Вскоре порог его кабинета переступил Парвус. У толстяка по-прежнему были надежные контакты в Петрограде. Будучи социалистом, Парвус имел собственные планы в отношении России (включая вооруженные восстания и массовый земельный передел), но в качестве сторонника Германии он был всецело в распоряжении господина Ранцау. Для себя Парвус, как обычно, попросил денег (аванс в размере пяти миллионов рейхсмарок на финансирование революционной пропаганды), но при этом настоятельно рекомендовал Ранцау поддержать большевиков. За нескольких встреч в Копенгагене он убедил немецкого посланника в том, что помощь “экстремистским элементам” даст возможность ускорить развал России и не более чем в три месяца покончить с войной на Восточном фронте⁵⁸. При этом надо понимать, что единственный возможный путь для Ленина в Россию лежит через Германию.

Министр иностранных дел Циммерман обожал заговоры. 10 / 23 марта он писал представителю Министерства иностранных дел при Главном штабе Курту фон Лерснеру:

Так как мы заинтересованы в том, чтобы преимущество в России перешло к радикальному крылу революционеров, видится желательным выдать революционерам разрешение на проезд через Германию⁵⁹.

Военные были вполне с этим согласны, но убедить самого Ленина – это совершенно другое дело. В поисках удобных подходов к лидеру большевиков Парвус обратился за помощью к Фюрстенбергу. Тот, как, вероятно, было известно Парвусу, состоял в ежедневной телеграфной переписке с Лениным; Фюрстенберг был правой рукой Ленина в Скандинавии. Чаще в этот период Ленин писал только Инессе Арманд⁶⁰.

Во всем, что касалось путешествий, знания и опыт Фюрстенберга были неоценимы. Как только известие о революции достигло Швеции, он вместе с еще несколькими русскими, проживавшими в Стокгольме, организовал комитет по репатриации политических эмигрантов⁶¹. Когда Ленин уже совершенно отчаялся найти легальный путь в Торнио, именно Фюрстенбергу он послал свою фотографию (спрятанную в переплет книги) с тем, чтобы Фюрстенберг раздобыл ему фальшивый паспорт⁶². Вполне естественно, что Георг Скларц, первый агент, которого Парвус и его коллеги подослали к Ленину, назвался представителем Фюрстенберга (тем более что он и правда был его партнером по “Компании экспорта и торговли”).

Однако Ленин был кто угодно, но не дурак. При первом же неверном шаге Скларца – тот предложил Ленину оплатить его поездку – Ленин выгнал его вон, справедливо заподозрив здесь какие-то германские махинации. Немецкий посланник в Берне Гизберт фон Ромберг 21 марта / 3 апреля сообщал в Берлин, что, хотя он сигнализировал этим emigrés о своей готовности к сотрудничеству, с ним никто так и не вступил в контакт – очевидно, потому, что emigrés боялись себя скомпрометировать перед соотечественниками в Петрограде. У немецкого правительства, полагал фон Ромберг, нет другого выхода, как ждать⁶³.

Со дня отречения царя прошло две недели. Русские эмигранты обсуждали возможность возвращения, многие их иностранные друзья предлагали посредничество в переговорах с немцами о помощи. Фракция меньшевиков во главе с Мартовым настаивала на официальном приглашении от Временного правительства, однако большевики отказались сотрудничать с Мартовым.

Французская газета Le Petit Parisien напечатала краткую статью, в которой передавалось заявление Милюкова: всякий русский эмигрант, вернувшийся в Россию с помощью немцев, будет немедленно арестован прямо на границе. Но другой возможности проехать не было. Ленин, словно заправский юрист, составил список условий, на которых он согласится на какое-либо сотрудничество с немцами. В конце марта он (взяв с собой в качестве свидетеля французского журналиста Анри Гильбо) встретился с представителем немецкого посольства. Кроме того, Ленин согласился на посредничество руководителя швейцарских социалистов Роберта Гримма⁶⁴. В период между 16 / 29 марта и 20 марта / 2 апреля тот четырежды встречался с Ромбергом, однако о Ленине Гримм был невысокого мнения, к тому же его раздражали бесконечные раздоры среди русских эмигрантов. Со 2 апреля Гримм перестал участвовать в трехсторонних переговорах, и начиная со следующего дня на его место заступил швейцарский последователь Ленина – ветеран циммервальдского движения Фриц Платтен.

5 апреля вконец измученный всем этим Ромберг передал полный список ленинских условий в Берлин⁶⁵. Наиболее заметным пунктом было требование экстерриториального статуса для “русского” вагона⁶⁶. Фриц Платтен должен был стать нейтральным посредником между пассажирами и их немецкой охраной, и никто другой не имеет права без разрешения входить в вагон. Кроме того, поезд должен был делать как можно меньше остановок и никого из пассажиров не могли высадить по дороге. Паспортного контроля не будет, и никакая дискриминация потенциальных пассажиров на основании их политических взглядов не допускается.

Немецкие переговорщики приняли все эти условия ради помощи группе, руководителей которой они в глубине души считали самыми гнусными преступниками. Однако немцы верили в успех авантюры. Привлекательность большевиков заключалась в том, что они, кажется, готовы были навсегда сокрушить Россию. Однако могли потребоваться месяцы, пока их усилия принесут плоды.

Более безопасным ходом было бы начать переговоры со Львовым, Гучковым или Керенским, однако в этом случае и возможные плоды сделки выглядели не такими соблазнительными. 2 апреля Ранцау высказался в том смысле, что, если до конца года война не закончится победой, Германия должна будет предпринять попытку rapprochement[2] с находящимися у власти в России умеренными партиями⁶⁷. Поддерживая Ленина, Циммерман делал более рискованную ставку, однако был уверен, что дело стоит того. Эта азартная игра могла привести к целому ряду непредсказуемых результатов (в том числе и ничтожных), но зато оставалась надежда, что в конце концов русский колосс будет повержен навеки.

После всего этого первые два часа поездки казались отдыхом, по крайней мере по стандартам большевиков. Отъехав от Цюриха, пригородный поезд шел по краю долины, покрытой промерзшими обрубками виноградных лоз. Для большинства пассажиров зрелище серых ферм и далеких альпийских склонов было давно привычным. Но перед Нойхаузеном поезд замедлил ход, и у всех захватило дыхание – прямо под ними шумел Рейнский водопад, самый большой в Европе. Станция Нойхаузен, одна из последних перед границей, заставила пассажиров забыть о романтике: через несколько миль, в пограничном Шаффхаузене, их поджидала целая команда швейцарских таможенников. И пусть немцы обещали этой банде иностранцев свободный проезд через свою территорию – швейцарцы сразу же дали ясно понять, что они-то никаких соглашений не подписывали.

Ленин и его спутники должны были выйти из вагона. Пока они ждали (на платформе № 3), таможенники рылись в их поклаже – пледах, книгах, провизии. Выяснилось, что на время войны введены особые правила вывоза продуктов из Швейцарии. Колбас и сыра оказалось больше разрешенного количества, однако сваренным вкрутую яйцам было дозволено следовать дальше. Потрясенные пассажиры наблюдали, как обращается в ничто их недельный запас еды (от него остались только тщательно пересчитанные бутерброды и таможенные квитанции).

Все и так уже достаточно нервничали, но чуть дальше, в Тайнгене, еще одна группа людей в униформе провела еще один тщательный досмотр. Когда швейцарский поезд достиг конечной станции Готтмадинген, откуда до Германии оставалось всего несколько метров, пассажиры были уже близки к панике. Мало того, на платформе виднелись две мрачные фигуры в серой униформе – именно таких типов присылают, когда планируется внезапный арест.

Эти два немецких офицера и в самом деле были отобраны самым тщательным образом. Младший из них, лейтенант фон Бюринг, понимал по-русски (о чем пассажиры не должны были догадаться). Его командир ротмистр фон дер Планиц получил подробные инструкции лично от заместителя начальника Генерального штаба – обер-квартирмейстера Эриха фон Людендорфа¹. После стерильных швейцарских бюрократов Бюринг и Планиц в своих сверкающих сапогах, отдававшие честь с четкостью часовых механизмов, выглядели точь-в-точь как карикатурные немцы из какого-нибудь пропагандистского военного фильма. Они приказали русским построиться в две шеренги в зале ожидания третьего класса – мужчины по одну сторону, женщины и дети по другую. Мужчины инстинктивно сгрудились вокруг Ленина – словно муравьи вокруг своей гипертрофированно огромной царицы². Шли минуты, никто не решался заговорить, но каждый спрашивал себя: как же мы умудрились сами забраться в этот немецкий капкан.

За время этой паузы немцы могли, вероятно, пересчитать вновь прибывших, присмотреться к ним и еще раз изучить их багаж. Возможно, это был рассчитанный ход, сразу дававший понять русским, кто здесь главный. Когда офицеры решили, что желаемый эффект достигнут, они без каких либо объяснений вновь вывели группу на перрон. Там уже ждал окутанный белым паром локомотив. Берлин до последней запятой соблюдал условия соглашения.

