«Пишите, пишите больше! Закрепляйте каждое мгновение… – всё это будет телом вашей оставленной в огромном мире бедной, бедной души», – писала совсем юная Марина Цветаева. И словно исполняя этот завет, ее сын Георгий Эфрон писал дневники, письма, составлял антологию любимых произведений. А еще пробовал свои силы в различных литературных жанрах: стихах, прозе, стилизациях, сказке. В настоящей книге эти опыты публикуются впервые.
Дневники его являются продолжением опубликованных в издании «Неизвестность будущего», которые охватывали последний год жизни Марины Цветаевой. Теперь юноше предстоит одинокий путь и одинокая борьба за жизнь. Попав в эвакуацию в Ташкент, он возобновляет учебу в школе, налаживает эпистолярную связь с сестрой Ариадной, находящейся в лагере, завязывает новые знакомства. Всеми силами он стремится в Москву и осенью 1943 г. добирается до нее, поступает учиться в Литературный институт, но в середине первого курса его призывают в армию. И об этом последнем военном отрезке короткой жизни Георгия Эфрона мы узнаем из его писем к тетке, Е.Я. Эфрон.
V 1.0 by prussol
Редакционный совет РГАЛИ: Т.М. Горяева (председатель), Л.М. Бабаева, Л.Н. Бодрова, Е.В. Бронникова, А.Л. Евстигнеева, Т.Л. Латыпова, М.А. Рашковская, Н.А. Стрижкова, Е.Ю. Филькина
Дизайн серии Ивана Ковригина
Дизайн обложки Дмитрия Агапонова
В оформлении переплета использована фотография Г. Эфрона (Лакано, Франция, 1937)
В оформлении книги использованы иллюстрации из фондов РГАЛИ, Дома-музея М.И. Цветаевой в Москве, Центральной научной библиотеки СТД РФ, а также из личного архива Л.А. Мнухина
Эфрон, Георгий Сергеевич
Записки парижанина: дневники, письма, литературные опыты 1941–1944 годов / Георгий Эфрон; изд. подгот. Е. Коркиной, В. Лосской, А. Поповой. – М.: Издательство АСТ, 2018. – 576 с.; ил. – (Письма и дневники)
ISBN 978-5-17-097264-7
© Т.М. Горяева, послесловие, 2018
© Е.Б. Коркина, составление, подготовка текста, примечания, послесловие, 2018
© В.К. Лосская, подготовка текста, перевод с французского, примечания, послесловие, 2018
© А.И. Попова, подготовка текста, вступит. статья, примечания, 2018
© Российский государственный архив литературы и искусства, 2018
© ООО «Издательство АСТ», 2018
Как и в книге «Неизвестность будущего», охватывающей 1940–1941 годы жизни Георгия Эфрона, в нынешнем издании дневниковые записи дополняются его письмами соответствующего периода. Как замечает И. Шевеленко, говоря о необходимости их совместной публикации, его письма «дают нам услышать другой голос автора, другой регистр его речи и его чувств. Эмоциональное сочувствие, человеческое тепло – все то, чему практически нет места на страницах дневников, – в полной мере проявляется именно в письмах»[1]. Не зря в июне 1943 г. он пишет сестре: «…мой дневник, начатый мною 28го августа 1939го г., и упорно, изо дня в день, с тех пор продолжаемый, отступает на второй план перед моими письмами к тебе, и я в него гораздо меньше вкладываю “своего”, личного, чем в эти письма».
Есть в книге и совсем новый материал – литературные опыты Г. Эфрона, его стихотворные и прозаические тексты, большинство из которых публикуются впервые. Уже в 1995 году, когда были изданы его письма, Е.Б. Коркина в предисловии констатировала: «…полагаю, что мы имеем право говорить об открытии неизвестного писателя»[2]. Теперь все тексты этого неизвестного писателя становятся доступны. Его литературные опыты в избытке показывают читателю те эмоции, в отсутствии которых не раз упрекали молодого человека после первой публикации дневниковых записей. Можно понять, какие чувства и мечты им владели – и каких не было или он совершенно не готов был их запечатлеть. Доминанты его стихов и прозы на лицо: это мечта о великой любви и о прекрасной подруге, тоска по Парижу – городу его детства, критический, а порой – саркастический взгляд на окружающих, сомнение в главных жизненных ценностях и желание все же их утвердить.
Поэтическая записная книжка «Проба пера» вполне соответствует своему названию, но ведь многие в юности сочиняли подобные стихи, первые же стихотворные опыты, тем не менее, добавляют значимую информацию к нашим представлениям об авторе. Как и в дневнике, в стихах Г. Эфрона чередуются русская и французская речь, порождая порой макаронические русско-французские вирши. И подобно тому, как в дневнике газетные и радиоштампы СССР конца 1930-х годов перемежаются школьным французским жаргоном, так и в стихах пропагандистские формулы военного времени уживаются бок о бок с поисками красоты, пришедшими из текстов Готье, Малларме и Рембо, колониальной экзотикой и подростковыми мечтами о любви.
Из стихов и прозы Г. Эфрона понятно, что жизненной опорой ему в сложнейшие годы служат не только книги, о которых он постоянно говорит в дневниках, но и Париж, воспоминания о нем. Не случайно «Проба пера» ему посвящена: этот город стал не просто местом действия, а, скорее, главной темой восьми из тридцати восьми стихотворений в этой тетради. Обращает на себя внимание женский род, в котором иногда пишет и думает Мур о французской столице: «Paris! Ville inoubliable, amie et tant aimée»[3] (10 мая 1941). Как в самом французском языке, который допускает для Парижа и женский род (чаще в литературе), и мужской (в разговорной речи), у него эти образы чередуются:
Париж для него – город-друг:
И город-сестра:
Но главное, этот город для него – символ счастья, утраченного счастья из воспоминаний. Вот дневниковое рассуждение времен поездки в подмосковные Пески в июле 1941 года, проходящее на фоне детских эгоистических забот: «Боюсь, как бы имя “Валя” не стало звучать для меня подобно слову “Париж”. Воспоминания! Они подобны угрызениям совести – вот что ужасно. Для меня в воспоминаниях всегда звучат угрызения, всегда упрек. Я боюсь, что Валя, живая и реальная девушка, может замениться в моем представлении застывшим образом, неопределенным воспоминанием, о котором я буду жалеть. Я ведь хорошо знаю, что каждая неудача, каждый промах, каждая смена декораций делают меня все большим эгоистом. Я боюсь будущих сожалений, боюсь меланхолии, воспоминаний. Все эти чувства мне не подходят, не вяжутся с моим возрастом и взглядами, но они есть и сильно меня мучают».
Еще одна черта сборника «Проба пера»: на его страницах, в отличие от дневников и писем Мура, мы видим, что он наделен чувством юмора. Читателю стоит обратить внимание на «Грустную сказку» – о том, как Иван-королевич и Семен-королевич спровадили папашу с мамашей на поиски жар-птицы, остановиться на французском «Меконге», хотя бы и в переводе:
Кроме стихов, которых, как сообщает Г. Эфрон в мае 1943 года, он с 1942-го не писал, от того периода его жизни сохранился перечень любимых цитат, которые он собрал в особую тетрадку, названную «Diverses Quintessences de l’esprit moderne. XIX–XX siècles. Anthologie de citations» (Разнообразные квинтэссенции современного духа. XIX–XX век. Антология цитат). Если полный список его чтения в 1940–1942 годах можно выстроить на основе дневниковых записей, то эти цитаты – его выбор, идея, за воплощение которой он берется осенью 1941 года, в поезде, везущем его в эвакуацию в Ташкент. В ноябре 1941 года он записывает: «Составляю сборник лучших стихов главных поэтов Франции XIX-го и XX-го вв. К сожалению, из источников-книг недостает: Гюго, Леконт де Лиль, Ламартин, Виньи, Рембо. Мой сборник будет состоять из избранных стихов следующих поэтов: Готье, Бодлер, Верлен, Малларме, Валери. У А. де Мюссе я нашел только одно превосходное стихотворение: “L’Andalouse”, которое войдет в сборник. Уже выписал в тетрадку лучшие стихотворения Готье, Верлена. Неприятно чувство, что это – лишнее занятие, которое как-то “потонет”. Все же каждый придерживается своей линии, и я – своей: любви к литературе, к поэзии». Вероятно, со временем этот замысел расширился, и в тетрадь попали не только стихи, но и прозаические отрывки, причем, кроме любимого Монтерлана, иронического Ипполита Тэна и скептика Селина, а также Хемингуэя, Андре Жида, О. Хаксли и А. Бергсона, там обнаруживаются несколько стихотворений в прозе Тургенева, стихи Ахматовой и Гумилева и девять стихотворений и фрагментов Мандельштама – едва ли не больше, чем столь значимого для Мура Валери![4] Эти цитаты дополняют наши представления о его литературных предпочтениях, поскольку в дневнике и письмах о Гумилеве и Мандельштаме он упоминает лишь мельком.
Примечательны и другие литературные занятия Георгия, которые он считает для себя главными. В объяснении, предпосланном творческим работам для Литературного института в 1944 году, читаем: «Прежде всего, я скорее переводчик, чем прозаик. Писать прозу для меня не так “внутренне обязательно”, как переводить». (И в рекомендации для Литинститута А.Н. Толстой просит принять его на переводческое отделение.) Дальше Г. Эфрон пишет: «Из готовых работ у меня есть еще сказка и два перевода с французского языка…» Один из этих переводов, видимо, – начало романа Жоржа Сименона «Три преступления моих друзей» (гл. 1–2). Он сохранился (РГАЛИ Ф. 1190. Оп. 2. Ед. хр. 283. Л. 10–26). Примечателен выбор для перевода именно этого романа. В отличие от многочисленных детективов Сименона, это скорее автобиографическая проза: писатель рассказывает о своих настоящих друзьях, которые стали убийцами. Интерес к личности преступников, в частности, к упоминаниям о серьезных преступлениях из новостной хроники, в семье Цветаевой был не у одного Мура: процесс Эжена Вейдмана фигурирует не только в его рассказе «Из записок парижанина», но и в черновиках самой Цветаевой 1940 года – на полях перевода «Плавания» Бодлера. Есть в ее черновых тетрадях и запись, где рассказывается о внезапной смерти в парижском метро палача Дейблера, который должен был осуществить в городе Ренне казнь убийцы Мориса Пилоржа. На той же странице Цветаева записывает комментарий сына к этой новости: «Мур: А жаль, что он умер – сразу. Если бы он умер – в постели – он бы знал, что такое смерть (у Мура – часто – блестящие мысли и глубокие наблюдения, но как-то беспоследственно)»[5]. В дневнике Г. Эфрон упоминает еще одну книгу Сименона – «Несчастливая звезда» (1938) – собрание его путевых заметок, посвященных неудачникам.
Вторым переводом могло быть эссе Поля Валери «Взгляд на современный мир»; о работе над ним Г. Эфрон упоминает в ташкентских записях конца марта 1943 года и в письмах к сестре: «С большим увлечением занимаюсь сейчас переводом Валери, его книги: “Взгляды на Соврем<енный> Мир”. Перевод этот труден, потому что труден, как известно, язык Валери, но работа эта интересная и мне по душе. И вообще, я лишь теперь понял, что, вероятно, моей основной профессией будет профессия переводчика. Я это дело люблю и уважаю, оно меня будет кормить, а параллельно с этим я буду писать свое. И до поры до времени будет действовать переводчик, а потом появится Автор с большой буквы. И впоследствии будут уже писать: “приобрел известность также в качестве переводчика ряда произведений, написанных…” и т. д. и т. д. Наивные мечты, верно? А вдруг они осуществятся?! Такое сейчас времячко, что даже вот так может все повернуть, что мечта возьмет – да и осуществится, чорт бы ее подрал! Да и мечты-то у меня, на первое время, – вполне разумные. Их предел… о, их предел, увы, самый труднодостигаемый, быть может, – никогда! Этот предел – спокойствие. Этот предел – уединение, возможность работать одному, чтобы никто не смел мешать и лезть со всякой белибердой. о Боже, сколько надо прочесть и перечесть, перевести, исследовать, подвергнуть критике, пересмотреть и низвергнуть, восстановить! И как все это трудно осуществимо! В сущности, оттого я и стремлюсь в Москву, что там много книг, мне необходимых» (28.3.1943). Переводы Г. Эфрона из Валери не сохранились. Сложность этой работы он не преувеличивал: на русском эссе было опубликовано лишь в 2017 году (в журнале «Звезда», №№ 3 и 7 за 2017).
Между прочим, и другие его переводческие планы много лет никому реализовать не удавалось: «…мечтаю перевести Монтерлана; и Грина на французский язык» – произведения Анри де Монтерлана изданы на русском лишь в конце XX – начале XXI веков, причем переведено далеко не все; Грина начали переводить на французский через тридцать лет после того, как Мур это написал.
В числе литературных опытов Г. Эфрона – несколько рассказов, написанных во время учебы в Литературном институте зимой 1943–1944 годов. В них тоже важнейшее место занимают воспоминания о Париже: подробное описание парка в Медоне, перечисление парижских маршрутов, любимых кафе и газет – мельчайшие детали, пронесенные через четыре года жизни в СССР, трагических, взрослых, бесприютных для бывшего парижского мальчика. Они трогают своей доскональностью и могут служить моментальным снимком эпохи. Сегодня многих из тех кафе, газет, заводов, кинотеатров и даже городских названий, которые с любовью выуживает из памяти Георгий, уже нет, к тому же литераторы не так уж часто воспроизводят атмосферу Парижа конца тридцатых годов столь подробно. И если герой его прозы таков, каким, возможно, автор хотел бы себя видеть в будущем, – независимый парижанин, курящий, популярный у женщин, – то его любимый город сохраняет свои истинные черты.
А строки из фантазийно-абсурдистской повести Г. Эфрона «Записки сумасшедшего», к сожалению, вполне реалистически звучат в применении ко всей его жизни:
«Я тихо спросил:
– Чью судьбу вы сейчас разыгрываете?
Все три феи хором ответили:
– Вашу.
– Но кто же остался в дураках? – спросил я еще тише, предчувствуя недоброе.
И Феи Судьбы мрачно ответили мне:
– Старшая – Фея Бед».
Рассказы «В полдень (à la manière de Хемингуэй), «Однажды осенью» и «Из записок парижанина», возможно, связаны с заданиями преподавателей Литинститута. Анатолий Мошковский, учившийся вместе с Г. Эфроном, вспоминает, что Корнелий Зелинский, критик и литературовед, сыгравший трагическую роль в судьбе последнего сборника стихов, подготовленного Цветаевой, давал студентам задания на стилистическую имитацию. «В первом семестре нам читал что-то вроде курса “Введение в творчество” бывший теоретик конструктивизма Корнелий Люцианович Зелинский – пожилой, носатый, лощеный, одетый с иголочки, при модном галстуке, пришедший к нам на курс с нелестной кличкой, данной ему старшекурсниками: Карьерий Лицемерович Вазелинский. Отставив от стола стул и вытянув ноги в рисунчатых, невиданных в то время носках и в тщательно отглаженных брюках, он самоуверенно, с апломбом и даже как-то театрально, по-актерски, разъяснял нам, как несмышленышам, что писателю необходимо быть эрудированным, собранным, упорно овладевать техникой письма, учиться нетривиально думать. <…> Он давал нам домашние задания. Как-то велел написать шесть-семь страниц в подражание Бальзаку, потом – Чехову. Затем задал описать какой-нибудь парк или сквер»[6].
Фрагмент рассказа «Однажды осенью», начинающийся с описания парка в Медоне, вполне мог быть сдан в качестве такого задания. Этот же рассказ упоминает Г. Эфрон в письме к Л.А. Озерову в апреле 1944 года из Алабина, где он проходил подготовку перед отправкой на фронт и где, как можно догадаться из писем к родным, жизнь его была почти невыносимой: «Меня очень тронуло, что Вы мне написали; я совсем не избалован письмами; и я помню еще, как Вы мне сказали после прочтения мною “Однажды осенью”: “надо верить”; это было правильно сказано и сразу же обнаружило мне Вашу чуткость» (См. с. 407). И действительно, главный вопрос, который ставится в этом рассказе, предмет диалога его героев, вопрос, который остается открытым, – именно в том, есть ли у жизни хоть какой-то смысл…
Прозаические наброски Г. Эфрона, как и его стихи, неприкрыто автобиографичны. Временами голос повествователя в них очень напоминает фрагменты из его писем. Так в рассказе, озаглавленном «Из записок парижанина» он, сетуя на недостаточность своей дружбы с Полем Лефором, говорит: «Дружба представляется мне истинной лишь тогда, когда каждый из партнеров готов для другого жертвовать очень многим, очень многим поступиться. А ни я, ни Поль не способны на такое самопожертвование. Да и к чему оно? Это не в духе Парижа. Глубина чувств, пожалуй, удел провинции».
А вот цитата из письма к сестре, написанного примерно полугодом раньше: «…я жертвовать, никого не можешь активно любить, никому не можешь активно помогать» (3. 04. 43).
совсем один; не для кого ничем жертвовать, никого не можешь активно любить, никому не можешь активно помогать» (3. 04. 43).
С А.С. Эфрон он обсуждает и писательскую стезю: каким нужно быть человеком, как относиться к миру: «…ты пишешь, что писателю, плюс к уму, необходимы страстность и “спонтанность”. Это – неверно. Что, по-твоему, страстны А. Жид, Валери, Монтерлан, Хаксли, С. Льюис, Ж. Ромэн? “Спонтанны” они? А Флобер, наконец? – А ведь все это – большие писатели. Жизненный опыт, – да, пожалуй, он необходим; но ни страстность, ни “спонтанность” (sic!) не являются необходимыми качествами писателя. <…> ты пишешь: “Писатель в первую очередь пишет, пишет, т. к. не может не писать. А потом читает, сравнивает, анализирует”. Почему не допускать у писателя большей доли “сознательного отношения” к труду, почему представлять себе писателя, обязательно облаченного в тогу вдохновения и страдающего непременной болезнью графоманов: чернильно-словесным недержанием?» (15. 04. 1943)
Обнаруживаются в письмах и приправленные сарказмом надежды на будущий интерес литературоведов: «Торопливо семенит какой-то совсем маленький чеховский интеллигентик в пенснэ; он судорожно сжимает в руке “Вестник Древней истории” и уж конечно интересуется он только древними дрязгами и ест как попало и что попало <…> в голове у него все те обыкновенные люди, которых отдаленность от нашей современности возвела в ранг Очень Интересных и Загадочных. Так и нас когда-нибудь будут изучать с охами и ахами» (3. 04.1943). Постараемся обойтись без «ахов», но все же, существенно, что мы можем теперь услышать все регистры его голоса.
Трудно не обратить внимания на тревожный отзыв Марины Цветаевой о сыне из письма к Н. Гайдукевич: «Физическая энергия – и головная. (Силен и умен.) А – душа?? Где? Когда?» (14.08.1935). Судя по дневниковым записям, она не скрывала своего мнения и от него самого: «Мать часто говорит, что я совершенно бездушен, что у меня нет сердца и т. п.» (20.01.1941); «Вчера спорил с матерью; она говорит, что одинок я потому, что это зависит от самого моего характера (насмешливость, холодность и т. п.). Как она меня не знает!» (28.05.1941)
Нынешняя книга дает читателю возможность попытаться самому понять человека, в которого Цветаева столько вложила и который был для нее так важен.
Подготовка текста Е.Б. Коркиной и В.К. Лосской
Перевод с французского В.К. Лосской
За эти 5 дней произошли события, потрясшие и перевернувшие всю мою жизнь. 31го августа мать покончила с собой ― повесилась. Узнал я это, приходя с работы на аэродроме, куда меня мобилизовали. Мать последние дни часто говорила о самоубийстве, прося ее «освободить». И кончила с собой. Оставила 3 письма: мне, Асееву и эвакуированным. Содержание письма ко мне: «Мурлыга! Прости меня. Но дальше было бы хуже.
Вчера заседал Совет Литфонда, который дал свой agrément[9] на бумагу Асеева насчет моего направления в Москву. Сегодня ― воскресение. Завтра, очевидно, эту бумагу отпечатают на машинке и соберут на нее подписи и печать (очевидно, это все проделает Асеев или кто-нибудь другой, а я туда ― ни ногой, как писал Маяковский). Теперь я главным образом занят подысканием человека, который едет из Чистополя в Москву и с которым я мог бы объединиться. Одному ехать не хочется. Есть некий Боков, который вместе с Пастернаком провожал нас в Елабугу, ― теперь он приехал в Чистополь, чтобы выяснить положение семьи своей, и дня через 2–3 отправляется в Москву. Вот я с ним и думаю поехать. Но дело в том, что, быть может, он возьмет с собой жену и двух детей в Москву ― но все равно, ведь нужно с кем-то ехать. Конечно, лучше, если бы он поехал один, но que faire ― on n’a pas le choix[10]. Ведь главное ― доехать. Как хорошо было бы увидеться с Митькой! Но еще рано об этом думать. Если жену и детей Бокова здесь устроят, то он поедет один, а если нет ― то он хочет получить бумагу для их въезда в Москву. Боюсь, как бы он не затеял волынки с этой своей семьей, ― но вряд ли: он тоже спешит в Москву. Москву уже недели две не бомбили. Неделю назад германские войска вступили в Таллин (Эстония), а с тех пор все сводки одинаковы ― бои на всем фронте. Асеев говорит, что главное ― это чтобы мне продавали билеты на пристанях и вокзалах; если продадут, то доеду. Боков думает, что с такой бумагой из Литфонда мне удастся вполне благополучно достичь Москвы. У него командировка ― это лучше, но все-таки авось моя бумага будет иметь решающее значение в проезде в Москву. Думаем с Боковым доехать до Казани, там постараться взять билет по ж. дор. до Москвы; если же это не удастся, то поедем из Казани на пароходе до Горького, где, говорят, легче взять билет по ж. дор. до Москвы. Авось доедем. Почему мне хочется в Москву? Во-первых, там, возможно, Муля, и Митя, и Лиля. Там ― Литфонд, который авось поможет. Там, наконец, этот склеп на Новодевичьем монастыре, где, в крайнем случае, я устроюсь. Как хочется застать там Митьку! Где он живет? Где учится? Там ли он еще? Интересно, что делается на Покровском бульваре, ― может, мне еще там удастся пожить, если Ида согласится на меньшую плату? Нет, в Москве у меня есть возможности существования, а здесь ― нет. Первое, что я сделаю, когда поеду в Москву… Да что предугадывать! Лишь бы доехать. Там увидим. Позвоню Муле, постараюсь разыскать Митьку, если он еще в Москве, узнаю, что с Лилей и Верой. Заеду в Новодевичий монастырь. Дело в том, что, кажется, у Надежды Ивановны доверенность на вещи в комнате на Покровском бульваре. Сейчас за окном ― страшный ливень. Противно вот что ― стоит погоде испортиться, как портится само настроение. Это очень неприятно. Плохая погода склоняет к пессимизму. К чорту ливни. Создается англо-русский профсоюзный комитет. Бои на всех фронтах. И куда все это ведет? Хочется с… От Асеевых веет мертвечиной ― почему? Асеев болен ТБЦ, бледен, сед и молчалив. Н-да, времечко. За дня 2 от продажи вещей выручил 1 210 р. По 605 р. в день. Неплохо. В комиссионке еще ничего не продалось ― да и вряд ли продастся. Решил оставить здесь мешок с продовольствием и хоз. принадлежностями ― тяжел, и тащить в Москву неохота; чем меньше вещей, тем лучше. Часть вещей останется у Асеевых непроданными, но ничего не поделаешь ― в Москву я их все равно не повезу. Пусть, в случае продажи, загребают деньги ― все равно, в конце концов. Скорее бы уехать отсюда. А то сижу без дела ― скука, скучища. А в Москве ― учатся, ходят в кафе и на концерты. Пусть бомбежка и война, а все же Москва мне милей. Какие тучи! Низкие, серо-темные. Итак, вследствие воскресения я обречен на вынужденное бездействие. Но завтра, возможно, перепишут на машинке бумагу Асеева, Боков закончит дела, и мы двинемся в путь. Все лучше тошнотворного бездействия. Интересно предугадать ― буду ли я в Москве, доеду ли я до нее. Мобилизовали ли Мулю? Уехал ли Митька ― и куда? В Москве ли Лиля и Вера? Что Кот? А вдруг никого нет? Но Асеев должен написать письмо, которое я передам в Литфонд. Москва ― c’est l’aventure[11]. Авось Муля и Митька ― там. Patience.[12] Как я хотел бы учиться в моей школе! А возможно, что и буду. Лишь бы доехать. Знал ли я, что буду возвращаться в Москву менее, чем через 2 месяца после отъезда из нее?
Сегодня был у Бокова; он не знает еще окончательно, поедет ли он 10го в Москву или, наоборот, отвезет жену и детей в деревню. Завтра в 10 часов утра он мне даст окончательный ответ, и j’agirai en conséquence[13]. Сегодня, вероятно, получу бумажку Асеева; он пошел ее отдать отпечатать на радио (единственная свободная пишущая машинка в городе). Нужно будет еще наложить печати Литфонда и Горсовета. Все это довольно сложно, но скоро выяснится. Во всяком случае, бумагу эту получу сегодня, а завтра узнаю окончательное решение Бокова. Начинаю подумывать о том, что трудно мне будет осилить мой месячный handicap[14] в школе ― особенно по алгебре, геометрии, физике, химии. Но надеюсь, что с помощью товарищей догоню класс по этим предметам. Вообще все туманно: где я буду жить? Все же я предполагаю устроиться вновь на Покровском бульваре. Увидим. Сводки все те же: упорные бои на всем фронте. Москву все же не бомбят. Сидеть в Чистополе мне ужасно надоело. Скорей бы быть en route pour Moscou[15]. Очень терзает мысль о том, в Москве ли Митька и Муля? Авось ― в Москве. Скорей бы туда попасть. Все гложат проклятые сомнения: а вдруг не пустят, не пропишут? Но я надеюсь, что все уладится. Асеевы у меня покупают весь сахар, кофе, рис. Потом сегодня-завтра кой-кто еще кой-чего из вещей купит. Если завтра выяснится, что Боков 10го уезжает в Москву, то завтра же отвезу мой багаж в камеру хранения. Как хочется в Москву! Я думаю там сговориться с Идой Шукст о комнате ― авось пустит за более низкую плату. Не думаю, чтобы отказала мне ― ввиду моего безотрадного положения. Боюсь, что Литфонд мне никакой пенсии не выдаст ― мол, времена такие и т. д. Надеюсь на Лилю и Мулю ― авось не уехали из Москвы. Надоело это слово «авось» ― но приходится его часто употреблять. Погода ― плохая, столовые ― тоже здесь неважные. Арбузов почему-то нет. Как я буду жить в Москве? ― Mystère[16]. Да пустят ли еще, пропишут ли. Но я возвращаюсь учиться… опять «авось». Проклятая война ― она виновница всех бед моих. Хоть бы обосноваться на Покровском, ходить в школу, иметь под рукой Мулю и Митю ― ҫa, ce serait chic[17]. Говорят Асеевы, что освобождают тех арестованных, у которых приговор меньше 10 лет. Но я в это мало верю. Несмотря на то, что я сижу круглый день без дела, все-таки что-то для меня делается: деньги от продажи вещей идут, Асеев бегает с бумажкой, Боков завтра решит о своем отъезде. Противно ― за окном здоровый ливень. Только грязь делает, вот и все. Нет, поскорее мне нужно отсюда уезжать. А вдруг не пропустят? Неужели возвращаться обратно. Не верится что-то этому. Должны же пропустить с этой бумажкой. Тем более, что паспорт московский, есть московская прописка. Плохо то, что есть елабужская прописка. Приходится жить догадками. C’est nauséeux.[18] Интересно, сколько еще будет длиться война, ― неужели еще 2 года? Лишь бы Москву не взяли. Думаю, что если захватят Ленинград, то и Москве несдобровать. Я думаю, что если попаду в Москву, то, во всяком случае, останусь там coûte que coûte[19]. Бежать из нее мне не с кем, да и не для чего. Бежали же мы в Елабугу ― и вот результат. Все это страшно надоело. Не терпится, не терпится мне сесть на пароход. Скорей бы быть en route[20]. Плохо то, что испортилась погода. J’espére qu’il fera beau temps quand je partirai.[21] Делая примерные расчеты, думаю начать учебу в Москве 22го числа. Конечно, это глупо ― говорить заранее, но нужно ведь на что-нибудь надеяться, что-нибудь предполагать… Иначе и жить нельзя, не строя каких-то планов. Очевидно, числа 10го тронусь в путь. Думаю, Боков примет решение уезжать 10го, ― так мне кажется. Вещи продаются неплохо ― тысячи полторы к завтрашнему дню будет. Да сколько это продлится? На три месяца хватит ― да и то, не знаю… Школа, комната, еда, учебники, тетради, метро, трамваи, экстренные траты. Кажется, погода проясняется ― но она меняется все время. Хорошо то, что Асеева покупает сахар, рис, кофе, кастрюли… Все равно уже я остающиеся вещи ― непроданные ― не повезу в Москву ни за какие коврижки. Минус мешок вещей на продажу и мешок хозвещей и продуктов ― это уже хорошо в том смысле, что мой багаж облегчен и plus maniable[22]. Очевидно, поедем пароходом до Горького, а оттуда ― поездом до Москвы. Хорошо было бы! Что бы ни было, но я неизменно сохраняю веру в себя, в свое светлое будущее. Когда у человека есть твердая воля, то, как бы ему ни мешали обстоятельства, при наличии ума, как у меня, он всегда выплывет на поверхность. Я же пытаюсь сейчас добиться своего в наикратчайший срок. Главное в таких смутных положениях ― это видеть точно и ясно то, чего ты хочешь. Вот я, например, знаю, что лучшее, что я могу сейчас сделать, ― это попасть в Москву. И я стремлюсь всеми силами это осуществить. А за окном дождь все льет и льет. Включил радио ― идут какие-то милые песни. Я не отрицаю ― русские и украинские песни ― прекрасны. Хотелось бы послушать музыку Чайковского, вообще ― серьезную симфоническую музыку. Терзает меня вопрос: будет ли восстановлена Франция и Париж, и когда? Как скучно живут Асеевы! У него ― хоть поэзия, а у ней и у сестер ― только разговоры на всевозможные темы. Слушаю очередную сводку: «В ночь на восьмое сентября наши войска продолжали вести бои с противником на всем фронте». И все ― а потом боевые эпизоды. Говорят, англичане здорово бомбят Берлин. Любопытнейшая штука ― создание англо-русского профсоюзного комитета! И кто возглавляет воззвание к созданию этого комитета? ― Сэр Уолтер Ситрин ― тот, кого мы всегда величали названием «социал-предателя» и т. д.! Прямо смешно. И Шверник ему отвечает о согласии совпрофсоюзов. Какое будущее имеет этот комитет? Единственное, что я утверждаю, ― это что война будет иметь неожиданный исход. И мир будет неожиданный. Предполагаю, что придется в СССР instaurer[23] после войны что-нибудь вроде НЭПа. Без оживления частной торговли и собственности, без усиленной циркуляции денежного потока не восстановить русским промышленности в короткое время при существующей экономической системе, годной только на продолжительное время. Вообще сейчас нельзя предугадать, какие будут для СССР экономические последствия войны. Трудно подумать, что по окончании войны все будет идти, как в 39м ― 40м гг. Бесспорно, имеет решающее значение, будет ли война победоносной для Сов. России или окончится поражением. Я думаю, что Гитлер будет разбит. Разбит усилиями СССР, с помощью Англии и Америки. Но добит он будет не нами. Не заставят ли Англия и Америка заплатить СССР за помощь, ему оказанную, ценой изменения если не политической, то экономической системы? И не выйдет ли это само собой, по необходимости момента? Ведь не нужно забывать, кто сейчас властвует в Англии, ― это Уинстон Черчилль, тот самый, кто сорганизовал британскую интервенцию против молодого Советского Союза в годы Гражданской. Вряд ли он сейчас горит любовью к СССР. Просто пользуется нашими силами, чтобы оттянуть силы Германии на восток. А если представится случай, то Черчилль и Рузвельт, бесспорно, попытаются повлиять на внутреннюю политику СССР. Увидим. Но я думаю, что еще будут сюрпризы. Все не так просто, как кажется. По радио играет джаз В.Р.К. Скорей в Москву! Скорей, скорей. Не буду писать дневника до того, как не уеду. À Dieu Vat.[24]
Боков решил ехать 11го или 12го числа. Сегодня я был на пристани ― узнать, когда завтра будут пароходы. Решил соригинальничать ― пойти пешком ― и раскаялся: страшная грязь, лучше взял бы автобус. Кое-как дошел. Узнав на пристани, что никто ничего не знает о движении пароходов на 11ое число, так как они ходят не по расписанию, я приготовлялся сесть на автобус, как вдруг меня окрикнули: «Цветаев!» Я обернулся и увидел Косачевскую ― она занимается эвакуированными детьми Литфонда. Она мне сообщила, что приехал из Москвы некий Хохлов, который должен со мной поговорить, и попросила меня зайти к нему в Дом крестьянина. Говорит, какое-то мне сообщение из Москвы. Я отблагодарил и уехал на автобусе. Слез в городе, вымыл калоши платком, который выкинул, и зашел в Дом крестьянина, где Хохлов попросил меня прийти в контору к нему часов в 5. Что он имеет мне сообщить? Вряд ли то, о чем он со мной будет говорить, связано с самоубийством М.И. ― слух о нем еще не успел дойти до Москвы: насколько я знаю, никто об этом телеграммы еще не давал. Хохлов ― директор детсада. Теряюсь в догадках. Все может быть: разбомбили дом, отняли комнату, ограбили вещи… Может, просто человек, знающий Хохлова и желающий передать что-нибудь М.И., решил воспользоваться отъездом Хохлова в Чистополь ― afin que celui-ci donne une lettre à Elabouga[25]. Все это запутано. Неужели опять какая-нибудь беда нагрянет? А может быть, выпустили папу или Алю? Сильно в этом сомневаюсь. Во всяком случае, сегодня-завтра нанимаю подводу и отвожу вещи на хранение на пристань. Ce n’est pas une petite affaire[26]: нанять подводу и ехать в этой грязной штукенции en cahotant[27] по глубокой расейской грязи. Боков думает ехать пароходом до Горького, оттуда ― поездом до Москвы и потратить на все путешествие не больше 4 суток. Итак, sauf difficultés inattendues[28], буду в Москве числа 15го ― 16го. Наконец получил мою проездную бумагу (сегодня утром). Привожу ее содержание полностью. «УДОСТОВЕРЕНИЕ. Сын внезапно скончавшейся писательницы Марины Ивановны Цветаевой (по мужу Эфрон) Георгий Сергеевич Эфрон, 16 лет, остался без руководства и материальной помощи на месте эвакуации его покойной матери. По решению Совета семей эвакуированных московских писателей он направляется в город Москву на место постоянного жительства, где у него имеются родственники, могущие поддержать материально и дать возможность закончить школу. Просим оказать ему содействие в получении билета до Москвы за наличный расчет. Член Президиума ССП Ник. Асеев. Секретарь Совета эвакуированных ССП Л. Маяковская. Достоверность вышеизложенного, равно и подлинность подписей, удостоверяю. Секретарь Чистопольского райсовета Парамонов». Печать райсовета. Итак, в 5 часов chez[29] Хохлов. Вчера было сообщено о разгроме 8 немецких дивизий (160 000 человек) на Западном фронте. В результате боев, длившихся 26 дней, советские войска разгромили 8 немецких дивизий, опрокинули их и заняли город Ельня, под Смоленском. Остатки немецких войск на этом направлении отброшены и отступают на запад. Под Одессой убито 20 600 румынов и сильно пострадали 3 полка. Эти сообщения ― неплохи. Первые хорошие вести с начала войны СССР с Германией. Но не следует слишком рано радоваться. Опять сводки ― бои на всем фронте. Опять немцы начали налеты на Москву ― уже два раза бомбили: позавчера и вчера ночью. А я как раз приезжаю туда. Но нечего делать ― все лучше, чем здесь. Плевать на бомбежку ― авось не разбомбят. А вдруг разгром 8и немецких дивизий на Западном фронте, как раз по направлению к Москве, ― начало немецкого поражения? Что-то не верится этому. Еще не взяты Киев, Одесса, Ленинград, Москва. Вся Белоруссия занята немцами, и часть Украины, да прибалтийские страны. Итак, à 5 h. chez[30] Хохлов. Увидим, de quoi il retourne[31].