Эта поездка и так уже обошлась немцам настолько дорого, учитывая и деньги, и зеленый свет для поезда через всю Германию (бесценная услуга в военное время!), что они вполне могли бы расщедриться на пуховые перины и бесплатное шампанское для Ленина и его группы, однако русские эмигранты не притязали ни на что, кроме самых дешевых мест. Именно это они и получили: в единственном вагоне этого поезда, деревянном и выкрашенном в зеленый цвет, было три купе второго и пять купе третьего класса, а также две уборные и багажное отделение. Это и был знаменитый впоследствии “пломбированный вагон”. На самом деле все меры безопасности сводились к тому, что, как только все эмигранты заняли свои места в вагоне и были пересчитаны, три из четырех дверей со стороны перрона были заперты³.

Неловкий момент возник, когда русские решали, кто где (и с кем) будет сидеть. Сначала Ленин с женой отнекивались, но потом все же согласились занять первое из трех купе второго класса в передней части вагона. В двух других разместились те, кто ехал с женщинами и детьми. Георгий Сафаров и его жена Валентина вместе с Инессой Арманд, Ольгой Равич и Радеком уселись в купе рядом с ленинским, следующее заняла чета Зиновьевых и еще две семейные пары. Остальные пассажиры разместились в жестких и душных отделениях третьего класса. Немецкие сопровождающие ехали в задней части вагона. Чтобы поддержать иллюзию того, что у русских нет никаких контактов с врагом, на полу между соответствующими частями вагона провели меловую черту. Пересекать эту черту имел право только официальный посредник – швейцарец Фриц Платтен.

Поезд тронулся и медленно двинулся на север. Сгустились сумерки. Ленин стоял у окна своего купе, заложив большие пальцы в кармашки жилета, – скромная фигура в пыльном костюме. За своим отражением в стекле Ленин различал начинавшие зеленеть ольховые рощи. В длинных тенях сумерек еще можно было угадать белое и желтое – анемоны и чистотел, первые полевые цветы наступающей весны. Долина расширялась и переходила в поля, Швейцария исчезла за клубами паровозного дыма, ритмичный стук колес рождал ощущение энергичного импульса, целеустремленности, неуклонного движения вперед. Однако Ленин не успел вполне отдаться этому завораживающему, гипнотическому чувству: заскрипели тормоза, и поезд снова замедлил ход.

В темноте ночи едва можно было различить крутой утес потухшего вулкана Хоэнтвиль, который, словно гигантская пирамида, возносился на 700 метров над окружающими холмами. Гора, увенчанная средневековой крепостью, были единственной достопримечательностью городка Зинген, в котором пассажирам поезда предстояло провести ночь. Рядом с железной дорогой громоздилась фабрика – воплощение эпической мощи капиталистического способа производства. Из ее огромного, похожего на крепость здания с утра до вечера лился неиссякаемый поток пакетиков с прославленным порошковым супом “Магги”.

Вначале 1917 года произошел ряд стремительных, решающих событий. От Берлина и Вены до Парижа, от Лондона до Вашингтона – везде секретари внешнеполитических ведомств работали в поте лица. В конце концов, всего за одну головокружительную неделю в Петрограде была сметена трехсотлетняя самодержавная монархия Романовых. Однако некоторые мероприятия все же были слишком торжественными, чтобы их можно было торопить, и даже на их фоне выделялась одна важная церемония: 23 марта / 5 апреля 1917 года Петроград хоронил жертв революции.

Каков бы ни был их конец – от полицейской пули, в случайной уличной перестрелке или в результате другого инцидента с оружием, каких было множество в эти дни, – все они теперь был причислены к лику мучеников святого дела. Официальное число погибших составляло 1382 человека, 869 из них – солдаты¹. Значение их смерти далеко выходило за пределы злободневной политической повестки. Ничто из того, что сулили политики, и тем более никакие слова на бумаге не могли перевесить для жителей Петрограда ту скорбь и тот ужас, которые вселяла невозвратность жертв. Эти похороны имели такое значение, что на их подготовку потребовалось около месяца.

Сначала погребение думали совершить непосредственно на Дворцовой площади. В этом плане была определенная поэзия – поскольку именно на этой площади разыгрались события Кровавого воскресенья 1905 года.

Некоторые энтузиасты из числа горожан уже начали было копать могилы, – сообщал в Лондон Фрэнк Линдли, – однако промерзшая почва и множество водопроводных и газовых труб и электрических кабелей, на которые тут же наткнулись копавшие, заставили их изменить план².

Согласно другой версии, в дело вмешался Максим Горький: его уважение к культурному наследию было не менее широко известно, чем его же презрение к люмпен-пролетариату. Тем временем, сообщал Линдли, князь Львов и его либеральные коллеги-министры надеялись, что траурную церемонию в конце концов вообще отменят: они опасались новой вспышки беспорядков в городе, который все еще жил без полиции. Споры и проволочки так затянулись, что многие жители успели самостоятельно похоронить своих погибших близких.

В конце концов выбор остановили на обширном открытом пространстве у Павловских казарм. Сто лет назад это место использовалось как парадный плац для гвардейских учений и смотров, и название Марсово поле сохранилось до сих пор. В последние годы здесь планировали построить постоянную резиденцию Думы, но до начала Первой мировой войны строительство так и не было начато. Теперь это был огромный пустырь (горожане окрестили его “петербургской Сахарой”), один из последних больших свободных участков в центре Петербурга, и он как нельзя лучше подходил для масштабной траурной церемонии. Окна британского посольства, часть которых выходила на Марсово поле, дали сотрудникам дипломатической миссии возможность полюбоваться грандиозным зрелищем.

Жители города сами стали распорядителями похорон. Петросовет помог с организацией, опубликовав в “Известиях” порядок и расписание процессии. Но писать лозунги, утешать близких, нести гробы – все это делал сам народ. У каждой фабрики и каждого района было в этом шествии свое место, каждый гроб был покрыт красным флагом. Вместо тел тех погибших, кто уже был похоронен родственниками, в процессии несли деревянные таблички, причем столь же торжественно и благоговейно, как если бы это были настоящие гробы.

Привычный шум города затих, и небо наконец очистилось от фабричного дыма. В процессии шли 900 000 человек, ритм их поступи слегка заглушался тяжелой зимней одеждой толпы. Они пели революционные песни, торжественные, но совершенно светские, и, хотя никаких дирижеров не было, хор звучал более или менее стройно. Когда гробы один за другим опускали в землю, с другого берега Невы, словно какие-то апокалиптические литавры, грянули пушки Петропавловской крепости. Шесть морских прожекторов освещали церемонию, затянувшуюся до позднего вечера. Гарольд Уильямс отметил в своем репортаже, что “ни один царь никогда не удостаивался подобных похорон”³.

“Это был грандиозный, захватывающий триумф революции и самих создавших ее масс”, – подтверждал Суханов. Троцкий вторил:

На похороны пришли все <…>. Рядом с рабочими, солдатами, мелким городским людом тут были студенты, министры, послы, солидные буржуа, журналисты, ораторы, вожди всех партий⁴.

Сэр Джон Хэнбери-Уильямс в своей депеше в Лондон (которую он, кажется, писал, скрипя зубами) попытался также проявить некоторую душевную щедрость: событие, писал он, “которого многие ожидали со страхом, вылилось в триумф русской демократии и воодушевило всех ее друзей”. Однако в своем частном дневнике сэр Джон дал волю раздражению: бесконечное заунывное повторение “Марсельезы” (русское название которой он передает как Marsiliuza) было столь невыносимым, что едва погребенным покойникам впору было снова восстать из могил и взмолиться о покое – “к вящему удовольствию нашего посольства, находящегося совсем рядом”⁵.

Этим русским скорбящим с английской точки зрения решительно недоставало утонченности. Мэриэл Бьюкенен, которая никогда не была особенным другом революционеров, вспоминает, что мокрая от дождя толпа представляла собой

бесформенную колышущуюся массу женщин, детей, рабочих и солдат, из которой вкривь и вкось торчали красные флаги; все они пели “Марсельезу” – фальшиво и не в такт⁶.

Грубые и сильные эмоции на лицах участников процессии заставляли нервничать сторонних наблюдателей. Эти люди осознавали свою силу – ритм их поступи звучал словно реквием старому миру, – но никто не знал, куда идти дальше. Разделение происходило по всем линиям сразу.

Особенностью этих похорон было отсутствие какого-либо религиозного обряда, что объяснялось решительно антирелигиозными настроениями социал-демократов, – замечает Линдли, – и это вызвало резкую критику со стороны более широких кругов общественности⁷.

Палеолог не соглашался видеть у толпы каких-либо признаков “революционного сознания” или “нового, едва пробудившегося гражданского чувства”:

Искусство драматической мизансцены у русских в крови⁸.