Вчера Хохлов мне сообщил, что получил телеграмму от Хмары ― директора Литфонда, в которой содержится распоряжение зачислить меня в детдом Литфонда в Чистополе. Литфонд оплачивает мне пребывание в общежитии, питание, учебу. Кроме того, я подал на имя Хохлова ― по его же совету ― заявление, в котором я его прошу, ввиду смерти матери, походатайствовать перед правлением Литфонда об «оказании мне возможной материальной помощи». Возможно, что мне выдадут на руки некоторую сумму денег на личные нужды. По крайней мере, средства, вырученные от продажи вещей М.И., ne seront pas très entamées[32]. Итак, в Москву я теперь не еду ― нет резона, раз я здесь обеспечен и устроен, а главное ― буду учиться. По крайней мере, тьфу-тьфу, не сглазить, учебный год не будет потерян. Хорошо и то, что я буду с организацией, ― c’est plus sûr[33], и когда все они возвратятся в Москву, то и я возвращусь. Действительно, c’est plus sûr. Кроме того, Хохлов сообщил мне, что в Москве никто не учится, все роют окопы и дежурят на крыше. Я долго терзался ― ехать или не ехать? Но в конце концов решил остаться ― все-таки не буду проедать денег и буду учиться. Авось не придется из Чистополя тикать из-за немцев. Итак, я остаюсь в Чистополе. Жить буду, очевидно, в общежитии зимнего лагеря, вещи же мои пока оставлю у Асеевых ― c’est plus sûr. По крайней мере, будут даром кормить. Интересно, как будет со стиркой и глажкой. Если в лагере это недостаточно налажено, то всегда смогу найти женщину, которая стирает и гладит, буду платить ей и делать это на стороне. Надеюсь, что меня не захотят послать в колхоз (все ребята из лагеря ― в колхозе). До учебы осталось 20 дней; если же все-таки захотят послать ― что вряд ли, то я заартачусь и у них ничего не выйдет. Вместе с Боковым посылаю два письма: Муле и Лиле. В обоих письмах прошу разыскать Митьку и сообщить телеграммой мне его местонахождение. Кроме того, прошу Мулю сходить в склеп, достать у жены Садовского доверенность, выручить из нашей комнаты рукописи М.И. и отвезти их в Новодевичий монастырь ― там они будут в сохранности. В письме к Лиле приложено письмо к Митьке ― на случай, если она его разыщет. Боков должен сначала позвонить и Муле, и Лиле (там на конверте есть их телефоны) и, если они еще в Москве, передать письма им в руки. Хохлов назначен директором лагеря вместо Косачевской, которая скоро уезжает в Москву. Скоро схожу в баню и запишусь в библиотеку. Сегодня к 5и часам вечера должен окончательно устроиться, оформиться. Интересно, какие будут ребята. Конечно, Москва привлекательна, но здесь я уверен, что буду учиться, а там ― нет. Хорошая у меня закалка: во Франции учился 4 года в католической школе, в России ― 2 года в коммунистической. Последняя сводка: упорные бои на всем фронте. Новость: в 1й раз немцам удалось бомбить Ленинград; en effet[34], вчера немецкие самолеты прорвались к городу и сбросили зажигательные и фугасные бомбы. Боков ― несоветский элемент, обожает Бунина и говорит об «исторической роли Германии». Пойду за мороженым.
Вот приблизительно два дня, как я нахожусь в детдоме Литфонда (да, да!). Режим дня: завтрак в 8 ч., второй завтрак в 13.30, ужин в 7 ч. Утром я хожу с товарищем по палате, где мы спим, на занятия по антихимической защите, мы учимся, чтобы быть инструкторами. Это нудно, просто скучно, вот и все. Вчера я ходил в баню, теперь я чистенький. Я оставил все вещи и багаж у Асеевых ― разбирать вещи, когда мне что-нибудь будет нужно, лучше у них, чем на глазах у надзирательницы, которая смотрит за вещами. Купил полотенце за 108 рублей. Кроме того, купил чулки и книги для школы. Записался в городскую библиотеку; сейчас читаю пьесы Ибсена. Большинство населения детдома в колхозе. Я могу вписать в список моих достижений тот факт, что мне удалось не ехать в колхоз, хотя у меня для этого не было достаточно причин. В сущности, это рекорд: ни разу за все лето я не работал на земле. Тогда как 99 % учащейся молодежи вывихнули себе руки и поломали ребра на жатве и на других шуточках того же типа. Пальто, которое я сдал в чистопольскую «комиссионку», до сих пор не продано. Но подождем: я подсчитал, сколько у меня денег: получается всего 2 500 рублей. Одна из сестер жены Асеева мне должна еще сотню рублей. К тому же я надеюсь на финансовую помощь Литфонда. Я по этому поводу написал прошение Хохлову, директору детдома Литфонда, который должен для этого связаться с московским Литфондом. Я немного боюсь, что до его ушей дойдут сведения о продаже материнских вещей и о деньгах, которые я выручил: тогда уже и речи не будет о помощи Литфонда. Многие парни из детдома мечтают поехать в Москву; я же немного поостыл на эту тему. Немцы взяли Чернигов, на Украине. Получается вроде холодного душа для тех, кто орал о победе в связи с уничтожением восьми немецких дивизий на Западном фронте. Кстати, никогда не следует торопиться с выводами; мне всегда смешно смотреть на этих заядлых оптимистов ― советских стратегов, любителей разговорчиков в кулуарах… которые лишены даже кулуаров (бедняги!). Сейчас момент послеобеденного отдыха ― «мертвый час», как это здесь называется. Скоро школа, вероятно, 1го октября. В сущности, я бы хотел знать, как мы будем жить зимой. Что бы я хотел, так это быть в девятом с парнями из «учреждения», даже с теми, кого я не знаю; это всегда лучше, чем учиться только с чистопольцами, которых я представляю себе как совсем несносных для меня. Кое-какие девчонки из «учреждения» (звучит довольно сомнительно) подошли бы. Здесь есть одна, которая мне скорее нравится, она в 9м: было бы неплохо, если бы мы были с ней в одном классе. Говорят, будут уроки английского. Только двое перешли в 9й: некто Регги Бывалов и сын немецкого антифашистского писателя Ф. Вольфа, Конрад Вольф. Они сейчас в колхозе. В данный момент я дружу с Тимуром Гайдаром, сыном детского писателя, известного в СССР. Я отдал кое-что постирать и погладить Осносам: они знают женщину, которая это делает хорошо и берет, чтобы выстирать и выгладить, 40 копеек за штуку. Я предпочитаю платить, чем отдавать в дом: мои вещи и белье не помечены, и их могут растерять. Да и, во всяком случае, люди всегда работают лучше за деньги, чем просто так. Интересно, на что будут похожи парни, которые вернутся из колхоза. Будут они симпатичными или нет. Остается две недели до начала учения. В сущности, главное ― это закончить 9й класс без проблем, даже в Чистополе. Я не совсем представляю себе, когда мы вернемся в Москву. Чернила в авторучке кончаются.
За три дня основные известия таковы: наши войска оставили на Украине города Кременчуг и Чернигов. Ходят упорные слухи о взятии нашими войсками Смоленска ― обратно и Гомеля ― в Белоруссии. У меня такое впечатление: на Украине советские войска отступают, а на Западном фронте, по направлению к Москве, Красная армия действует вполне успешно и удовлетворительно. Пока что какие факты налицо? Немцам пока не удалось захватить ни Киева, ни Одессы, ни Ленинграда; Москва же, вследствие успеха сопротивления К.А. на Западном фронте, оказалась в неизмеримо лучшем положении, чем 3 предыдущих города, которые просто-напросто осаждены и штурмуются ― хотя пока что безуспешно ― германскими войсками. Удастся ли немцам взять эти 3 города? Qui vivra verra.[35] Вчера был на вечеринке, организованной девочками. Был патефон, но почти что никто не танцевал. Руководила вечеринкой Анна Зиновьевна, Е. Лойтер, потом пришла Косачевская, зам. Хохлова, так что было скучновато. Достоинство вечеринки: наелся меду, коржиков, конфет, напился чаю. Кормят вообще-то хорошо, но порции маленькие. Я подкармливаюсь в ресторане. Обожаю сидеть в столовой, старая привычка сидеть в кафе отразилась и здесь. Вообще-то я пока трачу деньги беззаботно, потому что они есть. Но трогать «основной фонд» в 2 500 р., который лежит в вещах у Асеева, пока не буду. Сегодня получил от каких-то продаж у Асеева 120 р. Каждый день подкармливаюсь в столовых. Пристрастился к портвейну ― выпиваю ежедневно по 2 стакана: подкрепляет и вкусно. Много ем мороженого, помидоров. Купил портфель за 108 р., мыльницу, зеркало, чемодан, готовальню, угольники и линейку, карандашей, некоторые учебники. Все это нужно. Вообще-то говоря, думаю, что «лишние» деньги скоро истрачу, при таких темпах траты. Вера, сестра жены Асеева, должна мне еще 80 р. Кроме того, кожаное пальто М.И. лежит в комиссионке. Боюсь, что оно не скоро продастся ― а то выручил бы от него 600 р. Мне не хочется грызть «основной фонд». Еще нужно будет мне купить галстуков, заплатить за стирку. 21го будут готовы фотокарточки ― я здесь фотографировался. Кроме того, нужно отдать починить ботинки (сандалии). Сегодня уезжает очередная группа в колхоз. Я думаю, что мне удастся избежать отъезда; заведующая говорит, что не видит, во что я там оденусь. Кроме того, я начну лечить зубы сегодня ― и это предлог для неотъезда. Неужели не удастся мне сохранить моего «рекорда»? Плохо то, что врач говорит, что «конечно, я могу поехать», autrement dit[36] ― годен и в полном здоровии. Но все-таки «рекорд» мой я сохраню и в колхоз не поеду и на этот раз. Действительно, надо зубы лечить; не во что одеться ― все слишком хорошее; кроме того, je n’ai pas du tout envie de[37] надрываться и abimer les mains[38]. Я совершенно не нужен в колхозе и уставать на грубой работе не намерен ― пока возможно там не работать. Сегодня пойду в поликлинику лечить зубы. Каждый день занимаюсь по ПВХО, но знать ничего не знаю. Тимур Гайдар едет в колхоз. Через несколько дней мы должны переехать в другое помещение: или в детсад, или в Дом крестьянина все по той же улице Володарского. Хорошо хоть, что в центре. Все ребята приедут из колхоза примерно через неделю.
Я ужасно завидую тем, кто получает письма, телеграммы из Москвы. Счастливчики! А я ничего не получу. Но я жду телеграмм от Мули, от Лили (по поводу Мити) ― на почте в Чистополе до востребования. Но на хрен колхоз. Я не поеду! Говорят, в Москве писатели ― даже Пастернак! ― учатся «обращаться с винтовкой» и всяким вещам такого рода. Не особенно утешительно ― все эти меры предосторожности. Познакомился с сыновьями Хохлова, директора всех эвакуированных Литфонда. Смешно то, что все хотят в Москву. Конечно. Но я, честно говоря, совсем не сгораю от желания уезжать. Выкинем немцев и тогда поедем. Но пока ничего точно не известно. Другое дело, что я хотел в Москве оставаться. Но теперь, поскольку я уехал, с точки зрения практической, я должен оставаться здесь, где я питаюсь и получаю деньги от продажи вещей. Конечно, Москва ― очень соблазнительно! Но слишком рискованно. Тем более, что я не знаю, что там происходит и кто там находится. До чего же нудно это ПВХО. Надо будет отнести ботинки в починку. Да здравствуют деньжата!
Сегодня окончательно выяснилось, что в колхоз я не поеду ― по медицинскому освидетельствованию оказалось, что у меня слишком маленькое сердце ― par rapport[39] к общим пропорциям; примерно раза в два меньше, чем следует, и на работы меня не отправят. Toujours ҫa de pris.[40] Говорят, сюда скоро приезжает Хмара, директор Литфонда. Между прочим, когда я говорил с Хохловым, он мне сказал, что «пока Литфонд оплачивает мое существование». Пока… Гм… Эта формула мне нравится не особенно, à vrai dire[41]. А вдруг приедет Хмара и скажет: «Des clous[42], пожил и будет, а теперь débrouille-toi[43]». И тогда, быть может, faudra payer de sa poche et les 2 500 roubles fondront[44]… Неприятно. Ну, да что предполагать. Пока ― платят за меня, там ― увидим. Получил из стирки рубашки, белье. Тэк-с. Но вряд ли Литфонд так уж скоро снимет меня с питания. Вообще-то говоря, ничто мне не дает повода предполагать, что Литфонд перестанет платить за меня. Но, во-первых, мне не нравится «пока», во-х, я по природе научился быть недоверчивым и скептиком. Ну, в крайнем случае буду платить из своего кармана. Нужно будет узнать у Хохлова, как обстоит дело с выдачей мне денег Литфондом («материальная помощь», о которой я ходатайствовал). Дал ли Хохлов знать об этом в Москву в Литфонд? Если ходатайствовал, то одобрили ли там? Вряд ли он даже дал знать Москве о ходатайстве. В общем, узнаю. Здесь поговаривают о том, что школа не начнется 1го октября ― из-за уборки и сельхозработ. Все мечтаю о Москве. Прочел 3 пьесы Ибсена: «Нора», «Привидения», «Гедда Габлер». Особенно понравилась «Гедда Габлер» ― пьеса превосходна. Вообще все эти пьесы ― и «Пер Гюнт» ― бесспорно, замечательны, также и «Борьба за престол». «Бранд» мне не понравился. Скучно. Гедда же Габлер ― замечательно. Все это немного тяжеловесно ― совсем не в духе французском, гораздо скорее в духе русском ― принципы, искания правды и т. д. Но все же замечательно. Погода испортилась ― серо, и дождь пойдет. Через 4 дня будут готовы фотокарточки. En ce qui concerne[45] взятия нашими войсками Смоленска и Гомеля, то это оказалось «уткой» ― слухами. Во всяком случае, Советское информбюро об этом ничего не сообщало. Последние сводки ― упорные бои на всем фронте. Надоела эта штампованная формула, непроницаемая. Скоро в Москве соберется конференция о снабжении ― распределении ресурсов союзников. Au fond, c’est honteux[46] ― что Россия не может обойтись без военно-экономической поддержки союзников. Но, очевидно, без этого ― нельзя. Вообще сейчас в политическом отношении ― полнейший мрак en fait de perspectives[47]. Ничего не видно, что будет. Plus que jamais[48] за всю мою жизнь, ничего нельзя предвидеть. Страшно неясное положение. Никаких ― или почти ― данных, чтобы судить о создавшемся положении. Больше всего меня интересует будущее Европы и связанное с этим будущее СССР. И связанное с этим мое будущее. Сейчас все связано, тесно связано между собой. А все-таки, чорт возьми, интересно, как это обернется ― кто останется с носом, кто кого проведет. Жить интересно ради этого. Олег Колесников думает, что после окончания войны у нас сменят правительство, будут концессии, будет восстановлена частная собственность. Неизвестно, трудно предугадать. Что будут какие-то изменения ― для меня совершенно ясно. Я в этом абсолютно уверен. Сейчас ― идти на ПВХО. Боже, какая скука! Но rien à faire[49].
Все эти два дня работал над идиотской «общественной нагрузкой», состоящей в переписке всех ребят детсада и интерната. И то в РОНО оказались недовольны. Х… с ними. У меня пропали две заграничные авторучки ― очевидно, их стибрили какие-нибудь малыши. Сволочи! Получил 150 р. за башмаки. Продалось в комиссионке пальто за 700 р. Мне дали 600. Ҫa fait[50] 3 000 в багаже у Асеева. Страшно досадно за обе авторучки ― заграничные. Одну я стибрил у Митьки, другую унаследовал от М.И. Пропали. Вообще tout va de mal en pis[51]. Пришел к Стоновой какой-то идиот из школы и начал говорить о том, что там, мол, интересуются 16-летними с паспортами ввиду отчисления в школы ФЗО. Стонова сказала, что ни у кого из ее питомцев нет паспорта. У меня же паспорт есть. Но она говорит, чтобы я не беспокоился. Чорта с два ― остаться здесь и идти в ремесленную школу? Des clous et de la peau![52] Тогда просто уеду в Москву. Но, думаю, до этого не дойдет. Во всяком случае, одно: за себя я поратую до последнего конца. Ни в какую ремесленную школу или школу ФЗО я не пойду ни за что. Меня обнадеживает лишь то, что Стонова сказала, чтобы я не беспокоился. Я ― дурак, потому что не закрывал портфель на ключ. Оттого и сперли авторучки. Кругом, среди молодежи ― сплошь антисоветские разговоры. Говорят, скоро сюда приезжает Хмара, директор Литфонда. Льет дождь. Думаю купить сапоги. Грязь страшная. Страшно все надоело. Что сейчас бы делал с мамой? Au fond[53], она совершенно правильно поступила ― дальше было бы позорное существование. Конечно, авторучки стащили. Пришла открытка от В. Сикорского ― нужно написать ему доверенность на получение в милиции каких-то драгоценностей М.И. Сейчас напишу. Все приелось, все ― беспросветно до необычайности. Увяз я в этом Чистополе. Но теперь поздно. Поздно, поздно. Если ехать в Москву, то нужно было раньше. Немцы прорвались к окраинам Киева, форсируя линию обороны. Конечно, Киев будет взят. Единственно хорошее ― что есть кой-какие деньги. Это всегда пригодится. Здесь все мне чужие. Противно все. Хоть кормят. Страшно жалко авторучки. Хорошо, что Хохлов уехал в Казань ― по крайней мере, не даст пока новой общественной нагрузки. Надоело, надоело, надоело. Все мрачно, сумрачно, противно. Не знаю, как жить, что думать. Дурак я с этими ручками. Скоро иду пить чай.
Положение вновь изменилось. Приехал Хмара ― директор Литфонда ― из Москвы. Сегодня я с ним встретился. Он мне советует ехать в Москву. Говорит он, что там учатся и что именно там мне могут оказать материальную помощь там: Президиум Союза сов. писателей. Хмара пробудет здесь несколько дней, и возможно, что я поеду с ним обратно. Телеграмму же он дал, чтобы как-то меня обеспечить. Хмара просто советует мне ехать в Москву. Оказывается, первая сообщила о смерти М.И. Сикорская, которой кто-то из елабужских дал телеграмму или письмо. Официально Союз писателей не оповещен. Раз Хмара говорит о возможности там для меня учебы и о том, что именно в Москве будет поставлен вопрос об оказании мне материальной помощи, то мое решение принято ― я еду в Москву. Значит, когда я хотел ехать в Москву, я был прав. Хохлов сбил меня с толку, говоря, что в Москве не учатся, ― а ведь выехал он 28го августа, когда еще не начинался учебный год. Нет, раз мне Хмара советует, то я поеду в Москву. Он говорит, что окопы рыли летом, а сейчас большинство учится, и ВУЗы работают. Итак, опять ― курс на Москву. Хмара одобрил ту бумагу, которую я получил от Асеева, и обещался написать еще другую ― от учреждения. Конечно, поеду я неизвестно на что. Но Хмара ― последний человек, который был в Москве. Я с ним согласен ― мне нужно ехать в Москву. Неприятно то, что пропустил целый месяц учебы. Лучше было бы, если я поехал <бы> в Москву 12го числа ― 10 дней тому назад. Но, по крайней мере, теперь я поеду легче ― если, возможно, поеду с Хмарой (как он это и предполагал). Итак, опять Moscou, Moscou[54]! Пожалуй, это даже и лучше ― все-таки столица, центр, а здесь ― грязь и загнивание. Авось как-нибудь там устроюсь. Асеевы тоже едут в Москву. Совершенно очевидно, что телеграмма Хмары «зачислить в детдом» была продиктована желанием «спасти» меня из Елабуги, а не окончательным решением. Поступлю так, как он мне советует, ― поеду в Москву. Неужели же увижусь с Митькой? Как-то не верится. Телеграмму от Лили или Мули насчет местонахождения Митьки все еще не получил. Возможно, что ни Митьки, ни Мули, ни Лили нет. Но je m’eu remetsà[55] Хмара ― советует ехать, так я и еду. В конце концов, я всегда слушал советы: Хохлова, Асеева, теперь Хмары. Авось хуже не будет, тем более, что первоначальное мое решение было ехать в Москву, а говорят, что le premier mouvement est le bon[56]. Здорово все-таки меняются в два счета положения! Вчера не ехал, а сегодня собираюсь. Интересно, когда Хмара думает уезжать. Он очень симпатичный, этот Хмара, добродушен, с усами и гривой. Плохо то, что у меня много с собой вещей, но авось помогут в дорогу собраться. Я надеюсь, что в Москве мне поможет материально Союз писателей и Литфонд. Во всяком случае, конечно, скорее там помогут, чем здесь. И потом, быть в центре заманчивее, чем оставаться здесь, конечно. К чорту Чистополь. Лишь бы довезти вещи в целости и сохранности до Москвы, а там on verra[57]. Сегодня Асеев читал мне очень хорошие главы своей поэмы о войне ― очень хорошо. Итак, опять Москва! А хорошо ― вырвусь из этой вонючей, провинциальной, засасывающей тины! Опасность ― но сердце России столица мирового значения и масштаба. Асеев тоже говорил о требованиях Англии и Америки. Тогда как я думаю о том, что требования эти будут
Сегодня получил от Хмары записку, адресованную некоему Ройзману в управление ж. дор. в Казани, следующего содержания: «Уважаемый Матвей Давыдович! Договорись с начальником вокзала об оказании содействия т. Эфрон в проезде в Москву». Эта записка должна облегчить мне мое путешествие из Казани. Уезжаю я, очевидно, числа 24го ― 25го, вместе с дочерью Сельвинского, Цилей, и еще какими-то женщинами. Маршрут ― пароходом до Казани, оттуда жел. дорогой до Москвы. Мне очень мешает мой багаж ― громоздок. Но довезу его непременно. Хоть хорошо, что еду в компании. А впрочем, если не выйдет, то проеду и без компании. Сегодня Советское информбюро сообщило о том, что после 2–дневных ожесточенных боев наши войска оставили Киев. Тэк-с. Неужели и Ленинград удастся немцам взять? Но меня взятие Киева не остановит ― все равно мне в Москве хоть морально лучше жить, каково бы ни было военное положение. Как хочется в Москву! В Москве я обращусь к Кирпотину (он заменяет Фадеева), прося о помощи в случае, если не удастся с комнатой на Покровском бульваре, прописка, оказание денежной помощи и т. д. Как-то не верится, что скоро опять буду в Москве.
Неделю тому назад ― 30го числа ― я приехал из Чистополя после кошмарного путешествия, которое оставит след в моей жизни. Путешествие это мне дорого стоило ― в смысле траты сил моральных и физических. Все же мне удалось до Москвы добраться. Я пока живу у Лили. Я пошел в Союз писателей, где получил ходатайство в районное отделение милиции. В районном отделении милиции мне отказали на основании постановления Моссовета и сказали, что только городское отделение милиции может разрешить. Я звонил Лебедеву-Кумачу ― он завтра мне даст бумагу в гор. упр. милиции (от 1 ч. до 2 ч.). Получил ходатайство Союза писателей в это же управление. Но я все вижу sous un autre point de vue[58] с тех пор, как был у Эренбурга сегодня. Он мне совершенно определенно заявил, что меня не пропишут, так как за последние 3 дня даны свыше жесткие указания, посоветовал не хлопотать о прописке здесь, а о возврате в Чистополь или отъезде в Среднюю Азию (я ему заговорил о Ср. Азии, т. к. Митька и бабушка, дядя и Софа уехали не то в Ташкент, не то в Ашхабад). Я в совершенно ужасном состоянии. Неужели придется уезжать отсюда, куда мне стоило стольких трудов попасть? Это совершенно ужасно. Я жду звонка Мули. Возможно, придется посылать телеграмму в ЦК партии. Я в ужасном, ужасном состоянии. Не знаю, какое решение принять. Во всяком случае, завтра возьму записку у Кумача, а очевидно, послезавтра пойду в милицию. Произошло то, чего я всего больше боялся: я уехал из Чистополя, а здесь меня не прописывают, и если то, что говорит Эренбург, верно, не пропишут. Ну, скажем, придется уезжать. Но где Митька? В Ташкенте или в Ашхабаде? Об этом должны знать хозяева его дачи в Отдыхе. Все ― сумбур, бред, кошмар из кошмаров. А может, жить здесь без прописки? Неужели возвращаться в Чистополь? Нет, уж лучше ехать в Ташкент. Но пустят ли меня туда, пропишут ли, как я там буду жить? И где Митька? Кажется, по словам Зины, хозяева дачи получили открытку о том, что бабушке сделалось худо в дороге и она осталась в Ташкенте. Но поехал ли Митька дальше или остался в Ташкенте, этого Зина не знает. Ужас, ужас. Очевидно, придется писать в ЦК. Все мрачно; никто ничего не может сделать. Решительно в плохую, отрицательную сторону на меня подействовал Эренбург, категорически заявивший, что меня не пропишут здесь. Мне не хочется жаловаться на судьбу, но avouons[59], что в последнее время мне страшно достается. Но ничего ― унывать не надо. Ни за что. Конечно, настроение у меня ужасающее. Но ничего, ничего, ничего. Какой ужас! Но что мне делать? Какой-то выход из положения должен быть. Нет положений без выхода. Но куда деться? Все ― бред. Но выход будет найден. Неужели не нужно было уезжать из Чистополя? Бред, бред, бред, бред, бред. Но ничего. Будет выход непременно найден, найден. Я продолжаю надеяться. Буду, буду надеяться. Непременно будет выход. Выход будет найден. Непременно, непременно. Выход найду.
Несколько дней назад немцы начали новое наступление на Москву, развивающееся по направлению Вязьмы и Брянска. Сегодня Сов. информбюро сообщило, что они взяли Орел. Немцы, очевидно, хотят окружить Москву с 2х сторон: со стороны Смоленской области ― в направлении Вязьмы и Можайска и со стороны Орловской области ― в направлении Брянска и Калуги. Опять пресловутые «клещи». Что же мне делать? Посоветуюсь с Мулей. Во всяком случае, мне не хочется уезжать из Москвы никуда. Возможно ли это? Во всяком случае, в Чистополь я не возвращусь ― совершенно категорически. Буду добиваться Москвы coûte que coûte[60]. Вообще каша сейчас творится. По всей вероятности, дальнейшие события будут развиваться следующим образом: на Петровке мне откажут; возможно, с Петровки меня пошлют в Главное управление милиции. Скажем, там мне опять откажут. Тут я буду просить Президиум ССП ходатайствовать перед ЦК партии о моей прописке. Если они согласятся ― хорошо. Откажут ― придется, очевидно, самому ходатайствовать. Поговорю об этом с Мулей. Кирпотину я не буду говорить об Эренбурге и его словах. Иду встретиться с Мулей.
Сегодня был у Лебедева-Кумача, который дал мне письмо в гор. управление милиции. Был у Шафрова, который советовал «подзатянуть» дело в связи с тем, что приезжает скоро Хмара (Хмара лично ответственен за то, что я в Москву поехал). Шафров от имени Литфонда написал два письма ― одно в Гослитиздат, другое ― в Детиздат насчет получения гонораров, причитающихся М.И. за переводы. Я эти письма передал Нине Герасимовне; одно из них она дала Чагину (директор Гослита). Чагин обещал раздобыть деньги. Завтра я позвоню Н.Г., чтобы она постаралась как можно скорее раздобыть эти деньги. Послезавтра пойду в гор. управление милиции. Муля тоже советует «подзатянуть» ― потому что постольку, поскольку у меня есть «дела» ― посылают из учреждения в учреждение, ведется какая-то тяжба, то я просто живу в Москве по делам; нужно оттянуть время возможного отказа. Боюсь, что райком может каждую минуту послать Мулю куда угодно ― на фронт. В общем, завтра постараюсь повидаться с Мулей, поеду к Садовским за галошами и личным чемоданчиком, возьму пальто кожаное из починки и серую кепку ― мне исключительно важно одеваться сейчас незаметно, чтобы ничем не вызывать у мильтонов и НКВД внимания; ведь может статься вполне, что прописаться мне так и не удастся и придется вести форменную подпольную жизнь, étant donné[61], что я не уеду из Москвы ни за что. Возможно, придется скрываться, ходить из квартиры в квартиру… Надеюсь, что до этого дело не дойдет, впрочем. Но одеваться незаметнее, менее шикарно буду с завтрашнего дня. Нужно будет непременно добиться гослитиздатовских денег. Завтра пойду к Мариэтте Шагинян. Она, кажется, депутат Моссовета, и если бы мне удалось получить от нее письмо, аналогичное письму Кумача, то это было бы неплохо. Попытаюсь, во всяком случае. Буду у ней часов в пять. Конечно, основное ― послезавтра. À Dieu Vat; on verra.[62]
Сегодня получил разрешение на прописку ― был в гор. управлении милиции. Успех антрепризы определило письмо Кумача, или, вернее, entête[63] «Депутат Верховного Совета СССР». Завтра ― воскресение. Послезавтра пойду в домоуправление и РОМ окончательно оформиться. Муля боится, что меня куда-нибудь мобилизуют. Немецкое ожесточенное наступление на Москву продолжается с неослабевающей силой. Передовые центральных газет говорят о «смертельной опасности, нависшей над важнейшими промышленными центрами нашей страны», и вообще sont alarmantes[64]. Газеты не скрывают, что немцам удалось обеспечить на ряде участков Западного фронта численное превосходство и то, что наступление их поддерживается огромными силами бронетанковыми и авиации. Вообще общий тон ― очень genre[65] «положение крайне серьезное». В Москве открыто говорят о том, как будет, если Гитлер войдет в столицу. Много говорят о предстоящих бомбардировках ― меня это тоже очень беспокоит. Но теперь я уж окончательно никуда не выеду. За эту неделю был на открытии музыкального сезона в Salle Tchaïkowsky[66], отдал переплести «Fleurs du Mal» Бодлера и «Poésies» Малларме; переплели замечательно и содрали 25 р.; в понедельник получу переплетенные «Poésies» Валери и «Poèmes Saturniens» и «Parallèlement» Верлена. Возможно, завтра удастся купить еще книгу Валери. Купил у Крученыха однотомник Гоголя, книгу стихов А. Ахматовой («Из шести книг»), собрание сочинений Ильфа и Петрова в 4 томах, «Путешествие Гулливера» Свифта, «Избранное» Есенина (издание 1934го г.). Выменял у него же «Декамерон» (издание «Academia») против 2 пар старых шерстяных носков. Кроме того, купил полное собрание сочинений Андре Жида в 4 томах на русском языке. Вчера получил 800 р. в Гослитиздате (гонорары, причитающиеся М.И. за переводы). В понедельник зайду часов в 6–7 к Кочеткову, которого встретил сегодня в трамвае. Видел Семена Исааковича и Пастернака, который собирается в Чистополь. Еще, по всей вероятности, должен получить деньги в Детиздате. Был вчера у Шагинян. Ее дочь беременна; очевидно, женилась. Ел сладкий пирог, пил чай. В последнее время много ем: кто знает, может, будет голод ― лучше иметь хоть внутри про запас mangeaille[67]. Нужно будет купить мыла и свечей. Масла не достанешь, кроме как вставая в очередь в 6 часов, ― и то по карточкам. Начал вновь брать книги в Библиотеке иностранных языков. Прочел прекрасную книгу Монтерлана «У фонтанов желания», которая немного страдает от современной болезни европейских интеллектуалов: отсутствие осязаемых забот о жизненных проблемах, которые в России, например, преобладают, а именно ― что пожрать и как заплатить за газ, в их книгах эти проблемы отсутствуют, что нас, только и думающих, как добыть деньжат, немного раздражает. Но книга сама по себе очень хорошая и умная ― особенно в том, что касается осуществления желания (что я часто подчеркивал, говоря, что «все, достигнутое нами, тем самым уничтожено»). К сожалению, мне мешает оценить все достоинства этой блестящей книги некий голосок, который все время нашептывает мне на ухо: «Счастливчик, он может путешествовать, свободно писать, ах, счастливчик»! Теперь он, конечно, больше не путешествует, но раньше-то мог и, вероятно, не осознавал своего счастья. Сейчас читаю «Тесные врата» Андре Жида. Странное дело, я почти перестал интересоваться женщинами. Видел Валю, которую нашел потускневшей (может быть, только в моих глазах, но для меня этого достаточно). Завтра, может быть, пойду в театр или в кино (действительно, если завтра будет голод, разрушенный дом и, быть может, смерть, лучше уж порадоваться до всех этих испытаний). Теперь пойду «жрать мороженое», как будто в память о Мите.
4 heures du matin.[68] Полчаса назад вернулся из бомбоубежища, где сидел во время воздушной тревоги ― первой за все 12 дней моего пребывания в Москве. Лежу в кровати в проходной комнате, где я теперь обитаю. Надо мной лампа ― очень удобная: устал, хочешь спать ― тушишь; что надо ― зажигаешь. Налево ― полка с книгами и дневниками. Вчера был на опере «Черевички», где хорошего ― из музыки ― только дуэт Беса и Солохи в 1м действии и танцевальная музыка к приему во дворце в действии третьем. Все же остальное ― несерьезно. Как приятно писать, спокойно, и никто тебя не беспокоит! Ce qu’on a coutume d’appeler «paix ineffable».[69] Завтра вечером должен звонить Б.С. Беренгофу, с которым меня связали Тагеры, à propos[70] какой-то работы ― чисто технического, à ce qu’il paraît[71], порядка ― по размножению «Окон ТАСС». По правде говоря, очень сомневаюсь, чтобы что-нибудь вышло с этой работой, ― будут просить рисунков, которых у меня нет; возможно, что потребуются специальные знания, которыми я также не обладаю. Но tenter sa chance[72] в этом направлении надо, конечно, непременно. Завтра же получу переплетенные книги «Charmes» Валери и «Poèmes Saturniens» и «Parallèlement» Верлена. Завтра должен звонить Крученыху. Основной «костяк» завтрашнего дня составляет вопрос о прописке. Нужно будет пойти в домоуправление, там взять бланк-заявление и заполнить его, а потом пойти в милицию. Не знаю, как я это все успею завтра. Вообще вопрос о прописке ― щекотливого свойства. Дело в том, что, прописавшись, я где-то встаю на учет; меня могут в любую минуту взять и послать на какие-нибудь окопные работы, мобилизовать куда-нибудь, обучать военделу и т. д. Этого-то Муля и опасается в связи с пропиской. А с другой стороны, ждать больше я не могу: в Москве мне необходимо встать на ноги. Не могу я жить без прописки, особенно когда я получил разрешение с Петровки. На фронте дело обстоит худо: наши войска отступают и на Западном фронте, и на Южном под напором яростного германского наступления. Вчера купил «1res Poésies» de Musset. Теперь у меня все его poésies[73] (2 тома). Прочел «la Porte étroite» А. Жида. Не знаю, как отнестись к этой книге. Несомненно, «мы имеем дело» с крупным произведением. Возможно, эта книга имеет некоторое сходство с вещами Мориака, но более плавно написанная, plus délavée d’horreurs[74]… Я теперь ношу все деньги при себе ― если, случайно, разбомбят дом и я останусь жив, не остаться без копейки денег в кармане. Сейчас, plus que jamais[75], все стоит под знаком вопроса. Для меня основные вопросы суть положение на фронте, работа ― учеба ― какое-то занятие, «использование меня государством» (окопы, рытье картошки, всевобуч и т. д.) и, наконец, денежный вопрос. À propos[76], я еще должен получить 400 р. в Детиздате в среду. Еще вопрос: скажем, выйдет у меня с этой работой с «Окнами ТАСС» (в чем я сильно «сумлеваюсь») ― не повлияет ли это на мою судьбу в резко отрицательном смысле? ― В случае прихода немцев в Москву, bien entendu[77]. С другой стороны, конечно, нужно хвататься за первую возможность работы, потому что же надо чем-то заниматься. Школа не действует, а работать надо непременно. Говорят, наша школа (теперь 661ая, бывшая 335ая) скоро начнет опять работать. Но целесообразно ли туда сейчас поступать? Вообще-то я надеюсь скоро выяснить дело с работой. Если же с «Окнами ТАСС» не выйдет, то, возможно, поступлю на курсы заочного обучения иностранных языков (французского, конечно). Нужно будет узнать условия этих курсов. Скажем, также буду заниматься в кружке переводчиков в ГЦБИЛ. Но дело-то в том, что за курсы нужно платить и ничего не зарабатываешь. А деньги мои иссякнут. На стипендию же Союза писателей я, по правде говоря, совершенно не рассчитываю. О Лиле не говорю. Конечно, нужно будет советоваться с Мулей по всем этим вопросам. Но и он может ошибиться, а здесь главное ― не промахнуться. Была бы учеба ― бесспорно, нужно учиться. А я все-таки подумываю о курсах ― все-таки получаешь какую-то бумажку по окончании. Конечно, о бумажке думать рано ― доживу ли до этого, как теперь говорит вся Москва. Хорошо пока что? Есть деньги и не бомбят. Но деньги иссякнут, и могут начаться какие-нибудь ожесточенные бомбардировки. Я не верю в то, что Москву не удается бомбить, потому что она хорошо защищена, ― просто большинство немецких самолетов занято на фронте. Повсюду большие очереди за керосином, за хлебом; о масле и говорить не приходится. Основное для меня: пережить войну и arriver à une pèriode de paix durable sans trop de[78] потерь physiques et matérielles[79]. Но когда настанет эта pèriode de paix durable, nul ne le sait[80]. Нужно сходить в баню. Деньги текут ― по моей вине: я слишком много трачу на хорошую еду, pâtisseries[81], рестораны, но удержаться трудно ― это contre-coup[82] после Елабуги и Чистополя. Впрочем, когда буду заниматься чем-нибудь, это пройдет.
Вчера, зайдя к Кочеткову, узнал, что весь Союз писателей эвакуируется в Ташкент, и решил на свой страх и риск эвакуироваться с ним, учитывая сложившуюся обстановку (германское наступление продолжается; они взяли Вязьму; от Москвы ничего не останется ― недаром выезжают Союз писателей, МГУ, Мосфильм и студия, где работает Нина Прокофьева). Вчера же в Союзе получил справку об эвакуации, включился в эшелон № 2 и внес деньги за билет. Еще неизвестно, когда идет поезд. Первый эшелон уезжает в 9 часов (утра). Насчет 2го эшелона нужно все время ходить узнавать. Я уже уложил те вещи, которые я возьму. Основной риск ― быть разбомбленными на участке Казанской ж. д. до Рязани, который, как говорят, немцы очень бомбят. Везу 7 boîtes de conserves[83]. Что я буду делать в Ташкенте, как жить? Неизвестно, но ехать надо; раз все уезжают, глупо оставаться. Скорее здесь разбомбят, чем у Рязани. Кроме того, я сильно надеюсь установить в Средней Азии контакт с Митькой. Остался ли он в Ташкенте или уехал в Ашхабад? В Ташкент едут, и Тагеры и, возможно, Кочетковы. Конечно, неприятна долгая дорога; конечно, я недостаточно запасся продовольствием ― пока налицо 5 коробок горошка и 2 ― крабов; но все же ехать надо; кроме всего остального, хорошо то, что в Ср. Азии не холодно и нечего бояться морозов, отопления, сугробов и т. д. Je ne me fais aucune illusion[84], но лучше ехать ― здесь грозит физическое уничтожение от бомбардировки и дальнобойной артиллерии. Попытаемся! Интересно, когда поедет эшелон № 2; хотелось бы успеть закупить «шамовки» и вообще как-то завершить свое существование в Москве. Плохо то, что паспорт мой ― в прописке. Постараюсь утром его достать; не знаю, будет ли он уже в домоуправлении. Итак, еду. Очень надеюсь, что вновь встречусь с Митькой. Кроме того, Ср. Азия ― интересная штука. À Dieu Vat. Этот дневник продолжу, очевидно, уже в поезде. Увидим, как все это сложится.
Или я ― сумасшедший, или ― хуже, трус и безвольный человек, но я сегодня утром решил не уезжать. Никаких объективных причин для этого нет. Есть причины только таящиеся в самой глубине моей души. Я не могу ехать. Одно слово «эвакуация», слова «эшелон», «вокзал» наводят на меня непреодолимый ужас и отвращение. Сегодня попытаюсь взять 150 р. обратно. Муля уже знает о том, что я собирался ехать, но не знает, что я переменил свое решение. Эвакуация для меня проклята смертью М.И. Я не могу уезжать. Пусть все уезжают ― я останусь. Сегодня увижусь с Сербиновым. Возможно, поступлю в школу № 661 (335ая соединилась с ней), если примут. Стоит ли? Что не стоит, так это вдаваться в маразм. Мне страшно хочется повидаться с Мулей, но он ничем не может помочь моему состоянию. Не понимаю, как я не могу точно выяснить, что мне советует Бог: ехать или нет? Tantôt[86] мне кажется, что ехать мне надо, tantôt Бог, по моему мнению, ясно и определенно говорит: нет отъезду. Трудно понять. Нет хуже положения, когда человек не знает, чего он сам желает. Я ничего не желаю, кроме хорошей жизни среди книг любимых; когда мои желания в области решений переходят за грань этого, то я теряюсь. Не хочу ехать в Ташкент, потому что не знаю, что меня там ждет. Что со мною происходит? Каждое принимаемое мною решение автоматически подвергается автокритике, и притом столь безжалостной, что немедленно превращается в решение диаметрально противоположное первому. Мое положение трагично. Оно трагично из-за страшной внутренней опустошенности, которой я страдаю. Конечно, это ― трагедия. Не знаю, что думать, как решать, что говорить. Мысли о самоубийстве, о смерти как о самом достойном, лучшем выходе из проклятого «тупика», о котором писала М.И. Не могу же я ехать в Ташкент из-за того, что там ― а может быть, и в Ашхабаде ― Митька! Я знаю, что Муля мне будет советовать отъезд… Но я не могу. Огромная психологическая трагичность и сложность этого отъезда чреваты для меня мрачнейшими последствиями. Как говорится, я все время à la croisée des chemins[87]. И ни одного chemin[88] не могу взять, так как я привык летать ― просто летать, а тут тебе предлагают: выбирай дорогу! Как рыбе сказать ― выбирай, какой дорогой ты пойдешь! Но мое решение, хотя и хромоватое, принято: не поеду, и баста. J’y suis j’y reste[89]. В крайнем случае, не получу моих 150 рубл. обратно ― и все. Попробую, что такое осажденный город. Увидим. Бегут? ― Пусть! Попробуем соригинальничать. Попробуем дерзнуть. Не все еще потеряно. Жизнь ― впереди.
7 ч. 45 вечера. До чего приятно писать. Пока я пишу эти строчки, у меня впечатление, что я исполняю своего рода ритуал, пишу духовное завещание, фиксирую мои последние желания. Надо признаться ― мое настоящее положение откровенно шаткое и неустойчивое. Мое благополучие, мой любимый покой, который позволяет мне в данный момент писать, читать и все это записывать, ― держится на волоске, который может оборваться с минуты на минуту. Мое «я» в опасности. Сербинов завтра отправляется со своим дядюшкой в Челябинск на самолете. Прошлое испаряется, оно тоже держится на волоске ― на волоске моей памяти. Что же это, конкретно, за опасность, которая мне угрожает? В общем, в первую очередь, постоянная угроза быть посланным на «сельскохозяйственные работы», иными словами ― рыть траншеи под неприятельским огнем (авиации) и с чувством ненужной жертвы. Во-вторых, могут в случае необходимости мобилизовать всех, кто способен носить оружие, чтобы защищать город. Два варианта: либо быть посланным на «трудовой фронт», либо стать солдатом (я ― солдат, это меня нисколько не устраивает, ну никак). Два варианта… да еще может быть, что, побывав на «трудовом фронте», мне придется пройти через настоящий фронт. Серьезно, я подумываю о том…, чтобы придумать третью альтернативу, а именно ― проявить хитрость и действовать так, чтобы меня не мобилизовали, чтобы не быть мобилизованным никуда. Все это мне кажется несерьезным. Пока не посылают людей через милицию и домком, все в порядке. Самое мерзкое в этой истории в том, что никогда не знаешь, какая вожжа попадет под хвост милиции и домкома или райвоенкомата. Например, если бы я ходил в школу, меня бы наверняка послали на «сельскохозяйственные работы». Надо быть хитрым и предусмотрительным: а я ― ни то, ни другое, надо будет таким стать. Вопрос с завтрашним днем ― в том числе и вопрос продуктов. Повсюду огромные очереди. Все покупают много, как будто уверены, что им может хватить надолго. Я же ничего не покупаю. Завтра я получу 150 рублей, которые заплатил за ташкентский билет. В задницу Ташкент! Обойдемся без этой волынки эвакуации. Тетя в панике, нельзя сказать, что это помощь, да-сс. Единственный, кто хоть немного поддерживает, ― это Муля, но я его почти не вижу, он так занят! К тому же он, по-моему, скоро уедет, так что я буду абсолютно один. Еще одна угроза: вопрос обязательного обучения военному делу для людей от 16 до 50 лет. А мне 16 лет… Мне кажется, что там учат самым основам военного «искусства» тех, кого завтра пошлют на фронт, или тех, кто будет защищать Москву, ― в самые короткие сроки. Просто готовят «свежих» солдат. Тоже не особенно весело. Перед тем, как меня прописывать по паспорту, меня ставят на учет в «военном столе», в этом и есть главная опасность. На самом деле мне совершенно ясно, что нет возможности защититься от всех угроз и опасностей. Но я постараюсь все же обеспечить себе максимум стабильности, хотя я не особенно рассчитываю на конечный успех моих попыток. Огромное количество народу сейчас уезжает из Москвы. Открыто говорят о возможности прихода немцев в столицу. Моя тетя и ее подруга-помощница, которая у нее живет, ведут себя отнюдь не «стильно»: они все время болтают, жалуются без конца. Недостает селф-контроля. Да и вообще, у них никакого «контроля». А Ленинград и Одесса все еще не взяты. Какой стыд, если Москву возьмут раньше них. Завтра постараюсь достать денег в Детиздате. Пойду в монастырь (по поводу рукописей матери). Разберу там книги, те, которые мне нужны, и те, которые можно продать, и лишние. Зима наступает большими шагами. Надо полагать, она будет трудной. Хорошо бы не потерять эти торопливые записи. Хорошо бы… хорошо бы вообще все, конечно.
Писать, чувствовать, мыслить, пока еще есть время, о несравненное наслаждение! Еще, еще один час, еще один выигранный день… Ибо теперь события разворачиваются быстрее. Теперь главное дело ― уметь все предвидеть. Теперь ― сознание, что я выигрываю время. На Украине войска Красной армии оставили Мариуполь, неподалеку от Таганрога, в сторону Крыма. Сегодня получил 150 рублей за билет в Ташкент. Еще я получил 400 рублей от Детгиза за материнские переводы. Войска Рейха настолько продвинулись на Московском направлении, что это, возможно, многое определит. Я хорошо сделал, что отказался ехать в Ташкент: говорят уже об одном единственном эшелоне, который поедет в Казань, если обстоятельства ― правильнее сказать, состояние железной дороги ― позволят; итак, о Ташкенте уже не может быть и речи. Либо Союз писателей целиком поедет в Казань, либо они будут вынуждены остаться в Москве, за исключением нескольких высокопоставленных лиц, которые, по сложившейся традиции, отправятся самолетом. По городу все больше и больше эвакуирующихся или у которых такой вид. Их можно узнать по количеству хлеба на дорогу и по тому, что они нагружены, как ослы. Некоторые знакомые, которые должны были эвакуироваться с Союзом, теперь начинают сомневаться ― они думают, что Союз не сможет уехать. Действительно, закавыка этой истории в том, что все эвакуируются по Казанской железной дороге: ясно, что в первую очередь эвакуируют фабрики, и предпочтение отдается военным заводам; кроме того, говорят, что много эшелонов с военной техникой. Еще преимущество имеют народные комиссариаты, естественно. Кроме Союза, не удается уехать также нескольким театрам. Говорят, немцы усиленно бомбят Казанскую железную дорогу, конечно, чтобы помешать эвакуации фабрик и военных заводов. В Москве мнения разделились: одни думают, что Москва долго не продержится, иными словами, что ее не слишком долго будут защищать ввиду недостатка подходящих средств защиты. Другие считают, что Москва будет защищаться, как Ленинград и Одесса, и что осада будет очень долгой. Да, это вопрос: сколько времени продлится осада Москвы. Лучше, если недолго, так как меньше будем страдать от бомбардировок; если же осада продлится долго, тогда плохо: придется жить под постоянной угрозой обстрелов авиации и артиллерии. Почти все считают, что Москва будет взята. Было бы хорошо, чтобы участь Москвы решилась… где-нибудь на расстоянии. Если город будет защищаться дом за домом, улица за улицей, тогда будет худо для местных жителей, да-с, весьма даже худо. Что ж, посмотрим. Совершенно ясно, что для тех, кто останется в Москве, выгоднее всего, чтобы участь ее решилась вне ее стен, ведь от города ничего не останется, если его будут защищать на его собственной территории. Главный вопрос: допустим, что немцы действительно прорвутся через линию защиты столицы и дойдут до Москвы, ― будут ли ее оборонять внутри города. Думаю, что нет. Мне лично кажется, что главные бои за Москву будут где-то в 100–110 км, около Можайска. Похоже, Калинин уже взят. Держу пари, что завтра-послезавтра объявят о его взятии. До меня дошли из двух разных источников подробности о взятии Орла. Не было ни одного выстрела внутри города. Словом, не взятие, а мечта. Все объясняют, что Одесса и Ленинград не взяты потому, что это морские бастионы, где есть флот, который из пушек громит неприятельские войска. Сегодня получил паспорт с долгожданной пропиской. Я начинаю себя спрашивать, не станет ли эта прописка причиной моей мобилизации. Если Москву все равно возьмут, глупо отправиться под пули, в грязь, с перспективой возвращения пешком (если вообще удастся вернуться). Холод, бесполезный труд. С другой стороны, я боюсь, что будут мобилизовать мужчин от 16 до 60 лет, когда немцы подойдут ближе к Москве, чтобы защищать город, который все равно будет взят. Как этого избежать? Надо будет серьезно обо всем переговорить с Мулей. Я, вероятно, его завтра увижу. Прочитал «Новые яства» А. Жида. Это гораздо лучше, чем «Тесные врата». Купил однотомник «Избранных сочинений» А. Чехова и «Базельские колокола» Арагона, по-русски. Теперь я повис на волоске: каждый день может прийти подлая бумажка о том, что я должен явиться в районный военкомат, и меня отправят «ко всем чертям»… Как все это глупо, Боже мой. По тону газет, видимо, Москву будут отчаянно защищать, и надо готовиться к обороне города. Не знаю, что об этом думать. С другой стороны, возможно, что, прорвавшись через последнюю черту сопротивления, немцы быстро захватят город. Стали бы эвакуировать такое количество людей, если бы знали, что осада будет долгой? С другой стороны, возможно следующее: советские войска отступают до самой Москвы и тут укрепляются, тогда начинается такая осада, что никому не поздоровится, и кончится она… чем, никто не знает, разве что это будет уж совсем невесело. Более, чем когда-либо, я намерен сохранить себя, свои книги, записные книжки, вещи. Это будет трудно. Но ― да здравствует надежда. Даже в потемках неизвестности и угроз у меня остается надежда. Вопрос жратвы тоже стоит на повестке дня. Но я счастлив, пока могу писать и могу жить. Посмотрим, как развернутся события, и постараемся держаться от них подальше.
Сегодняшнее сообщение пахнет разгромом. «14 и 15 октября положение на Западном направлении фронта ухудшилось». Одним словом, это сообщение ― худшее за всю войну. Русские войска отступают под огнем танков и авиации немецкого наступления. Я думаю, что немцы здорово близко. Сегодня у меня был разговор по телефону с Мулей ― думаю, последний, т. к. он получил вызов из районного военкомата; он, видимо, сразу уйдет на фронт. Я тоже могу с минуты на минуту получить вызов откуда угодно. Я намерен явиться по этому «приглашению» (плевать я на них хотел!), и, если нужно, предъявить мой эвакуационный билет от Союза, и сказать, что я эвакуируюсь через час. Если это произведет нужный эффект и меня оставят здесь, чтобы эвакуироваться, все в порядке; если это дело не пройдет, тогда… Во всяком случае, если будет вызов, я пойду, так как если я не пойду, меня сочтут дезертиром, ― а это, старик, это совсем не забавно ― могут расстрелять. Так что вот. Иду по канату, пока не падаю. И даже если я упаду, все равно это будет ненадолго. Поднимусь. Если я «падаю», то лишь для того, чтобы подняться выше. Мои переживания являются только промежуточным звеном ― все переменится, и я узнаю ослепительный успех. Ряды Красной армии пополняются батальонами всевобуча ― это ускоренная военная подготовка. И она касается всех, от 16 до 50 лет. Гм… Не очень-то утешительно, а? Но я не унываю. Все прошли через огромные трудности. Я тоже пройду. Просто я боюсь, что меня мобилизуют для этого всевобуча. Посмотрим. Пока я считаю себя счастливым, что могу писать, что я хорошо одет, что я живу. Возможно, все это прекратится. Но что мне от этого будет? Если я уверен: во-первых, что война в один прекрасный день закончится, и, во-вторых, все равно будущее мне готовит неисчислимые удовольствия и радости. Не стоит беспокоиться.
Положение в Москве абсолютно непонятно. Чорт ногу сломит: никто ничего не понимает. События, кстати, ускоряются. Каковы же факты трех последних дней? Огромное количество людей уезжает куда глаза глядят, нагруженные мешками, сундуками. Десятки перегруженных вещами грузовиков удирают на полном газу. Впечатление такое, что 50 % Москвы эвакуируется. Метро больше не работает. Говорили, что красные хотели минировать город и взорвать его из метро, до отступления. Теперь говорят, что метро закрыли, чтобы перевозить красные войска, которые оставляют город. Сегодня Моссовет остановил эвакуацию. В шесть часов читали по радио декрет Моссовета, предписывающий троллейбусам и автобусам работать нормально, магазинам и ресторанам работать в обычном режиме. Что это означает? Говорят, что Большой театр, уехавший три дня назад, остановлен в Коломне и их бомбят. Писатели (Союз) находятся в каких-то 50 км от Москвы, и их тоже бомбят. Президиум Союза удрал, кто самолетом, кто на автомобиле, забрав деньги тех, кто хотел ехать в Ташкент. Это позор. Кочетков не уехал. Ничего не понять. Говорят, военкоматы отвечают людям, которые хотят идти на фронт защищать Москву: «Возвращайтесь домой». Естественно, главный вопрос, первостепенный ― будут ли защищать Москву, или красные войска ее оставят. Если ее будут защищать ― это плохо. Тогда немцы будут ее бомбить беспощадно, с помощью авиации и дальнобойной артиллерии. Через некоторое время от нее ничего не останется. Если советские войска ее оставят ― это хорошо, без разрухи, оккупация по-мягкому. Все московское население желает 2го варианта. Во всяком случае, радио продолжает транслировать военные марши, поношения врагам и «письма на фронт», как обычно. Все согласны, что было бы весьма благоразумно оставить Москву без боя. Некоторые утверждают, что так и будет; другие, наоборот, говорят, что ситуация улучшилась и что решили защищать Москву во что бы то ни стало. Что означает этот декрет Моссовета? Пускание пыли в глаза? Но зачем? Во всяком случае, я серьезно думаю, что будущие два дня будут решающими. Некоторые утверждают, что положение ухудшилось катастрофически. Будут ли защищать Москву? По правде говоря, я этого боюсь. Зачем же этот декрет? Разве чтобы облегчить оборону Москвы созданием нормальных условий жизни. Но если хотят защищать столицу, почему тогда не создавать сейчас же специальные батальоны населения, почему не мобилизовать всех мужчин в городе? Я утверждаю, что эти два дня будут решающими. Во всяком случае, очень многие уезжают на автомобилях, уходят пешком. Академия наук, институты, Большой театр ― все исчезло, как дым. А Моссовет говорит об урегулировании действий некоторых ведомств и учреждений и т. д. Повсюду огромные очереди за продуктами. Я и не надеюсь, что работа ресторанов улучшится. Мне кажется, что Муля просто уехал, никуда его военкомат не вызывал, в данный момент вообще никого не вызывают. Коммунисты и евреи покидают город. И все время неустанно повторяется тот же главный вопрос: будут ли защищать Москву или нет. Хотя все утверждают, что Москву отдадут без боя, что не будет оборонительной осады, я же думаю, что, к сожалению, будет осада Москвы и Москва будет защищаться. В общем, посмотрим. Сегодня ожидается бомбардировка города. Потрясающее количество людей уезжает. А радио продолжает орать патриотические песни. Говорят, что киевляне до последнего момента не знали, что немцы вступают в город, и до последнего момента радио орало и передавало свою обычную программу. Я очень боюсь, что Москву будут защищать. А чего ждать завтра? Некоторые утверждают, что немцы войдут в Москву сегодня ночью. Это уж преувеличение. Но все может быть.
Сейчас мы переживаем смутное время. Очень остро встает вопрос о продовольствии. Завтра буду рыскать по лучшим ресторанам ― авось работают, но Союз всех бросил, и «вожди» улепетнули. Говорят, Фадеев поехал на фронт. Вранье! Поехал в Казань, по всей вероятности. Le dernier communiqué[91] гласил: «В течение ночи на 16 октября наши войска вели ожесточенные бои с противником на всех фронтах и особенно на Западном фронте». Немцы продолжают вносить в бой новые части. Ну вот. Таковы факты. Во всяком случае, в Москве все говорят об очень близкой оккупации Москвы немцами. Недаром бегут коммунисты и евреи, недаром Президиум Союза улепетнул, предусмотрительно захватив деньги с собой. Лиля и Зина предусмотрительно сидят в подвале, ожидая бомбежки. Мне же в случае тревоги не очень хочется спускаться туда, в бомбоубежище. Сегодня обменял книги в библиотеке ― взял A. Gide’a «Paludes» и «Le Retour de l’Enfant prodigue».
По всей вероятности, Москва будет осаждена, если судить по тону сегодняшних газет, которые говорят о москвичах, намеренных защищать свой город во что бы то ни стало (между нами, москвичи либо уехали, либо хотят уехать и ничего вовсе не хотят защищать). Таким образом, Москва подвергнется жестоким бомбардировкам со стороны авиации и дальнобойной артиллерии. Но кто же будет защищать Москву? Рабочие? Но ведь, чорт возьми, их слишком мало. Ни я и никто другой ничего не понимает. Последнее сообщение Совинформбюро: «В течение 16 октября шли бои по всему фронту» и «особенно ожесточенные ― на Западном направлении фронта. В ходе боев на Западном направлении обе стороны несут тяжелые потери». Может ли так быть, что положение на Западном направлении улучшилось? Во всяком случае, на Западный фронт посылают батальоны всевобуча. Я весьма опасаюсь, что в случае всеобщей обороны города меня мобилизуют на эту чортову военную подготовку. Я, во всяком случае, серьезно намерен не давать себя захомутать ― но как? Если осада продлится долго, не защищать Москву в случае мобилизации было бы опасно; если осада продлится несколько дней, я попытаю счастья; просто я хочу избежать физического уничтожения. Я тороплюсь писать, так как ожидаю сегодня общей мобилизации всех мужчин, способных носить оружие, чтобы защищать город. Я почти уже потерял надежду, что за Москву биться не будут, а это предотвратило бы большие несчастья для города. Вероятно, как я и надеюсь, главное будет происходить вне города ― потому что если немцы до Москвы доберутся и смогут войти в город, все для красных будет кончено. Было бы сущим идиотизмом биться за город, который все равно будет взят. Сегодня постараюсь найти хороший ресторан, чтобы поесть, если какая-нибудь жратва еще осталась. Очень боюсь за Москву. Ведь «наши» способны наделать глупостей престижа ради. Прочел идиотскую книгу Жида «Болота». Зачем писать такие книги, которые никому ничего не дают?
Воздушная тревога в 6 ч. 45. Я не стал спускаться в бомбоубежище, предпочел писать и читать. Пью чай. Сегодня речь Щербакова (секретаря ЦК партии и горкома), который объявил, что будем защищать город, и обличал носителей паники и шпионов. Положение на фронте, может, улучшилось? Весь город стоит в очередях у магазинов и ожидает худшего ― бомбежек с воздуха и артиллерийских обстрелов. Полная неуверенность: еще недавно говорили о катастрофе на фронте, и Муля с женой уехал, теперь говорят о том, чтобы защищать город… Я ничему этому не верю и жду, чем все кончится. Завтра постараюсь достать продуктовые карточки через домком. Вопрос еды меня очень беспокоит: с одной стороны, питаться в ресторанах и кафе стоит очень дорого; с другой стороны, говорят, что немцы упраздняют советские деньги, когда они вступают в город. Тогда как быть? С одной стороны, я хочу истратить мои деньги наилучшим образом, если они должны скоро потерять свою цену. С другой стороны ― кто знает? Может быть, они сохранят всю свою «прелесть», а в таком темпе они быстро кончатся. Перспектива стоять в очереди за продуктами мне не улыбается, вот уж нет. По крайней мере, я доволен, что не умер, что сижу в тепле и читаю французские книги. Но все это мне кажется очень быстротечным. Надо сказать, что 6 ч. 45 ― рановато для воздушного нападения. Странные дела! Но я думаю, что это только начало…Что меня ждет? Загадка. Видел Нину Гордон (Прокофьеву). Студия, где она работает, бессовестно удрала, даже не заплатив зарплату сотрудникам. Отбой воздушной тревоги. Спасительный голос диктора: «Угроза воздушного нападения миновала…» В какие странные времена мы живем. Как я мечтаю о мире, и как мы его недооценивали, этот мир, когда он был. Тревога продолжалась полчаса ― двадцать пять минут. Это мало, совсем мало. Страшно хочется пить. Вновь записался в читальный зал в Столешниковом переулке (иностранная литература); был там в 5 ч. 30. Ни души. Читал стихи Малларме и «Месье Тэст» Валери. «Месье Тэст» ― это гениально. Малларме (стихи и проза) замечательны, но я предпочитаю Валери («Нарцисс», «Змей», «Пифия», и т. д., и т. д.). Валери в сто раз универсальнее, чем Малларме, и просто гораздо умнее. У Малларме ум и гений инстинктивного слова, самых тонких оттенков душевных ассоциаций. Валери идет дальше и возвышает эти качества Малларме благодаря мысли и пониманию фактов, чего Малларме не умеет. Стихи Валери, которые я считаю лучшими, чем стихи Малларме, ― это его душа, а проза его исполнена ума. «Месье Тэст» и «Взгляд на современный мир» (все, что я знаю из прозы Валери) ― доказательство этого. Останется ли что-нибудь из произведений этих замечательных и гениальных поэтов в человеческих умах после войны? Тут я поднимаю для себя один из основных вопросов: вопрос объективной ценности искусства. Вкусы настолько переменчивы, и если достаточно одной войны, даже такой, как эта, чтобы стереть следы произведений этих поэтов, то что можно думать об объективной ценности их произведений? Совершенно ясно, что сейчас есть тенденция представлять теперешнюю войну как нечто вроде Апокалипсиса, который все сотрет и после которого появится «новая культура», все «новое». Будет ли это правдой? Надо ждать. В данный момент я стараюсь усвоить французскую культуру, в ожидании новой…
Сегодняшнее сообщение: «В течение дня 17 октября наши войска отбили несколько ожесточенных атак неприятеля на Западном направлении». К тому же, вероятно, немцы взяли Одессу, так как говорят об эвакуации войск из района Одессы «по стратегическим соображениям». Улучшилось ли положение на Московском фронте? Во всяком случае, по радио и в газетах продолжаются разговоры о том, что Москву будем защищать до последней капли крови и ни за что не отдадим врагу. В магазинах города повсюду огромные очереди, главным образом, за хлебом. Сегодня пойду в домком, чтобы поговорить о хлебных и продуктовых карточках. Такие карточки выдаются с разрешения милиции; может быть, напоминая о своем существовании, я делаю ошибку? Они мне скажут: «Ага, ты не работаешь, будь любезен, иди на стройку укреплений под Москвой…» Но мне надо получить карточки; я не могу продолжать разоряться в кафе; я решил каждое утро становиться в очередь за хлебом, когда я получу карточки. Во всяком случае, я узнаю сегодня, что надо сделать, чтобы получить эти карточки. В конце концов, надо рискнуть. Ведь меня за это не повесят. Сегодня попытаюсь съездить на Можайскую улицу, узнать, как обстоят дела с занятиями по иностранным языкам. Я пишу «попытаюсь», так как туда можно попасть только троллейбусом, а троллейбусы лопаются от народа: люди даже лезут на крышу! Прочел «Изабель» А. Жида; в общем, довольно банально. Мне очень хочется целиком переписать «Месье Тэст» в читальном зале. Но когда у меня будет на это время? Вот мой план на сегодняшний день: утром поговорить с домкомом насчет карточек, затем добраться до Столешникова, посмотреть, можно ли купить пирожных. Затем попробовать доехать до улицы Можайской. Поесть в кафе «Артистик». Это мой последний день кутежа, так как я, может быть, скоро получу карточки и буду получать хлеб. Переписать «Месье Тэст», если у меня хватит времени. Но разве можно питаться исключительно хлебом? Чтобы получить другие продукты, нужно стоять в очереди целый день… Ну, посмотрим. Ладно. Кажется, многие люди забрали с собой в эвакуацию лучшие книги с абонемента Столешникова. И в читальном зале, неизвестно почему, многих хороших книг не хватает. Например, только один томик Малларме, одна книга Валери… Что нам принесет этот день? Пока получается, что Одесса, видимо, взята.
Сегодня ― постановление Государственного Комитета Обороны: военные смещения (назначения командующих обороной Москвы; оказывается, командующий Западным фронтом ― Жуков; о Тимошенко ничего не слышно). Введено осадное положение; «провокаторов, шпионов» приказано расстреливать на месте. В городе ― огромные очереди; разруха; открыто говорят о вещах, которые невозможно было представить несколько дней раньше. Открыто говорят о том, что «правительство уехало»; когда возьмут Москву; критикуют правительство, говорят об отступлении армии и т. д. Новости с фронта преплохие ― от частных лиц, там побывавших. Газеты же другого мнения. Мнение населения Москвы en gros[92]: Москва будет взята. Говорил с Кочетковым и согласился с ним: основное ― не быть куда-нибудь мобилизованным. Самое досадное ― быть погубленным последней вспышкой умирающего режима. Ожидается всеобщая мобилизация. Я и Кочетков твердо решили никуда не ехать и не идти. Кочетков в своем домоуправлении заявил о своей эвакуации и с тех пор живет у жены, на Брюсовском переулке. Если получит мобилизационную повестку, то, во-первых, она придет не на Брюсовский, а по месту жительства, где его не будет, чтобы получить ее. Если же будут артачиться на Брюсовском, то он покажет свою справку об эвакуации (он ее сохранил) и скажет, что живет у жены, так как сегодня-завтра собирается с ней эвакуироваться. Если же его призовут, то и в военкомате он покажет справку об эвакуации ― авось поможет… Я тоже рассчитываю на эту справку как способ предупредить мобилизацию на трудовой фронт, которая, быть может, будет проводиться по домоуправлениям, или на всевобуч, или куда. Во всяком случае, je suis bien résolu à n’aller nulle part[93]. 99 % всех людей, которых я вижу, абсолютно уверены в предстоящем окончательном поражении нашей армии и во взятии Москвы немцами. Вообще делается чорт знает что; колоссальное количество директоров предприятий, учреждений уехало, бежало; масса народа не получила ни шиша денег и ходят, как потерянные; все говорят о поражении и переворотах; огромные очереди; тут ходят солдаты с пением песен; тут какие-то беглецы с фронта… Сегодня шел снег и дождь. Москва живет в бреду. С одной стороны, газеты пишут о боевых трофеях, партизанской войне, героическом сопротивлении Красной армии, о том, что Москва всегда будет советской; с другой стороны, смещения в военкомандовании, речи Щербакова и Пронина, постановления и приказы; с 3й стороны, народ говорит о плохом состоянии армии; приходит бесчисленное количество людей с фронта, говорящих о невооруженности армии, бегстве и т. д. А тут ― марши по радио, «письма на фронт»… Недаром объявили осадное положение и учреждена военная власть с правом расстрела на месте. Все-таки, наверное, Москва est virtuellement prise par les troupes du Reich[94]. Все это ― и то, что выбрасывают на рынок муку и товары, ― предсмертные судороги. Все зависит от фронта ― как там положение. Все соглашаются на одном: такого еще никто никогда не видел: неслыханного бегства и военных revers[95]. Сегодня утром достал 1 кг риса и 100 г масла. Завтра утром тоже постараюсь достать. Завтра же зайду в Союз писателей ― там опять составляют списки отъезжающих ― освежить воспоминание обо мне (в случае чего, при проверке, действительно ли я собираюсь эвакуироваться, меня нашли в списках). Да, вообще, сейчас il faut s’attendre à tout[96]. Возможно, что захотят сделать «жест» и бестолково, нелепо мобилизуют всех на защиту города, хотя это и не спасет положения. Но я никуда не пойду ― меня это не устраивает. Был на курсах ИНЯЗа ― там все разбежались, и нет занятий. Завтра буду узнавать насчет карточек. Но что делается в Москве! Атмосфера полнейшего поражения: «Наши сдавать города умеют; н-да, на это они мастера; взять бы город ― это нет; а сдать, так это они умеют…» и все в таком духе и: «И Одессу взяли, и Ленинград, и Москву возьмут». Чудеса? Qui aurait cru[97], что все так распоясаются? Сегодня звонила Валя, которой я написал. К7–28–41. Завтра буду ей звонить. Она работает на хлебопекарном заводе; возможно, что это мне поможет в смысле получения хлеба. Все уверены, что немцы возьмут Москву. Кажется, Сербинов не уехал. Пора спать; слипаются глаза, а завтра ― рано вставать и идти в очередь. Все ― бред. Главное ― успешно избежать возможной мобилизации. Пора спать.
Последняя сводка: «На Западном фронте наши войска отбили несколько ожесточенных атак немецко-фашистских войск». Кроме того, появилось «Можайское направление» и Малоярославское. Гжатск взят, да и Можайск, по всей вероятности. Сегодня утром опять удачно достал продуктов: печенье 200 г, муки 1 кг и сахар 500 г, простояв в очереди не больше 45 минут (sic). Красота! Читаю «Les Cloches de Bâle» Арагона ― прекрасный роман. Страшно жалко, что не смог я достать в Библиотеке «Les Beaux Quartiers», которые страшно хотелось перечесть, ― очевидно, просто с собой увезли какие-то эвакуирующиеся. Досадно. Вчера был у парикмахера. Сегодня, по всей вероятности, встречусь с Валей. Меня это интересует с хлебной точки зрения. Все-таки здорово, что Валя работает, ― не то что я, дуралей, бью баклуши. К 9 часам пойду шамать в кафе «Москва» ― если что-нибудь там будет. Печенья ― хорошие, но вряд ли у меня хватит терпения хранить их ― все съем, по всей вероятности. Кричит радио. На улице ― серая слякость. А здорово: осадное положение! Осадное положение… Мы сразу воображаем крепости, рыцарей, турниры и битвы… Ах! действительность от этого весьма далека… Но, чорт возьми, не беда. Теперь я мечтаю о времени, которое, несомненно, наступит и мне принесет деньги, условия для работы, путешествия, женщин… Но я также отлично знаю, что наступит, а потом пройдет некоторый период, и все это мне начнет надоедать, и я начну мечтать об иных формах жизни, о других возможностях. Однако я уверен, что предвидение неизвестного и будущего мне не помешает всеми силами стремиться достигнуть ближайших целей. Конечно, цели не бывают конечными, цели сменяются, но ничего нельзя достигнуть одним махом, надо идти по ступеням, цели и есть ступени. Радио продолжает орать. Мне хочется посрать. Победим ли мы немцев? Они взяли Львов, Минск, Кишинев, Киев, Смоленск, Одессу… Они на грани взятия Москвы. Во всяком случае, мне кажется, что не мы их победим. Некоторые говорят, что Москва будет взята к Октябрьским праздникам. Очень жаль, что Митя удрал: он пропускает очень интересное время, историческое время. Кстати, он не хотел уезжать. Его дядя был назначен в Академию наук, в Ашхабад. Вчера послал телеграмму-молнию этому дяде, чтобы он мне послал точный адрес Мити. Английские и советские войска оставляют Тегеран. Видимо, эти войска будут защищать Баку. По всем фронтам продолжается ожесточенная борьба. Мне хочется переписать «Месье Тэст» целиком. Я это сделаю, если успею. И еще предвижу разочарование, предстоящую скуку от встречи с Валей. По телефону у нас очень оживленные, умные разговоры, так же и в письмах, а когда встречаемся – ничего не прибавляется, наоборот, мы скованны и т. д. (как в «Тесных вратах» Жида).