Даже Церетели ощущал смутную тревогу. Глубоко сочувствуя народной скорби, он считал похороны последним актом юношеского периода революции, спонтанного и эмоционального. Но теперь наступало время профессиональных вождей⁹.

Все вдруг страстно полюбили слушать речи, – вспоминал Нокс. – Возник даже новый глагол – mitingovat’. Спросив у знакомого, что он делает сегодня вечером, вы получали в ответ: “Ya nemnogo mitmguyu”¹⁰.

Всем казалось важным разобраться в происходящем; люди почувствовали новую ответственность, гордость за свое новое суверенное и свободное государство. Портье, дворники и лакеи требовали, чтобы их профессии получили новые названия, отражающие их статус свободных граждан. Одним из первых требований, внесенных в приказ Петросовета № 1 по инициативе Петроградского гарнизона, было положение о том, что

вне службы и строя солдаты в своей политической, общегражданской и частной жизни ни в чем не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане.

Придумать новые обозначения профессий – “товарищ стрелок” вместо “солдат” или “ответственный за уборку улиц” вместо “дворник” – было еще полдела. Гораздо труднее было в момент экономического коллапса и внешней военной угрозы нащупать путь, по которому должна двигаться вперед новая республика. Возможно, именно потому, что реальные проблемы быль столь грозными, люди пытались отвлечься нескончаемым теоретизированием на митингах или разговором о бытовой рутине.

Не считая мира и хлеба, больше всего людям хотелось обновления: покончить наконец со старыми обычаями и привычками, со старой ложью, с властью чужаков в дорогих костюмах. Февральские дни породили надежду на новые, невиданные возможности, и все – от промасленных слесарей Выборгской стороны до крестьян черноземной полосы России – радостно переживали момент самоопределения. И они не ошибались: мир и в самом деле изменился навсегда.

Однако в Петрограде в эти же самые дни были и другие люди – предприниматели и интеллектуалы, полные самых лучших намерений, хотя и далекие от реальной жизни народа; они быстро и энергично взялись за дело. Часть этих людей в течение восьми с лишним месяцев 1917 года будет управлять величайшей революцией в мировой истории, при этом совершая действия и произнося слова, которые и должно совершать и произносить всякое порядочное правительство. На французском языке тогдашней дипломатии они будут обсуждать условия международных договоров и заключать секретные сделки за закрытыми дверями, обмениваться уступками и оттачивать формулировки. По сути дела, ничего другого им и не останется, поскольку этим людям не будет давать спать по ночам призрак новых социальных волнений, даже анархии.

Представители другого фланга русской интеллигенции, уцелевшие остатки левого антимонархического подполья, ежедневно собирались в квартире Матвея Скобелева, у которого по возвращении из Сибири остановился Церетели. Из членов Исполкома пригласили совсем немногих. Суханов (которого Церетели считал “сухим, холодным и желчным”) не относился к числу этих избранных, и уж конечно, здесь не было ни одного большевика. Небольшая группа, в основном состоявшая из меньшевиков и вскоре прозванная “звездной палатой”, к концу марта стала контролировать Исполком¹¹ Она задавала повестку дня, выдвинула ряд броских лозунгов, но по мере того как огонь революции стихал, Исполком ни в коем случае не хотел позволить буржуазному правительству остаться в стороне от процесса управления. Скованные страхом перед возможными неверными решениями о выборе дальнейшего пути, члены “звездной палаты”, по сути, зависели от доброй воли таких людей, как князь Львов.

Насущные вопросы, как и можно было ожидать, были те же, что до февральских дней, однако царя, на которого можно было бы свалить вину за происходящее, больше не было. Война (или, лучше сказать, вопрос о мире) оставалась главным источником раздоров. Изданный Советом манифест “К народам мира” был великолепен и наделал много шума, однако он никак не решил проблему. Хотя группа Церетели теперь выступала единым фронтом, остаток Исполкома был по-прежнему погружен в разногласия – шла ли речь о продолжении вооруженной борьбы, братании, военной промышленности или деталях предстоящей весенней кампании. Эти бесконечные споры перечеркивали все попытки объединения. И пока Совет пытался договориться с собственной революционной совестью, Временное правительство в своей новой резиденции, Мариинском дворце, обсуждало те же проблемы, хотя и с несколько иной точки зрения.

Поскольку империя находилась на грани распада, министры Временного правительства решили сосредоточиться на вопросе о территориальных приобретениях. 23 марта / 5 апреля, в тот самый день, когда в Петрограде проходили торжественные похороны жертв революции, правительственная газета “Речь” опубликовала интервью Милюкова, приуроченное к заявлению американского президента Вудро Вильсона о вступлении США в войну.

Министр иностранных дел воспользовался этой возможностью, чтобы вновь заявить о своей решимости соблюдать все международные договоренности России. В действительности он имел в виду (хотя и не решился прямо произнести это), что Россия, если она желает и дальше считаться мировой державой со всеми вытекающими отсюда обязательствами, неизбежно должна аннексировать ряд чужих территорий. Милюков говорил о “союзе, который объединил бы украинское население австрийских провинций с населением нашей собственной Украины” – формула, маскировавшая намерение России аннексировать австро-венгерскую Галицию. Но главным призом, конечно, считался жирный кусок Турции. Предстоящую аннексию Константинополя Милюков оправдывал тем, что “турецкая нация, несмотря на пятисотлетнее господство, так и не смогла пустить там глубокие корни”. Турки, вероятно, были бы шокированы тем, что захват проливов Босфор и Дарданеллы Милюков считал чуть ли не домашним делом России, мерой по “защите врат российского дома”.

Милюков никогда не сомневался в своей правоте, когда речь заходила о Турции, и в интервью “Речи” он не пытался скрыть свое нетерпеливое раздражение резолюциями Совета. “Мир без аннексий, – говорил он, – есть не что иное, как формула немцев, которые стремятся выдать ее за интернациональную и социалистическую”¹². Согласно комментарию Бьюкенена, Милюков “категорически отказался, пока он остается министром иностранных дел, говорить с союзниками об изменениях в существующих договорах”¹³. На Церетели заявление Милюкова “произвело впечатление вызова, брошенного всей революционной демократии”¹⁴. Однако у Исполкома были связаны руки, так как Милюков (с согласия самого Исполкома) нес полную ответственность за внешнюю политику.

Следующий повод для волнений подал Керенский. Свой отчет о случившемся Бьюкенен составил поздним вечером 8 апреля – в день, когда он вместе со всей англиканской церковью отмечал Пасху. В голове посла все еще крутились детские сказки и пасхальные яйца, и он, вероятно, бессознательно вспоминал Шалтая-Болтая, когда приступил к своему отчету.

Некоторые профсоюзные газеты, – писал Бьюкенен, – опубликовали сегодня заявление министра юстиции [Керенского] о том, что в своем интервью <…> министр иностранных дел [Милюков] говорил якобы от своего собственного имени, а не от лица правительства. Когда министр юстиции позвонил мне сегодня вечером, я спросил его, почему он опубликовал это заявление. Он ответил, что министр иностранных дел выступил, не посоветовавшись со своими коллегами; кроме того, он, Керенский, полагает весьма бестактным со стороны министра внешних сношений, что тот выступает с заявлением, из-за которого правительство оказывается в довольно затруднительном положении¹⁵.

Неприятен был не только сам конфликт в правительстве, но прежде всего ребяческая обидчивость министра. Если дело будет продолжаться в таком же духе, остается мало шансов, что Временное правительство сможет завоевать доверие общественности, не говоря уже о том, чтобы провести согласованные переговоры с союзниками. К тому же левые в Петросовете наверняка вмешаются в конфликт со своими протестами и возражениями. На следующее утро вконец расстроенный Бьюкенен продолжал:

[Временное] правительство лишь тогда будет крепко держать руль, когда поставит на место самозваный Комитет, представляющий экстремистское меньшинство¹⁶.

Церетели, испытывавший схожие опасения, пытался воздействовать на Исполком. Он остается интернационалистом, уверял Церетели, но он хочет, чтобы Совет сотрудничал с буржуазией в качестве партнера, если не союзника, чтобы помочь выработать единую внешнюю политику и выиграть войну. Репутация Церетели как государственного деятеля продолжала расти с самого момента его возвращения из ссылки, и 22 марта / 4 апреля Исполком согласился обратиться к правительству Львова с просьбой сделать ясное заявление о его целях в войне; это заявление могло бы впоследствии стать основой для единой концепции национальной обороны¹⁷.

Суханов был настроен скептически. Он пытался продавить “единую организованную кампанию за мир”, и его целью было разоблачить буржуазных министров и заманить их в ловушку, а не сотрудничать с ними¹⁸. Решения, которые принимаются втайне, за плотно закрытыми дверями дворцов, – разве не такую политику призвана упразднить народная революция?