Сегодня утром купил килограмм муки, коробку консервов (крабов) и 3 коробки вафель, из коих съел одну и собираюсь начать вторую ― к чему хранить? Я хочу радоваться, и единственный способ это делать ― хорошо питаться. Вчера съел все печенье. В сущности, никто не знает, что будет завтра; и лучше съесть вкусное сразу, даже если потом будешь об этом жалеть, по крайней мере, будет что вспомнить ― вроде «гастрономического» наслаждения. Вчера видел Валю. Она много работает на своем хлебном заводе. Она переживает период морального кризиса, не знает, о чем думать, кому верить, и очень боится немцев, хочет бежать пешком или отравиться морфием, если они войдут в Москву. Ее отец был коммунистом, но он умер в 32 году. Чего же ей бояться? Нечего, абсолютно. Я стараюсь ей объяснить. Я очень хорошо понимаю причины ее подавленности: с одной стороны, ей приходится работать, она не может учиться; с другой стороны, то, что пишут в газетах и передают по радио о немцах, ее очень пугает; с третьей стороны, она видит, что московское население отнюдь не патриотически настроено; она видит совсем растерянных людей; она слышит не очень патриотические разговоры. Все это ее путает, она не знает, кому верить, что думать о положении теперь и о будущем. Я стараюсь вдохнуть в нее силы… Были в кино, где я второй раз смотрел «Дело Артамоновых». Потом мы встретились с Сербиновым, который в Челябинск не уехал. Он говорит, что и не уедет. Посмотрим; он напускает очень патриотический вид. Он говорит, что немцы Москву не возьмут. Если бы это было так… Но я сомневаюсь. Все сомневаются во всем. Сегодняшнее сообщение: новое направление нацистских нападений на юге: Таганрог. Немцы наступают через Таганрог на Ростов-на-Дону. В сущности, они великолепны. Что-что, а драться, вести войну и наступать они умеют. Этого нельзя отрицать. Они по всему фронту продолжают свое наступление, особенно сильное на Западном фронте и на юге (Таганрог). Все, с кем мне приходилось говорить, а таких немало, не доверяют помощи, которую нам оказывают Англия и Америка. Главный смысл разговоров: Англия ведет эгоистичную политику; ее помощь нарочно медлительна. Большинство думает, что англичане ждут нашего поражения или нашей победы, главное для них, чтобы немцы потеряли возможно больше сил в этой кровавой войне, и тогда, в нужный момент, когда потери Рейха достигнут максимума, англичане нападут на Германию в Европе. Это весьма возможно. Надо признаться, что в интересах англичан ждать, что будет. Совершенно ясно, что в данный момент они могут, чтобы нам помочь, пойти в наступление во Франции или в Бельгии, но понесут много потерь. В их интересах добиться большего результата с наименьшими потерями. Ясно, что если бы англичане атаковали Европу, они добились бы сейчас большого успеха, но и понесли бы максимум потерь. Остается все тот же вопрос: будет ли взята Москва. Если немцы отрежут Баку, откуда красным брать нефть? Она есть в Башкирии (Урал), но недостаточно. Говорят о большой военной промышленности, которую сейчас очень быстро создают на Урале. Что касается работы, я не знаю, как быть. Надо же будет когда-нибудь начать работать. Когда деньги кончатся. Конечно, хорошо было бы устроиться в какую-нибудь библиотеку, например, в Библиотеку иностранных языков, но вряд ли это удастся ―
Сербинов тоже ищет работу. Н-да. Читаю «Les Faux-Monnayeurs» ― очень интересно. Хочется «зажухать». Сегодня кушал в кафе «Москва». Н-да. Сегодня, в 3 часа, я и Валя будем у Сербинова. Histoire de passer le temps.[98] Сегодня уезжает ― во всяком случае, собирается уезжать ― эшелон писателей в Ташкент через Саратов. Встретил Кашкина ― пресимпатичный человек. Кочетков тоже не уезжает ― едут в теплушках, и неизвестно когда доедут, и доедут ли вообще. That is uncomfortable, comme disent les Anglais. Très peu pour moi.[99]
4 месяца войны с Рейхом. Последнее сообщение: «В течение дня 21 октября наши войска вели бои на всем фронте. Особенно напряженные бои продолжались на Западном направлении, где наши войска отбили ожесточенные атаки врага». Немцы продолжают вводить в бой новые силы. Особенно сильный натиск ― на Можайском направлении. С хлебом мои дела хороши ― получил карточки, а по карточкам можно доставать безо всякой очереди белый, серый, черный хлеб по 400 гр. в день. Итак, хлеб пока что обеспечен; кроме того, Валя достанет сегодня-завтра (я ее попросил вчера, когда не знал о карточках) хлеба. Сегодня был в бане; suis propre comme un sou neuf[100]. Весь тон прессы ― отстаивать каждый дом, улицу. Купил однотомник Лермонтова и «Гамлет» в переводе Пастернака. Вчера был в кино с Валей и Сербиновым. Целый день шатались по городу. Валя настроена пораженчески ― т. е., что Москву, по всей вероятности, возьмут, а Сербинов уверен в противном. Дней 6–4 тому назад я был уверен, что Москву возьмут; теперь, à vrai dire[101], не знаю, что и говорить, ― как-никак, немцы еще не дошли до Москвы. Прорвутся ли они к ней через Можайск по магистралям? Интенсивное их наступление продолжается на юге, direction Taganrog ― Rostov-sur-Don[102]. Неужели советские войска отстоят Москву и не дадут немцам овладеть ею? Не верится что-то мне в это: слишком наши люди дезорганизованы, да и техника хромает. Не верится. Впрочем, увидим. Все время известия: такого-то взяли, такого-то взяли… Гм…ce n’est guère rassurant. Enfin… n’anticipons pas.[103] У меня побаливают глаза из-за света электрического ― в комнате, которую занимаю, нет дневного света, и много читаю. Сегодня-завтра пойду к глазному врачу насчет очков ― а то погублю глаза. Кроме того, постараюсь заказать 2й ключ от парадной. Сербинов хвастает о патриотизме, а сам рассказывает антиеврейские анекдоты… Хорош! Валя повредила руку на заводе; я ей принес почитать книгу Ахматовой «Из шести книг». Валю, главным образом, беспокоит ее отчим: военный следователь; в случае прихода немцев Валя боится, что ей из-за него не поздоровится. Думает ликвидировать сочинения Ленина; карточки же отца (партийный, умер в 32м г.) сжигать жалеет. Я ей твержу не бояться ничего: все зависит от нее самой. Мне Лиля и Зина страшно надоели ― но приходится с ними жить и на них рассчитывать. Да, глаза нужно будет лечить ― я бы хотел, чтобы мне прописали очки, носил бы иногда, чтобы читать и носить ради шика. Увидим. Сегодня в 10 ч. 30 буду звонить Вале. Работы все не намечается. Н-да, pas bien fameux[104]. Ну, ничего. Хоть книги хорошие, шамать есть что; кое-что денег, жить есть где, вещи.
Положение на фронте неизменно ухудшается. Советские войска оставили Таганрог. Идут бои немцев по направлению к Харькову. На Западном фронте немцы вводят в бой все новые и новые силы, стремясь прорваться к Москве. На отдельных участках им удается прорываться, и советские войска отступают. Крым отрезан, Донбасс ― под непосредственной угрозой. Немцы стремятся к московским магистралям. Весь общий тон прессы ― защита Москвы до последнего дома. Населению от этого сладко не придется. Дураки! Ведь главное ― разбить немцев на подступах к Москве, не допустить к городу ― а если они прорвутся, то глупо и не нужно защищать дома и улицы: это погубит город без цели. Сегодня утром достал печенья и конфет. Валя скисла, настроение у нее плохое из-за неопределенности ухудшающегося положения; она права в том, что «компания» ― я, она и Юрочка ― ничем не связаны и что нам скучно (сегодня мы собрались у Юры, играли в карты, и, действительно, было скучно ― очень). Она принесла мне хлеб: таки достала 1 кг белого, хорошего хлеба. Юрочка натрепался ей о том, что она мне надоела, что из-за хлеба и т. д. Естественно, она как умная девочка прямо мне об этом не сказала, но теперь меня же цитирует: старое надоедает и т. д. Тем не менее, хлеб принесла ― хорошо, спасибо. Она почему-то очень повесила нос. Настроена она очень пессимистично ― пораженчески. Конечно, положение отвратительное. Но к чему ей-то вешать нос на полку? Что, она думает, что ее изнасилуют немцы? Это ― вздор. Ну, да х… с ней. Я стараюсь ее утешить; она же думает, что я над ней смеюсь и «помогаю не от чистого сердца». Во всяком случае, завтра к 3 часам встретимся. Сегодня купил: стихотворения Надсона, Гофман «Новеллы», Дос Пассос: «1919 г.» и «42ая параллель». Юрочка все говорит о работе. Но какая сейчас работа? Не вижу, как мы будем жить при разбитых стеклах, без газа и электричества, без воды (когда будут разрушены МОГЭС, газзавод и водопровод). Н-да. Все куда-то норовят ехать. Томск, Казань, Ташкент переполнены (да и не только они). Нина Герасимовна укатила в Томск к дочке. Желаю ей доехать благополучно. Сегодня-завтра пойду к глазврачу. Тэк-с. Купил стихи Надсона. Читаю «Faux-Monnayeurs» Gide’a.
Продолжается campagne de presse[105] о защите Москвы. «Будет обороняться каждый дом» и т. д. Население призывается «бороться не только с вражеской пехотой, но и с танками». Чорта с два! С танками населению бороться! И вообще пытаются изобразить защиту Мадрида в 38–39м гг. и «гражданскую». Заместитель начальника Совинформбюро заявил в очередной пресс-конференции иностранных корреспондентов о том, что часть правительства, ряд наркоматов, Совинформбюро и дипломатический корпус находятся в Куйбышеве. По его словам, «Государственный Комитет Обороны во главе с тов. Сталиным находится в Москве». Лозовский заявил, что «переезд части правительства и ряда наркоматов в Куйбышев ничуть не означают ослабления воли и решимости оборонять Москву». Н-да. Куйбышев (б. Самара) находится на Волге. Крупный центр, подальше и Казани и Саратова, на солидном расстоянии от Москвы. Оттуда можно куда угодно уехать. Говорят о том, как «женщины будут подносить ящики с патронами бойцам, с оружием в руках» и т. п. Смутно напоминает оборону Парижа в 1870, коммуну… Но я держу пари, что красные не сумеют одержать решающих успехов даже на подступах к Москве. Недаром все же большое количество народных комиссаров, часть правительства и «дипломатический корпус» потихонечку удрали в Куйбышев. Опасность в этих «драться за каждую улицу», «каждый москвич должен стать солдатом» и т. д. Да плевал я на это! Еще чего захотели! Продолжаю читать «Фальшивoмонетчиков». В ноябре, 7ого и 8ого, ― Октябрьские праздники (24я годовщина Революции). Немцы захотят вступить в Москву до этих дат, я уверен, они же любят эффектные ходы. А это будет эффектно…Что да, то да. Тут уж чья возьмет. Во всяком случае, московское население сейчас не особенно храбрится насчет обороны Москвы. Посмотрим. Купил 1 кг изюму, 1 кг яблок. Да-с. Сильнющая бомбардировка вчера, я провел все время в глубоком и элегантном сортире на Пушкинской площади. А говорят, что это еще только цветочки. Гм. Вероятно, сегодня увижу Сербинова и Валю. Постараюсь пойти к районному глазнику, если успею. Должен еще пойти на почту, узнать, нет ли почты для меня, до востребования.
24го вечером позвонил А.С. Кочетков и предложил мне включиться в эшелон на Ташкент ― последний эшелон писателей. 25го я пошел в главный почтамт, где нашел телеграмму из Ашхабада, содержащую точный адрес Митьки. Он ― в Ашхабаде. Тут я решил ехать, тем более, что 25го числа вышло постановление, обязывающее все трудоспособное население выйти на строительство кольца оборонительных укреплений вокруг Москвы. Поскольку я знаю, где Митька; поскольку едет Кочетков и мы поедем вместе; учитывая то, что решили ожесточенно биться за город (строятся баррикады), и то, что всех посылают на строительство укреплений, я счел целесообразным включиться в список эшелона на Ташкент. Думаю доехать до Ташкента, а там, если Кочетков поедет в Ашхабад, поехать с ним: нужно же куда-нибудь приткнуться. Потом, страшно хочется увидеть Митьку. Конечно, много «но»: посадка, еда во время путешествия, возможность быть разбомбленным и плестись пешком неизвестно куда; неизвестно, где буду жить в Средней Азии, что буду делать… Но нужно рискнуть; здесь, в Москве, все слишком грозно; грозит физическое уничтожение… Кроме того, поеду я не один; это уже очень много. Авось будет какая-то помощь. Конечно, очень горько покидать столицу, Валю, свою комнату, покой кровати… Но нечего делать, нужно: здесь никого не останется, вот в чем дело: будет пальба, солдатье, и ни души, и бомбежка. Вещей я беру сравнительно мало, обременять себя нельзя; но все любимые книги везу с собою. Во всяком случае, едем не в теплушках, и то хлеб. Надеюсь, что поеду в одном вагоне с Кочетковым. Ехать надо, непременно. Конечно, доехав до Ташкента, будет очень досадно, если придется двинуть куда-нибудь в другое место, чем Ашхабад, ― ведь там человек, наиболее мне близкий друг из всего СССР ― Митька! Но ничего, увидим. Возможно, что Кочеткову придется ехать в Алма-Ату, а как мне одному в Ашхабад? Бесспорно, рано об этом говорить. В Ташкенте не прописывают; Ташкент рассматривается как переплавочный пункт. Н-да. И все же я верю в какое-то светлое будущее или, по крайней мере, в счастливые моменты… Привилегия юности? – Быть может, но avouez que ҫa aide à vivre[106]. Кончится же когда-нибудь эта война… Конечно, шикарно было бы попасть в Ашхабад и увидеть Митьку. Но я на это не рассчитываю. А впрочем, все может быть. Итак, опять, вновь прощай, любимый комфорт, одеяла, стол и комната, родная, несмотря на все, уютная Москва! Опять вокзалы, опять ― неизвестность и тяжелые бытовые условия; но все же я буду не один; если бы Кочетковы не ехали, я бы вряд ли поехал. Как я любил Москву, свою комнату, покой, несмотря на бомбежки! И опять приходится это покидать. Что за судьба! Но бояться не надо ― от веры и воли ― victoire[107]. Насчет положения на фронте факт тот, что немцы потерпели неудачу у Ленинграда ― там контратакует Red Army[108]. И у Калинина плохи дела немцев. И все же на наисущественнейшем направлении ― московском, западном ― им удается продвигаться в результате ожесточенных боев. Вполне возможно, что Москва сумеет остановить наступление немцев, как сумел это сделать Ленинград. Хотя, конечно, там флот помогал… Видел Валю. Она крайне отрицательного мнения об англичанах: мол, не помогают, ведут эгоистическую политику. Она ― пораженка и пессимистка. Говорит, что скоро уйдет с хлебозавода, и не будет шиша бить, и достанет справку об эвакуации, чтобы ее считали эвакуированной и не надоедали с разными мобилизациями. Если ей это удастся сделать, то это будет ловко. Она мне советует уезжать, ― конечно, nuance de «ce que moi, je reste à Moscou, toi tu peux partir si tu as peur», mais je m’en fous. Au moins, il n’y a point à craindre le froid à Tachkent et environs[109]; и потом, не бомбят… Конечно, я страшно хочу остаться в Москве, но ведь это невозможно! Хочется плакать, хочется к чорту бросить все и не уехать. Но это противоречит разуму. Вчера послал телеграмму Митьке о том, что выезжаю в Ташкент; ceci engage[110]… Еще никто не знает, когда отъезжает эшелон; по всей вероятности, завтра или послезавтра. Ехать так ехать. À Dieu Vat. Продолжу этот дневник, очевидно, уже в вагоне. Милый, любимый дневник!
Все еще не уехали; да и уедем ли? Положение на фронте неизменно ухудшается: на Западном фронте немцы медленно, но все же продвигаются; на Юго-западе взят город Сталино (Донбасс), да и, очевидно, Харьков также. Видел Кочеткова. Еще даже неизвестно, в какой именно город направится эшелон, ― выясняют, где пропишут эвакуированных. Нам с Кочетковым все равно, где слезть, лишь бы это было в Средней Азии, откуда мы сможем «драпануть» в Ашхабад… Отъезд представляется мне каким-то нереальным. Вещи-то у меня готовы. Сегодня должны окончательно узнать, куда именно направляется эшелон. Записано очень много человек: около 250. Возможно, что поедем на Алма-Ату. Для меня основное ― постоянно держать связь с Кочетковыми. Звонил Вале; она очень удивлена, что я уезжаю, и в душе ― против этого отъезда. Она бросает работу: по всей вероятности, у нее процесс в легких. Все боятся, что уезжать поздно, что разбомбят. Сегодня должны узнать сроки отъезда. Если эшелон направляется не в Ср. Азию, то мы этим эшелоном не поедем. Ехать, конечно, нужно. И все время эта грызущая сердце тоска по Парижу; во что он превратился, будет ли он когда-нибудь тем, что был? ― Вот вопросы. Ну, скоро пора идти в Союз. J’ai l’impression[111], что сегодня еще ничего не выяснится. Сегодня в 7 часов должен звонить Вале и сообщить ей, что выясняется насчет отъезда. Противно, что столько народу ― и я не член Союза писателей, и меня могут эвакуировать в последнюю очередь. Кочетков рассказывает, что МГУ эвакуируется в Ашхабад. Пора в Союз. Валя не верит в то, что я поеду…
Эшелон отправляется, по-видимому, послезавтра. Организуется продажа в вагонах хлеба, колбасы, сахара и конфет по коммерческим ценам. Мешкают они с отъездом. Звонил Вале в 7 ч. Она убеждает не ехать; говорит, что мне там будет плохо, вернуться уж не смогу, буду жалеть… Очень ей не хочется, чтобы я ехал. Да и мне не хочется страшно ехать: а вдруг надо было именно здесь оставаться? Но я все же поеду. Нужно рисковать ― да и, кроме того, я приближусь к Митьке. Конечно, перспектив мало; но Азия, близость Персии, Митька… Нужно рискнуть! Que m’en coûte-t-il? Pas grand’chose.[113] Кочетков советует ехать, Валя советует не ехать. Как выбрать? «Своя голова» ― это превосходно, но годится не всегда. Читаю прекрасную книгу Арагона «Базельские колокола». И потом навязчивый вопрос: где ближе будет культура, заграница, Европа ― здесь, в Москве, или там ― в Азии? Ашхабад… Это близко к Ирану, Сирии… А Сирия ― под мандатом де Голля; Ирак ― англичане… Конечно, какой с них толк, спрашивается, да и до Ашхабада нужно еще доехать. Дело в том, что вся культурная жизнь выкачана из Москвы… Говорю я: «Столица, столица…» ― а какой с нее толк, если все умные люди выехали, и останутся войска, Валя и я… Нет, бесспорно, рискнуть надо… Авось кое-что из этого и выйдет. Боюсь, что Москва потеряет роль и первое место.
В полдень воздушная тревога. Среди бела дня это первая воздушная тревога за всю войну («в стиле» ― неслыханное что-то). Был в кафе на улице Воровского, когда началась пердежка. Теперь я уже на своем четвертом этаже, несмотря на тревогу, я не спускаюсь в бомбоубежище; не люблю бомбоубежища. В кафе я даже не успел допить свой кофе. Жаль! Да, старик, если вот так начнутся воздушные налеты, среди бела дня… Все страшно трясутся. Сегодня, днем или к вечеру, мы узнаем, когда «точно» (да, да) поезд уходит в Ташкент, да и вообще, что и как. Судя по газетам, немцы преуспевают только в направлении Харькова (Украина); в направлении Москвы, говорят, наши войска не только сопротивляются, но даже успешно контратакуют. Здорово пернуло совсем рядом. Странная параллель: я «оттягиваюсь» в октябре 1941 точно так же, как я это делал в последние месяцы в Париже. Реакция одинаковая: накануне огромных пертурбаций я делаю все возможное, чтобы в последний раз себя порадовать. В 39м я хожу по кафе и кино в Париже, в 41м ― хожу по кафе и кино московским. Разница только географическая. Вот… А ведь действительно я нахожусь накануне отъезда, который переменит всю мою жизнь. Конечно, такие отъезды немного пугают, но ехать надо. В сущности, по правде говоря, я ведь уезжаю, главным образом, в надежде встретиться с Митей. Я хочу, насколько это возможно, приблизить свою судьбу к его судьбе. Мы слишком связаны друг с другом, чтобы окончательно расстаться. И несмотря ни на что, я надеюсь, что мы встретимся. Мы с Митей совершенно необыкновенные, мы редкие экземпляры человеческой породы, странные и самобытные. Следовательно, мы должны быть вместе; там, где есть группа, есть сила; к тому же мы «друзья детства». У нас было так много общих интересов, вкусов, что мы не должны терять друг друга из виду. Другой вопрос, смогу ли я добраться не только до Ашхабада, но даже до Ташкента, и т. д., и т. д. Но надо попробовать, чтобы увидеть. Продолжает сильно пердеть совсем рядом. Чортова война! У меня впечатление, что я беру с собой слишком много книг. К чему они мне там? Да ну! По правде говоря, я не могу себе представить ни эту дорогу, ни эту Азию. Читаю сейчас «Фантастические новеллы» А. Грина. ― Прекрасно. Хочется срать. («Скоро я стану срицем!»)
Пишу в ташкентском поезде. 28го был день очень сильных бомбардировок советской столицы. Четыре раза была воздушная тревога (два раза днем, два ― ночью). Днем, без всякой тревоги, были сброшены две бомбы: одна попала на площадь Свердлова, около Большого театра, в фасаде которого она образовала большую брешь. Были жертвы. Вторая бомба упала в самую середину улицы Горького, около телеграфа и диетического магазина, было много жертв. Разбитые стекла, окна вылетели к чорту. Я как раз был в этом районе, но, к счастью, не пострадал. Это оказались разрывные бомбы. После бомбардировки на улице Горького было черно от народа ― любопытствующих и жаждущих зрелища людей. Вызвали военных и милицию… Произвело сильное впечатление и многих напугало то, что эти две бомбы упали до того, как дали тревогу. И все это в ослепительно хорошую погоду: ясную, прозрачную, с голубым небом и облачками, как у Ватто… Ночью светила луна, и бомбардировка была сильная. Здорово досталось Мерзляковскому. Все стекла нашего дома, или почти все, разбились, кроме наших. Тревога длилась долго: 8 часов. Я спустился в бомбоубежище, так как здорово пердело вокруг; но, устав и утомившись от неудобного положения, я через два часа вернулся наверх к себе и просто лег спать. 29го, в исключительно хорошую погоду и пока я разговаривал с моим кузеном Котом, вдруг мне позвонили из Союза писателей, спрашивая, хочу ли я в тот же день ехать в пульмановском вагоне. «Еще бы, конечно», ― ответил я, наскоро собрался и явился на Курский вокзал в 2.30, как было велено. Всего явилось 35 человек, в их числе Кочетков с женой и старушкой. Поезд ушел только в полночь; смогли в него войти только в 10.30; как и следовало ожидать, тревогу объявили в тот момент, когда мы сбросили весь багаж на перрон (около 7 ч.). Все ушли в ближайшее бомбоубежище; остались смотреть за багажом я и молодой, очень симпатичный парень, который провожал мать. Все время тревоги над нашей головой сверкали перекрестные лучи прожекторов, все время разрывались бомбы. Противовоздушная оборона и пулеметы, устроенные на крышах домов, трещали с невероятным шумом. В очень холодном воздухе летали опасные осколки разрывающихся бомб. Немцы бомбили основательно, это чувствовалось во всем районе вокзала. Сейчас мы находимся в каких-нибудь 120 км от Москвы, мы еще не выехали из опасной зоны. Здесь есть знакомый Кочеткова, Державин. В сущности, мы пока точно не знаем, куда поедем. Может быть, Кочетков поедет в Алма-Ату, где у него есть возможность хорошей зарплаты. Но еще рано говорить о «будущем в Азии», мы пока туда не добрались. Нас еще тысячу раз могут разбомбить и т. д., и т. д. Поезд идет медленно: «Тише едешь, дальше будешь» (итал.). Действительно ли? Сейчас об этом говорить не время. Шикарно, что я взял с собой «Богатые кварталы», Корнеля, Расина, Есенина, Дос Пассоса, Ахматову, Жида («Подземелья Ватикана»), «Базельские колокола» по-русски. Но мы, кстати, вовсе не в пульмановских вагонах; жрать немного и пить тоже: чтобы вымыться, это длинная история, так как в вагоне нет воды. На каждой станции выбегаешь за кипятком. Допотопно! Зато я очень хорошо устроил себе спанье. Я взял с собой только теплое пальто, а из обуви у меня только мои полуботинки… Итак, 28го, в полночь, с Курского вокзала я выехал в направлении Ташкента (Узбекистан). «Что выйдет из этого отъезда», вы узнаете (как в фельетонах) в следующем номере…
Продолжаю летопись нашего путешествия. Вчера в 5 часов приехали на ст. Михайлов, из которой не выезжаем уже 17 часов. Стоим на станции. В поезде 10 вагонов: 8 вагонов ― международных ― содержат также эвакуирующихся в Ташкент профессоров Академии наук, научработников ВКВШ ― все очкастая, vénérable[114] интеллигенция с тюками. 9й вагон ― Союз писателей; 10й ― НКПС. Мы пропускаем вперед какие-то воинские эшелоны с солдатами, автомашинами. Сколько еще мы простоим таким манером ― неизвестно. Все утро таскали ведра воды, которые выливались через крышу; таким образом удалось вымыться. По общему признанию, я ― самый элегантный человек состава. По списку получили хлеб (черный) на весь вагон. Хорошо. Итак, застряли. По крайней мере, хорошо, что вымылся и вычистил зубы, ― неизвестно, когда придется вновь произвести эту двоякую операцию. Державин напился, и вчера произошел инцидент с Макаровым ― молодым критиком. Державин объявил презрение Макарову как беглецу ― мол, «должен был остаться в Москве и крутить ручку пулемета» ― в пьяном виде, впрочем. Конечно, мы теперь отрезаны от Москвы и не знаем о ней ничего. Еще хорошо, что пока не разбомбили состава. Читаю «Les caves du Vatican» и «Фантастические новеллы» А. Грина. Вообще-то говоря, читать есть что. Итак, мы в Михайлове сидим, пропуская воинские эшелоны. Старушка Меркурьева кряхтит, кашляет, умирает. Боюсь, что она умрет в дороге. Отчего ее взяли Кочетковы? Пока я одолжил читать из моих книг: «Les Beaux Quartiers» ― Александру Кочеткову, «Рассказы и фельетоны» Ильфа и Петрова ― старушке, «Базельские колокола» ― коменданту нашего вагона Лапину. Все страшно хотят поскорее выехать из опасной зоны ― а тут, как на грех, застряли. По списку получу полбуханки хлеба. Лапин носится со списком. Я удовлетворен вполне тем, что не бомбят, что есть «шамовка», что вымылся и нахожусь в относительном комфорте и имею возможность читать и писать. И то хлеб (полбуханки).
Мы все еще не уехали из этого Михайлова. Нас обогнали полдюжины военных поездов, наполненных очень грязными солдатами, сеном, мукой… Говорят, что путь свободен, но мы не продвигаемся по военным причинам ― очень боятся бомбардировки. Солдаты рассказывают истории пулеметных обстрелов поездов немецкими летчиками. Весь поезд (наш) ужасно боится бомбардировки и немецких пулеметов. Факт тот, что мы на территории, очень близкой к фронту. Вполне возможно, что наш поезд подвергнется тяжелым испытаниям. Весьма неприятно стоять на месте и ждать событий… гм… не особенно пригожих. Большинство публики только и говорит о возможности бомбардировки. Я лично «подготовлен» в том смысле, что у меня есть сумка, в ней две буханки хлеба, две банки консервов, мой дневник и нож… Все это мне кажется и детским, и трагичным. Я абсолютно ни о чем не жалею, я знаю по собственному опыту абсолютную тщетность напоминаний о прошлом ― напоминания эти раздирают сердце и ничего не дают. Я пустился в авантюру; пока я жив и «свеж», я рассматриваю события, в которые я замешан, с объективным ― скажу даже, «историческим» ― интересом почти равнодушного свидетеля. Что касается меня лично, я рассчитываю на помощь Провидения. Говорят, бомбардировка была в нескольких остановках отсюда… Интерес людей ко всему мрачному, жадность к отвратительным подробностям, стремление к мазохизму, которое автоматически ведет к банальным и жалобным высказываниям, ― все это я глубоко презираю у 99 % этих господ и дам. Я совершенно не волнуюсь, доеду ли я по направлению Москва-Ташкент. Мне достаточно знать, что я живу и жую. С другой стороны, я не один, и поэтому… Державин ― хороший тип, но немного пьяница. Стремление критиковать, происходящее от ясного и строгого ума, не очень сочетается с необходимостью напрямую контактировать с объектами остроты моего взгляда. Я мало-помалу учусь лицемерию. Некоторое время назад я хотел быть откровенным; вижу, что это невозможно; надо изображать дурака, чтобы преуспевать. Митя это очень хорошо понял.
Вчера, после остановки, которая длилась 24 часа, наш поезд покинул станцию Михайлов. Еле-еле, через пень-колоду продвигаясь вперед, после многих остановок он достиг станции Павелецк. И тут, друг мой, можно быть уверенным, что остановка продлится минимум 24 часа, а то и больше. Вокзал забит бесчисленным количеством самых разных поездов. Из Павелецка поезд пойдет на восток ― или в направлении Саратова, Ряжска или Куйбышева. Мне думается, что путешествие это будет долгое. Я почти уверен, что Павелецк ― «одна из ключевых станций» нашего пути, задержит нас надолго. Все пошли за кипятком, перелезая через многочисленные составы. К чорту! Мне совсем не хочется идти, чтобы там часами стоять в очереди. Кроме того, это довольно рискованно… Я здесь уютно сижу в своем вагоне. Возможно, я все-таки пойду, хотя бы чтобы что-нибудь увидеть из того, что происходит. Россия, в конце концов, абсурдная страна, а главное ― очень грязная. Придется все же вылезти. Так вот, я уехал из Москвы в Азию ровно через месяц после моего возвращения из Татарии. Этот месяц я прожил неплохо; из книг купил Малларме, Бодлера, Есенина, Ахматову, Дос Пассоса, Ильфа и Петрова, Свифта; ел, можно сказать, отменно; ходил в кино и в театр, видел Валю, получил немного денег. Словом, хорошо пожил. В сущности, я не знаю, подойдет ли мне эта Азия и даже доеду ли я до нее, но я, по крайней мере, буду знать, что в особенно трудный период в Москве я жил широко и по своему хотению, а это уже совсем здорово. А теперь, «после пира», я поддаюсь ходу событий… Мы, может быть, в какой-то момент выкарабкаемся из всех неприятностей. Путешествие будет длиться очень долго, но, по крайней мере, на каждой станции я буду знать, что мы приближаемся к Азии, значит, к моему лучшему другу Мите. Да и приключение какое! А пока это приключение ничем не угрожает, я не очень волнуюсь. Восточная Азия… Да-с. Не так уж плохо; посмотрим.
Против всякого ожидания, простояв только 5 часов в Павелецке, поезд едет дальше. Его направление ― Ташкент, но туда ведут разные пути. Говорят, мы поедем не через Ряжск, а через Артыщев, Пензу, Тамбов и Куйбышев. Мы уже три дня как едем. В Павелецке, проявляя чудеса героизма, я пролезал под составами в направлении станции, и, благодаря моим покупкам, мы съели прекрасный обед, за деньги Кочеткова, к счастью. Я продолжаю жить припеваючи. Поезд идет очень медленно. Ташкент далеко, я не знаю, что я там буду делать и поеду ли я в Ашхабад, но я не волнуюсь. Да и к чему? «И наплевать на все, было бы над чем посмеяться, и наплевать на все, было бы что выпить», ― как говорится в песне. Выпить, конечно, здесь нечего, но все равно наплевать. Элементарное наблюдение ― но Россия ― такая страна, что умные замечания не могли бы мне прийти в голову. Зачитываюсь А. Грином, А. Жидом. Все же хорошо сегодня пожрали ― здорово, а для меня еще и задаром! Но пока и это хорошо. Поезд продвигается со скоростью черепахи, потому что это поезд эвакуированных: «эшелон», как они здесь называются. Мы находимся в сердце России, в районе Тамбова. Мы направляемся в Мичуринск, Тамбов, Пензу и Куйбышев. Я потрясающе вычистил свои ботинки, а всем грязнулям пусть будет завидно!!!
Остановка в Богоявленске (в районе Рязани). Читаю «Дорогу никуда» А. Грина. Читаю, ем, сплю, пью кофе. Четвертый день пути. Болтовня. Все сколько-нибудь важные станции перегружены военными составами, едущими на фронт или с фронта, составами, нагруженными аппаратурой эвакуированных заводов, оборудованием, промокшим от дождя, заржавелым и т. д. Дни проводим за тем, чтобы найти поесть, приготовить чай, пойти за водой, помыться, посмеяться. Живем.
Поезд стоит в чистом поле, около аэродрома. За целый почти день мы не продвинулись ни на шаг. Кочетков начинает впадать в пессимизм. Он говорит, что мы не доберемся до Ташкента, что нас разбомбят к чорту… Надо сказать, что продвигаемся мы бесконечно медленно. Мы все время останавливаемся. Когда же мы сдвинемся? Никто не знает. Сегодня я на людях поругался с Макаровым. Игорь Макаров никудышный критик, молодой, страстный и вульгарный, с большим самомнением. Он пытается блистать, но без всякого успеха. Он очень обиделся, что я заставил смеяться над ним женщин. Это была не моя вина, он начал первым надо мной измываться; я сильно рассердился и стал над ним смеяться, пикировать его, выуживать в его речи неправильности языка ― словом, поджимать его так сильно, что он рассердился всерьез и устроил мне сцену, видя, что все смеются вместе со мной. Одна женщина стала его защищать и упрекать меня в невежливости в отношении человека старше меня на 13 лет, словом, мне устроила скандал. О чудо: поехали! Я вновь начинаю верить, что мы доберемся до Восточной Азии. Кочетков и Державин абсолютно не знают, что они в Азии будут делать. Где мы устроимся? Почти ясно теперь, что Кочетковы не устроятся в Ашхабаде, там слишком жарко летом. Вернее, в Алма-Ате. Как и повсюду, все зависит от экономических условий: где точно Кочетков найдет работу с достаточным доходом. Конечно, я бы больше хотел жить в Ашхабаде, потому что там Митя; однако я не строю себе иллюзий относительно возможной реализации этой надежды. Возможно, что мы устроимся в Фергане, в Красноводске или еще где-нибудь! Конечно, «лучше бы» в столице республики, как Ашхабад, Алма-Ата, Ташкент. Во всяком случае, я надеюсь найти время, чтобы поехать в Ашхабад только для того, чтобы встретить там Митю. Говорят, из Ташкента в Ашхабад 24 часа езды, это не так много, и если будет такая возможность, я постараюсь поехать туда и повидать Митю. Все это кажется так далеко! (Самое забавное, что далеко и есть). Читаю «Богатые кварталы» Арагона; замечательно. 4.30. Новая остановка. Заметно темнеет. Пора пожрать.
Наш поезд продвигается по 100–200 метров; потом останавливается и стоит добрых часов шесть. Было бы смешно, если бы не было так грустно. Этот поезд просто анекдотический. Говорят, перед нами едут около двадцати составов, которые должны проехать ― и проезжают, но безумно медленно, и это нас задерживает. Я в первый раз в жизни так путешествую. Абсолютное сумасшествие ― такой способ передвигаться, ковыляя, не километрами, а метрами. И еще, как только поезд трогается, все впадают в радостные трансы, хотя мы прекрасно знаем, как будет дальше: поезд пройдет метров 250, потом вдруг остановится; и снова черные паруса пессимизма заволокут этих несчастных и жалких мнимых писателей. «Настоящих» писателей, я имею в виду более или менее известных, всего трое: Державин и Кочетков, поэты-переводчики, да еще Марк Криницкий ― дореволюционный писатель, теперь почти забытый. Остальные ― знаменитые неизвестности. Я помирился с Макаровым ― впрочем, это не была настоящая ссора, а скорее недоразумение. Я вижу, что Макаров под предлогом новой дружбы хочет воспользоваться продуктами, которые я с собой везу. Но я слежу; если я с ним и имею дело, то только потому, что этот тип забавнее остальных, молодой, циничный (к примеру, хотя он и критик, он довольно необразованный). Надо мной издеваются, потому что я пишу дневник, но мне начхать ― что мне от этого? Ах ты, какое странное путешествие! Мой личный комфорт, например, улучшился оттого, что Кочетковы мне дали подушку, и теперь я спокойно могу ночами отдыхать. Да, вот, старик, если мы будем так продвигаться к Ташкенту, мы приедем в 43 году. Довольно-таки долгонькая дорога. Но я думаю, что когда мы проедем определенную зону, будем ехать живее, чем сейчас. Этот м… Державин взял с собой жену и детей, но никаких продуктов; теперь им приходится просить жратву у Кочетковых. Продолжаю читать «Богатые кварталы». Вот книга, которая мне кажется интересной по-другому, чем книги Грина или Жида. Забавна все-таки история нашего путешествия. Надеюсь над этим вместе с Митей посмеяться. Умылся и почистил ботинки.
5 дней пути. Вчера сутки стояли в поле и разводили костры, на которых грели воду и харчи. Поезд был похож на лагерь.
6 дней пути. Продвигаемся довольно медленно в направлении Тамбова, куда мы должны сегодня приехать. Продолжаю жрать досыта, за счет Кочетковых, конечно. Погода бесподобная, яркое солнце, но мороз, температура очень низкая. Кирсанов ― Тамбов ― Артыщев ― Пенза ― Куйбышев ― Чкалов ― Ташкент ― таков наш приблизительный маршрут. Вот те на, а я вшивый: чесался всю ночь и сегодня утром нашел двух вшей: одну на брюках, другую на жилетке… Вчера в страшнющий холод, во время остановки в Кочетовке, простояв три часа на страшном холоде, я принес хлеба на весь вагон, по 250 гр. на пассажира. Меня назначили «ответственным» за кипяток. У Кочеткова температура 38,5. Он простудился, пока стоял в очереди за кипятком в Хоботове. Говорят, ситуация на Московском фронте стабилизирована, самые жестокие бои идут на Крымском направлении. Держу пари, что немцы Крым возьмут. Что бы я хотел, так это сразу же, как приедем в Ташкент, уехать в Ашхабад. Но от желания до его исполнения… хотел бы я, чтобы было поближе. Во всяком случае, теперь кажется совершенно ясным, что мы из опасной зоны выехали. Какая гадость и унижение ― эти вши. Продолжаю читать «Богатые кварталы». Район Тамбова мне больше нравится, чем все те, которые мы проезжали. А какой будет Азия? Но пусть меня будут рвать на части, если, приехав туда, я не сумею повидаться с Митей. Будет нехорошо, если Кочетков по-настоящему разболеется. Я веду пропаганду за переезд в Ашхабад, который, после эвакуации туда Московского государственного университета, постепенно становится крупным культурным центром. Меня же, главным образом, интересует Митя. Я думаю, что мы вместе делали бы там большие дела.