Суханов продолжал сомневаться и был настороже, но все же присоединился к Церетели в группе переговорщиков от Исполкома. 24 марта / 6 апреля они на черных автомобилях подкатили к Мариинскому дворцу. Князь Львов выступал в роли хозяина и руководителя переговоров; налицо также были все члены кабинета, кроме Керенского. Суханов писал:

Церетели старался быть убедительным для министров и искал близкие им исходные точки.

Тем не менее ни одна из сторон не была склонна к компромиссу, “завязался нудный, тягучий, никчемный разговор”¹⁹. Каждый из министров, казалось, прятал в рукаве кинжал. Ходили слухи о масонском заговоре, в который якобы участвовали Керенский и министр финансов, миллионер Михаил Терещенко. Много позже Милюков заявлял, что обнаружил и заговор против себя лично, который якобы совместно замышляли Церетели, князь Львов, Керенский и сэр Джордж Бьюкенен, – этих людей чрезвычайно трудно представить в качестве союзников²⁰. После напряженного, но вполне джентльменского обмена мнениями члены Исполкома уехали, дав министрам один день на формулирование целей войны.

26 марта / 8 апреля князь Львов вновь пригласил членов Исполкома в Мариинский дворец. Однако резолюция, которую предложил премьер, разочаровала гостей: тон ее показался им помпезным и надменным, а содержание – не вполне ясным.

Защита нашего наследия любой ценой и спасение нашей страны перед лицом вражеского нападения, – гласила резолюция, – составляют первейшую задачу наших воинов, защищающих свободу нации.

Документ настаивал, что свободная Россия не имеет намерения “господствовать над другими нациями или захватывать их национальные владения”, однако министры решили отказаться от предложенной Советом формулы “мир без аннексий и контрибуций”. Вместо этого они говорили об “утверждении прочного мира на основе самоопределения народов” и в то же время обещали (Милюков, вероятно, потратил немало часов, отстаивая это положение), что “обязательства перед нашими союзниками будут полностью соблюдены”²¹.

Территориальную экспансию в качестве одной из целей войны Совет никак не мог одобрить. Группа Исполкома приготовилась к долгой ночи переговоров. В какой-то момент Терещенко вскочил со своего места и бросил Суханову упрек в том, что тот относится к действующим министрам так же, как к полностью дискредитированному бывшему царю. Взбешенный Терещенко покинул здание дворца, но с наступлением темноты, когда его гнев немного остыл, вернулся за стол переговоров. Еще позднее, уже после полуночи, к телефону вызвали Чхеидзе. Звонила его жена, она была в полном отчаянии: их единственный сын, подросток пятнадцати или шестнадцати лет, тяжело ранил себя в результате неумелого обращения с заряженным револьвером и вряд ли проживет больше часа. Чхеидзе, однако, решил остаться, и, когда он наконец вернулся домой, сын был уже мертв²². Но переговоры в любом случае кончились ничем, потому что Львов, казалось, решил поддержать Милюкова. Он знал, что Исполком в безвыходном положении.

Руководители Совета, уже готовые сдаться, отправились по домам. Однако на следующее утро Церетели разбудил телефонный звонок: скрипучий голос в трубке принадлежал князю Львову; премьер-министр сообщил, что пакет с исправленным документом уже отослан в Таврический дворец. Группа переговорщиков Исполкома, вновь собравшаяся во дворце, увидела, что во вчерашний текст добавлены пять слов, подчеркнутых красным карандашом, – теперь документ недвусмысленно отвергал “любой насильственный захват чужих территорий”²³.

Церетели торжествовал. Он добился того, что в декларации учтена его позиция и что ему удалось наладить новый союз с буржуазным правительством. Он также понимал, что переиграл большую группу крайне левых членов Совета, требовавших немедленного мира. Заботу о том, что именно все эти формулы означают для реальных солдат на реальной передовой, можно было оставить на потом.

Компромисс не помог улучшить репутацию политиков, подписавших документ. Церетели и его друзья сделали всё, что было в их силах, – как марксисты они видели в революции смысл своего существования, – однако Исполком показал свое истинное лицо: это была группа политиков с очень сомнительной легитимностью и весьма недостаточным (в лучшем случае) знанием реальной жизни. Как вспоминал один из участников событий,

резко изменился характер комитета с появлением Церетели. <…> Он спокойно, уверенно и смело вел комитет, который сразу из сборища случайных людей превратился в учреждение, в орган. Но поразительно, как раз в момент, когда комитет организовался <…>, он выпустил из рук руководство массой, которая ушла в сторону от него²⁴.

27 марта / 9 апреля, то есть в тот день, когда поезд Ленина отходил от цюрихского вокзала, направляясь в сторону Германии, в России было опубликовано одобренное Петросоветом Заявление Временного правительства, разъясняющее позицию руководства страны по вопросу участия России в войне. Внимательные читатели сразу поняли, что обещанный революцией мир, заветное упование множества людей, откладывается на неопределенный срок.

Мой дорогой Нокс, не беспокойтесь, – писал на следующий день британскому генералу благодушный Родзянко. – Россия – большая страна, она может одновременно справиться и с революцией, и с войной²⁵.

Когда Бьюкенен попросил Львова разъяснить ему формулу “мир без аннексий”, столь дорогую сердцу Петросовета, князь тоже выразил оптимизм:

Если война пойдет в благоприятном для нас направлении, те, кто сегодня называют аннексией оккупацию Константинополя и Галиции, будут считать эту оккупацию актом освобождения от вражеского ига²⁶.

Именно комментарии такого рода имел в виду Ленин, когда писал:

Обращаться к этому правительству с предложением заключить демократический мир – все равно что обращаться к содержателям публичных домов с проповедью добродетели²⁷.

Солдаты были тем неприятным обстоятельством, которое сейчас никто не хотел обсуждать. Что бы ни говорил князь Львов, внешнеполитические планы России полностью зависели от армии, но никто не знал точно, что творится в голове у солдат. Части столичного гарнизона не слишком подходили в качестве лакмусовой бумажки, тем не менее большинству граждан ничего не оставалось, как судить по этим частям. В телеграмме от 28 марта / 10 апреля Бьюкенен сообщал в Лондон, что петроградский гарнизон выпустил заявление, составленное совместно офицерами и солдатами; в нем говорится о необходимости продолжать войну, пока вновь обретенная свобода не утвердится:

В заявлении утверждается, что война должна вестись до победного конца, так как в глазах армии мир, даже если благодаря ему Россия будет восстановлена в прежних границах, без договоренности с союзниками был бы постыдным. <…> В резолюции от Комитета требуют, чтобы со всеми конфликтами между рабочими и техническим персоналом на петроградских фабриках было покончено, потому что такие конфликты приносят трудно прогнозируемый вред армии <…> Наконец, чтобы повысить производство оружия, восьмичасовой рабочий день должен быть отменен, работа должна вестись безостановочно, под жестоким давлением. Следует помнить, что армия тоже служит день и ночь²⁸.

В целом новости казались утешительными. Однако любой человек, побывавший во фронтовой полосе, был бы обеспокоен мрачным настроением в солдатских рядах. Первых инспекторов отправило на фронт Временное правительство. В марте двоим бывшим депутатам Думы, Николаю Янушкевичу и Федору Филоненко, было поручено посетить Северный фронт. Выводы их были в целом положительными:

Настроение недурное, только некоторые старые солдаты просили, нельзя ли похлопотать, чтобы отпустили домой. В общем настроение боевое. Это произвело на нас хорошее впечатление. Общие выводы такие: настроение не пессимистическое, дисциплина держится, но солдаты чего-то ждут (Янушкевич)²⁹.

В других местах инспекторы с тем же удовлетворением наблюдали солдат, выстроенных в парадных порядках и всем своим видом демонстрирующих, что дела идут прекрасно. Однако что на самом деле таилось за официальными улыбками и полковыми молебнами, оставалось загадкой. Главнокомандующий генерал Алексеев, знавший об армии гораздо больше, чем любой политик, жаловался Гучкову на невыносимые условия фронтового быта, на недостаток боеприпасов и нехватку пищи. Никто не мог скрыть того факта, что дисциплина в лучшем случае хромала³⁰, да и сообщения о всеобщем оптимизме на фронте казались сомнительными. В телеграмме от 1 / 14 апреля британский генерал-квартирмейстер сэр Уильям Робертсон просил Нокса и Хэнбери-Уильямса представить сведения о боеготовности России:

Пришлите основательное мнение, выкиньте из головы чепуху вроде “решимость к победе” или “борьба за свободу” и подобное, имейте в виду, что армия без дисциплины и пристойной эффективности управления есть просто-напросто безначальный сброд³¹.

Информация, которую сэр Уильям получил в ответ, по крайней мере от Нокса, были неоднозначной. Атташе было не до петроградского гарнизона: его приводили в ярость бюрократы в руководстве армии.

Главное для них – как можно меньше работать, – рапортовал Нокс в Лондон 18 / 31 марта. – Присутствие Главного штаба закрывается в 17 часов, а Управление артиллерии еще того раньше, в 16 часов. Эти люди как мальчишки. Один из них сказал мне в Думе: “Мы уже триста лет рабы. Дайте же нам пару недель отдохнуть!”³²

2 / 15 апреля Нокс писал:

Солдаты в Петрограде, прогнав три четверти своих офицеров, не делают, разумеется, ничего и не соблюдают никакой дисциплины. <…> Правительство, насколько вижу, оставило всякую надежду охранить несчастную армию от политических агитаторов³³.

Нокс несколько приободрился (хотя и не слишком), когда поехал с инспекцией на линию фронта. Конец марта застал британского атташе в расположении гвардейских частей под Петроградом, а в апреле он уже был на передовой Северного фронта. Выводы его были пристрастными, поскольку его главной задачей было продвижение британских интересов, но он говорил (плохо) по-русски и мог кое-как выслушать жалобы солдат. Когда он выступал с публичными лекциями в русских окопах (“В запасе у него была одна-единственная речь, – вспоминает британский ученый и журналист Бернард Пэрс, – которую я вскоре знал наизусть”)³⁴ и показывал карты и фотографии Западного фронта, то часто сталкивался с явным недоверием к англичанам. Он полагал, что справится с этим – достаточно хорошего мужского разговора по душам. Более серьезной проблемой были солдатские истории об офицерах, которых они кого прогнали, кого убили. “Что бы сделали в Англии, – спрашивали солдаты, – если бы офицер перед строем назвал своих солдат скотами и свиными рылами?”³⁵

Было неясно, способен ли хоть кто-то из этих солдат выдержать длительную кампанию. Демонстрации в поддержку войны в Петрограде, возможно, были организованы и оплачены правой прессой, но солдаты на линии фронта были полны скепсиса:

Они заявляют, что те части в Петрограде и других городах России, которые ходят в манифестациях, кричат и вывешивают флаги “Война до полной победы”, должны быть поставлены в окопы и испытать на себе, как достигается победа, а нам, послужившим в окопах и на войне почти три года, встать вместо тех³⁶.

Но не всё на фронте, по мнению Нокса, было настолько безнадежно. Большинство солдат приветствовали манифест 14 / 27 марта, и, благодаря усилиям газет “Речь” и “Русская воля”, крепла убежденность в том, что битва во имя России и ее воинской чести должна продолжаться. Хотя офицеры нервничали и не были уверены в том, что полностью контролируют своих солдат, гнев и ярость первых дней революции все же в значительной степени улеглись. Никто не был уверен, что солдаты поднимутся в атаку по приказу, но они по крайней мере заявляли, что готовы воевать. Главным было то, что антигерманские настроения в войсках не ослабевали.

Нет никаких сомнений в том, что радикальные социалисты с их лозунгом “Долой войну!” утратили значительную часть своего влияния, – докладывал Нокс 2 / 15 апреля. – Этот призыв находит мало поддержки у солдат, которые знают гуннов на практике³⁷.

Главной заботой Нокса и всех, кто надеялся, что русская армия сможет воевать в предстоящей весенней кампании, было множество дезертиров. Никакая власть и уж тем более никакой политик не могли остановить поток людей, бегущих с фронта домой. В апреле на Киевский вокзал в Москве ежедневно прибывала тысяча солдат. Согласно данным разведки, которые добыл Нокс, ко второй неделе апреля свои посты оставили примерно полтора миллиона человек³⁸. Очередная волна немецкой пропаганды, в ходе которой русские окопы забрасывались с аэропланов прокламациями и листовками, еще больше ухудшала дело³⁹. Прошел слух, что к Пасхе выйдет указ о земельном переделе, и многие солдаты спешили вернуться в свои деревни, чтобы не пропустить этот момент⁴⁰.

Отчасти для того, чтобы успокоить эти панические слухи, Петросовет 26 марта / 8 апреля опубликовал в “Известиях” следующее сообщение: “земля, пропитанная потом народа” в определенное время будет отдана крестьянам, но при этом

свободный народ будет проводить свою волю не силой, или огнем, или убийствами, или произвольными мерами, но властным голосом, слышным за стенами Учредительного собрания, избранного всем населением страны⁴¹.

Другими словами: оставайтесь на своих местах, а в какой-то момент, когда у России будет конституция и, вероятно, глава государства, всё будет решено наилучшим образом. Беда была в том, что люди, которых это касалось в первую очередь, становились все более циничными. “Что земля! – мрачно сказал один солдат. – Если меня не будет, то мне и земли не надо”⁴².

С наступлением весны и началом посевной земельный вопрос мог только обостриться⁴³. В армии, почти целиком состоящей из крестьян, солдаты могли отправиться по домам в любую минуту. У Временного правительства, отменившего смертную казнь, почти не было средств, чтобы их удержать. Тем временем Петросовет готовился к съезду, на который должны были собраться делегаты со всей России. Первое Всероссийское совещание Советов было запланировано на Страстную неделю и Пасху 1917 года. Каковы бы ни были достигнутые усилиями Церетели компромиссы, народ получал еще одну возможность удовлетворить свою новую страсть к публичным собраниям.

Ленин велел им игнорировать журналистов – он, как всегда, сам позаботится о прессе. Трудность была в том, что теперь в поезде появились десятки новых пассажиров. Они толпились у дверей “русских” купе и забрасывали их обитателей вопросами. Целая свора репортеров, хором говоривших чуть ли не на всех языках Северной Европы, разом ввалилась в поезд, шедший из Мальмё, когда он, едва рассвело, сделал короткую остановку на пригородной станции под Стокгольмом.

Была пятница, 13 апреля (в этот день Плеханов и его спутники прибыли в Россию), и кое-кто из цюрихской группы уже с ностальгией вспоминал о пломбированном вагоне и спокойном путешествии по немецким равнинам. В это раннее утро им нисколько не улыбалась перспектива стать знаменитостями. Нервы эмигрантов и так были на пределе, они не выспались, белье на пятый день дороги, казалось, приклеилось к телу, они давно не умывались теплой водой и не знали ни минуты уединения.

В таком кислом настроении путешественники прибыли в Стокгольм и, выйдя из вагона, тут же обнаружили очередной приветственный комитет. На перроне их поджидал левый социалист Фредрик Стрём, который накануне не смог прибыть в Треллеборг. Рядом с ним стояли другие представители шведского риксдага и влиятельный бургомистр Стокгольма Карл Линдхаген. Собралась и немногочисленная группа зевак, в которую затесались по крайней мере двое агентов шведской тайной полиции и несколько иностранных шпионов¹. Большую часть дня русские проведут в столице Швеции, и кто-то же должен за ними присмотреть.

Ленин предпочел бы сразу ехать дальше, но до вечера не было ни одного поезда на Норланд. Чтобы с толком использовать проволочку, он загодя составил детальную программу. Прежде всего нужно было добиться от шведов, чтобы они недвусмысленно одобрили его решение проехать через Германию в пломбированном вагоне. Кроме того, он хотел услышать мнения шведских товарищей о войне, мире и революции. Наконец, Ленину нужны были деньги, а кроме того, он надеялся организовать в Стокгольме Русское бюро – большевистское представительство с местным адресом и местным персоналом, которое будет продвигать интересы Ленина на международной арене. Если после всего этого еще останется время, Ленин планировал навестить в расположенной неподалеку тюрьме Лонгхольмен своего старого товарища по Циммервальду Цета Хёглунда.

Наступило пасмурное, но тихое весеннее утро – идеальные условия для фотографов. Кто-то из них и сделал один из самых известных визуальных образов во всей нашей истории. Ленин, не глядя в камеру, в окружении спутников быстрым шагом идет по улице Стокгольма. На вожде тяжелые горные ботинки, и, хотя в целом он выглядит достаточно респектабельно, что-то в его одежде, в том числе и плохо сидящее шерстяное пальто, делает Ленина немного похожим на пугало.

В правой руке Ленин сжимает зонт, выставив его перед собой, словно альпеншток. Даже если он знает, что его фотографируют, он ничем этого не показывает. Ленин полностью поглощен серьезной беседой (этот человек не тратил времени на пустую болтовню) с Туре Нерманом – еще одним шведским циммервальдцем. Нерман на целую голову выше Ленина и одет гораздо более элегантно, однако именно Ленин, этот сгусток энергии, приковывает к себе внимание зрителя.

За этими двумя нестройной группой следуют Крупская и другие товарищи. Фредрику Стрёму приходится почти бежать, чтобы поспеть за остальными. Шведы наняли для своих гостей шесть комнат в отеле “Регина” на улице Дротнингатан. “Горячая и холодная вода в каждом номере. Новейшие усовершенствования, максимальный комфорт”, – сулит железнодорожный путеводитель Брэдшоу за 1913 год².