7 дней пути. Вчера вечером ― остановка в Тамбове, откуда выехали в ночь. В Тамбове беспорядок невообразимый: вокзал запружен составами, грязный, полно вшивых солдат, которые заполняют грязные вагоны вместе с лошадьми. Железные дороги загружены составами растерянных беженцев из разных пунктов, занятых немцами или которым угрожает оккупация. Сегодня утром остановка среди поля. Ужасно холодно, все замерзает. Солнце блестит, и деревенский пейзаж вокруг Тамбова очень красив. В Тамбове получили хлеба. И то хорошо. Надо сказать, что на железных дорогах СССР повсюду царят разгром и разруха. Многие едут в Азию из-за английского влияния, которое, быть может, будет все более ощутимым со временем. Иран и Афганистан неподалеку, там есть английские войска. Некоторые питают смутную надежду на английскую оккупацию, если Советы будут разбиты. В сущности, надо было бы, чтобы англичане заняли Баку. Многие вспоминают старую русскую поговорку, которой более тысячи лет: «Земля наша велика, но порядку в ней нет», и все время повторяют, что русских захватили варяги и только таким образом русские стали народом единым, этнически и политически, в том смысле, что англичане должны были бы занять Россию, что Советская власть показала свою цену 16 октября, в знаменитый день, когда враг наступал, и те самые, которые должны были оказаться на первых линиях обороны красной столицы, постыдно бежали, рвали свои партбилеты. Для огромного количества честных коммунистов и просто для большого количества людей этот день 16 октября был открытием, которое показало, насколько советская власть держится на волоске, до какой степени власти бессильны перед бегством своих «активистов». Говорят, что как раз в этот день у Сталина было внутреннее кровоизлияние. Через два дня, когда он выздоровел, он восстановил порядок в столице, заменил военачальников и в самой Москве, и на Западном фронте. Действительно, положение на Московском направлении как будто улучшается, но кто знает? Может быть, немцы теперь бросают большую часть своих боевых сил в направлении Крыма, надеясь занять Крым и Кавказ и, кто знает, город Баку? Желательно бы, чтобы англичане все это не прозевали. У меня только что вместе с Макаровым был спор с несчастным м…. Криницким, который воображает, что он большой оратор, в общем, просто гений. Вот придурок! Нам с Макаровым быстро надоело… А все же мы продвигаемся гораздо быстрее в сравнении с тем, как мы ковыляли все эти дни. Потихоньку, но все же двигаемся ― и очень хорошо.
Как пел по радио в 39м Клод Дофен.
Жалею о том, что не взял демисезонного пальто, а только летние вещи ― но нечего делать, да и нести больше, чем взял, сам я не мог. Je suis fermement résolu[115] бороться всеми возможными способами за длительное материальное благополучие в Ср. Азии. Совсем не хочу быть оборвышем (?). Если возможно, буду учиться, но я сильно отстал (3 месяца: сентябрь, октябрь, ноябрь), но дело не в этом, а как, где и с кем я устроюсь. И все будущее неизвестно! Говорят, немцы взяли г. Тулу. Конечно, в сущности, мне надо учиться… Но вряд ли это выйдет. Говорят, в Ташкенте совершенно нельзя устроиться: огромное количество народа вследствие усиленной эвакуации туда; работы найти невозможно. Но там я и не рассчитываю устроиться. Скорее всего в следующих городах будем жить: Ашхабад, Фергана, Самарканд. По делам А.С. нужно будет съездить в Алма-Ату. Там тоже невозможно поселиться: совершенно нет свободной площади. Где-нибудь да и устроимся. Главное: не быть вынужденным жить в каком-нибудь кишлаке и работать в колхозе; нужно селиться в каком-нибудь городе, очень важно внутреннее состояние транспорта в Ср. Азии. Что нас там ждет? Уже недельку едем. На Москву 2ого числа был дневной налет, принесший жертвы. Стоим в Кирсанове. Был на базаре; купил картоф. котлет, курицу вареную и помидоры. У дверей военкомата толпятся грязнейшие мобилизованные. Какие к чорту из них выйдут солдаты? Mais la Russie a parfois de ces surprises…[116] Интересно, сколько дней и в каких условиях ехал Митька. Как хорошо было бы увидеться! Впрочем, ожидание всегда лучше, чище осуществления, как это ни парадоксально: ведь ожидание происходит именно ради этого осуществления. Но все эти изощрения не à l’ordre du jour[117].
Вчера ― речь Сталина по случаю 24й годовщины Октябрьской революции. Основное в этой речи ― то, что Сталин упомянул о Втором фронте, на котором Германии скоро придется бороться. Это означает, что англичане скоро вступят в дело. 2й фронт. Где? Может быть, в Финляндии, или во Франции, или на Ближнем Востоке. Сталин произносил свою речь из Кремля, в присутствии Государственного Комитета Обороны и большого количества слушателей. Надо бы узнать побольше об этой речи. Интересно, что он сказал про Москву. Вроде бы он сказал, что ее ни за что не отдадут. Эта речь должна очень оживить русский патриотизм: у Сталина большой авторитет и сильное влияние. Было бы здорово, если бы Англия создала Второй фронт. Но я думаю, они это сделают весной. Уехав из Кирсанова ночью, поезд остановился среди поля. Погода отвратительная: очень низкая температура и снежная буря. Сегодня ― день праздника Октябрьской революции, в вагоне ужасно холодно. Когда я умывался, я буквально замерзал. А поезд только и делает, что останавливается! Наше положение довольно шаткое. В вагоне говорят о том, что снег может очень повредить нашему путешествию: забить пути, засыпать рельсы. Это, может быть, и правда, но, чорт возьми! ― какие же кретины все эти попутчики! Они, почти все, занудные и бесконечные паникеры. Пойду читать «Богатые кварталы». Вечер того же дня, или, вернее, вторая половина, 15.30. Неизбежно, с удивительной регулярностью, к раннему заходу солнца наступают для меня долгие часы ностальгии по счастью и Франции, слитые во мне в одно общее обожание. Может быть, в сущности, не стоит удивляться ужасной нерешительности и неопределенности настоящего времени. Эпоха, в которой я живу, очень тяжелая и трудная, но я твердо надеюсь на лучшее будущее.
Интересно складывается все-таки моя автобиография: сначала если смотреть. Родился я в г. Прага (Чехословакия) 1го февраля 1925го года. Отец перебрался туда из России, где проделал всю Гражданскую войну офицером-добровольцем Белой армии. Мать ― знаменитая московская поэтесса, уехала из Сов. России pour rejoinre son mari[118]. Потом la France[119]. Жизнь в Вандее, на берегу моря; я ― толстый малыш; в Нормандии (Pontaillac[120], воспоминания о море и жене Шаляпина), начало «левения» отца. Жизнь в Медоне в immeuble[121] с рыжей хозяйкой и прогулками в знаменитом Bois[122]. Потом ― Кламар и католическая школа de la rue de Paris[123]. Отец ― евразиец, воспоминания о типографии, rue de l’Union[124], мелькание сотрудников евразийской газеты, звук пишущей машинки… Ensuite ― Vanves, rue J.-B. Potin[125], поближе к Парижу, школа та же. Fins d’années torrides, distributions de prix ― au jury, il y a même, à côté du directeur Maillard, un moustachu, un général Durmeyer, ― alsacien… Les amis et copains: Etienne, Lefort, Joly, Thanron ― tous des fainéants, amateurs de pèse, de bonnes «cibiches» et de «Sex-Appeal».[126] Отец решительно порывает в 1928 г. со своими старыми друзьями и переходит в ряды «sympathisants» au régime bolchévik[127]. Он постепенно переходит на советскую платформу, начинает знакомиться с разными людьми; начинается политически-конспиративная жизнь; мелькают «случайные» люди; отца редко видно дома, приходит он поздно, усталый… 1936й г. Расцвет «Front Popu»[128], начало войны в Испании… Отец поглощен «испанскими делами»; son activité est au zénith[129]. Все последующие два с половиной года он занимается этими делами, faisant des prodiges d’habileté en affaires[130]. Мать об этом почти ничего не знает, живет своей жизнью, его же обожает. Quant à moi, je subis une quantité énorme d’influences les plus diverses[131]: католическая школа, французский коммунизм, etc; etc jusqu’au ciné américain qui m’inculque l’amour de l’argent et du luxe[132]; редкие прогулки с отцом, мелькание где-то далекoй Union soviétique, Maurice Thorez, Pain, Paix, Liberté[133]. Les Lébédeff et leur sympathique appartement.[134] Фашизм товарищей по школе… Боже, какая каша. 37й год. Год моей страсти к радио и кино, к журналу «Séduction»[135], к magazines illustrés (aventures et police), к Charles Trénet[136]. Внезапно, разрывом бомбы ― l’affaire Reiss[137]. Отец скрывается à Levallois-Perret[138] у шофера-эмигранта, коммуниста… Exposition universelle. Fuite en auto, éperdue avec papa et les Balter qui l’accompagnent. Rouen; on se quitte… Retour à Vanves; perquisition; une journée entière à la Sûreté générale: «Votre mari avait une activité foudroyante».[139] Переезд в Париж; Дик Покровский ― передаточный пункт между нами и посольством, Вера Трэйль, Louis Corday… Моя беззаботная жизнь в Париже в течение двух лет: кафе, кино, газеты, радио, деньги из посольства и перспектива Сов. Союза. 39й год, наконец. Памятный год! Отъезд в СССР, пароход «Мария Ульянова», таможня в Ленинграде, arrivée à Moscou[140], где встреча с Алей и знакомство с Мулей. Пью воду и ем мороженое на ул. Горького. Vois le Kremlin.[141] Потом ― Болшево: «норвежский домик», папа болен, ирреальность обстановки, Митька, склоки с Ниной Николаевной, таинственные разговоры с НКВД, потом поездка в Химки через ЦПКО и пароходик с Мулей и Алей, ресторан, возвращение в Болшево; пресловутая «переговорка»… Потом арест Али, через месяц ― арест папы. Потом мелькают Голицыно и Мерзляковский, сельская школа, дом отдыха и толстая Серафима Ивановна. Потом ― Моховая, 11 и жизнь в Университете с Северцевыми и Габричевскими… Передачи отцу. Сентябрь 40го г., после séjour[142] у Лили переезд на Покровский, школа 335. Потом ― война, эвакуация в Татарию, Елабуга, самоубийство матери, переезд в Чистополь, потом кошмарное возвращение в Москву; жизнь у Лили, прописка, Лебедев-Кумач, бомбежки, Валя и Сербинов, обеды в ресторанах, 16ое октября, объедение, la vie quand même[143], Библиотека ин. яз. Потом телеграмма от Митьки и départ pour l’Asie Orientale avec les Kotchetkoff[144]. Эвакуация в Ташкент avec espoir d’aller au Moyen-Orient, à Achkhabad où je retrouverai Mitia à tout prix. Et voilà[145]. Иду за углем ― остановка.
Aujourd’hui: 9 jours de voyage.[146] Сегодня утром на остановке Вертуновская долго и упорно таскал воду на морозе, в снегу; холод обжигал пальцы в дырявых перчатках. Начал, что ли, опускаться? Но таскать приходилось ― rien à faire[147]. Сейчас ― 2 часа. Стоим на грязной, большой узловой станции Ртищево. Съестного на станции нет абсолютно ничего. Только холодная вода. Станция полным-полна составами. На перроне, в зале ожидания ― куча народа с тюками, грязных, бедных людей, едущих неизвестно куда, военных из отправленных эшелонов, мобилизованных нищих. Какие из них солдаты? Мрачнейшее впечатление от этих людей, от этой вонючей станции с замогильными гудками паровозов. Был в грязно-заснеженном городе. Все лавки пусты, в столовой ― огромная очередь, да и то по талонам военного коменданта. Ничего нигде нет. В вагоне, да и всюду, выпит весь одеколон, так как спиртного нет (ни водки, ни вина). Люди рыскают по аптекам, ища хоть духи. От непосильной жизни и работы ищут тупые двуногие stupéfiants[148] повсюду. Мрачно, очень мрачно. Узнали, что едем на Саратов, оттуда на Уральск, Илецкая Защита, Чкалов и т. д. Никто не знает, есть ли мост через Волгу. Говорят, линия на Пензу и Самару (Куйбышев) очень забита и так что даже лучше ехать через Саратов. Какая противная станция! Болит зуб. Грязный снег ― грязные галоши. На редкость противная остановка, нужно сказать. Навеваются пессимистические настроения ― результат погоды и вида в окно глухого состава да слушания концерта гудков паровоза. Мерзость! Но все-таки еду с Кочетковыми, не один, и в ту сторону, где живет Митька: и это огромно. Проехали от Москвы за 9 дней 665 км: environ 73 км par jour[149]. Сколько остается до Ташкента ― неизвестно. Да и вообще ничего неизвестно. Продолжаю есть неплохо. Конечно, сейчас ― момент для того, чтобы жалеть о потерянной Москве. Но, во-первых, бомбардировки, telles qu’elles sont maintenant[150], совершенно неудобоваримы ― sans blague[151], жить в такой атмосфере, при которой самый смелый человек вынужден дрожать и спасаться ― особенно при дневных бомбардировках. Опять говорят, поедем на Куйбышев. Неразбериха ― страшная. Мое впечатление таково: держимся мы сейчас у Москвы исключительно из-за огромного количества chair à canon[152], которое там находится; мы самый дезорганизованный, не способный к дисциплине и порядку народ. И все же я надеюсь, что этот народ разобьет немцев. Я ― сторонник экономической зависимости Советского Союза от Англии и Америки; по-моему, такая зависимость после войны принесла бы России много пользы. Увидим. Но я уверен, что после окончания войны все не начнется по-старому, как, скажем, в мае 1941го г. ― произойдут решающие изменения, которые будут зависеть от международного положения. Только Англия и Америка способны восстановить Европу, Францию и захваченные территории Сов. Союза. Кто же еще? Je mise sur la défaite finale de l’Allemagne qui arrivera immanquablement un jour ou l’autre.[153] Пресловутый «Второй фронт» ― где он будет открыт и когда? И как это повлияет на положение Ср. Азии? По правде говоря, я бы хотел, чтобы Англия заняла Советскую Азию. Это было бы здорово. Но подождем, как развернутся события. Я очень жалею, что не взял с собой книгу Чехова, которую купил за несколько дней до отъезда; но мой принцип: никогда ни о чем не жалеть, а только точно помнить все прошлое. 4 часа, наступает вечер. Только что узнал, что мы точно едем через Куйбышев (Пенза, Куйбышев, Чкалов). Получил хлеба ― тоже хорошо, пожалуй! Читаю «Богатые кварталы».
Десять дней пути. Оставили Ртищенко ночью. Едем в направлении Пензы, Куйбышева. На каждой остановке все выбегают на станцию посмотреть, есть ли кипяток, молоко, какая-нибудь еда: жрать нечего. Сколько видишь вокруг себя несчастья, Бог ты мой! И как все нудно и противно. Одни книги меня поддерживают. Вот уж г…, эта Советия! Хотя мне кажется, что не только от Советов все эти непорядки, вся эта грязь, весь этот страшный ужас. Все эти несчастья идут из глубокой русской сущности. Виновата Россия, виноват русский народ, со всеми его привычками… Да ладно, плевать, главное ― нормально устроиться. Пусть меня повесят, но с Митей я увижусь. Ур-ра! Вперед. Надо достигнуть цели, и я ее достигну. Как будет здорово болтать с моим стариком Сеземаном! Думаю дать ему телеграмму из Пензы, или из Куйбышева, или из Чкалова. Но надо еще туда добраться, конечно.
11 дней пути. Едем теперь быстрее. Ночью проехали Пензу. Направляемся к Кузнецку и Куйбышеву. Можно считать Куйбышев значимым этапом нашего пути. Куйбышев и Чкалов. Говорил с Кочетковым об азиатских перспективах. Он не хочет устраиваться в Ашхабаде из-за сильной жары, которая стоит три летних месяца: июнь, июль и август. Зато он говорит, что я отлично мог бы там устроиться, что он мне в этом поможет. Но как же я могу жить один? Я не рассчитываю ни на Митю, ни на Насоновых. Конечно, я бы хотел устроиться в Ашхабаде, из-за Мити. Но может, Кочетков, зная, как меня влечет в Ашхабад, толкает меня там устроиться, потому что боится, что ему иначе надо будет кормить лишнего человека? Как говорят русские,
Но все же определять выбор моего места жительства будет не Митька, а практические соображения: возможности жилья, подрабатывания. Правда, Кочетков говорит об Ашхабаде именно в этом смысле. Конечно, хотел бы я знать, может ли Кочетков просто-напросто me lâcher[154] к чорту, me laissant me débrouiller tout seul[155]? Но ясно, лучше оказаться в таком положении в Ашхабаде, где все же есть Митька, чем в каком-нибудь Самарканде, где никого нет знакомых и друзей. С другой стороны, конечно, я не могу насиловать воли Кочеткова: не хочет, не надо. Собственно говоря, нужно бы «выяснить отношения», как говорят русские. Хочет ли Кочетков устроиться вместе со мной или хочет «кинуть» меня одного в Ашхабаде? Почему-то говорит он о том, что в Ашхабаде я устроюсь. Может, думает он о поддержке со стороны Митьки? Да вообще, сейчас это очень неясно. Но, конечно, надлежало бы выяснить, что к чему: в смысле éventualité[156] поддержки, intensité[157] поддержки со стороны Кочеткова. Увидим.
Какая замечательная книга «Богатые кварталы»! Это великое произведение отличается точностью наблюдений, хорошим французским остроумием; стиль совсем свободный, не то что некоторые скованные, как «в корсете», книги, которые бывают во Франции. Конечно, слегка мешают «левацкие настроения», и теперь это кажется особенно смешным. А чем, по существу, были социалисты до войны 14–18 г.? А коммунисты до войны 39–40? Если подумать, все это были жалкие типы. Ни первые, ни вторые даже не смогли предотвратить войну. Когда я жил в Париже, я был откровенно коммунистом. Я бывал на сотнях митингов, часто участвовал в демонстрациях… Конечно, это было очень симпатично и впечатляло, тогда верили в победу народа… В конце концов во Франции их смирили, коммунистов-то. Конечно, если они вновь поднимут голову и начнут такой беспорядок, что все пойдет вверх дном, тогда… Но я не думаю. В России они сумели сделать революцию, к чему же это их привело? Чуть ли не к полному поражению, к тому, что в этой несчастной русской стране царят беспорядок и невообразимая грязь. Маркс рассматривал возможность всеобщей революции, он никогда не говорил о социализме в одной стране; вот и сделали этот социализм в одной стране, и я совсем не представляю, как он будет продолжаться после войны. Я почти уверен, что «опыт», даже в случае победы над Германией, окончательно провалится. Он приносит всем слишком много несчастья. В чем? Да посмотрите на деревню. Как и до революции, народ глупый, грязный, малокультурный (абсолютно бескультурный, по правде говоря). Противная страна. А все-таки надо будет как-то в ней устроиться. Конечно, советские столицы хороши, но это не может компенсировать все остальное. Коммунизм, да… Многие на нем обожглись: Андре Жид, Хемингуэй, Дос Пассос были к коммунистам очень близки. Потом они, по разным причинам, разочаровались… Сам я тоже, да еще как! Стоим среди поля, вот уже часа 3–4. Почти полдень. Из окон вид на противную снежную насыпь… И все же, несмотря ни на что, не следует утопать в пессимизме, терять надежду, надо бороться, во что бы то ни стало и во всех обстоятельствах. Что касается меня, то я думаю, что в отказе от борьбы ради счастья нет ничего иного, кроме малодушия, просто-напросто. Моя цель в данный момент ― увидеть Митю, с ним возобновить наше интеллектуальное товарищество, которое мне так нужно. Кроме того, это все же ведь мой единственный друг на весь Союз. К тому же, если у меня сейчас собачье настроение, это только потому, что я бездействую, словом, что я ни черта не делаю. Я по природе бизнесмен. Приедем в Ташкент, дела будет много (вот это уж верно, и самое смешное то, что я тогда, может быть, даже пожалею о теперешнем времени). Во всяком случае, теперь хоть один плюс есть во всей этой истории: мы без затруднений проехали через опасную зону, мы больше не рискуем попасть под бомбардировку. А это уже хорошо. Это была первая наша цель. Она достигнута. Вторая цель, которую нужно достигнуть, ― это доехать до Ташкента. Вторая зависит от первой. Стоит только задуматься, не слишком напрягаясь, чтобы дойти до этого элементарного вывода. Если мы без ущерба проехали через всю опасную зону, значит, мы до Ташкента доберемся. Третья цель, видимо, будет ― устроиться в Ташкенте на несколько дней, иными словами, найти убежище, где нас могут принять и уберечь наш багаж. Устроившись на некоторое время в Ташкенте, можно будет съездить посмотреть, какие возможности в Ашхабаде, узнать, можно ли устроиться в самом Ташкенте; наконец, найдя любой приют, начать прикидывать, где устроиться окончательно, в общем, начать делать дела. Конечно, есть во всем этом и момент неожиданности: вдруг нас просто-напросто моментально из Ташкента погонят в разные другие города? Если вдруг запретят ташкентским эвакуированным ехать по своему собственному хотению, например, в Ашхабад. Конечно, есть доля неожиданности, которую невозможно предвидеть. Все же маловероятно, что нам не дадут пожить в Ташкенте хоть какое-то время и что нам не разрешат поехать в Ашхабад, который находится всего лишь в 24 ч. от Ташкента. Например, возможно, что все будет труднее, чем кажется отсюда, но я не могу поверить в такую абсолютную черноту на горизонте. Во всяком случае, Митя в Ашхабаде; я сделаю все возможное, чтобы его увидеть. И я его увижу. Кстати, сколько еще можно так ехать? Наш проклятый путь длится уже 11 дней. Если он продлится еще 11 дней до Ташкента, даже малолетний школьник может сказать, не боясь ошибиться, что все путешествие от Москвы до столицы Узбекистана продлилось 22 дня, три недели. По военному советскому масштабу, это очень хорошо. Но я весьма сомневаюсь в такой железнодорожной прыткости (можно помереть со смеху, если подумать, что в нормальное время дорога из Москвы в Ташкент длится ровно 4 дня). Митина телеграмма от 24 (то есть я ее получил 24). Было бы здорово его увидеть не больше чем через месяц после получения телеграммы. Я не думаю, что он мог уехать из Ашхабада за этот месячный срок; тем более что, говорят, в Ашхабаде ноябрь-декабрь весьма сносны с точки зрения климата. Да и сама телеграмма с адресом Сеземана что-то значит. Думаю, что он учится в каком-нибудь институте.
12 jours de voyage.[158] Вчера читал discours de Staline[159] на торжественном заседании Моссовета и московских организаций le 6 novembre[160] по поводу 24й годовщины Révolution d’Octobre[161]. Основные положения: превосходство немцев в авиации и особенно, в несколько раз, в танках; кроме как «над Ленинградом нависли черные тучи; враг угрожает Москве» ― ни слова об обороне этих городов (est-ce que cela signifierait l’éventualité[162] сдачи этих городов?); основная причина неудач Красной армии ― отсутствие 2го фронта на Европейском континенте, который, безусловно, должен возникнуть в ближайшее время; Америка предоставляет СССР заем в сумме 1 млрд долларов; задача главная: уничтожение всех до одного немецких оккупантов. Итак, уже больше не болтают, как несколько месяцев назад, о том, что Германия воюет на 2 фронта. Сталин чистосердечно признает, что Германия воюет ТОЛЬКО на 1м ― Восточном ― фронте. Il ne l’envoie pas dire.[163] Я это еще давно говорил, об отсутствии 2го фронта, когда наши газеты кричали о том, что Германия воюет на 2 фронта. Какого чорта? Это первое ― и очень важное; Россия принимает на себя всю тяжесть германских ударов, и ЭТО ― основное в ее военных неудачах. Так. Второе. Совершенно ясно Сталин сказал, что, безусловно, следует ожидать создания Второго фронта на континенте в ближайшее время. (Entre nous[164], думаю, что не раньше весны.) Европейский континент… Во Франции, на Балканах ли ― где? Но ― ближайшее время… Вряд ли Сталин попусту стал бы об этом говорить. Нужно надеяться, что англичане действительно создадут, хоть к весне, этот пресловутый Второй фронт. Ведь не станет Сталин говорить об этом, не имеючи для этого серьезнейших оснований. Третье. Ведь не станет Америка предоставлять СССР миллиардный заем, не будучи уверенной в конечном разгроме IIIй Империи. Этот заем ― благоприятный симптом. Американцы никогда не кидают деньги на ветер. Кроме того, Сталин сказал, что Рудольф Гесс именно для того и прибыл в Англию, чтобы склонить правительство Великобритании присоединиться к «европейскому походу» против СССР; но ему это не удалось; наоборот, создалась «могучая коалиция Англии, США и СССР против национал-социалистов». Итак, роль Гесса выяснена ― но, опять-таки, в Москве, в свое время, об этом упорно поговаривали. Любопытны также слова Сталина, когда он опровергает заявления Гитлера по поводу «плутократического режима Англии и Америки», о том, что «в Англии и Америке существуют элементарные демократические свободы: имеются профсоюзы, рабочие партии, парламент…» Ага! Признают-таки это, наконец… Поздновато! Но любопытно. Гитлер захватил большую часть Украины, Белоруссию, Молдавию, Эстонию, Литву, Латвию и ряд областей Европейской части СССР…
Странно, что он не сказал ни слова об обороне Москвы и Ленинграда. Указывает ли это на возможность взятия немцами этих городов? Сегодня ночью ходил за водой, поезд тронулся, и я только успел прыгнуть в международный вагон. Досадно, что никогда не знаешь точно, когда поезд отходит и сколько времени он стоит. Поэтому, когда идешь за водой, за продуктами, никогда не знаешь, возвращаясь, не ушел ли поезд, и может быть, он уже далеко. Однако вчера мне удалось купить молока, а сегодня я купил 4 кг картошки, молока и масла на рынке в Кузнецке. Это был настоящий героизм, так как рынок находится в городе, далеко от вокзала; поезд мог уйти в любой момент, и был такой холод, что, когда я вернулся в вагон, я совершенно промерз, пальцы у меня страшно болели и не сгибались. Действительно, эти походы за продуктами слишком дорого обходятся. Сегодня я серьезно все обдумал и пришел к следующему решению. Устроив какое-нибудь временное жилье в Ташкенте с Кочетковыми, я еду вместе с Александром Сергеевичем в Ашхабад. Там я обследую все возможности Мити, словом, я предлагаю его семье (бабушке, дядюшке) меня взять к себе (на всем готовом: питанье, место, ночлег, белье) за какую-нибудь сумму денег ― скажем, 700 рублей. Иными словами, я с ним встречаюсь, объясняю мое трудное положение, не говорю ему о Кочеткове и прошу его взять меня в свою семью; я ему рассказываю о самоубийстве Марины Ивановны; я предлагаю его семье денежную помощь с возможностью ее продолжить, если я буду работать, а не только учиться; свое образование я беру на себя (всего у меня 1700 рублей); я ничем не рискую, кроме отказа с их стороны. В последнем случае я посмотрю, вернее… Кочетков посмотрит. Конечно, я посмотрю, на что похожа их квартира. Если она большая, я буду говорить о том, чтобы жить у них, если маленькая, я только буду говорить о питанье. Конечно, я совсем себе не представляю, как они согласятся. Они ведь скряги. Но 700 рублей… Ну, посмотрим. Во всяком случае, эту почву я прощупаю: а вдруг выйдет? Было бы неплохо жить вместе с Митей. Кочетков говорит, что это план рациональный. Ну да! В крайнем случае мне откажут… И в таком случае Кочетков меня не бросит (по крайней мере, я так думаю). Надо надеяться, это главное. Будем надеяться. Читаю «Богатые кварталы». Действительно замечательно! Наш план с Кочетковым № 1: ищем пристанище в Ташкенте; № 2: поездка в Ашхабад
Да, вечер, хотя только 4 ч. дня. Но темнеет очень рано. На дворе холод страшнейший. Я чешусь ― проклятые вши. Весь день стоим в чистом поле. Вечер неизменно приносит с собой тоску и пессимизм, который острее оттого, что вот уже дня 2–3 мы не получаем хлеба, воды почти нет, и… ах, да ладно, о чем тут говорить! Я жутко боюсь, что в Азии Кочетковы меня просто бросят к чорту на произвол судьбы. Почти совсем стемнело. Кончаю писать, темно, а в вагоне нет никакого освещения.
13й день пути. В переполненном вагоне, несмотря на печь, которая топится в конце коридора, очень холодно. Мы снова стоим среди поля. Сегодня особенно холодно, минус 20–25. Даже писать трудно, пальцы застыли. Какая все же противная погода. Кочетковы собираются стряпать в топке. Александр Сергеевич лежит на средней койке, его сломил приступ болей в печени. Что очень и даже очень неприятно ― это то, что в окне, около которого я полулежу почти весь день и ночь, или, вернее, во второй раме этого окна не хватает стекла, так что от первой рамы, замерзшей изнутри и покрытой льдом, мне все время в лицо дует так, что я опасаюсь будущих ревматизмов. Думается мне, что мы будем ехать еще две недели и приедем в Ташкент числа 26–27. Все еще сидим без хлеба. Не везет на остановках. Да, можно сказать, как во французской поговорке, «путь длинен, как день без хлеба», даже как уже несколько дней без хлеба. А вши так и жрут меня. Никакой возможности вымыться. Может, переменить белье? Но куда девать грязное белье? Если я положу грязное в чемодан, вши разведутся повсюду. Хорошенькое положение,
13.30. Переменил белье, положил грязное в маленькую сумку. Больше до Ташкента менять не буду. Ясно, что эта дорога кошмарная, холод, голод, вши, отсутствие воды и т. д. Но это стоило ― хотя бы ради того, чтобы повидать Митю. Ведь только потому, что Митя в Азии, я и поехал. Как будет хорошо его повидать! Какое первое восклицание придет ему в голову? О! Да я не строю себе иллюзий. Очень возможно, что Митя совсем недостоин моей к нему привязанности… Но надо же кем-то интересоваться, иметь какую-нибудь цель, не правда ли? Интересно бы знать, будут ли у меня еще вши или эти уже исчезли вместе с грязным бельем. Все это путешествие совершенно омерзительно… Главное ― думать о Мите и о радости встречи с ним и отметать в сторону все отрицательные соображения. Да и климат играет огромную роль, это уж точно! Я надеюсь, что от лазури я воспряну. Быть может, все, в конце концов, хорошо устроится? Ах, старик Митя. Я бы все же очень хотел знать, что точно я буду просить у Насоновых. Конечно, надо бы перед тем, как говорить с бабушкой и дядюшкой, сначала с глазу на глаз поговорить с Митей. Возможно, что Кочетков мне и поможет устроиться у кого-нибудь в Ашхабаде. И тогда то, что я бы просил у Насоновых, было бы облегчено: без жилья оставалось бы только питанье и стирка. Что же я буду делать в Ашхабаде? Учиться или работать (кем?), или и то, и другое? Главное ― не остаться одному в конечном итоге. Но у меня впечатление, что Кочетков меня не бросит. Все же он ― поэт, он был знакомым и даже другом Марины Ивановны, все это обязывает. Конечно, будет трудно найти пристанище в Ташкенте. Но Ташкент еще далеко. По моим расчетам, еще две недели пути нас отделяют от столицы Узбекистана. Сейчас мы направляемся к портам Сызрани и Куйбышева, на Волге. С нами в вагоне едут в Самарканд семьи раненых военных, они шумные, болтливые, но, в сущности, неплохие люди.
Например, надо будет сходить в баню в Ташкенте. Я совершенно не представляю себе разговор с Митиной бабушкой в тот момент, когда я ее буду просить мне помочь… Вот это уж совсем нет. Да ну ладно, посмотрим. Будем надеяться ― это ничего не стоит и облегчает внутреннюю атмосферу. Многое зависит от того, каков город, на что похожи связи Кочеткова, какая квартира у Насоновых, каков климат. Военные в поезде лучше питаются, чем другие пассажиры. Это потому, что они лучше заготавливали запасы на дорогу. Что было бы шикарно ― это в Ашхабаде пойти в кафе с Митей… Так мы бы продолжили нашу московскую традицию, мы бы вспомнили «Артистик», «Националь», «Москву», а также и парижские «Ротонду» и «Дом». Все это очень далеко, да, так далеко! Приходится все время смаковать одни и те же глупости. Академики и несколько типов из вагона образовали делегацию и хотят поехать из Сызрани в Куйбышев вперед нашего поезда на поезде с рабочими, чтобы попросить власти пустить наш поезд из Куйбышева как пассажирский. Это было бы гораздо быстрее. Всем это проклятое путешествие надоело до чортиков: без хлеба, без воды, без угля, а поезд тащится, как черепаха. Майор Казаков уже рванул в Куйбышев, чтобы попытаться поторопить события. Но я очень мало верю в успешность этих хлопот перед государственными властями. У представителей государства есть другие дела ― например, ногти чистить и лясы точить. Да и вообще, я сомневаюсь, чтобы кому-нибудь было до нас дело. Продуктов нет ― вот что самое говенное. Да и то большинство эвакуированных с этим смирилось бы, если бы поезд шел нормально. Но он идет отвратительно медленно; ну, ну, ну, может, и выйдет что-нибудь в Куйбышеве. Хотя бы хлеба. Я был бы очень рад пожрать хлеба, все остальные тоже, кстати. По всему СССР выпиты весь одеколон и все духи за неимением водки и вина. Говорят, в Ашхабаде хорошее мороженое. Как было бы здорово: сидим с Митей за столиком, болтаем. Идиллическое видение, каких мало! Говорят, через Сызрань проедем ночью, значит, опять не будет возможности купить пожрать.
Дорога идет вдоль Волги. Я навсегда возненавидел Волгу и Каму из-за Татарии, где пережил самые ужасные моменты моей жизни. Скоро будем пить чай. Ну, ладно, жизнь, в конце концов, не такая уж плохая. Конечно, нам нужно отъехать как можно дальше от этих страшных русских морозов. Становится все темнее и темнее. Все бегают смотреть на Волгу, так как поезд стал после двадцати минут медленного хода. В сущности, как и следовало ожидать, путешествие это ― сплошная остановка. Разговоры о том, что Волга представляет для нас нечто вроде Рубикона. Действительно, можно часами обсуждать «границу между двумя мирами»; что немцы хотят дойти только до Волги; что это «целая эпоха»; почти исторический момент и прочие глупости. И все же, даже будучи Рубиконом, Волга не помешает нам мерзнуть до Чкалова. Кончаю писать. Темно.