“В отель Ленин почти бежал, – вспоминал Стрём, – он думал только о том, как бы наконец добраться до комнаты”. Однако башмаки с железными подковками, прочно сработанные сапожником, у которого Ленин с Крупской снимали квартиру в Цюрихе, выглядели не слишком уместно на ногах будущего вождя мирового пролетариата. По словам Стрёма, более привычного к столичным гостиным, Ленина можно было скорее принять за “рабочего, собравшегося на воскресную прогулку в плохую погоду”³. Служащие гостиницы, окинув взглядом неприглядную группу помятых гостей, наотрез отказались впустить хоть кого-то из них. Лишь после того как Стрём удостоверил, что комнаты оплачены вперед, русские получили свои ключи – и блаженную возможность наконец воспользоваться горячей водой.

Но если кто-то собирался отдохнуть и как следует умыться, то у Ленина день уже был в разгаре. Другие еще завтракали, когда он поспешил в забронированный заранее конференц-зал гостиницы, где бургомистр Линдхаген должен был произнести приветственную речь (в качестве темы он выбрал “Свет с Востока”). Затем прозвучало краткое приветствие от лица шведских профсоюзов. Ленин выслушал все это достаточно терпеливо, но на самом деле он ждал, когда, наконец, сможет поговорить с хозяевами о своей поездке.

Ему предстояло заверить шведов, что за все время путешествия у него не было никаких контактов с возможными немецкими шпионами. Он должен быть убедить всех и каждого, что это империалистическая Британия вопиющим образом перекрыла все дороги из Швейцарии и, таким образом, именно британцы несут ответственность за то, что он, Ленин, вынужден был ехать через Германию. Ленин признал, что немцы и в самом деле надеялись извлечь из его возвращения выгоду, однако они просчитались.

Большевистское руководство революцией, – заключил Ленин, – намного опаснее для немецкой империалистической власти, чем руководство Керенского и Милюкова⁴.

В приватных разговорах со Стрёмом Ленин рассказал о своих планах подробнее. Он беспокоился о будущем шведских левых и о том, что его союзник Стрём недотягивает до уровня Брантинга, своего коллеги по риксдагу (“он умнее вас”). Ленин снова и снова подчеркивал необходимость взять в руки оружие, но эту идею шведские товарищи совершенно не разделяли. “Против царской армии с молитвами не пойдешь, – пояснял Ленин, – нужно оружие”. Когда ошарашенный Стрём спросил, как же после этого можно будет избежать военной диктатуры (Керенский представлялся ему кем-то вроде русского Бонапарта), Ленин ответил, что будущую свободу может обеспечить только диктатура пролетариата⁵.

Это были волнующие, страшные и жесткие слова, однако в то же время Ленину была нужна и помощь. Он уже попросил шведских левых одобрить его путешествие через Германию, и Стрём отметил, что Ленин испытал явное облегчение, когда узнал, что Брантинг согласился подписать соответствующую бумагу. Теперь нужны были средства: “Проехать по вашей стране стоит больших денег”, – объяснил он шведам. Во второй половине дня Стрём раздобыл кое-какие деньги у профсоюзов, депутат риксдага Фабиан Монссон также собрал среди коллег некоторую сумму наличными. Говорят, что правый министр иностранных дел Арвид Линдман согласился пожертвовать деньги при одном условии: “Ленин уедет сегодня же”⁶.

Пока Монссон ходил по парламенту с шапкой, Радек сопровождал Ленина в походе по магазинам. Имея при себе некоторую сумму, собранную одной благотворительной организацией, помогавшей русским беженцам, они отправились в настоящий оплот буржуазии: универмаг PUB войдет в историю через три года после визита Ленина, когда в нем стартует еще более блистательная карьера – юной продавщице по имени Грета Гарбо предложат принять участие в рекламной съемке женских шляпок.

Для Ленина настало время сменить свои горные башмаки с подковками на что-нибудь более уместное. Он купил себе городские туфли и выбрал костюм, в котором теперь будет появляться на всех публичных мероприятиях ближайший год с лишним. Двух этих предметов было совершенно достаточно. Предложение Радека купить новое пальто (а заодно и немного белья) было отвергнуто: Ленин едет в Россию делать революцию, а не открывать магазин мужской одежды⁷.

Все эти приветственные речи и утомительный шопинг поглотили всё то время, которое Ленин мог бы провести с Цетом Хёглундом. Плотность ленинского расписания не позволила ему сделать и некоторые другие визиты вежливости. При этом Ленину было хорошо известно, что Парвус сейчас в городе. Толстяк пристально наблюдал за всеми передвижениями Ленина, не в последнюю очередь потому, что всегда был убежден, что всё это ленинское путешествие – его, Парвуса, идея. В ожидании прибытия Ленина (и с благословления своих кураторов из берлинского Министерства иностранных дел) Парвус еще в начале апреля направился в Стокгольм⁸.

Хотя вождь большевиков наверняка отказался бы от встречи, всё же эти два человека весь день находились на расстоянии каких-нибудь двух-трех улиц друг от друга. Публично Ленин избегал малейших контактов с Парвусом, которого клеймил предателем и пешкой в руках немцев; за кулисами, однако, он поддерживал связи с самым видным русским спекулянтом на службе Германии. В последние два года эти связи осуществлялись через Фюрстенберга; на этот раз Ленин решил отправить к Парвусу Карла Радека (как только тот выполнит свои функции в универмаге PUB).

Нагуляв аппетит, Ленин вернулся в “Регину”, где заказал в ресторане бифштекс и съел его, обильно сдобрив перцем и обмениваясь шутками со шведскими товарищами (которые платили за этот обед). А Радек, пока его вождь вкушал сочное мясо, где-то в городе встретился с Парвусом. Беседа была совершенно секретной, и никаких ее записей не сохранилось, однако Ленин никогда не позволил бы такому разговору состояться, не определив заранее в деталях его содержание.

Ленину в первую очередь нужны были деньги на масштабную революционную работу, и Парвус точно знал, где эти средства добыть. Благодаря связям в германском Министерстве иностранных дел Парвус, по словам его биографов,

мог пообещать большевикам огромную поддержку в предстоящей борьбе за политическую власть в России, Радек же был уполномочен принять предложение. События последующих месяцев в достаточной мере свидетельствуют в пользу того, что именно такая сделка была заключена 13 апреля в Стокгольме⁹.

Ленин все это, разумеется, всегда и упорно отрицал. Однако он признавал (потому что это был общеизвестный факт), что попросил Радека остаться в Стокгольме и работать совместно с Фюрстенбергом. Будучи австрийским гражданином, Радек так или иначе не мог рассчитывать, что его впустят в Россию, а перспектива устроиться в ухоженном пригороде шведской столицы по соседству с состоятельным деловым партнером вполне примиряла с тем, что он пропустит какую-то часть революционной драмы. Задачей (по крайней мере официальной) Радека и Фюрстенберга было управление заграничной деятельностью большевиков – пропагандой, сбором информации и постепенной организацией зачатков Социалистического интернационала. Шведская полиция с самого начала была настороже, а вскоре финансовые дела Фюрстенберга оказались и под наблюдением русских властей.

Расставшись с Радеком, русские эмигранты, умытые, сытые и отдохнувшие, отправились на вокзал к вечернему поезду. Известие о визите Ленина в Стокгольм успело распространиться, и, хотя было уже почти темно, около сотни доброжелателей с красными флагами собрались в просторном зале ожидания. Еще больше флажков развевалось над паровозом, пока кочегар бросал в топку уголь. Под пение “Интернационала” Ленина и его спутников проводили к спальному вагону поезда 18:37 на Брекке¹⁰. Им предстояла длинная, почти в тысячу километров, дорога к Полярному кругу – самый долгий отрезок их пути. Благодаря финансовым усилиям Фюрстенберга, не говоря уже о деньгах, собранных шведскими друзьями (и врагами), ленинская группа могла позволить себе нужное количество купе, по четыре жестких полки в каждом (согласно тщательным бухгалтерским записям большевиков, их дорожные расходы в Швеции составили в пересчете на русские деньги 424 рубля 65 копеек)¹¹. Кто-то преподнес Ленину цветы, дамы также получили букеты. Раздался еще один свисток, и шведская столица стала уплывать назад в паровозном дыму навсегда исчез еще один этап пути¹².

Ленинский поезд запаздывал, ожидание становилось все более томительным, а тем временем толпа вокруг вокзала прирастала случайными вечерними прохожими. Хотя многие зеваки понятия не имели, кто такой Ленин, было ясно, что на Выборгской стороне назревает историческое событие. Уже около полуночи кто-то заметил фонари надвигающегося локомотива. В этот час никакого другого поезда по расписанию не предполагалось. Оркестр грянул “Марсельезу” (промашка: Ленин предпочитал “Интернационал”), матросский караул вытянулся по стойке смирно. Как не раз отмечал Суханов, большевики всегда были мастерами театральных эффектов.

Поезд подкатил к перрону, заскрипели тормоза, и Ленин шагнул из вагона в облака горького паровозного дыма. Морозный, едкий воздух ударил в легкие после духоты вагона. Одна из женщин – Коллонтай? – протянула ему искусно составленный букет весенних цветов – бессмысленный, с его точки зрения, и совершенно нежелательный в эту минуту объект¹. Яркие пятна неприятно слепили: красные флаги, вокзальные фонари, еще цветы, сверкающая медь труб и тромбонов. Где-то в этом необъятном человеческом море взяли на караул матросы Балтийского флота; в своей синей форме и лихих бескозырках эти парни выглядели словно осколки рухнувшей империи. Ленина рассердил этот спектакль с привкусом буржуазной роскоши и высокомерия. Окруженный нимбом паровозного пара, Ленин начал говорить. Он хотел объяснить этим матросам и собственным соратникам, что они ошиблись в своем классовом анализе. Временное правительство, выкрикивал он, всегда будет их обманывать. Потом вождь скорым шагом прошел с перрона прямо в Царские комнаты вокзала.

Добежав до середины комнаты, – вспоминает Суханов, – он остановился перед Чхеидзе, как будто натолкнувшись на совершенно неожиданное препятствие².

“Препятствие”, однако, открыло рот и заговорило. Исполком всегда настаивал, что готов к любому сотрудничеству, и Чхеидзе было поручено сделать Ленину предложение, хотя, будь его воля, он бы скорее удавился, чем произнес эти слова:

Товарищ Ленин, от имени Петербургского Совета рабочих и солдатских депутатов и всей революции мы приветствуем вас в России… Но мы полагаем, что главной задачей революционной демократии является сейчас защита нашей революции от всяких на нее посягательств как изнутри, так и извне. Мы полагаем, что для этой цели необходимо не разъединение, а сплочение рядов всей демократии. Мы надеемся, что вы вместе с нами будете преследовать эти цели³.

Какой-то матрос выкрикнул “пожелание, чтобы Ленин стал членом Временного правительства”⁴. Тот оставил реплику без ответа. После короткой паузы, мучительно не находя места несчастному букету, Ленин обратился к собравшимся (в Царских комнатах поместилось не очень много народу) со словами о революции, которая охватит весь земной шар:

Дорогие товарищи, солдаты, матросы и рабочие! Я счастлив приветствовать в вашем лице победившую русскую революцию, приветствовать вас как передовой отряд всемирной пролетарской армии. Грабительская империалистская война есть начало войны гражданской во всей Европе. Недалек час, когда по призыву нашего товарища, Карла Либкнехта, народы обратят оружие против своих эксплуататоров-капиталистов. Заря всемирной социалистической революции уже занялась. В Германии все кипит. Не нынче-завтра, каждый день может разразиться крах всего европейского империализма. Русская революция, совершенная вами, положила ему начало и открыла новую эпоху. Да здравствует всемирная социалистическая революция!⁵

Слова Ленина ошеломляли свежей новизной. По замечанию Суханова, “к нам в революцию ворвалась <…> не диссонирующая, но новая, резкая, несколько ошеломляющая нота”⁶. В эти минуты Суханов припомнил себя самого в феврале, свои пламенные надежды и энергию первых дней и ощутил, насколько меньше стало этой энергии за шесть недель тактического маневрирования. И хотя сердцем Суханов ощущал, “что Ленин тысячу раз прав”, он заставлял себя не соглашаться с вождем большевиков. Как и почти все остальные в эту ночь, он пытался противостоять искушению впасть в большевистскую ересь. Перед лицом такой атаки на хрупкие компромиссы, с таким трудом достигнутые революцией, правильной реакцией было отторжение.

К моменту, когда Ленин шагнул из поезда на петроградский перрон, город уже полнился слухами. Полковник Борис Никитин писал:

Ленин привез в Россию классовую ненависть, немецкие деньги и обширные труды о приложении марксизма в России¹.

Оценка шефа контрразведки была несколько преувеличенной, но не он один опасался вражеского заговора:

Не будь у Ленина за спиной всей материальной и технической мощи германского аппарата пропаганды и разведки, – писал позднее в своих воспоминаниях Керенский, – ему никогда, конечно, не удалось бы взорвать Россию <…>. Он не только вернулся с разрешения, согласия и желания немецкого правительства, но и в России действовал при мощной финансовой поддержке со стороны врагов своей страны².

Ленин казался своего рода северной версией “человека под зеленым плащом” из романа Джона Бакена, лжепророком с мешком рокового германского золота за плечами. Вот только никто, досадным образом, не мог предъявить ни одного доказательства. Взгляды Ленина не вызывали сомнений; неясно было, однако, какова на самом деле степень финансовой помощи, оказанной ему немцами. В это лихорадочное лето репутация Ленина в Петрограде постоянно висела на волоске: если другие пацифисты требовали немедленного перемирия, исходя из собственных искренних убеждений, то аналогичный призыв из уст Ленина неизбежно воспринимался как оплаченный немецкими деньгами. В одной из резолюций, подготовленных Лениным к апрельской партийной конференции, он писал:

Каждый день войны обогащает финансовую и промышленную буржуазию и истощает силы пролетариата и крестьянства всех воюющих, а затем и нейтральных стран. В России же затягивание войны, кроме того, несет величайшую опасность завоеваниям революции и ее дальнейшему развитию³.

Подобное заявление даже в более спокойные времена было бы расценено как подстрекательское, а сейчас сторонники войны тем более пытались доказать, что налицо признаки умышленной измены. В конце апреля началась настоящая травля. Первый намек на возможные доказательства поступил от французов. В начале мая недавно прибывший из Парижа политик Альбер Тома сообщил военному министру Керенскому и новому министру иностранных дел Михаилу Терещенко, что контрразведка его страны напала на след документов, которые могли бы окончательно прояснить дело. Капитан французской разведки в Петрограде по имени Пьер Лоран будет держать русское правительство в курсе дела. Министр юстиции Павел Переверзев и полковник Никитин были также поставлены в известность. Эти подозрения были основаны на серии перехваченных телеграмм, которыми петроградский штаб Ленина обменивался с группой лиц в Стокгольме, уже несколько месяцев находившихся под наблюдением шведской полиции⁴.

В Петрограде были параллельно начаты два секретных расследования: одно – под руководством Львова и Терещенко, другое (более скрупулезное) – силами полковника Никитина. Львов и его коллеги вскоре заключили, что дело можно закрыть – не в последнюю очередь потому, что авторитет Ленина, как они полагали, после краткой апрельской вспышки популярности и так неуклонно сходит на нет.

Никитин же, напротив, продолжал собирать горы перехваченных документов, в чем ему помогала французская разведка, а также его собственные агенты – несколько петроградских безработных, владевших грамотой. Министерство юстиции предоставило рабочей группе Никитина новые кабинеты в двух нижних этажах просторного здания на Воскресенской набережной (раньше это был офицерский корпус казарм императорского конвоя). Прибыв на новое место, Никитин, однако, обнаружил в здании весьма неприятных соседей:

В первых числах июня, в одно прекрасное утро приезжаю и глазам не верю: верхний этаж занят “Боевым отделом Литейной части партии большевиков”. Сюда уже перевезены все доспехи, как флаги, плакаты, брошюры и арсенал; тут блестят и поднятые штыки. Все что угодно, но не мириться же с присутствием в вашем доме той самой партии, о которой вы уже полным ходом ведете расследование. Все мои люди наружного наблюдения попадают под обзор противника, не говоря уже об удобствах общего подъезда, внутренних сообщений и митингов перед домом⁵.

Большевики съезжать отказались, но и начальство Никитина не предлагало ему никакого другого помещения. Казалось, у всех в этот момент были заботы поважней. Керенский одобрил новое наступление в Галиции, чтобы немного ослабить давление на союзников на Западе, – смелый, если не безрассудный шаг, поскольку было совершенно непонятно, как русские солдаты отреагируют на приказ подняться в атаку. Керенский тем не менее не сомневался в собственной силе убеждения. Сменив пиджак на офицерский френч (позднее эта одежда станет своего рода униформой для большевистских наследников Керенского), военный министр во всеоружии пафоса и риторики отправился на фронт. Даже Суханов отдает должное лихости его стиля:

Всюду его носили на руках, осыпали цветами <…> Вся буржуазия встрепенулась; ей вновь ударил в нос любезный запах крови, и вновь ожили уже почти оставленные империалистские иллюзии⁶.