Переживаем очень трудные дни. 2 недели путешествия, и все еще не доехали до Сызрани. Сегодня ночью все спали в шубах, так как вследствие готовки в топке загасили celle-ci[165] ― неумелые люди, пришлось вновь разжигать, не было дров и угля. К утру все проснулись окоченелыми. Теперь на каждой станции, в поле, мы бегаем за каким угодно топливом для топки. Стоит исключительно сильный мороз. Нас неожиданно застигла ранняя зима. Державин и Кочетков говорят, что даже в 17е ― 18е гг., в годы разрухи и страшного беспорядка, и то было больше порядка на дорогах, ― и они впервые переживают такие передряги. А это ― люди бывалые, qui ont vécu[166], как говорится. Но в таком положении они действительно не бывали. Хлеба уже дней 6 как не удавалось достать. А мороз не ждет ― и невиданный. Сегодня таскали все утро полена, дрова, бревна, даже шпалы… Всем напоминает времена революции, но даже еще хуже. А ведь всего четыре месяца войны ― а какой безобразный беспорядок во всем. Du reste[167], наш вагон ― картина всероссийских беспорядков en miniature[168]. Каждый хочет распоряжаться по-своему, все вносят противоречивые предложения, причем c’est toute une histoire que de tirer quelqu’un pour faire le travail nécessaire[169]. Вагон раздирается склоками, причем у некоторых доходит дело до «хамов», «подхалимов» и пр. Источники споров ― в основном на базе готовки. Каждый норовит пройти вне очереди; пользуются больными детьми, чтобы готовить 2–3 раза… Более неорганизованных, сбивчивых, противоречивых людей, чем русские, не видывал и видывать не буду. Сейчас ― 13 h. 30. Если будет coup de chance[170], часика через полтора удастся в топке вагона сварить картошку, если какие-нибудь косолапые дураки не затушат ее до этого. Partout rêgnent des[171] междо-усобицы, разъедающие «коллектив». Какой, к чорту, коллектив! Интендант Казаков поехал в Куйбышев. Может, он там как-нибудь облегчит наше положение, в смысле быстроты продвижения, хлеба? Поговаривают о том, что он поехал в Куйбышев, т. к. там у него семья. Конечно, особенно не надеюсь на плодотворность его démarches[172], если даже таковые будут. Ведь в Куйбышеве правительство и нарком путей сообщения. Но до Куйбышева еще далеко. До Куйбышева неизвестно сколько километров; до Сызрани ― 20 км. Говорят, на нашем пути произошло крушение, которое задерживает наше продвижение. Выступило морозное солнце. Все говорят, что никто ничего не умеет организовать (верно, между прочим). Читаю гениального «Гамлета» в переводе гениального Пастернака. Читаю также забавные, хотя чуть-чуть устаревшие, очень остроумные и талантливые «12 стульев» Ильфа и Петрова. Что останется от советской литературы? Грин, Ильф ― Петров, может, Пришвин и Шолохов. Ничего неизвестно с фронта ― неоткуда получать новости. От мира, в сущности, полностью отрезаны. Вот хорошо, если бы 2й фронт к чорту расколошматил немцев! Ведь, в сущности, во всех бедах они виноваты не меньше, чем мы сами, ― даже больше. В России ЖИТЬ хуже, работу же найти легче, чем на Западе; на Западе же работа ― все, но, получив работу, ― жить легче, ВКУСНЕЕ. Прямо не знаешь, как быть. Хотя сейчас вопрос об этом не ставится: du moment qu’on y est, faut s’arranger comme on peut[173]. Подождем ― увидим. В конце концов, можно творить в полном смысле слова, занимаясь какой угодно дрянью, которая бы «давала на жизнь». Это даже было бы пикантно. Конечно, люди «свободно творящие», вроде Жида, Монтерлана, Валери, ― примеры соблазнительные. Они не вынуждены заниматься посторонними делами. Но ведь им лет 40–60, а к этому времени никто мне не говорит, что я не достигну их положения. Конечно, жалко своей jeunesse non dorée[174]: хотелось бы комфорта, хорошей еды… По всей вероятности, это может быть достигнуто только в зрелом возрасте. Очевидно совершенно, что надо просто снизить свои требования к жизни, постольку поскольку эти требования действительность telle qu’elle est[175] не может удовлетворить. Очевидно, нужно плевать на сейчас и завтра, a viser beaucoup plus loin[176]. В сущности, надо забыть о молодости и работать на достижение обеспеченности в зрелые года. Вообще это ничего не меняет, эти рассуждения. Одно дело ― реальная жизнь в СССР с ее возможностями и невозможностями, дело другое ― идеалы, моральные требования, мечты и надежды. У настоящего, ЯСНОГО человека не должно быть décalage[177] между идеалами, мечтами и надеждами ― и реальными возможностями. Этот человек должен здраво смотреть на жизнь и приравнять свои требования к действительности. Прочь глупые мечты, порождающие ипохондриков и ratés[178]. Нужно уметь СОРАЗМЕРЯТЬ. Конечно, нужно знать и реальные возможности, не преувеличивать и не преуменьшать их. Надо жить опять-таки «по лестнице» ― ведь сразу площадки 8го этажа не достигнешь. Но надо знать, что каждая ступень ведет к этому этажу ― и не пренебрегать ею, и не думать, что это ― конечный пункт. Я, например, хочу быть, скажем, знаменитым писателем. Основное ― сохранить себя. Заниматься я могу чем угодно, лишь бы уметь самому себе создать максимум благоприятных условий для творческой жизни. Всему свое время. Придет и комфорт, и деньги, и женщины, и слава, и заграница. Нужно уметь ЖДАТЬ ― и не отчаиваться. Все изменяется, все имеет временный, переходный характер. Как-нибудь устроюсь, будет когда-то мир… Небось! Хорошие времена настанут ― хоть в 40–50 лет ― и то хлеб, спасибо и за это. В конце концов, я сейчас пока в целости и сохранности, как-то «шамаю», любимые книги ― со мной… Что толку, что не знаю, что ждет меня в Азии? Ведь все равно как-нибудь устроюсь. Умея много не ожидать от будущего, зная свои силы и возможности, я побежду в конечном счете ― это ясно. Все же мне предстоит приятная штука: встреча с Митькой. Да еще, вдобавок, она может не произойти, можно замерзнуть в пути, могут нас не высадить в Ташкенте; высадив же, могут не пустить в Ашхабад; в Ашхабаде могу не устроиться; встреча с Митькой может быть испорчена отказом мне помочь; tout cela est fort possible et peut fort bien arriver[179]. Я это знаю, но так как органически надо надеяться и радоваться чему-то, я это и делаю, невзирая на возможную призрачность моих надежд. Знание шаткости моих перспектив не мешает мне иметь эти перспективы, которые меня как-то питают морально. Je me connais ― et c’est beaucoup.[180] Пусть все разрушится, все надежды ― наплевать. Je l’aurai prévu, d’une part, et de l’autre l’aurai pris du plaisir de ces espérances, tout en sachant que tout peut fort bien foutre le camp. C’est paradoxal, mais pratique. N’empèche que cette nuit ce me semble fort qu’il fera aussi froid qu’hier ― et pire, peut-être.[181] Сейчас еще ничего, топят. А ночью ведь не достанешь дров… В этом-то и соль. Давно не мылся. Но ничего, доедем! Говорят о том, что эвакуационный документ на Союз писателей оформлялся, но его не успели захватить из-за спешки отъезда, так что у нас есть только индивидуальные справки об эвакуации и Ташкент может нас не принять. Но неужели туда из Москвы не протелеграфировали о том, что вот едет эшелон с вагоном Союза писателей, так-то и так, общий документ придет после, со следующей группой… Все же вряд ли, доехав до Ташкента, нам придется ехать в другой город. J’y suis, j’y reste.[182] Но все можно ожидать от неорганизованности наших руководителей. Но до этого еще далеко. Потом, я-то, в сущности говоря, хочу доехать до Ашхабада, и одна из эвакуационных справок направлена в Ашхабад, и Кочетков… Но все это слишком рано. Миновать бы холода ― главное. А там ― увидим. Еще пока неприметно начинает темнеть. Все перенесем, а все-таки доедем. Думаю, что в Ташкент нас пустят ― все-таки вагон кто-то дал, справки кто-то выдал… Увидим. Все-таки туго мне сегодня пришлось из-за холода ― не приспособлен я к этому. Говорят, делегация академиков поехала в Куйбышев, ― может, они облегчат продвижение эшелона. По-видимому, мне надо просто пойти по проторенной дороге: закончить ср. школу, поступить в университет, быть скучным человеком, tout en[183] сохраняя всю мощь и внутреннюю свободу, творя параллельно с карьерой, ― это самое умное. Удастся ли это ― другой вопрос. Возможно, Митьке это удастся. Но до этого всего еще очень далеко.
Вчера в 4 часа après-midi[184] прибыли в Сызрань. Удалось достать по 250 г хлеба на каждого ― заказали Казаков и академики, поехавшие вперед в Сызрань. Даже получил весь эшелон полный обед ― суп с лапшой (1ое), съеденный вчера, и bacon[185] (2ое), съеденный сегодня. Сейчас начинает смеркаться: 3 часа après-midi. Стоим в Сызрани без малого сутки, конечно, противно, но, по крайней мере, хорошо поели. Сегодня доставали уголь на крыше высоченного вагона. В вагоне не прекращаются склоки и скандалы. Какие-то итальяшки в бараках, sans plus[186]. Какие это, к чорту, интеллигенты? Просто смешно. До Куйбышева километров 120. Воображаю, как долго мы будем плестись! Интересно, когда мы выедем из Сызрани. Думаю, что сегодня ночью. Рузвельт заявил о том, что заем СССР будет покрываться русским сырьем через 5 лет после заключения мира. Говорят о структуре будущего мира, о сотрудничестве между народами. Вряд ли это будет ― если и будет ― прочнее, чем планы Вильсона и S.D.N.[187] Слишком много слышали мы слов, таких, какие сейчас произносит Рузвельт. Конечно, золотые, превосходные слова. Умная речь Рузвельта; речь Черчилля ― остроумно; речь Бивербрука, хвалящая Сталина; речь Гарримана. Интересно в речи Бивербрука то, что он говорит, что Англии придется пройти через те испытания, через которые проходит сейчас Россия. Не означает ли это 2й фронт? Последняя сводка: бои на всем фронте. Кажется, очень упорные на Калининском направлении. А шикарно ― 7го был парад Красной армии sur la Place Rouge à Moscou[188], как всегда, во всех предыдущих годовщинах Révolution d’Octobre[189]. И Сталин был и произнес речь. Тимошенко произнес речь в Воронеже; говорят, он теперь начальник Южного фронта. Парад, положим, всех обманул: был он… в 8 ч. утра. Нет, я абсолютно уверен, что даже если Гитлер возьмет Москву, все равно его разобьют. А мы правы, что едем в Ср. Азию, ― там безопаснее. Шикарно было бы устроиться в Ашхабаде, с Митькой à côté[190], с университетом под боком… Pauvres rêves! Ils sont inutiles.[191] Но я добьюсь своего. Как-нибудь все устроится. Составляю сборник лучших стихов главных поэтов Франции XIXго и XXго вв. К сожалению, из источников ― книг недостает: Гюго, Леконт де Лиль, Ламартин, Виньи, Рембо. Мой сборник будет состоять из избранных стихов следующих поэтов: Готье, Бодлер, Верлен, Малларме, Валери. У А. де Мюссе я нашел только одно превосходное стихотворение: «l’Andalouse»[192], которое войдет в сборник. Уже выписал в тетрадку лучшие стихотворения Готье, Верлена. Неприятно чувство, что это ― лишнее занятие, которое как-то «потонет». Все же каждый придерживается своей линии, и я ― своей: любви к литературе, к поэзии. Ха! Поезд поехал. Точно простояли мы здесь 23 часа 10 минут. Но, в общем, Сызрань нас приняла хорошо. Говорят, или мы объедем Куйбышев, или остановимся на полчаса, вход в город étant[193] запрещен. Je ne me fais pas d’illusions[194] насчет продвижения до Куйбышева: ехать будем дня два-три, если не больше, с остановками в поле, черепашьим шагом. Если бы нас от Куйбышева или Чкалова пустили пассажирским поездом, а не эшелоном, то продвигались бы мы во много раз проворнее. Ем морковку. Картошку всю съели. С запасами туго. Державин, Кочетков и я мечтаем о водке и вине, чего абсолютно нельзя достать от Москвы до Ташкента. Il est vrai que[195] в Москве можно было достать по очереди. Возможно, что от Куйбышева мы пойдем нормальным путем. От Чкалова ― одноколейка. Я думаю, что тактичнее: дать или не дать телеграмму Митьке о моем продвижении? Пожалуй, стоит. Скажем, в Чкалове: «Продолжаю путь на Ташкент Эфрон». Бесспорно, все расчеты на будущее ― пусты, поскольку я еще, во-1х, не доехал до Ташкента, во-2х, не знаю, примет ли нас Ташкент, в-3х, не знаю, пускают ли отдельных лиц в Ашхабад. Основное, конечно, ― доехать до Ташкента и чтобы там нас приняли. Мне почему-то кажется, что мне придется трудненько в смысле проезда в Ашхабад. Хотя, кто знает… Конечно, поможет Кочетков, конечно, буду показывать справку об эвакуации, где написано (впрочем, мною) «в гор. Ашхабад», и телеграмму из Ашхабада с адресом… Не знаю. Увидим.
17 jours de voyage.[196] Вчера в 10 часов вечера прибыли в Куйбышев. Удалось группе из нашего вагона, которая пошла в НКВД, добиться гуляша и 200 г хлеба, которые тут же принесли, разделили и съели. Кроме того, академикам (ВКВШ) удалось добиться снабжения всего эшелона хлебом (в размере приблизительно 1 кг на человека), маслом (кажется, 200 г), сахаром (400 г), банкой баклажанной икры, манной крупой. В общем, здорово. Сегодня утром все это погрузили в багажный вагон. Со всех сначала собрали по 50 р. Я тоже внес свою долю. Потом, стоя у буфета вокзала для получения этих продуктов, оказалось, что нужно внести за наш вагон еще добавочно 1350 р. Так как большинство пассажиров сидело в вагоне, то я внес эти деньги ― 1350 р. ― коменданту Лапину. Но потом оказалось, что так как поезд уходит раньше, то закупить продуктов на добавочную сумму не удастся. Надеюсь, что скоро мне вернут мои деньги. Из Сызрани до Куйбышева ехали быстро ― здорово. Был в самом Куйбышеве ― почти европейский город, крупный, в общем ничего, лучше, чем все встреченные города. В Куйбышеве в общем простояли 15 часов. Что плохо ― это что не удалось умыться. За 30 км от Куйбышева мы будем иметь длинную остановку на ст. Кинель, где нас перерассортируют. Возможно, там получим хлеба. Продуктов вышеозначенных академики ВКВШ добились через ЦК. Кажется, добились они распоряжения по линии о быстрейшем нашем продвижении. Увидим. Cette manne du ciel est venue tout à fait à point[197]: все начинали голодать очень сильно. Плохо то, что, впопыхах грузя продукты, за сим, за тем, забыли взять достаточное количество воды и нечем умыться. Это, конечно, очень досадно. Досадно также, что никогда не знаем, сколько поезд стоит на каждой станции, так что просто опасно бегать за водой. Но авось в Кинели удастся достать. Любопытно, действительно ли теперь мы будем быстро продвигаться. Вполне возможно, впрочем: во-1х, линия Куйбышев ― Чкалов ― Ташкент не так загружена эшелонами, как другие линии, а во-2х, если распоряжение ЦК дано, то это очень хорошо, ma foi[198]. А в вагоне продолжают пышно цвести склоки. 14го числа на Москву было совершено два разрушительных дневных налета. Москве, конечно, сильно достается. На Западном фронте ― ожесточенные бои на Волоколамском направлении и у Наро-Фоминска. На Можайском и Мароярославецком направлениях ― сравнительное затишье, которое можно объяснить подготовкой нового германского наступления. Интересное заявление Бенеша (président de la République Tchécoslovaque[199]). Образована Польско-Чехословацкая конфедерация. Бенеш говорит о будущем тесном сотрудничестве Запада и Востока Европы. Ядро Центральной Европы: Польско-Чехословацкая конфедерация. Германия после окончания войны должна будет быть децентрализована, разделена на ряд мелких государств, как в довоенное время, с разделением Пруссии также на 3 государства. Говорит Бенеш также о том, что СССР нужно будет заключить договор с Польско-Чехословацкой конфедерацией. Конечно, его речь чрезвычайно интересна. Но стоит ли сейчас говорить о будущем государственном устройстве Центральной Европы, когда еще абсолютно никаких конкретных перспектив разгрома Гитлера не видно. Слава Богу! Немцы оккупировали: Польшу, Голландию, Норвегию, Данию, Грецию, Югославию, Бельгию, значительную часть Франции, Белоруссию, Украину, прибалтийские страны; промышленность оккупированных стран работает на nazis[200]; вместе с 3й империей воюют финны, венгры, румыны, словаки; фактически эти страны и Болгария оккупированы Гитлером. Немцы владеют румынской нефтью, украинским хлебом и Донбассом и продолжают ожесточенное наступление на Москву, причем, по-видимому, возьмут ее; они еще не потерпели
18 jours de voyage. Hier soir avons reҫu pas mal de pain[203] ― тот, который был получен 15го вечером, ― pain blanc et noir, fameux[204]. Человек с деньгами, Головин, отстал в Куйбышеве, но вчера вечером догнал поезд в Кинели. Сейчас ― 9 h.30 du matin[205] ― стоим на ст. Кинель. Всю ночь производили какие-то маневры с поездом, водили его вперед и назад по путям, рассортировывали его. Кажется, его облегчили от нескольких товарных вагонов. Вчера вечером и сегодня утром ходил за водой. Сегодня утром enfin me suis lavé ― très agréable et utile, ma foi[206]. По моим расчетам, через 10–9 дней будем в Ташкенте. Очень надоело это путешествие. Говорят, что получена на станции телеграмма от наркома пути об ускорении нашего продвижения, так что часа через 2–3 поедем. Еще ничего не разделили из тех продуктов, что лежат в багажном вагоне; досадно, но, по крайней мере, есть хлеб. Говорят, у ВКВШ также нет никаких «оправдательных» эвакуационных бумаг, кроме личных эвакуационных справок. Так что они в таком же положении, что и мы. Но они расторопнее ― впрочем, по-видимому, потому, что их попросту количественно больше. Сейчас я точно узнал, что на станции Кинель получена телеграмма замнаркома путей сообщения, предписывающая включить нас в график как пассажирский поезд. Итак, мы ― пассажирский поезд и продвигаться будем значительно быстрее. Шикарно. Теперь главный интерес в том, что нас ожидает в Ташкенте. Жалко, что еще не начали делить продукты. Нет, конечно, при возможности я возьму прямой курс на среднюю школу. Мне нужно добиться среднего образования coûte que coûte[207]. За него пока я могу платить. Мне очень важно это: ведь высшее образование могу я получить только при условии среднего образования. Конечно, в Средней Азии мне нужны площадь, питание: это основное. Тогда я смогу учиться. Правда, я пропустил 3 месяца… Но я их догоню: дали б возможность учиться, это главное. Вообще у меня проект работать летом, в каникулы, чтобы как-то возместить, скажем, произведенные на меня какие-то затраты. Хотелось бы устроиться так: Кочетков нашел бы мне какую-нибудь площадь в Ашхабаде; питался бы я вместе с Насоновыми и Митькой, с ними договорившись и внесши им известную сумму денег. Сейчас же бы поступил на учебу в школе. Усиленно бы учился, а летом, пользуясь знакомствами Кочеткова, стал бы подрабатывать. План, бесспорно, заманчивый, но стоит он вилами на воде. Возможно, в Ашхабад попасть, по тем или иным причинам, не удастся; попавши туда, il se peut[208] во-1х, что Кочетков площади для меня не найдет, во-2х, Насоновы могут отказаться меня снабжать. Все может быть. Но все же мой план вполне целесообразен и, возможно, вполне осуществится. Но очень я не надеюсь. Во всяком случае, до крайности надоело это громоздкое, нескончаемое, грязное путешествие. Поскорее бы оно кончилось. Сегодня буду переписывать из «Fleurs du Mal» лучшие, по моему мнению, стихотворения в черновик моего сборника. У Митьки есть «Poèmes Barbares» Leconte de Lisle’а; если буду жить в Ашхабаде, нужно будет прочесть, так же как и «Variétés» Валери (пресловутые «отдыховские» Variétés). Шикарно было бы сидеть с Митькой в какой-нибудь чайхане, вспоминать время былое и пить что-нибудь! В нашем вагоне едут какие-то курьезные карикатуры: например, сорокалетняя горе-драматургша, в штанах и полусапогах, которая носится повсюду со своей, по-видимому, единственной пьесой, давая всюду и всем ее читать и quêtant les conseils[209]. Какая проституция творчества! Manque de tact, de discrétion, le plus absolu.[210] Еще карикатура: закоснелый теоретик литературы, плохой писатель и raté[211], хвастливый фанатик Криницкий. Молодой, совершенно неграмотный критик Макаров: небритый спекулянт, risée de tout le wagon[212], поминутно клянчащий что-нибудь у всех. Или, например, сестры Зорьки, мещанки с золотыми зубами, думающие только о готовке. Единственные «люди»: Державин и Кочетков. Когда же наконец мы поедем?
17
За эти несколько дней моя жизнь успела перевернуться, причем перевернуться самым крутым, самым неожиданным образом. 31го числа был вывешен приказ о призыве граждан 1925го года рождения на действительную военную службу. Изя меня подвел, и Новый год я встретил один с вином, жареной картошкой, коврижкой и сливочным маслом ― в общем, côté[220] продуктов, на славу. 1го числа обедал у П.Д.: икра, рыба, винегрет, портвейн, мясной суп, плов, чай с тортом. Я уже тогда решил идти в военкомат 2го числа и торопился, торопился насладиться жизнью (получил 1000 р. от Лили). 2го числа мы с Новаковичем отправились в военкомат; просидели, простояли, проваландались весь день; прошли подобие медкомиссии, определившей нас годными, заполнили анкету; паспорт у нас забрали. Сегодня решилась наша судьба. Я, по правде сказать, очень надеялся на то, что нам дадут отсрочку, так как мы школьники и выпускники 10го класса. Прошел призывную комиссию, которой сообщил об арестованных и ответил на вопрос, когда приехал из-за границы и т. д. Всем говорили, в какой род войск их определили; мне же сказали «подождать решение комиссии». Поздно вечером, после того, как нас собрали в большом зале военкомата и военком майор Коканбаев, толстый узбек в орденах, произнес пламенную речь (сначала на русском, потом на узбекском языке), начали раздачу документов. Молодые рабочие с оборонных заводов получили отсрочку до 1го июля, все остальные получили явочную карточку ― явиться такого-то числа с вещами в военкомат. Новакович, которого определили в артучилище (все окончившие свыше 7 кл. зачисляются в училища), получил явочную карту на 10е число; он зачислен в команду № 2. Я тоже получил явочную карту № такой-то, но увидел, что графа «и зачислен в команду №» заполнена неразборчиво ― что-то вроде «тр.». И тут кто-то сказал, что это ― трудармия и что это ― очень плохо, что это ― каторга и что туда направляют уроженцев Зап. Украины, заключенных и прочий сброд. Роют окопы, каналы, работают на заводах и даже в колхозах. Какой ужас! Завтра утром я пойду с Новаковичем в военкомат, во что бы то ни стало добьюсь военкома или начальника 2й части и спрошу ― мол, всем сказали, в какой род войск их определили, а мне не сказали. Тогда, я думаю, он ответить будет должен, ибо действительно всем сказали. В случае подтверждения того, что я определен в трудармию, я попрошу изменить это решение и определить меня в артучилище ― мол, неразлучен с Новаковичем, хочу защищать родину и быть вместе со своим товарищем. Кстати, захвачу справку об эвакуации от Союза писателей. Сомневаюсь, чтобы что-либо путное вышло из этой затеи, но нельзя оставаться пассивным и хоть выяснить, куда я определен, необходимо. Итак, через шесть дней окончательно и бесповоротно кончится моя культурная жизнь и начнется страшное, бредовое, холодное и чуждое неведомое. Почему я хочу быть в одной части с Новаковичем? ― Потому что он все-таки мой товарищ и мне страшно, страшно идти одному, совсем-совсем одному в какую-то страшную, каторжную трудармию. Неужели мне готовится Алина участь? Неужели мне придется работать простым рабочим или копать землю, несмотря на мои 9 классов, несмотря на мой французский язык? Неужели эта репрессия обрушится на меня ― и за что, и на сколько времени? Возникает вопрос в связи с мобилизацией ― каким образом разойтись с Марией Александровной? Оставить ли ей кожпальто, чтобы она продала? Или взять с собой ― понадобится? Ведь если это трудармия, то форму они там не дадут… А с другой стороны, страшно, что она придет и начнет трепаться, скажем, в Литфонде. И если меня отпустят, то где жить? Неужели придется бродить без пристанища, как нищий? Ведь мою комнату тотчас же займут, когда я уеду. Потом проблема рукзака; у меня нет рукзака. Допустим, увидят в трудармии, что я непригоден к работе; пришлют обратно в Ташкент ― так где же жить я буду? Ужасно все это тревожно, непривычно, страшно, зловеще. Хорошо лишь, что есть 6 дней. Надо будет, когда точнее узнаю (завтра же), протелеграфировать Муле и Лиле (если примут телеграмму, конечно); надо будет позвонить Изе, повидаться с ним и поговорить о трудармии, надо будет получить деньги, сходить в школу, приготовить вещи, сходить к П.Д. Куча дел. И все как-то не верится, что действительно начнется ужасное Неведомое. Кому я оставлю мои дневники и книги? Как мне жаль, как мне жаль всего! Я окунусь с головой в грубость и дикость. Но ничего ― не надо терять надежды. Бог милостив.
Сегодня утром был с Новаковичем в военкомате. Потоптались на базаре (он продавал папиросы, я ― рыбу; ха!); потом я пошел в военкомат и, сравнительно мало там промотавшись, вновь предстал перед комиссией. Я захватил документы об эвакуации, свидетельство о рождении и пр., и пр. Говорил о том, что я советский человек, учусь отлично, делаю доклады и хочу защищать родину, а не идти в трудармию; что не моя вина, что посадили отца и сестру, и что я был за границей, и все в таком тоне, и попросился в артиллерийское училище. Оказывается, если бы я вступил в комсомол, этим было бы все значительно облегчено. Но поздно теперь. Как я мог знать, предвидеть? Тогда мне предложили каверзный вопрос: «Раз вы хотите защищать родину, что вы скажете, если мы вам предложим пойти просто в армию ― не в училище, а просто в армию?» Я быстро начал соображать, что все-таки трудармия ― это не фронт и лучше быть рядовым не на фронте ― меньше риска быть укокошенным. И сказал, что ответил бы: «Решаете вы, а я бы хотел ― бы хотел, не хочу ― пойти в артучилище». Тут они сказали, чтобы я пошел и подождал, а они обсудят. Потом вызвали и сообщили: «Решение комиссии остается прежним». Ясно, что они просто не имели права поступить по-иному: разговаривали они со мной вполне вежливо и сносно и просто ничего не могли сделать, раз по такой-то статье (есть осужденные, был за границей) полагается труд-армия. Теперь я спокоен ― du moins je sais que j’aurai tenté ce que j’ai pu. J’ai échoué; ce n’est pas ma faute[221]. Сегодня продал пальто кожаное на ул. Ленина за 2 200 р. Двести уже проел. Позвонил Л.Г. ― увижусь с ней 6го или 7го; она еще ничего не знает. В Литфонде денег получить сегодня не удалось: говорят, их и нет. По крайней мере, за эти 5 дней отъемся изрядно. Сейчас иду на школьную вечеринку; говорят, будет жратва. Отправил Мульке телеграмму.
Côté[222] жратвы, вечер в школе прошел вполне удачно. Я наелся досыта винегрету, коврижки и пирожков с мясом; пили чай, пиво, а нам, призывникам, даже дали вина. А так как были т. н. «танцы до утра», то я, не умея танцевать, скучал. Вчера был в Старом городе, где купил перчатки теплые шерстяные за 100 р., старую спецовку (вместо пиджака) за 125 р. Кроме этого, зашел к Рабиновичу, который дал старые зимние брюки, которые я и надену, когда пойду десятого числа. В Старом городе наелся превосходнейшего плова (без мяса) по 45 р. порция, пил вино, ел шашлык, яблоки ― в общем, роскошествовал вовсю. Плова сначала съел две порции, потом, сделав покупки и возвращаясь в центр, не утерпел и съел еще одну ― так вкусен он, accompagné[223] портвейном, который здорово «пропихивает». Вечером начал писать письмо Муле; оно почти сегодня закончено. Сегодня купил 3 кг картошки, сливочного масла, белую булку и коврижки, купил ватник за 450 р. Рабинович достал мне бумаги для писем; он у меня покупает пиджак и рубашку; обещает дать теплую нижнюю рубашку; постарается достать копченой рыбы и поможет получить вперед хлеб; все это выяснится 9го числа, не позже. В школе, возможно, соберут для меня кое-что из носильных вещей; сегодня у меня была классрукша, оказавшаяся, совсем для меня неожиданно, хорошим и сердечным человеком: дала мне свои 150 р., обещала похлопотать о тех вещах, которые мне нужны, обещала постараться достать в школе пирожков; 9го я у нее буду дома ― она просила зайти; по-видимому, тогда выяснится, что они достали из вещей и продуктов. Вообще-то говоря, самый больной вопрос ― ботинки; я не знаю, продать ли мне пальто и на вырученные деньги поехать в ватнике, купив грубые ботинки. А то у меня на ногах лишь тонкие парижские полуботинки и протекающие калоши. 8го, если не будет дождя, пойду в военкомат и выясню там, как мне следует поступить: лучше ли ехать в шубе и тонких ботинках или продать шубу, купить ботинки посолиднее и ехать в ватнике. Там же должны знать. Кроме того, завтра Л.Г. узнает у каких-то знакомых, сын которых забран в трудармию, в чем он поехал; я ей позвоню и узнаю. Завтра обедаю у П.Д. ― может, с этой стороны будут деньги (хоть 100 р., я думаю, во всяком случае, обеспечены). Продал заранее плитку за 175 рублей. Коврижка и часть масла съедены. Держу пари, что П.Д. даст хоть колбасы на дорогу. Завтра в 7.30 должен продать хлебную карточку с 15го числа за 250 р.; 100 р. ― коврижкой, 150 ― деньгами; кроме того, жук, с которым я имею дело, должен принести колбасы, я его просил. Гораздо лучше и легче иметь дело с одним человеком, чем таскаться на базар, который я ненавижу. Завтра сфотографируемся всем классом в 1 час дня. Кстати, я хочу попытаться спеться с этим жуком в плане обмена моих ботинок на толстые рабочие; может, выйдет что-либо. Такие ботинки действительно жизненно необходимы. Вообще завтра день выяснительный; пойду (постараюсь выкроить время) в Литфонд; необходимо поймать Эфроса (теперь он, а не Мадарас, директор Литфонда) и просить денег и чего только можно на отъезд. Что-то Литфонд даст обязательно. Кажется, в школе джемпер уже достали; еще я говорил о ботинках и носках; на ботинки я, конечно, не надеюсь, но все может быть. Все эти дни была превосходная погода, но боюсь, что начнется дождь, и тогда настроение испортится. 8го организуется вечер у одной из одноклассниц; пойду (если действительно он организуется) опять только из-за жратвы, так как скука будет смертная; не умею я что-то веселиться. Был сегодня у Л.Г. 9го, вероятно, принесу ей письмо Муле и дневники. Она трусиха и боится везти письмо и дневники почему-то: мол, вдруг в них что-либо неподходящее написано, и вдруг обыск (в поезде-то!) ― и ей отвечать, и т. д. Впрочем, думаю, повезет, т. к. ничего особенного там нет. На фронте дела хороши: взят Моздок, взяты Нальчик, Прохладная, Цимлянская. Жиро скоро встретится с де Голлем, вероятно. Эмиссар France Combattante, le général d’Astier de la Vigelie[224], по словам Пертинакса в «New-York Times», потерпел неудачу в переговорах с Ногесом, ибо Boisson, Chatel не хотят изменять порядков правительства Виши и отменять антиреспубликанские петэновские декреты и постановления в Северной и Западной Африке. На фронте в Африке затишье; все без изменений. Наелся хорошо, пора спать. À Dieu Vat.[225]
A l’heure qu’il est[226] я должен был бы быть в военкомате, но дело повернулось опять; снова изменения, осложнения, и я не знаю, что думать; мое положение или очень ухудшилось, или очень улучшилось; опять все запутано. 8го числа я наконец поймал А.М. Эфроса, чтобы попросить у него денег. Эфрос, выслушав мое сообщение о призыве в трудармию, тотчас же определил, что мне туда идти нельзя, а надо быть или в армии, или учиться. Я пошел, по его совету, к М. Голодному (военная комиссия Союза писателей). М. Голодный, так же как и Эфрос, решил меня поддержать и сделать все, чтобы избегнуть трудовой фронт. К сожалению, получилось так, что я Голодного застал только в 7 часов, и мы условились на 9ое число в 3 часа встретиться в Союзе. Девятого я узнал, что Союз писателей запросил ЦК партии (секретаря ЦК) и секретарь ЦК обещал выяснить мое дело. Уже были случаи, что каких-то польских писателей забрали в трудармию, а потом освободили по запросу ЦК. Это было 9го в 4 часа. Я должен был в 11 часов узнать у Лежнева результаты запроса, но, по-видимому, секретарь ЦК ушел в театр, и не было известно ничего, хотя Лежнев «действовал кружными путями». Очевидно, Лежнев позвонил в 10 часов вечера в ЦК, но тот человек ушел. Все это мне стало известно в 11 ч. вечера вчера. Еще днем Голодный говорил, что «поскольку наличествует запрос ЦК, то мне кажется, что он (я) может завтра не являться», но тогда (в 4 ч. дня) Лежнев возражал против этого. Вчера же в 11 ч. вечера Лежнев дал мне совет не являться. «Я не вижу особой беды, если вы не явитесь завтра, ― сказал он, ― вряд ли завтра же к вам будут применены санкции, а послезавтра все должно выясниться». Раз Лежнев, Эфрос и Голодный, все согласны в том, что мне необходимо избежать трудармии, раз Союз хлопочет обо мне в этом плане, то я, мне кажется, сделал правильно, последовав совету Лежнева. Он, как-никак, отв. секретарь Президиума ССП. Говорят, что он очень осторожен и ни в коем случае на ветер советов давать не станет. А то, действительно, явился бы я, и пришло бы, допустим, постановление ЦК меня оттуда освободить, и это было бы, мне кажется, гораздо труднее ― я уже бы работал, был бы на заводе или в части. С другой стороны, делу может повредить факт неявки как плохо характеризующий. Потом, я очень боюсь быть задержанным на улице без документов: а ведь у меня только явочная карта, уже просроченная! А задержать могут, могут вполне ― милиция, военные. А там пойди, выкручивайся. Страшно противно и неприятно быть на иллегальном, противозаконном положении. Но мне тоже кажется, что Лежнев не стал бы говорить попусту, не взвесив то, что говорит. Л.Г. и Дейч тоже такого мнения; также и мать Темы, которая хорошо знает Лежнева и Союз. Вчера встретил И.Г., которая сообщила, что М.А. спрашивала обо мне; действительно, я вот уже 9 дней к ней не хожу, и она, конечно, беспокоится. Я просил передать И.Г. ей, что я на днях зайду. Сложно то, что мое пальто на хранении у Дейчей (я решил ехать в ватнике), а вид ватника наведет ее на сомнения о 2ом (кожаном) пальто, что сталось с ним и шубой. И сегодня мне опасно ходить (да к тому же воскресение). Говорят, призывная комиссия в воскресение не работает; мне это лишний козырь. Я думаю, что в случае неудачи, как и удачи, Лежнев позвонит военкому Окт. РВК Коканбаеву и объяснит, почему я не явился. Основное ― это чтобы до результатов запроса со мной ничего не случилось: чтобы за мной не пришли и не задержали на улице. Как и всегда, уповаю на Бога. Авось все устроится. Все книги, документы и дневники ― на хранении у Л.Г. Очень боюсь, что из пустой трусости Л.Г. дневники уничтожит. Писал ли я что о ней с плохой стороны? Сейчас не помню; если да ― то уничтожит наверняка. Все это и пальто должно быть передано Мульке. Письмо ему она процензуровала; некоторые места, резко упадочно-безнадежного характера, самые литературные, ею вычеркнуты, остальное оставлено. Был вечером Изя; продал ему за 400 р. галстук, пиджак, рубашку. Всего останется у меня денег рублей 300. Вещи собраны в рукзак, продукты буду везти в авоське. Есть 2 кг хлеба, сухари, коржики 30 штук (сладкие), 1 колбаса. Еще будет кг колбасы, кг сыра, кг коврижки. Все эти дни кутил. Завтра постараюсь увидеть И.Г., чтобы дать ей письмо М.А., потому что я всегда опасаюсь, чтобы М.А. не подняла бучу в Союзе или Литфонде. Может случиться так, что я все-таки уеду, а потом меня освободят, а она тем временем поднимет бучу, которая очень повредит моей репутации и может повлечь за собою такие последствия, как выселение и снятие со снабжения. Этого надо избегнуть. Если бы я не уехал, то я зайду к М.А., дам 200–150 р. и талон на зимний паек (3 кг риса, 20 яиц, 5 кг сухофруктов), если она захочет. А то я боюсь, если она узнает, что я мобилизован в армию, то она может пойти требовать каких-то денег в Литфонд и показывать мое обязательство, ― а я вернусь, и каково будет мне? В случае отъезда я ей напишу подробное письмо, в которое вложу талоны на паек и пропуска в гастроном 2й, ― это покроет целиком первый долг; и порекомендую ей сходить к Дейчам. В общем, как-нибудь постараюсь устроить. Темнеет. По-видимому, погода портится и предстоит похолодание. К вечеру надо будет позвонить Лежневу ― узнать, когда зайти завтра, напомнить ему о себе и узнать, сообщено ли в ЦК, что мне надо было явиться сегодня. В школе дали носки, мыла кусок, носки шерстяные, пирожков с мясом 13 штук (все съедены). Валентина Ивановна дала полотенце-салфетку, сухарей, 1 кг хлеба, 50 р. и 3 пищеконцентрата (картоф. котлеты в порошке); П.Д. дала 100 р., ниток, иголок, булавок, коробку спичек, носовой платок, сахару (entamé[227]), 2 колбасы (одна съедена), табаку, чаю, кусок мыла, дала валенки, в которых и поеду; в общем, повела себя замечательно. В счет аббасовского пайка получу от М.М. шапку-ушанку. Очень боюсь, что взрежут рукзак (это очень практикуется, а <я> рассеянный, неуклюжий до чрезвычайности и не замечу). Как было бы замечательно не уехать в эту трудармию, быть от нее освобожденным. Возможно, что тогда меня определят рядовым. Но ведь тогда дадут обмундирование и питать будут уж во всяком случае лучше, чем в трудармии; а это имеет ведь очень большое значение. Конечно, в комиссии могут сказать, что мне предлагали пойти «просто в армию», но что я отказался. Да, варианты возможны всякие: первый ― что ЦК ничего не сделает, второй ― что меня определят в результате запроса «просто в армию», и третий ― что мне дадут отсрочку. Трудармия, пехота или отсрочка ― вот что решится завтра. Из всех трех вариантов я предпочитал бы последний ― чтобы дали доучиться; потом шел бы второй, а потом ― первый. Позвонить, узнать, который час. Ко мне должен прийти человек с вышеуказанной колбасой, сыром и коврижкой. Очень страшно за будущее, но как приятно сидеть у себя дома! Что бы ни случилось, так сказать, последние минуты были ничем не омрачены. Но как я гениально питался в эти дни! Коврижка, масло, пирожки, рис-плов, винегрет, пиво (на недавней школьной вечеринке) ― все было, и я уже успел поправиться. В дорогу есть достаточное количество открыток и бумаги. Читать возьму Селина «Путешествие на край ночи», «Фронт» Корнейчука и мою книжечку «Quintessences»[228]. Н-да, дела-делишки. Но как приятно сидеть дома! Впрочем, моя совесть чиста: я уже совсем готов был ехать и не явился только потому, что Лежнев мне так посоветовал. Сейчас время ― около 5 ч. 30. Пожалуй, надо было согласиться идти в пехоту, когда предлагали, а не упорствовать насчет училища. Я не надеюсь на отсрочку. Интересно, что сделали с этим Подрядчиком (Л.Г. о нем мне сообщила: польский писатель, был тоже забран в трудармию, потом освобожден). Боюсь, что я испортил себе все дело тем, что не явился; Эфрос, например, говорил мне, чтобы я явился (но это было до звонка в ЦК). Правда, он ведь не отв. секр. ССПУЗ, как Лежнев; он мне советовал явиться, «а потом вас вернут, как Подрядчика». Может, действительно, надо было проявить добрую волю? Но ведь Лежнев… Впрочем, suffit[229]. Все равно уж поздно и ничего не изменишь. Бог, Бог, который раз я обращаюсь к тебе! Ты мне много раз помогал: когда я был в Казани, при выходе из московского вокзала (когда не было московской прописки). Я всегда обращался к тебе в тяжелые минуты своей жизни, говорил «À Dieu Vat» ― и все выходило, все было в порядке. Помоги же мне и на этот раз. Сделай так, чтобы мне ничего не было за неявку, чтобы меня не задержали на улице, чтобы ― и это основное ― запрос ЦК окончился успешно. Я тебя очень, очень об этом прошу. Ведь это определит мою дальнейшую жизнь; ты знаешь, Бог, что надо быть счастливым и нормально жить; пожелай мне доброго и сделай так, чтобы запрос ЦК закончился успешно и дал результаты. À Dieu Vat.