Британское посольство жаждало хороших новостей. Со смешанным чувством тревоги и облегчения сэр Джордж узнавал, что речи Керенского “повсюду на фронте вызывают восхищение”. Лондон мог быть доволен: Керенский “с каждым днем все более приобретает авторитет истинного лидера революционного движения”⁷. Сам Керенский, с другой стороны, упивался всеобщим вниманием и не собирался снижать пафос:

Ни одна капля крови не будет пролита на неправое дело, – обещал он солдатам в речи 12 мая. – Не ради завоеваний и насилия, а для спасения свободной России вы пойдете за вашим командиром и вашим правительством. На ваших штыках вы принесете домой мир, права, правду и справедливость⁸.

Слова эти волновали, но яснее от них не становилось. Троцкий впоследствии вспоминал о них с иронией:

Керенский разъезжал по фронту, заклинал, угрожал, становился на колени, целовал землю – словом, паясничал на все лады, не давая солдатам ответа ни на один мучивший их вопрос⁹.

Британский военный атташе Альфред Нокс, хорошо знавший русскую армию, тоже высказывал сомнения по поводу нового наступления.

Русский солдат-крестьянин прежде сражался из страха перед своими офицерами и перед наказанием, – размышлял Нокс, когда кампания еще только готовилась. – Теперь он потерял всякий страх перед офицерами и знает, что наказать его никто не может. У него нет ни патриотизма, ни какой-либо иной идеи для подъема духа¹⁰.

Пессимизм Нокса только усиливался по мере того, как армия начала разваливаться на глазах. 30 мая Нокс телеграфировал в Лондон:

Вчера произошли волнения в Киеве, когда агитаторы побудили группу дезертиров к попытке <…> разоружить милицию и офицеров. Ежедневно из внутренних губерний поступают известия о бесчинствах и преступлениях дезертиров, которые убивают и силой захватывают землю¹¹.

Некоторые воинские части сохраняли боеспособность (даже на придирчивый взгляд Нокса), но было очевидно, что за сердца и силы русских солдат идет борьба и что ленинские антивоенные лозунги начали серьезно менять положение дел. “Русские и австрийские солдаты вместе играют в карты и ходят друг к другу в гости”, – докладывал Нокс, добавляя, что, по сообщению одного его старого знакомого в русской армии, “солдаты пока еще способны подняться в атаку, но это всё больше зависит от агитации”¹².

В Санкт-Петербурге есть немало святилищ революции. К числу наиболее странных относится тесная квартира в верхнем этаже дома, доступная по предварительной заявке только для экскурсионных групп. Этот музей, открытый в 1938 году, в самую черную ночь сталинского террора, устроен в квартире Сергея и Ольги Аллилуевых – родителей второй жены Сталина. Хотя Сталин провел в этой квартире больше времени (он жил здесь некоторое время после возвращения из сибирской ссылки), но в июле 1917 года здесь скрывался и Ленин, поэтому в советскую эпоху квартира Аллилуевых стала одной из святынь ленинского культа. Со дня основания в музее многое изменилось, но одна выдающаяся картина пережила все перемены и по-прежнему висит в одной из комнат. Живописное полотно Михаила Соколова (1875–1953) “Приезд Ленина в Петроград 3 апреля 1917 года” – самый, пожалуй, яркий экспонат в этих крошечных, перегруженных предметами помещениях.

Историк искусства сразу распознает в этой картине произведение социалистического реализма – стиля, который в СССР 1930-х годов господствовал почти безраздельно. Как и другие образцы этого стиля – сплошь мускулы и квадратные подбородки в ярких солнечных лучах, – картина Соколова имеет отношение скорее к социализму, чем к реализму, однако фигура Ленина в центре полотна достаточно узнаваема. На вожде темный костюм и галстук; приветственно размахивая своей узнаваемой шляпой, он спускается на перрон из вагона, на котором отчетливо видна надпись “III класс”. Выражение лица несколько застылое, но, возможно, художник хотел придать образу вождя некоторое сходство с ликами святых на иконах.

Во всех других отношениях это совершенно светское произведение. Музыканты духового оркестра пытаются продраться сквозь свои ноты (хотя непонятно, как тромбонист на переднем плане вообще смог бы пошевелить локтем), все остальные теснятся к двери темно-зеленого вагона: кто-то приветственно машет шапкой в ответ, кто-то поднимает высоко над головой флаг или плакат. Лица сияют, краски блестят, и очевидно, что все очень хорошо проводят время.

Не считая самого Ленина, только одному персонажу позволено развернуться лицом прямо к зрителю. Он выглядывает из темного проема вагонной двери, пышные усы и линия бровей легко узнаваемы. Вопреки фактам художник включил Сталина в число пассажиров знаменитого поезда. Более того, художник поместил Сталина, никогда не бывавшего в этом вагоне, на ступеньку выше своего покойного предшественника, как если бы Сталин был кем-то вроде наставника или опекуна Ленина.

Такого рода ложь не была чем-то необычным для 1930-х годов. Например, в апреле 1937 года, когда в Советском Союзе отмечалась двадцатая годовщина ленинского триумфа на Финляндском вокзале, “Правда” сочла необходимым изобразить именно Сталина истинным импресарио этого театрального события¹. Соколов пошел еще дальше, создав зримый образ мифа – предвестие грядущих радостей коммунизма. Достаточно беглого взгляда на картину, чтобы понять, что со временем все эти букеты и звенящая медь оркестра будут предназначены Сталину – и по праву. Пусть Ленин основал нерушимый союз советских социалистических республик, однако именно Сталин, его наследник и самый верный ученик, был тем человеком, который превратит этот союз в величайшую, самую свободную и самую счастливую страну, которую когда-либо знал мир.

Отрезвляющее противоядие от этого визуального мифа находится здесь же – за тусклой стеклянной витриной в другом углу той же комнаты. В годы сталинской тирании этот документ – отпечатанный на машинке список пассажиров, прибывших в Россию в знаменитом “пломбированном вагоне”, – тщательно скрывался². Сталина в этом списке нет, многие другие имена кажутся незнакомыми, особенно если партийные клички пассажиров впоследствии изменились. Имена Фрица Платтена и Карла Радека также отсутствуют, поскольку им, в отличие от остальных, не было разрешено въехать в Россию. В экспозиции этот документ никак не комментируется, но к нему стоит отнестись со всей серьезностью – ведь когда-то это был редкий, секретный объект. Большинство имен в списке в советские годы было вычеркнуто из книг и учебников истории, и к моменту смерти Сталина об этих людях по большей части совершенно забыли. Их беда была в том, что они слишком много знали. Они знали, что Ленин не выбирал Сталина своим наследником; они знали, кто мог бы стать альтернативой; они имели даже некоторые представления о том государстве, которое хотели построить, – прежде чем все эти чарующие мечты окончательно развеялись.

И вот миновало сто лет с тех пор, как “пломбированный” вагон под немецкой охраной пересек Европу, но тревожное эхо этой истории звучит по сей день. В России, где моменты надежды и общего участия в судьбе страны были, к сожалению, столь редки, оно звучит в особенности болезненно. Сама мысль о власти ужасала политиков, которые волей случая вынуждены были принять на себя бразды правления весной 1917 года. И вместо того чтобы обратить все свои усилия на врачевание народных бедствий, которые и выдвинули их во власть, они по большей части эксплуатировали эти бедствия для манипуляции массами. Националистические газеты использовали голодных искалеченных ветеранов для шантажа общественности, чтобы вынудить изможденных людей одобрить очередной год войны. Правые возлагали вину на евреев и социалистов, левые науськивали публику на всех, на кого они решили наклеить ярлык буржуа, – и в конце концов демократии, словно паршивой собаке, оставалось лишь пугливо красться где-то на задворках революции. И напротив: всё, что говорил Ленин, могло на какое-то время показаться утешительным – но нельзя освободить людей, дав им диктатуру, а насилие не может принести людям мир.

Иностранцам в этой драме тоже пришлось сыграть волнующие роли. История, начавшаяся для некоторых из них (для Хора или Нокса) как увлекательное приключение, обернулась трагедией для всех участников событий. Так и в недавнем прошлом – и не только в славянских странах – бывало, что наступала полная надежд весна и мы видели толпы поющих людей с цветами, флагами и свечами. Когда сегодня рушится очередная тирания (и каждое честное сердце радуется), ушлые политики в правительствах великих держав тоже всегда предлагают вмешаться, надавить, сплести интригу и поддержать ту или иную фракцию – при этом совершенно в них не разбираясь.

В 1917 году предшественники этих политиков в Западной Европе имели в отношении России вполне ясные цели. Все они стремились к военному превосходству, желали выиграть войну, а затем и дальше сохранять свое влияние в мире. Но они хотели также выгод после наступления мира – скупать русские природные богатства и продавать в цветущие города России фирменное мыло для бритья. С тех пор могла измениться иерархия приоритетов, но не сущность советников власти и не их главные цели. В 1917 году планы всех иностранных участников русской трагедии провалились. Но при этом европейские державы умудрились уничтожить первый и последний шанс на создание и развитие свободной российской демократии – чего желали и на что надеялись столь многие.