Вчера утром Лежнев звонил Непомнину в ЦК, тот сказал, что ЦК не вмешивается в эти дела. Лежнев должен был, по крайней мере, позвонить в РВК объяснить, почему я 10го не явился, но он и не подумал этого сделать, сославшись на занятость и послав меня к Голодному, которого я не застал. Тогда я сам двинул в военкомат. В военкомате творится «организованный беспорядок»; никто и не заметил того, что я вчера не явился, и на явочной карте написали: явка 17го января в 10 ч. 00 утра, причем только с вещами, без хлеба, и рабочим без взятия расчета ― просто проверка готовности к отъезду. Поел плова, шашлыка, выпил вина. Все 30 коржиков съедены, также и колбаса, и хлеб entamé[230]. Сегодня вечером или завтра утром придет спекулянтишка: принесет 25 коржиков, кг сыра, и кг колбасы, и кг коврижки. Возможно, продам чемодан. 13го иду на концерт симфонического оркестра п/у Мусина, солист С. Фейнберг: 1ая симфония Скрябина и 3й фортепианный концерт Рахманинова; иду из-за 3го ф-нного концерта, который обожаю. Сегодня, возможно, пойду в кино смотреть «Как закалялась сталь». Хотелось бы сходить в Театр Революции на «Искусство карьеры» Скриба. Завтра дам телеграмму Толстой о моей отправке в трудармию с просьбой похлопотать о переводе в военное училище. Вряд ли Голодный или Лежнев что-либо смогут сделать в этом плане, а Алимджан отказался вмешиваться в эти дела. Возможно, сегодня принесут 400 г колбасы из гастронома 2го (по новому пропуску). Но как я вчера ликовал, уходя из военкомата! Вообще всем дали отсрочку. Наши войска взяли всю группу курортов: Минеральные Воды, Кисловодск, Пятигорск, Железноводск и пр. Это очень здорово. Большая речь Рузвельта. В Тунисе находится около 60 000 войск держав оси; союзники там не очень успешно действуют; кстати, отличаются французские войска Лекленна и де Лармина; молодцы французы. Толстой получил третий орден: орден Трудового Красного Знамени. Сегодня заходил к хозяйке; ее не было дома; оставил записку, что зайду завтра днем. В Союзе дают мясо 3 кг, но я не в списках, и пока дают только членам Союза и членам семей фронтовиков. Мясо ― превосходное. Ну, не дадут, tant pis[231]. Читаю Писемского. Думаю ― позвонить П.Д. или нет? Возможно, завтра позвоню; je ne veux pas perdre[232], как говорится, une bouchée[233]. Любопытно, за сколько можно продать чемодан; дело в том, что паек спекулянта обойдется мне в 450 р., а деньги нужны и нужны; мало ли что еще нужно купить. Скоро будут давать рис ― передам его хозяйке. А вот если и яйца получу, то вряд ли передам. В Литфонде дня через два будут деньги. Что-то от Мули нет телеграммы: или он ее послал, и она еще не дошла, или он не получил моей телеграммы, или получил столь поздно, что не счел нужным посылать свою. Так бы хотелось иметь от него напоследок привет. Так, все усилия прилагаю к успешному питанию; смешно сказать, все говорят, что я за эти дни поправился! Уже соскучился по коржикам; авось спекулянтишка принесет сегодня; завтра утром-то наверное. Эх, были бы деньги, купил бы вина; в Старом городе продается превосходнейший белый портвейн. Завтра же продам чемодан.
Вчера Мадарасик колбасы не достал ― не успел. Постарается сегодня; надо будет подцепить его в столовой и напомнить. Просто неохота самому в очереди стоять, а у него время есть. Решил продать мыло, чай, табак и чемодан: cela fera de l’argent[234]. Жду спекулянтишку ― вчера он не пришел, и мы с ним условились, что если он не придет 12го вечером, то пожалует 13го утром. Так как я рассчитываю, что он придет (еще только 10.30 часов, а мы условились от 10 до 12) и принесет вкусные вещи, то я, не желая портить аппетита, еще ничего не ел ― да и нечего. Если удачно продам, что предполагаю, то обязательно куплю 200 г сливочного масла ― особенно оно необходимо, если спекулянтишка принесет коврижку и сыр. Сегодня до 12, или, вернее, до часу жду спекулянтишку; потом пойду оценить чемодан; потом вернусь домой и махну в столовую; днем, после столовой, зайду к старухе; потом отправлюсь или домой, или пойду в кино; уходя, оставлю записку Скитаюму (спекулянтишке), чтобы зашел к вечеру до 8; а в 8 отправлюсь в концерт. Было бы необходимо выжать как можно больше денег из Литфонда; постараюсь «аккрошировать»[235] Эфроса; напишу заявление рублей на 300, скажу ему, что Литфонд обещал помогать материально, а я уже месяц ничего не получал; авось подпишет. Вот леший спекулянтишка, если обманет, не придет! А так хочется поесть вкусного! Завтра утром, возможно, махну в Старый город есть плов и пить вино ― если будет хорошая погода. Да, любопытно, как мне удастся продать чемодан и придет ли утром спекулянтишка с продуктами. Возможно, что завтра получу рис и яйца. Если получу, то рис отнесу хозяйке, а сам буду устраивать роскошные омлеты. Чай продам рублей за 60, за мыло хотел бы 200, но узбеки предлагают сто. Сейчас продал чай за 60 р. И стакана кислого молока. Интересно, придет ли спекулянтишка. Я ему шею сверну, если придет потом, а не когда условились.
Вчера утром спекулянтишка притащился и притащил 25 коржиков и немного коврижки. Все это сейчас уже съедено ― chez moi ҫa ne traîne pas[236]. Потом мы с ним пошли оценить чемодан в комиссионку. Там оценщик сказал, что он эту вещь не примет, но на улице Правда Востока мне за нее дадут 800 рублей. Мы условились со спекулянтишкой, что он зайдет вечером, принесет остаток продуктов на 200 р. и 600 р. наличными. Я позавтракал в Союзе, зашел к хозяйке; с этой стороны все в порядке ― я посулил ей рису и денег, и она пока не «бузит». Вечером спекулянтишка не заявился, и я пошел в ОДКА, где прослушал довольно безразличную мне 1ую симфонию Скрябина и замечательный 3й ф-нный концерт Рахманинова. Купил на сегодня вечером билет на «Живой труп» в театре Берсенева. Сегодня идет дождь. Программа дня такова: в 12 ч., если до этого не придет спекулянтишка, пойду продавать чемодан, причем продам его ни в коем случае не дешевле, чем 800 р.; du moins[237] постараюсь. Потом пойду и стану в очередь за рисом, если только есть яйца; если яиц нет, то из-за одного риса, который достанется хозяйке, стоять не буду ни в коем случае. Надо купить картошки ― очень захотелось ее. В Литфонд подал заявление на деньги; скоро должны быть. Я думаю, что спекулянтишка меня надул: продал все коржики, а основное и хорошее: сыр, колбасу и коврижку почему-то оставил. Впрочем, он, может быть, еще придет. Все ломаю голову: удобно или нет звонить П.Д.? Нет, пожалуй, неудобно. Увидим, что принесет этот день. Очень хочется продать чемодан не меньше 800 рублей, не продешевить. И потом, очень хочется застать сегодня яйца. Купить картошки, поджарить и выпустить эдак яйца четыре: будет гениально! Вот что плохо, так это что дождь ― промокнут ноги, промокнет, соответственно, и настроение. Наши войска взяли Ессентуки. Генерал Жиро организует французскую африканскую армию; она получает американское вооружение. Телеграмму Людмиле Ильиничне решил не давать.
Сегодня утром спекулянтишка пришел не в срок, тогда, когда меня уже не было, и обещался прийти в 7 ч. сегодня вечером. Я продал чемодан за 750; осталось 300 р.; купил картошки 2 кг, банку баклажанной икры, 2 огурца, 250 г сахарного песку, купил один бублик, 10 конвертов, выпил стакана вина, купил 2 огурца соленых и 150 г масла сливочного ― вот тебе и 400 рублей. Яиц не давали, так что я в очередь и не стал вставать. Обедал гениально: на hors-d’oeuvre[238] черный хлеб с маслом и баклажанной икрой. Суп изготовила соседка Мария Михайловна (она меня угостила бараньим супом, а я получил в гастрономе 2м ― Мадарасик достал ― баранью голову, и сегодня вечером она будет варить суп и будет есть sa part[239]). На 2ое ― жареная картошка с солеными огурцами, и М.М. угостила котлетой (опять-таки из мяса, полученного в Союзе, и которого я не получил). А сегодня вечером будем варить баранью голову; если самого съедобного мяса там и не так много, то суп получится отменный, тем более что есть крупа и картошка. Хотя я и взял билет в театр, но вряд ли пойду ― хочу дождаться спекулянтишку, да и в слякоть переть неохота. Сейчас готовлю кофе. С песком ― благодать! Авось спекулянтишка вечером занесет коврижку ― тогда совсем хорошо будет. Читаю Мопассана.
Сегодня написал, по совету Дейча, письмо о моем деле секретарю ЦК Ломакину и передал его в ЦК. Попытка не пытка, может, что и выйдет. Дейчик дал мне телефон Ломакина; завтра буду названивать и узнавать. В Литфонде Эфрос выписал 300 р., но денег опять не было, и я ни шиша не получил. Спекулянтишка притащился, но не мог поймать своего «патрона» и потому не принес сыра и колбасу. Обещает завтра. Звонил П.Д. Приехал Митя Толстой; завтра буду у них обедать; завтра же постараюсь получить в Литфонде денег. Передал хозяйке талон на рис. Яиц не будет. Письмо Ломакину ― последняя моя надежда на избавление от трудармии. Всю коврижку, баклажанную икру, масло, хлеб и картошку съел; аппетит у меня какой-то сверхъестественный. М.М. угостила полтарелкой превосходного плова собственного изготовления (на моей плитке у меня в комнате ― из-за штепселя). Погода стоит дегутантнейшая[240]: снег мокрый, грязь; галоши протекают. Итак, завтра, по крайней мере, хорошо пообедаю у П.Д. И приятно повидаться с Митей Толстым. Сейчас варится суп из остатков головы телячьей. Боюсь, что письмо Ломакину будет la bonne idée qui vient trop tard[241]. Любопытно, что будет 17го и на когда назначат окончательную отправку. Сейчас ― 12 ч. 30 ночи. Глаза слипаются. Завтра будет весьма «мотательный» день: надо и вещи собрать, и Ломакину звонить, и зайти в школу за справкой, и в Союз пойти узнать, можно ли получить денег, и к П.Д. пойти, и к Дейчам зайти за ватником. Не знаю, как быть со спекулянтишкой; очень неохота пропустить сыр и колбасу; я с ним договорился, что если он занесет обещанное, а меня дома не будет, то пусть оставит продукты у соседей, где я оставлю для него деньги. А не надует ли он меня? Вдруг оставит меньше, чем надо. Лучше всего напишу записку ему, чтобы он приходил вечером, а вечером я рассчитываю быть дома. Деньги же на всякий случай, возможно, оставлю у соседки. Не знаю, увижу. Ой, матушки-бабушки, по вечерам болит больной зуб, и гнусно делается во рту и на душе. Читаю довольно-таки скучного «Тюфяка» Писемского.
16го обедал у П.Д. ― была необыкновенно соленая рыба, и вообще обед был неоригинален и неудачен. У П.Д. нелады с Митей Толстым, его приняли ― à vingt ans, pensez,[242] ― в Союз композиторов, и он очень самоуверенный молодой человек и хочет быть хозяином, отсюда трения. 17го, исключительно холодный, морозный день, я провел в военкомате, как и другие призывники. Я был в ватнике, ушанке, валенках. Разорялся на плов и лепешки, форменным образом разорялся: порция плова (пиала) стоит 45 рублей, а маленькая лепешка ― 15 (и есть и по 20, 25, 30). Но как все это вкусно! И la faim tenaille[243]. Продал оба мыла. Только вечером 18го числа я получил обратно свою явочную карту с отсрочкой до 25го числа, причем 25го явиться без расчета и без продуктов ― как и 17го. 19го, сегодня, меня вызвали в ЦК, в военный отдел, к тов. Хакимову, который мне сообщил о том, что «в Октябрьский райвоенкомат даны соответствующие указания, и чтобы я шел туда числа 20го –21го, и там мне все скажут». Итак, дело двинулось, и, насколько я понимаю, или меня перевели в команду № 2 и зачислят в военное училище или дадут отсрочку. Возможно, что завтра утром я отправлюсь в военкомат и узнаю у майора Коканбаева ― военкома, как и что. Получил талон на овощи, получил письмо от Мули, письмо от Али, перевод на 300 р. от Мули, телеграмму от… Вали: «Срочно телеграфируй точный адрес для перевода вернулась в Москву Валя». Очень хорошо, а то я уже махнул рукой и думал, что Валя отвернулась от меня после «разоблачительного» письма. Завтра ― сложнейший день. Для того чтобы получить перевод на почте, необходимо, чтобы со мной пошел Новакович, ибо мой паспорт ― в военкомате, а без паспорта денег не выдают, и я написал доверенность на имя Новаковича, чтобы он получил по своему паспорту. Значит, надо с ним идти на почту; на почте еще могут к чему-либо придраться, и придется все начинать сначала. Это ― раз. Во-вторых, завтра надо получать овощи, надо получать деньги в Литфонде, надо зайти к М.А., которая сидит на мели без гроша. А когда же я успею в военкомат? И овощи получить, и деньги получить, а в военкомат без денег я отправляться не могу. Нет, пожалуй, придется туда пойти числа 21го, а завтра постараться сделать все дела; ведь деньги очень нужны, и овощи тоже. Конечно, хотелось бы поскорее узнать свою участь. Меня все время терзает какой-то сума-сшедший голод. Сегодня ел коврижку и бублики; сейчас варю перловую кашу. Блокада Ленинграда прорвана! И вообще замечательные успехи.
Вчера был в военкомате; там ничего никто не знал нового касательно моих дел. Каждое посещение Старого города буквально меня обдирает ― вчера истратил 160 р.: вкуснейший суп с рисом, мясом, картошкой и приправами, штук 6 лепешек, 3 шашлыка, кофе ― ҫa vous ruine[244]. Потом весь день звонил Хакимову, но все не заставал его; позвонил помощнику Ломакина Матвееву, который сказал мне, что мое дело поручено Хакимову, который является заместителем заведующего военным отделом ЦК, и именно с ним я должен связаться и иметь дело. Наконец, к вечеру я дозвонился к Хакимову, который сказал, что ко дню моей явки ― к 25у, все будет сделано и сообщено в военкомат. Для пущей верности я ему позвоню 24го числа ― накануне явки. Не верится мне что-то, что он что-либо сделает, и что то, что он позвонит туда, окажет влияние на ход событий. Боюсь, что он считает мое дело «неинтересным», мелким и потому ничего или очень мало сделает. Впрочем, зачем же было меня вызывать? И раз Ломакин дал ему указание, то он должен исполнить обязательно. Итак, послезавтра буду ему звонить с напоминанием о моем деле. Сегодня на базаре продал шерстяные носки и зеркало ― 75 р.; купил 3 лепешки, 3 пряника и 1 бублик; сейчас все это съедено, и варится «суп» из остатков тыквы, картошки. Л.Г. наконец сегодня получила на почтамте по доверенности мои 300 р.; завтра их у нее получу. Должен Новаковичу 35 р., да кофе надо купить ― 28 р. (для М.М.); вот уже 63 р. долой. Есть хочется все время, просто трагедия; это от хорошего аппетита и от того, что благодаря этой волынке с призывом голова не может ни на чем сосредоточиться и только и думаешь, что о жратве. Позавчера отнес хозяйке 100 р. Литфондовские 430 р. проедены в лоск. От Али прелестное письмо и фотокарточка, которая мне дорога и которую буду беречь. Вчера вечером с Новаковичем пили вино (самодельное, очень хорошее, но вышло очень мало: по 2 стакана на человека) и жарили картошку (картошка моя, масло и сковородка ― его). Аля пишет, что выслала 100 р. Сегодня послал ей письмо; завтра дам телеграммы Муле и Вале. Сегодня ― «генеральная оттепель»; галоши дико протекают. Наши войска взяли Ставрополь. Сегодня в 18.00 Новаковичу явиться в военкомат; любопытно, когда их отправят. Суп варится.
Вчера был у П.Д. и обедал; был остроумный Чуковский. С оказией Л.И. прислала мне письмо, которое и передала мне П.Д. Л.И., в ответ на мое письмо, пишет, что сейчас А.Н. вызвать меня не может, ибо нельзя дать никакой вразумительной версии для «официальных демаршей», как она выражается, ― ибо вызывать в Москву школьника среди учебного года невозможно; так Л.И. пишет, что как только я окончу 10й класс, А.Н. сделает все, чтобы вытянуть меня в Москву, а до этого мне надо потерпеть, тем более что ее мамаша уедет не ранее конца марта ― начала апреля, а после ее отъезда Л.И. Вышлет мне денег ― пусть я напишу, сколько мне «надо, чтобы не голодать». Письмо выдержано в очень теплых тонах и дает крепкую надежду на вызов в Москву летом. Я вполне согласен с Л.И. Эх, кабы дали отсрочку! Вот лафа была бы! Сегодня буду трезвонить в ЦК Хакимову, напомнить ему обо мне ― мне ведь завтра являться. Обедать в Союзе, там же менять книги. Увлекся Писемским ― «Старческий грех», «Ипохондрик», «Русские лгуны», все это талантливо и читается с интересом. И Мопассана читал с огромным удовольствием. Сегодня идет мокрый снег. Галоши протекают до неприличия ― башмаки и ноги совсем мокрые. Осталось от 300 60 р. ― зато вчера был сыт целый день. Думаю продать валенки; все равно без галош они никуда не годны. Надо прицениться в скуппункте. Купил бы плитку, картошки, масла. Впрочем, очень торопиться не следует. Пока что Хакимова нет. Надо дозвониться до Л.Г.; зайти к ней вечерком. А завтра в 9 ― в военкомат. Новаковича со 2й командой (те, кто зачислен в училища) окончательно отправят 27го числа, с вещами, взять расчет и продуктами. Да, сегодня необходимо дозвониться до Хакимова. А есть каждое утро как хочется! Впрочем, отчасти это от лени; если бы учился, было бы все-таки другое состояние. À Dieu Vat.
Двадцать пятого был в военкомате. Назначили явиться 28го тоже без расчета и без вещей ― значит, назначат на какое-нибудь другое число окончательный отъезд. Военкома добиться не удалось; если ему и звонил Хакимов, то военком не довел инструкции до сведения оперативной части, и в военкомате по поводу «соответствующих указаний» по-прежнему никто ничего не знает. Там творится дикий беспорядок; никак не могут отправить людей, таскают по баням, где у них воруют вещи и течет холодная вода, маринуют по чайханам по 5 дней, а потом возвращают домой с тем, чтобы вскоре начать всю процедуру снова. Бред! Я дрожу при мысли о том, что все это мне предстоит. 25го продал валенки за 325 р., которые уже проел: голод мучит и мучит, только о нем и думаешь: ведь плитки нет, масла нет, нет хлеба, картошки, макарон; а без всего этого ничего нельзя дома готовить и приходится разоряться на базаре. Сегодня отправляется окончательно Новакович. Вчера во 2й половине дня безуспешно пытался дозвониться до Хакимова, но ничего не вышло. Был у П.Д. и обедал; отдал ее Лене стирать белье; очень боюсь, что назначат день отъезда, а все это не высохнет из-за погоды сырой. Променял варежки на бублики. Утром отправляюсь за свеклой в Союз ― 5 кг себе и 5 кг М.М. Свою долю продам на базаре ― на кой она мне? Это тоже будет делом нелегким; все еще не отдал 16 р. за кофе М.М. да и Новаковичу должен 35 р. А есть, есть все хочется и хочется целый день, просто беда какая-то. Наше наступление на прежних фронтах успешно продолжается. Сегодня обязательно необходимо дозвониться к Хакимову и попросить его или позвонить к военкому, если он этого еще не сделал, или еще раз ему позвонить, потому что ничего не изменилось и все по-прежнему. Какая досада, что здесь нет А.Н.! Все было бы сделано в два счета, и дали бы возможность доучиться. А теперь я сильно сомневаюсь, чтобы вышло что-либо путное из всех этих хлопот. À Dieu Vat, впрочем.
Сегодня опять дали отсрочку до 2го надо явиться, и опять без расчета и без вещей. Что за бред! Вчера дозвонился до Хакимова. Сначала он мне говорил, что я все узнаю в военкомате, а потом я, по его совету, позвонил его начальнику, заведующему военным отделом Гогсадзе. Разговор был короток; о моем деле он знал и только спросил, какой именно это военкомат, что я ему и сообщил. Лишь сегодня я понял истинный смысл фразы Хакимова: «В военкомат даны соответствующие указания». Это совсем не означает: даны указания из ЦК по вашему делу, отнюдь нет, а лишь говорит о том, что-де, мол, в таких случаях, как ваш, у них имеются соответствующие указания на то, как действовать! Это подтверждается его ссылками на военкомат: там скажут, там узнаете, и тем, что в военкомате никто ничего не знает ― не знает потому, что ничего не было сделано! Значит, Хакимов просто положился на военкомат, ничего не выяснил и отослал меня к Гогсадзе, который тоже ничего не сделает, вероятно. Сегодня я позвонил помощнику секретаря ЦК Матвееву, который мне сказал, что по моему делу Хакимову было поручено выяснить и сделать что-либо, если возможно. Тогда я ему изложил создавшееся крайне нелепое положение и попросил позвонить Хакимову или Гогсадзе, что он обещал сделать. Завтра я позвоню Гогсадзе и Матвееву же. Все это абсолютно как в «Le Château» de Franz Kafka. Проел шапку-ушанку; теперь важно скрыть это от соседки (я ей уступил часть каракалпакского пайка за эту шапку и рукзак); теперь же она порывается возвратить обратно шапку, но я буду тверд ― et pour cause[245]! А все же получить часть пайка необходимо (если начнут выдавать раньше отъезда). Сегодня получил хлебную карточку на февраль; это хорошо, потому что к отъезду смогу взять на 5 дней вперед хлеба, а не покупать его на базаре. Сегодня выдавали на Калининской по банке шпротов (вместо яиц), но я не стал стоять, так как была колоссальная очередь. Пойду завтра утром; авось достану. Денег совсем не осталось; возможно, придется попросить у соседки; я уж ей должен 26 рублей. И на обед надо раздобыть денег. Думаю отдать галоши в починку в мастерскую Литфонда, и чтобы сделали вне очереди, благо я призываюсь в армию; и на это нужны деньги. Я все жду Алиных 100 рублей, да и к 1му числу П.Д. должна дать 100 рублей, но ведь жить-то надо каждый день, и голод здорово прохватывает. Конечно, страшно досадно, что я не занимаюсь и не хожу в школу, но просто физически не могу этого сделать; пока мои дела с военкоматом окончательно не выяснятся, я в школу ходить не буду. Еще надо будет получить козинаки 0,5 кг. И особенно хочется получить шпроты. Надеюсь, что завтра утром удастся получить. Хожу без галош, в ужасно грязных ботинках, и порчу их безбожно; бедные ботинки! Надо будет зайти на почтамт ― может, что-либо есть. Прочел с удовольствием «В водовороте» Писемского. Конечно, роман этот чуть реакционен, написан небрежным языком, психологии мало, но характеры в нем ― живые, ознакомляет он со многим, что не знал прежде, читается легко, легко в него вчитаться, и нигде нет ощущения скуки. Сейчас читаю «Взбаламученное море». Наше наступление успешно продолжается на прежних направлениях. Звонил П.Д.; зайду к ней, очевидно, числа 31го –1го, ну и пообедаю, конечно, о чем и мечтаю, ибо, как всегда, увы! ― голоден. Здорово будет, если получу шпроты, вот здорово! У плитки моей соседки, которая стоит у меня с ее чайником, перегорела спиралька. Ну и, конечно, та меня заставит платить за половину ее, потому что я когда-то ею пользовался! Тут уж ничего не поделаешь.
Сегодня позвонил к Матвееву и получил от него наконец определенный ответ: «Вам отказано». ― «Где? В военкомате?» ― «Нет, ваш вопрос ставился перед штабом САВО». По крайней мере, теперь я знаю, à quoi m’en tenir[246], и могу больше не звонить и не мучиться уклончивыми ответами разных Хакимовых. Теперь ясно ― отказали и баста. Может, большой ошибкой было то, что я не телеграфировал Алексею Николаевичу; но что он может сделать оттуда, так далеко, да и совестно мне всегда к Толстым обращаться. Будь он в Ташкенте ― другое дело, но из Москвы он вряд ли смог бы изменить курс моей судьбы в желанную сторону. Сегодня получил банку консервов ― дивная белуга или бычки в томате; в 15 минут всю съел. Голод, голод! Все время хочется есть. Надо быть или очень занятым, или влюбленным, или интересоваться очень чем-либо: а если всего этого нет, то вспоминаешь о голоде, и сознание голода затмевает все прочее. Интересно, как я буду праздновать день моего рождения 1го февраля? Наверное, никак ― нет ни гроша денег: М.М. должен 36 р., Мадарасу ― 10. Читаю «Взбаламученное море». Завтра пойду проведать насчет заливки галош. De Gaulle и Giraud наконец встретились. Эх, были бы деньги, пошел на базар и накупил всякой всячины.
Решительно сел в калошу (и то ― протекающую!). Впрочем, это ничуть не смешно. Ну что тут поделаешь? Голод, да и только! Все время сверлят и мучат мысли о еде. Хочется есть, а денег нет; вот и вся постановка проблемы. Есть хочется просто-напросто целый божий день. Утром сегодня, например, я пошел часам к 11; с полчаса стоял за консервами, получил их; пошел на почту, на почте ― ни денег, ни писем. После этого дома был в 13 ч.; потом пошел обедать в Союз; продал на 16 р. книг. В Союзе, на две обеденных карточки Басовых, съел два супа с джугарой и два «рагу» из свеклы и моркови. Все утро я хотел есть и съел эти два обеда страшно быстро, смешно сказать! Но они меня совсем не насытили. Я отправился на Алайский базар, где купил ржаной бублик за 10 р. и пряник за 6 р. Пряник ― белый, очень вкусный, но, увы! ― маленький. Я сейчас же съел. Бублик, на закуску к консервам (не есть же их просто так), думал донести до дому, но настолько проголодался, что не удержался и съел в дороге добрую половину его. С большим трудом я не съел его целиком. Придя домой, я открыл банку консервов ― какая-то рыба в томате, очень вкусная и напоминающая парижско-американские «Pilchards»[248], которые я когда-то едал. Менее чем в 15 минут все содержимое банки было поглощено вместе с остатками бублика. Любопытно, что все говорят, будто я медленно ем! И вот сейчас я сижу… и нюхаю запах пустой коробки от консервов. И все время видения еды проносятся в моей бедной голове. В Ташкенте слишком много соблазнов: на базарах с рук можно купить абсолютно все: и белые булки, и бублики, и пряники, и колбасу, и конфеты, и масло сливочное и топленое, и сало, и даже сахар. Но все это очень дорого. Меня мучит голод; мучит форменным образом; во всяком случае, я от этого страдаю. Соседке везет: она прикреплена к ларьку персональных пенсионеров, и ей перепадает и масло, и рыба, и даже белый хлеб. Сегодня она получила в филиале 2го гастронома макароны и сейчас их отваривает. Мой же гастроном на Пушкинской пуст. Как хотелось бы макарон! Но я у нее не попрошу одолжить мне, т. к. она откажет: я уже ей должен, да и побираться стыдно. Но как дьявольски хочется макарон! Может, все-таки попросить, а? Вопрос этот распухает; я чувствую, как я краснею, краснею заранее от просьбы, которую, как я чувствую, я сделаю, ибо голод не тетка. Посулю ей оставить после отъезда пропуск ― а он на 2 или 3 месяца, так что ей все будет сполна возвращено. Ну, отправлюсь с поклоном и попрошу ее, авось сжалится, не откажет. Un peu plus tard.[249] Хе-хе-с! Все в порядке, пьяных нет, полный успех. Соседку опьянила перспектива получить пропуск в магазин после моего отъезда, и, кроме того, я ей обещал отдать 350 г макарон и до моего отъезда, если будут выдавать. А в настоящее время здорово живешь, стоит уже вода на плитке, макароны скромно лежат, готовые быть брошенными в кастрюлю, когда вода закипит; кроме этого, у меня есть немного томата (правда, чуть-чуть перебродившего по старости); à défant de beurre et d’huile[250], эти остатки томата + соль + перец придадут известный вкус макарон и отличнейшим образом сделают свое дело. Ура! Vive de Gaulle![251] При перспективе еды я готов прослезиться и орать даже «La Madelon»! L’ennuyeux, c’est qu’il faudra laver la casserole après la bouffaille ― il faut la rendre propre aux voisins[252].
Вчера в военкомате, простояв на холоде и прождав 6 часов, я получил обратно паспорт и приписное свидетельство, на котором написано, что я «зачислен в резерв до особого распоряжения», так же, как и остальные 10–12 человек четвертой команды. Ходят слухи, что пошлют работать на Урал, но, во всяком случае, «особое распоряжение» может быть и нескоро, и я даже очень рад: завтра же возобновлю занятия в школе, все же лучше учиться пока как ни в чем не бывало. Я, дурак, в минуту бедствия продал учебники, поторопился; ҫa me fera les pieds[253]. Придется сначала заниматься с каким-нибудь товарищем, а потом купить по спекулятивной цене, что обойдется мне от 50 до 100 р. Долгов разных у меня накопилось с добрую сотню, не считая того, что я давненько не заходил к хозяйке. 31го получил 9 кг шалы в Союзе; продал их на базаре за 580 р., которые истратил на еду, и 31го, 1го и 2го сытно ел (купил белую большую булку, 500 г масла растительного, пряников, 2 кг картошки); благодаря этому неплохо встретил день рождения, даже объелся, что хуже. 31го ― au poil[254] ― пришло поздравительное письмо от Али. Сегодня получил открытку от Лили от 16/I; пишет, что звонила ей Валя, вернувшаяся из мобилизации на трудфронте; она пробыла там 4 месяца (долго, чорт возьми!); беспокоилась обо мне; к Лиле, по словам последней, однако, не зашла. Лиля выслала 300 р. Должны бы скоро прийти, собственно говоря. Деньги должны быть от 3х источников, не считая Мули: Лиля, Валя, Аля. Надо купить плитку, учебники, нужны деньги на обеды в Союзе (достал-таки 2ю карточку), на хлеб, надо что-то выплатить хозяйке, надо купить кофе, надо выплатить долги, уплатить за квартиру… Надо сходить в парикмахерскую, в баню… Надо наладить вопрос с обедами ― соседка соглашается носить супы, если будет посудина, а посудина стоит 40 р. Н-да-с, мило!.. А придется перестать ходить в столовую с завтрашнего дня, благо буду ходить в школу. Но думаю, что налажу как-нибудь это дело. Завтра надо купить хлеб на 2 дня и продать его, чтобы были деньги на обед, на парикмахерскую, на концерт (хочу завтра пойти в концерт ― 1ая симфония Калинникова, 2й концерт для фортепиано с оркестром Рахманинова; солистка Роза Тамаркина). Пойду, если хватит денег, если не прожру на базаре, что легко может случиться ввиду беспрестанного голода. И за сколько продам хлеб, тоже неизвестно; может, удастся совместить. Да! забыл, еще надо дать 3 телеграммы: Муле, Лиле, Вале, и это будет стоит 16 рублей. Все будет в порядке, если продам за 50 рублей. Еще надо написать письмо Л.И. ― завтра уезжает «оказия» ― и занести его. Н-да-с. Купить хлеб в магазине, продать его, отнести письмо, отправить телеграмму, купить билет… и не опоздать в школу; все это не фунт изюма. Эх, если бы не проклятая хозяйка, все было бы в порядке. С удовольствием прочел Писемского; теперь взял Чехова и Леонова. Рано лечь спать, чтобы написать толковое письмо Л.И., ― встать рано утром и все успеть. Любопытно, каков получится завтрашний день.
Все мои планишки и расчетики внезапно опрокинулись: опять, в ночь с 3го на 4ое, заболел рожистым воспалением ноги: той же, которая болела и в 1й раз. Красная, распухшая нога; ступить нельзя, так болит. Вот уж третий день лежу на своей ужасно твердой «кровати» (тщедушнейший матрасец на досках) ― вернее сказать, на своем grabat[255]. Очень жестко, так жестко, что перевернуться с боку на бок, да еще с больной ногой, ― целая история, целая эпопея в актах и картинах. Подушки нет; голова лежит низко-низко на кучке белья и старых брюках; под этим всем ― «Лит. – крит. статьи» Горького для постамента. Живу впроголодь, питаясь только 2 обедами из Союза, которые приносит М.М. На 2ое ― все рисовая каша, а суп такой плохой, что я его не ем. И 400 г хлеба ― et c’est tout[256]. Недавно М.М. получила по моей карточке у себя в магазине белый хлеб; раз она может без всяких препятствий получать там его и по моей карточке, то надо будет наладить дело так, чтобы она и впредь получала, ― ведь sa ne lui coûte rien[257]. Кстати, и я, и она сидим без денег. Лиля пишет, что выслала мне 300 р., но на почтамте их еще нет. Лиля пишет также, что много болеет, что к ней звонила Валя, чтобы узнать обо мне; она ― Валя ― пробыла четыре месяца на трудфронте. Завтра ― воскресение; что-то мы будем есть (столовая не работает)? Читаю мрачнейшую книгу Леонова «Вор». Талантливо, но очень хромает композиция, он, наверное, думал, что скачки, отступления и забегания вперед в изображении человеческих жизней «современны», а получилось несколько сумбурно. Настроение отвратительнейшее ― из-за голода, скуки, отсутствия перспектив, из-за боли и потерянного времени. Даже плакал сегодня, думая о своей нелепой, грязной, безрадостной жизни. Ну, даст Бог, все устроится. В это надо верить; иначе ― каюк. На фронте дела превосходны. Сталинград и его район очищены от немцев; также и Воронеж. Приближаются к Ростову, Донбассу, Украине; уничтожена 6ая германская армия, причем сдались в плен 24 генерала (среди них ― фельдмаршал фон Паулюс). С юга немцев прут и прут. Это очень большая и серьезная победа Red Army[258]. Черчилль был в Турции; велись всякие переговоры; присутствовали военные миссии; это тоже очень важно. Giraud <и> de Gaulle установили экономическую и военную связь; политическую ― нет. Это и понятно: пока в A<frique> du N<ord>[259] администрация состоит из людей Виши, нельзя ничего будет сделать в смысле libertés républicaines[260]. А военная обстановка, столь напряженная, не позволяет пока никого смещать и говорить о форме правления. Так говорят союзники. Ну, я устал, и света недостаточно. À Dieu Vat.
Продолжаю болеть, но мне кажется, что болезнь, вследствие принятия стрептоцида, идет теперь на убыль и дня через два максимум я буду в состоянии нормально ходить. В воскресение была у меня П.Д. Дала 30 р., пол белой булки, кусок сахару, 3 мандарина, 2 граната, 3 яблока, 2 мясных котлеты. Милейший человек. Все это было съедено в тот же вечер. Была Л.Г., принесшая «И.Л.», № 8–9 с «Мистером Бантингом»; я ей дал опустить письмо Але; письмо, вернее, конверт ― не заклеен. Я боюсь теперь, что Л.Г. прочтет письмо, а там содержится уничтожающая характеристика ее и Дейча. Что за глупая рассеянность! Но я надеюсь, что она прямо бросила письмо в ящик, не читая. С соседкой все время перепалка ― она взбалмошный, истеричный человек, требующий к себе особого внимания, особого с ней обращения. Увы, я не в состоянии что-либо сам сделать и всецело завишу от нее: она берет мне обеды, хлеб, подогревает их на плитке, и все это на свои деньги; конечно, она отнюдь не обязана все это проделывать. Вместе с тем она хочет все время дать чувствовать свое великодушие, и отсутствие у меня заискивающего тона повергает ее в ярость. Очень противно так зависеть от человека. Показателем повышения здорового состояния является также и повышение аппетита. Безденежье все продолжается. Лиля писала: «Выслала тебе 300 р. на жизнь», но или эти 300 уже когда-то получены (открытка не датирована), или задержались. Вчера удалось послать телеграмму Муле, сообщающую военкоматские результаты и просящую телеграфировать февральские, говорящую также о болезни, ― что должно подстегнуть его с отправкой денег. К 15му должно быть 70 р. от П.Д., но они уйдут на долги. Долгов много. Козинаки соседка не получила ― по 2м пропускам не давали. Есть заветные 30 р. на эти 2,5 кг. Все-таки сладкая, вкусная штука, обязательно надо будет получить, когда выздоровею. Сходить в баню, на почту, получить козинаки, продать 50 г чаю и 2 коробки папирос. К П.Д. переезжают Басовы ― чета художников. Сегодня ― четверг. Уж в воскресение рассчитываю быть у П.Д.
Звонил П.Д., она придет завтра к 4м и принесет деньги. Хоть бы что-нибудь пожрать принесла. Ужасно есть хочется. К 15му числу Московский группком собирает сведения о писателях-москвичах и их семьях, проживающих в Ташкенте, ― для хлопот о коллективной реэвакуации. И в общежитии уже все взбудоражились. Зря, по-моему: рановато. Завтра утром продам чай, папиросы ― встану наконец; пойду на почту; узнаю насчет козинаков, куплю бубликов. Долгов всего 150 р. Завтра отдам М.М. 50 р. ― долга. Дико дорогие обеды в столовой. Интересно, принесет ли П.Д. что-либо пожрать. Вряд ли, потому что она придет до обеда. Надо позвонить Л.Г. ― я сразу увижу, прочла она письмо или нет. Нету дома. Пора спать ― а то завтра развалюсь, ведь я еще не совсем выздоровел, отнюдь нет. А наружу меня гонит голод. Впрочем, если нога будет очень плохая, то не выйду. Увижу. À Dieu Vat.
Получил 1000 р. от Лили и 500 ― от Вали. Купил плитку, выплатил М.А. 200 р. (у нее умер муж) и последние 5 дней хорошо питаюсь, что стоит диких денег, но так хочется есть, что этот вопрос ставится прежде всего. Получил 400 г мяса из Каракалпакии; пропустив через мясорубку, изжарил и съел. Осталось р. 300. Покупаю учебники; вчера был в школе; очень важно поскорее купить все необходимые учебники, чтобы поскорее догнать класс в пропущенном. Чорт меня подрал продать учебники! Рожистое воспаление продолжается ― ходить мучительно, хожу, согнувшись в три погибели, хромая нога вся опухла, и хожу в галоше, т. к. она не входит в башмак. Врач 3й поликлиники дала мне направление в хирургическую амбулаторию, потому что сама затрудняется поставить диагноз ― очень долго длится это рожистое воспаление (с 4го числа, несмотря на 8-дневное лежание и стрептоцид). Сегодня пойду в эту амбулаторию; школу придется пропустить (у меня официальное освобождение от занятий до 18го числа, так что ничего; но теперь я хочу возможно меньше пропускать занятий, т. к. отстал я изрядно). Сегодня обедаю у П.Д. Toujours ҫa depris[261], тем более, что в марте она уедет и je serai baisé[262] и без обедов! Несу ей обстоятельное письмо Л.И. о моих делах, чтобы передано было оказией. Дам телеграмму Вале, что получил деньги. Дал телеграмму Муле, чтобы высылал февральские деньги. П.Д. дала телеграмму Л.И. о том, что я оставлен до о<собого> р<аспоряжения> и продолжаю занятия. Сегодня помылся, оделся в чистое, пойду к парикмахеру; давно пора, а то совсем заплесневел в своей норе. Red Army взяла Ворошиловград, Новочеркасск, Ростов/Дон. Вопрос о 2м фронте опять на 1м плане ― недаром было совещание в Касабланке; должны же они начать действия, облегчающие русских.
Продолжаю хромать, хоть и менее, чем раньше. Получил 300 р. от Мули, 150 ― из Литфонда. А молодец Валя, что прислала 500 р.! Я почему-то был уверен в том, что она поможет, оттого в свое время и известил ее. Хожу в школу; купил почти все учебники. Сегодня получил «отлично» по истории; поручен доклад о Кирове. Сейчас съел, пропустив через мясорубку, каракалпакское мясо (грамм 350). Очень вкусно, но съел бы 2 таких сковородки, конечно. Жарю хлеб. Сегодня купил лепешку за 40 р. у молочника-узбека; нечего жрать утром, прямо беда: пока хлеб получу, да еще и хромаю. Сахар почти весь съеден; сегодня-завтра закончу. Разоряюсь на молоко: с сахаром очень вкусно. Завтра тот же молочник должен мне принести 100 г масла за 65 р.; как-никак дешевле, насколько я знаю, чем на базаре, и я возьму ― и, наверное, съем все завтра же. И масло совсем кончается. Деньги текут здорово. Все уходит на еду. Вся беда в том, что здесь, имея деньги, можно купить все, что душе угодно. Будь я в Москве ― другое дело. Я бы там серьезно занялся французской литературой, и это занятие выбило бы из головы мысли о голоде ― тем более, что там нечего достать. А здесь ведь только и думаешь о жратве: нет здесь хорошей библиотеки, где можно было бы заниматься, а базары в изобилии, и продукты тоже, и вот и думаешь только о них: как-никак ведь живешь-то в смысле пищи ненормально, есть хочется дико, тем более, что ничто не «заглушает» голода. А в Москве хоть ГЦБИЛ, и Валери, и т. п. Можно было бы забыть. А здесь все привлекают масло, картошка, сахар, белые булки, пирожки и прочие прелести, и все это в изобилии бесстыднейшем. Вот и разоряешься. Две выдающиеся речи: 12го и 13го числа, Черчилля и Рузвельта. Особенно мне понравилась речь Рузвельта: поистине мудрая речь. Если б все могло сбыться так, как он говорит! Читаю «Мои английские знакомые» Ирины Эренбург (кажется, дочь Эренбурга). Наши войска взяли Харьков. Завтра ― молочник с маслом, не съесть сахар и весь хлеб (оставить на утро), писание писем (Муле, Але), телеграмму Муле о получении денег. Купил немного бумаги ― на дневник и письма. Видел старый американский фильм: «Мелодии вальса» avec Fred McMurray et Gladys Swarthout. Почему у нас показывают только старье? Но и то хлеб.
Спрашивали по истории ― «отлично», по химии ― «посредственно». Сегодня суббота. Надеюсь завтра обедать у П.Д.; позвоню ей вечером. Необходимо сегодня или завтра зайти к Л.Г., взять ватник и дневники, а потом и книги; все сразу ― тяжело. Читаю «Изгнание» Л. Фейхтвангера; интересно. Поручили доклад о Кирове; материал достал. Деньги неудержимо текут ― ведь хочется есть каждый день, трачу на булочки, сегодня купил две булочки и <кг> картошки. Они очень вкусные, эти булочки, но стоят 23 р. штука. Особенно они вкусны, когда их нарежешь ломтиками и подогреваешь прямо на плитке; они хрустят, румяные, горячие, чуть-чуть сладкие… Конечно, все это чепуха и не стоит выеденного яйца, но я ничем не способен увлечься настолько, сколько надо, чтобы забыть о собственном аппетите, который настойчиво заявляет о себе все 24 часа в сутки. Прямо ужас, как деньги тают. В «Изгнании» действие происходит в Париже, но города, Франции, французов в романе пока (1ая книга) нет совсем, и это служит причиной того, что я несколько не удовлетворен романом; все-таки он чуть-чуть по-немецки ограничен, неповоротлив, этот Feuchtwanger, несмотря на все бесспорные достоинства и заслуги его произведений. Но в общем, «Изгнание» ― очень здорово. Кстати, как ни странно, ей очень не хватает интернационализма: все немцы-эмигранты да наци, это создает затхлость. Я фанатик Парижа, может, потому мне и обидно, что Фейхтвангер недостаточно изобразил Париж в своем романе. Сейчас около шести часов, я звонил Л.Г., но ее нет дома. Хожу уже без палочки, но ступня все же такая опухшая, что не входит в ботинку, и приходится ходить в галоше. Еще светло, но уже начинает смеркаться. Оттепель. Мне не хочется выходить, потому что я не люблю чмоканье грязного тающего снега, и, кроме того, что не выдержу и спущу на базарчике в конце ул. Кирова рублей 50, и это абсолютно перевернет весь мой бюджет, и денег останется 75–100 рублей. Как надоел этот назойливый голод! Два последних дня покупал лепешку у молочника: надо же что-нибудь есть утром! Обошлось это мне в 80 р., да еще 100 г масла, да еще молоко! Обеды в Союзе дорогие, микроскопические порции, и к тому же невкусно. Хотелось бы быть совершенно сытым каждый день: тогда бы и учился лучше, и голова бы лучше работала. Может быть, это потому, что я еще расту или что я малокровный, но есть я готов буквально целый день. А может, это и нормально, не знаю. Разорительно это уж во всяком случае, это да.
Денег осталось 9–10 рублей, не больше. Мило! Вчера М.М. была по какому-то делу у М.А. Та получила письмо от Деевой, в котором она пишет о том, что в апреле-мае предвидится реэвакуационный эшелон писателей из Ташкента в Москву. Вообще-то это хорошо, но плохо то, что об этом знает хозяйка; я боюсь, что она забеспокоится о своих деньгах, мол, уедет, не заплатит, и может сделать глупость ― рассказать все дело, допустим, Марии Михайловне, а та разболтает всему дому, и это может поставить под угрозу мое пребывание в общежитии, с одной стороны; с другой же ― это может помешать моему отъезду в Москву ― допустим, из-за этого не включат в списки, и, в-3х, это может дойти до Толстых, и у меня будут, в некоторой степени, coupés les vivres[263] и урезаны перспективы. Важно было бы ей подкинуть денег, но сейчас их нет, вот в чем дело. Тем не менее, зайду к ней сегодня pour montrer, en quelque sorte, ma bonne volonté[264] ― мол, хромаю и болен, и денег нет, а все-таки не забываю и зашел. Единственное, что меня страшит, ― это именно огласка, которая может помешать моим планам и расстроить их. Оттого надо все время лавировать с хозяйкой, держать себя возможно дипломатичнее, чтобы она не выкинула какой-нибудь штуки ― не написала бы, допустим, письмо в Московский Союз, как она собиралась это сделать, потому что тогда Толстые, обращаясь в Союз насчет моей реэвакуации, наткнулись бы на эту историю и, конечно, мгновенно прекратили все хлопоты. Единственная моя возможность вернуться в Москву, где все-таки ближе к культуре, Европе, Франции и событиям, ― это Союз писателей и Толстые. Огласка моей истории с хозяйкой все испортит, и потому эта огласка недопустима. И эта проблема взаимоотношений с М.А. портит и отравляет уж и без того невеселую жизнь. Сегодня обедаю у П.Д.; вечером, вероятно, буду у Л.Г., и на почтамте, и у хозяйки. Лето должно все разрешить. Я совершенно твердо уверен в решимости союзников предпринять в этом году комбинированные массовые наступательные операции и создать Второй фронт, который облегчит советское бремя войны. Положим, они в Тунисе завязли, но это ― временно, и я так же твердо уверен, что близок час, когда войска держав оси будут опрокинуты. Правда, я опасаюсь диверсии Гитлера на Средиземном море, но такая диверсия не изменит его участи. Союзники победят, это ясно.
Читаю «Сущий рай» Олдингтона ― вернее, перечитываю. Вчера был у хозяйки. Хотя она и говорила о письме Е.И., но ни разу не обмолвилась об эшелоне в Москву. Ну, обещал зайти, когда будут деньги. Как мне надоело ей платить! Интересно, является ли юридически valable[265] мое второе обязательство ― т. е. может ли оно мне доставить неприятности в случае предоставления его хозяйкой в суд? Я еще не выплатил первый долг. Конечно, идеально было бы закончить 10й класс, продолжать помаленьку подсыпать денег хозяйке и внезапно уехать, оставив ее с носом. Но этот план вряд ли выйдет. В школе поговаривают о том, что уже в апреле, после конца третьей четверти, пошлют на полевые работы в колхоз, и те, кто не поедет, не получат аттестат за 10й класс. Как мне поступить тогда? Положение запутается до предела; мне даже противно думать об этом. Да, весна-лето 1943го г., вероятно, ознаменуют новый период в моей жизни, поворотный период. А все-таки страшно мне жить, и неуютно, и нехорошо. Но может быть, конечно, и хуже. Сегодня купил у молочника хлеб за 25 рублей в долг; завтра собираюсь ему отдать остатки масла и 10 р. (опять-таки в долг) за лепешку. Действительно, недостает хлеба. Опять-таки я утверждаю, что ненормальное, голодное состояние, в котором я пребываю, гораздо менее ощутимо было бы в Москве, чем здесь. Здесь можно купить абсолютно все: черный и белый хлеб, сливочное и растительное масло, сахар и конфеты, картошку, пирожки с мясом, коврижку, пряники ― все, что желудку угодно. Вот и сидишь и думаешь об этих базарчиках, где все можно за деньги достать. А в Москве лишь отовариваются карточки да функционируют столовые, а купить ничего нельзя. Там бы я не думал о деньгах, раз все равно ничего нет, и там была бы Библиотека иностранных языков, где я проводил бы свободное время. Правда, теперь студенты обязаны 4–6 часов работать на заводе, совмещая учебу с работой, но я бы выкраивал время. Вообще, Москва ― центр, и там мне место, а не где-то у чорта на куличиках в Узбекистане. Здесь слишком для меня пустая жизнь и такие продовольственные соблазны, которые несовместимы с моим кошельком. Ведь я живу не по средствам ― когда есть деньги, я их растрачиваю все на то, чтобы несколько дней быть вполне сытым; голод не тетка, ничего не поделаешь. Благоразумнее было бы растягивать эти деньги на каждодневный обед в Союзе, но я ненавижу благоразумие, и ведь хочется есть досыта каждый день. Вот я и сижу сейчас, как олух, без единого рубля. Послезавтра зайду к Л.Г. Американские войска за последние 4 дня боев потеряли 41 000 человек (в Сев. Африке). В южной части Туниса войска держав оси наступают и теснят союзников. Да, что-то дела союзников неважны. Чем это объяснить? Воевать они не умеют, что ли? Или не ввели в бой всех сил? Конечно, сейчас нужно было бы создать Второй фронт, чтобы облегчить наше наступление, чтобы поддержать это наступление, чтобы это наступление не остановилось, не «зачахло». Мне несколько непонятно, почему на совещании в Касабланке не присутствовали представители нашего командования, а наше правительство было только информировано о ходе переговоров. Даже с Чан-Кай-Ши совещались Дилл и Уэйвелл, а с нами что-то нет. И почему нет союзного военного органа ― какой-нибудь Центральной ставки, центрального штаба совето-американо-английских вооруженных сил, которая бы вырабатывала планы действительно координированных действий? А то выходит так, что планы совместного наступления вырабатываются лишь Англией и Америкой, мы же почему-то не посылаем на решающие совещания своих представителей, и в результате вот сейчас мы наступаем без всякой поддержки со стороны; а союзников бьют в Сев. Африке. Никакой координации здесь не видно. Впрочем, события развиваются, и все еще впереди.
Вчера ― приказ Верховного главнокомандующего Сталина. Ничего нового; ни слова о союзниках. «Ввиду отсутствия Второго фронта в Европе Красная армия одна несет все бремя войны». Предостерегает против самообольщения и успокоения: борьба только разгорается, враг силен и может пойти на всякие авантюры. Вчера взял 800 г хлеба по карточке, и вечером же променял на 4 бублика и один пирожок с рисом, и, естественно, все это и съел. А сегодня утром сижу без еды какой бы то ни было, en compagnie[266] учебника физики и «Сущего рая» Олдингтона. Денег нет, уныние! Вспоминаю недавний обед у П.Д. Какие гениальные мясные щи, жирнейшие, с кислой капустой! Котлеты и свекла, чай с сахаром, конфеты, белая булка! Я ел за троих, но если бы это было дома, то доставило бы гораздо больше удовольствия: дома можно сосредоточиться на еде и получить от нее истинное наслаждение, а в гостях надо разговаривать и быть хотя чуточку чинным. Когда кончится этот проклятый голод? Как он надоел, как он назойлив! Наступили солнечные дни. Décidément[267], я не очень-то продвинулся по сравнению 1937–1938 гг.: тогда я и мама приходили к Лебедевым, и я, в ожидании обеда, усаживался за «Marianne» или «Canard Enchaîné» и погружался в чтение, пока мать разговаривала с Маргаритой Николаевной. У меня был одинаковый аппетит на пищу и на журналы. Так же и сейчас: прихожу к П.Д., обедаю, съедая максимум, а потом читаю «Вестник УзТАГа», центральные газеты, для приличия комментируя прочитанное и болтая с П.Д. о разных пустяках. 5–6 лет прошло, et je n’ai pas changé[268] и в гости хожу так же! La seule différence, c’est que[269] тогда я не голодал, а теперь голодаю форменным образом. Увы, в 12–14 лет у меня было больше préoccupations intellectuelles[270], чем сейчас, и это объясняется почти беззаботной жизнью и сытым состоянием. А теперь все мысли сворачивают на еду. И так погано жить с этой дурацкой соседкой и чужими людьми, и так неприятно, что нельзя сказать ей правду в глаза: что она нелепый и бестолковый человек и то, что она мне носит обеды, не является подвигом. Да, мир клином не сошелся на ней, но на данном этапе он, увы, сошелся на ней, и мне приходится юлить, уступать ― и то беспрестанно у меня с ней скандалы, и я боюсь, что она разозлится и расскажет Марии Александровне, что у меня были деньги и я их проел, а моя версия ведь, что у меня ничего не было, оттого я и плачу мало. Вот и зависишь от чорт знает кого. Веду грязную жизнь, в школе ― мертвечина и скука, дрожишь, как бы чего не вышло с хозяйкой, голодаешь, очень мило ― и все же может быть еще хуже, и должен еще быть довольным. Танцую я на канате, да и только. И очень боюсь себе сломать нос или хотя бы поранить. Надо быть льстецом, дипломатом… А очень противно заниматься дипломатией по мелочам, имея дело с идиотами, от которых зависишь. И есть, есть хочется. Сегодня зайду к Л.Г.; надо взять ватник и дневники; а потом уже и книги заберу. Может, угостит чем-нибудь (хотя на нее в этом смысле не приходится рассчитывать). И козинаки не взял ― денег нет, и в баню надо сходить. Мучают язвы на ногах. Да, дорогуша, ты что-то превращаешься в сварливую старуху. Хочется обновления, да и сытости хочется. Ну, пожалуй, пойду посмотреть вестник ― погода хорошая, и в комнатах холоднее, чем на воле. Руки грязные, а чтобы вымыть ― целая история: нет посуды собственной для воды, а просить ― c’est toute une longue histoire[271]. Н-да-с. Ну, пойду.
Жизнь течет своим чередом. Получил «хор.» по физике. Ссоры с соседкой. Должен старику-молочнику 110 р. за булочки и лепешки. Вчера получил в распреде масло; сегодня продал его за 120 р. (400 г). 25 р. уже ушли: 5 р. на чистку ботинок (век уж не чистил), 12 р. ― пирожок с повидлом, 10 р. ― бублик, 3 р. ― конфета. Надо же есть. Сегодня в школу не пойду, буду обедать в Союзе, зайду на почтамт. Может, на Калининской дают козинаки ― тогда возьму. У меня три карточки ― моя и две от Шильдкрета. Так как есть деньги, то я смогу сытно пообедать в Союзе. Думаю, что молочнику дам 60–70 р., если не будет козинаков и обеды не будут очень дорогими. 28го пойду к П.Д. (позвоню ей завтра) и получу, по-видимому, причитающиеся 100 р. Был у Л.Г., забрал дневники. У нее были 10 и 12 №№ «И.Л.»; они дьявольски интересны, но, увы и ах, нигде их нельзя достать, а она, конечно, не одолжила. Единственный действительно интересный журнал ― «И.Л.», а достать нельзя. Читал «Сущий рай» Олдингтона. Конечно, очень талантливо, но, на мой вкус, чересчур много эротики. И наивно все-таки. Французы лучше пишут, тоньше. Эх, что бы я ни отдал для того, чтобы прочитать хоть одну книжечку NRF за 1939й год! Нет, обязательно надо достать последние номера «И.Л.» ― там есть статья Песиса о французской литературе, о Ромэне, Монтерлане… Все это необходимо прочесть. Сейчас начал «Подросток» Достоевского. От Али давно нет писем. Наши сводки стали «скромнее» ― но недаром Сталин предупреждал против чрезмерного оптимизма и представлениях о близкой и легкой победе. Гарвин, лорд Бивербрук вновь требуют скорейшего открытия Второго фронта в Европе и говорят, что l’occasion[272] может не повториться год или два и что сейчас ― «самый раз» для удара на Германию с северо-запада, дабы поддержать наше великолепное наступление и не дать возможность Гитлеру перегруппироваться и реорганизовать свои силы. В телеграмме Рузвельта Сталину по поводу 25й годовщины РККА ― ни слова о действиях объединенных наций. Корреспонденты задают Рузвельту всякие каверзные вопросы насчет 2го фронта и приказа Сталина, но Рузвельт увертывается. В Тунисе союзники отбили наступление войск держав оси и нанесли им тяжелые потери.
Вчера продал масло за 120 р.; 1 суп и 3 вторых стоили 14 р.; 25 р. истратил утром на бублик, конфету, пирожок с повидлом; итого ― 40 р. 5 р. на чистку ботинок, 20 р. на пряники; в общем, сегодня молочнику заплатил 50 р., и т. к. он еще принес лепешку, то остаюсь ему должен 101 р. На Калининскую не заходил ― просто забыл. На почтамте ― ничего. Читаю «Подросток» Достоевского. Вчера телеграмма от Мули: «Телеграмму получил рад возобновлению учебы перешли Алину карточку верну срочно пересниму обнимаю Муля». Нет, карточки я ему не пошлю ― не хочу рисковать потерей. Может, пошлю другую, менее для меня ценную (более раннюю), а ту, которую получил из Ракпаса, не перешлю; она мне слишком дорога. Итак, написать письмо Муле ― и о хозяйке тоже изложить положение. Выучить химию, узнать насчет прикрепления в распреде хлебных и сахарных карточек. Говорят, скоро будут давать масло за февраль. Оказывается, давали 400 г топленого; было бы гениально иметь 400 г топленого масла: с лепешечкой, эх! Но для того, чтобы «поймать» это масло, надо караулить и тому подобное. И, кроме того, все равно надо было молочнику заплатить и пообедать в Союзе. Завтра, вероятно, обед у П.Д. Вряд ли сегодня успею сделать все намеченное. À Dieu Vat.
В воскресение утром был у П.Д. Были превосходнейшие блины, красная икра, топленое масло, колбаса, белая булка, café au lait[273], сахар… Лафа! ― По случаю Масленицы. Давненько я не ел блинов. Необычайно приятная вещь! В тот же день был у Горского ― товарища по бывшей школе 64й. И там мне повезло: уха, вкусная рисовая шауля… и опять блины! Блинный день, décidément[274]. А вчера ночью я опять заболел, опять меня трясло, как в лихорадке, опять рожистое воспаление, по-видимому, ничто иное. Опять придет доктор и пропишет стрептоцид, опять Мария Михайловна хлопочет, все то же самое: l’histoire se répète[275]. Письмо от Али: у нее авитаминоз, она хворает, опухают десны, и, кажется, выпадают зубы. Она иронизирует: «После войны отрастут». Н-да… Но все время подчеркивает свою бодрость. Телеграмма от Мули: «Эренбург рекомендует обратиться Алексею Николаевичу Малая Никитская 2 рассчитывает он поможет вернуться Москву целую Муля». Как только смогу, телеграфирую Муле, что эти шаги давно уже предприняты; как бы он, по бестактности и желанию помочь, не стал беспокоить Толстых, а ведь это может мне повредить. У Лидии Григорьевны видел дьявольски интересные номера 10 и 12 «И.Л.». Страшно трудно, почти невозможно достать этот журнал, а между тем это, пожалуй, единственно «читабельный», единственно подлинно интересный журнал. Прочел «Подросток» Достоевского. Чад, бред, но читаешь, не отрываясь. Все это, конечно, страшно теперь отдалено от нас, все эти чувства и прочее, но Достоевский такой мастер, что проглатываешь эту устарелость темы, да еще с лихвой. Какой писатель! Но как он не выносит «вольнодумцев»! Нет-нет, да и кольнет! Теперь читаю «Эпилог» Дю Гара в «И.Л.» за 1940 г. Между прочим, Т. Пливье ― очень талантливый писатель, его вещи мне нравятся. Говорят, новые два первоклассных романа: Pearl Buck «Драконово племя» ― о борьбе китайцев (печатается в январском № «И.Л.»), и «Луна зашла» Дж. Стейнбека ― о войне. Недурно было бы позвонить П.Д., что я опять заболел, и она бы принесла что-нибудь поесть, но il ne faut pas abuser[276] и рисковать тем, что надоешь, ради жратвы на один раз ― нелепо.
Продолжаю болеть. Читаю «Клима Самгина». Молочнику должен 88 р. (недурно!). За день съел тарелку супа и тарелочку рисовой каши. На Калининской выдают козинаки; постараюсь упросить М.М. получить мне завтра. Щекотливо то, что ведь все это на ее деньги (хоть я и отдам, а все-таки неловко просить что-либо получать). Шильдкрет дал две карточки в столовую; одной пользуется М.М., а я получаю лишнее второе: c’est toujours ҫa[277], настаивать же на 3м втором при наличии безденежья и ношения М.М. обедов нельзя. Написал письмо Але; уже отослано М.М. Завтра напишу открыточку хозяйке. Была докторша, прописала стрептоцид, диагноз ― рожистое воспаление, да еще, по-видимому, лимфатические железки подгуляли. Направление в больницу не дала, говорит ― не примут; рекомендует пойти к хирургу. Еще одна соседка говорила с А.А. обо мне; та обещала постараться выхлопотать мне помещение в какую-нибудь хорошую больницу. Держу пари, что если она или Литфонд что-либо выхлопочут в этом плане, то к этому дню я уже буду здоров, и ни чорта не получится, а потом опять заболею, и будет поздно! Все ругают больницы; есть одна-две хороших, где и кормят неплохо, но попасть в них ― toute une histoire[278]. Впрочем, может А.А. чего-нибудь и добьется? Все может быть. Была сегодня какая-то особа, переписывающая всех жильцов, ― фамилия, и.о., где работаешь, какое отношение к Союзу писателей, сколько кв. метров в комнате. Ух, не люблю этих переписей, опасаюсь их! М.М., по моей просьбе, позвонила П.Д.; та придет завтра и принесет что-нибудь пожрать; ура-ура-ура! Может, это и унизительно, но, скорее всего, нет, потому что П.Д. ко мне расположена, помогать в плане жратвы может, и Л.И. указания ей дала на этот счет. Опять-таки, c’est toujours ҫa de pris[279]. Наши войска взяли Ржев; это хорошо для москвичей. Да, важно убедить М.М. взять завтра козинаки ― страшно не хочется проворонить их, а сегодня уже давали, может, завтра уже не будет. Но я ей, наверное, должен чорт знает сколько! Стремительно наступают сумерки, так что трудно писать. Кончаю. À Dieu Vat!
Позавчера была П.Д.; принесла рису (сырого), полнейшую тарелку плова с мясом, бутылочку молока, банки топленого масла, колбасу, кускового сахара, булки. Очень здорово получилось! Молочнику должен 88 р. Сегодня был у хирурга; у меня тромбофлебит и рожистое воспаление (рецидив); я взял на всякий случай направление в больницу, но никуда, кроме как в Тахтапульскую, меня не положат (из-за того, что рожистое воспаление ― инфекционное заболевание), а в Тахтапульскую я не поеду, потому что это ― у чорта на куличиках и никто не будет ездить привозить шамовку. Лежа здесь, по крайней мере, носят из Союза, да и П.Д. заходит (зайдет завтра, ура!), а там… Да и вообще считаю, что «дома лучше» ― особенно потому, что сейчас можно ложиться только в очень хорошую больницу, стационар, например, или институт физическ. методов лечения. Выхлопотать через А.А. и можно было бы, да с рожей не примут. Пришли 100 р. от Али; отдам молочнику долг. Сегодня получил 600 г макарон и 50 г зеленого чая, который загоню молочнику в счет долга, да еще 20 р., а остальное доплачу. Итак, есть макароны, есть немного риса; хлеб взял на 3 дня и загнал; съел 2 пирожка с повидлом, пряник, лепешечку; сглупил, конечно, но есть хотелось-то! Читаю «Клима Самгина».
При помощи грелок и лежания вытравливаю рожу. Постепенно ноге становится лучше. Некоторым соседям очень бы хотелось, чтобы я отправился в любую больницу, ― боятся заразы, черти; но я твердо решил лежать здесь до окончания рожистого воспаления, а потом постараться лечь в какую-нибудь хорошую лечебницу, где мне выяснят состояние здоровья, сделают анализ крови и где хорошее питание. Вчера была П.Д.; принесла топленого масла, сахара, 3 превосходных жареных рыбы, 2 котлеты, 1 колбасу, кофе с молоком, полбулки. Все это вчера же было съедено. Макароны кончились; сегодня доел рис. Вот вкусно я вчера поел, прямо на славу! Отправил открытку Лиле. Может, сегодня М.М. получит в Союзе мясо. Осталось еще топленое масло. Возможно, что зайдет Л.Г. и принесет № 10 «И.Л.», где окончание «Мистера Бантинга». Погода хорошая. Наши войска взяли город Гжатск ― между Можайском и Вязьмой. Разговоры о возвращении в Москву… Интересно все-таки, сделает ли что-либо в этом плане Толстой или Л.И.? Сейчас мое письмо дошло, и П.Д. ей пишет всегда обо мне. Говорят, собираются реэвакуировать семьи писателей-фронтовиков. Недурно будет, если я останусь здесь один! Надо неустанно напоминать о себе Людмиле Ильиничне; лишь Толстые могут меня вытянуть в Москву. С молочником расплатился, но страшно трудно не влезть опять в долги ― так удобно он приносит утром или лепешку, или булочку, а ведь именно утром-то страшно хочется есть, и проходит полдня, пока М.М. раскачается и принесет что-либо поесть. Итак, надо ждать обеда, хлеба или булочек, может ― мяса. «Самгин» начинает мне надоедать, но закончить эту первую часть все-таки надо было бы. Фу ты, есть хочется! Как надоело питаться скачками ― иногда голодать, иногда обжираться. Все надоело, только есть хочется. Ну, увидим.
Вчера первую половину дня голодал, а потом принесли булочки и хлеб, а потом еще суп и два вторых, и вторую половину дня я был сыт, тем более, что было топленое масло П.Д. Сегодня в Союзе выдают мясо; М.М. все никак не может напиться чаю, все собирается идти за ним. Если продам табак, то будет возможно купить кило картошки (она теперь стоит 35 р. кило) и останется 30 р. на козинаки, да еще будет пятерка или десятка в подмогу М.М. на обед. Интересно, получу ли я эти козинаки или нет? Пока, увы, все зависит от М.М., так как я не выхожу. Было бы очень удачно, если бы М.М. сегодня получила и мясо, и козинаки и купила картошку. Но вряд ли это так случится: такие вещи редко бывают на земле (фу, как глупо!). Но козинаки надо получить во что бы то ни стало. Между прочим, я думаю, что скоро встану, т. к. нога почти совсем прошла; мне хочется долежаться до ее полного выздоровления, начать принимать стрептоцид; хочется, чтобы еще раз пришла П.Д. и принесла бы поесть. Позвонить ей неловко сегодня, т. к. все же она была позавчера! Вот было бы шикарно, если она пришла бы сегодня! Эх, шикарно, шикарно… Как бы я поел! Тэк-с, табак продан. Деньги на картошку и козинаки есть; все зависит от доброй воли соседки. Я рассчитывал на молочника, что он сегодня даст мне утром в долг лепешку и молоко, но он, чорт, почему-то сегодня утром не пришел, а ведь каждый день приходит! И я сегодня утром голодаю, опять голодаю. Вот шикарно было бы, если бы зашла П.Д.! Может, догадается зайти? Конечно, искушение велико ей позвонить, но ведь нет никакого предлога к этому: ничего не изменилось с того дня, как я ее видел, а ведь не скажешь: «Жрать хочу, приходите!» Просто нечего сказать в телефон, не о чем говорить! Так что звонить ей неудобно ― может, сама придет, даже мне кажется ― вероятнее всего. Эх, шикарно было бы! Остался бы я один; в tête-à-tête[280] со всякими вкусными вещами! Гениально было бы, ma foi[281]. Интересно, что принесет М.М. сегодня. Есть хочется очень. Н-да… Может, все-таки, П.Д. догадается прийти?
Вместо козинак получил 1 кг 250 конфет; 250 пришлось уступить М.М. Осталось 100 штук; 15 я съел, осталось 85. Съел в два присеста, один за другим, 1 кг картошки и 200 г мяса. Очень вкусно. Я почти сыт, но очень хочется хлеба ― вот чего не хватает. Постараюсь променять часть конфет на лепешку или булку, если принесет завтра утром молочник. Любопытно, сколько можно будет всучить конфет взамен лепешки; я бы хотел не больше 15, но пойду и на 20, если он не захочет давать лепешку за 15. Мне хлеб нужнее, чем конфеты. М.М. достала стрептоцид. М.М. звонила П.Д.; та сказала, что зайдет, ― интересно, когда? Думаю ― послезавтра; хотелось бы ― завтра. В Литфонде должны дать 100 р. Эх, интересно, как у меня выйдет с молочником. Было бы гениально утром есть лепешку с конфетами, запивая молоком! Хоть бы этот старикан принес лепешку! А то приносят тогда, когда сыт или денег нет! Сегодня была Л.Г., принесла «И.Л.»; обещала послезавтра принести хлеба. Шалишь, не верю! А впрочем, очень может быть, что принесет, и я напрасно зубоскалю. Как хочется поскорее дожить до завтра утром ― авось молочник принесет лепешку, вот лафа-то будет! Ну, авось принесет.
Полная удача с молочником. Взял у него две лепешки и два стакана молока; он согласился, как я и предвидел, на 40 конфет за две лепешки; пока я ему заплатил конфетами за лепешку (одну) и за молоко и остальное доплачу или конфетами же, или деньгами. Кажется, серьезная неудача наших войск на юге: оставили Лисичанск, Лозовую, Краматорскую, Павлоград, Красноград, Красноармейск. Точных названий оставленных городов не знаю, знаю лишь, что крупная неудача, плохая сводка. Faudra[283] уточнить. Я думаю, что если союзники не открывают сейчас Второй фронт, то это объясняется не стремлением ослабить нас, как предполагают некоторые англофобы, а гораздо скорее тем, что союзники еще недостаточно подготовлены к вторжению на континент, недостаточно сильны и вооружены еще. Ведь они даже не могут вытурить войска держав оси из Туниса ― куда ж им думать о Втором фронте? И все же в том, что Второй фронт будет открыт в Европе в этом году, я ни на минуту не сомневаюсь; я уверен в том, что решения, принятые в Касабланке, касаются именно открытия Второго фронта, даты и сроков проведения этой операции. Вот у нас почти все орут: «Чего они не открывают Второго фронта?», не понимая, что американские войска не имеют боевого опыта, и надо здорово их обучить и подготовить, прежде чем идти на риск такой ответственнейшей операции как открытие фронта в Европе. И потом, совершенно естественно, что американцы хотят иметь максимум шансов на своей стороне и компенсировать недостаток боевого опыта своих солдат огромным качественным и количественным перевесом своего вооружения. Конечно, нам, русским, хотелось бы, чтобы союзники открыли 2й фронт именно сейчас, чтобы облегчить наступательные операции Red Army. Но нельзя не учитывать, что неудачное вторжение союзников в Европу очень даже быстро могло бы превратиться в самую настоящую катастрофу (из-за «неподготовки»), и мне кажется, что союзники только из-за нас на такой риск идти не могут. Как в Англии и Америке существует много людей, беспрестанно твердящих об опасности коммунизма, так и в СССР существует много людей, твердящих о том, что-де, мол, «подождите, Англия покажет свое истинное лицо», что англо-американский блок враждебно настроен к СССР и т. п. Может, это и так, но враг-то ― Гитлер, и такие разговоры вредят делу союзников. Кстати, у нас раздоры с польским правительством, находящимся в Лондоне, ― они там опубликовали заявление о совето-польских отношениях, в котором, между прочим, говорится о том, что после окончания войны должны быть восстановлены границы Польши такими, какие они были до septembre[284] 1939. А мы в ответ ― о единокровных украинцах и белорусах, и что поляки хотят их оторвать от своих братьев (т. е. от советских украинцев и белорусов), и что это не соответствует Атлантической Хартии, и т. п. В общем, ҫa annonce du bon pour l’avenir[285]: опять грызня из-за территорий, хотя война эта еще далеко не кончена и немцы все еще оккупируют спорные области! Это очень неотрадно. В Тунисе 1ая армия отступает, французы наступают… ничего не поймешь. Как мне кажется, в Африке здорово сражаются и одерживают победы лишь славная английская 8ая армия да прокопченные французские легионеры. А остальные, по-видимому, еще не освоились. Впрочем, судить очень трудно. Интересно, придет ли сегодня П.Д.? Было бы весьма недурно, если бы она пришла. М.М. отправилась за белым хлебом и застряла, очевидно, в распреде, где что-то выдают, кажется, рыбу. Пора несколько отдохнуть.
Был у хирурга: тромбофлебит есть, рожистое воспаление кончилось; лечить кварцем. Завтра пойду к хирургу в совнаркомовскую поликлинику ― интересно, что он скажет и будет ли его диагноз совпадать с диагнозом первого врача. Получил от Лили 200 р. на почтамте, отнес хозяйке 130 (30 был должен за рис), 70 проел благополучно. Сегодня была П.Д.; принесла бутылку кофе с молоком (2й раз), кускового сахару 8 кусков, немного сливочного масла, блинов, колбасы, 2 котлеты. Блины и котлеты съедены, колбаса entamée[286] и масло тоже. Должен молочнику 116 р. и М.М. должен. Она получила в распреде лапшу, рыбу и 400 г русского масла, о котором мы мечтали. Вот здорово! Половину макарон вчера съел. Интересно, как я выпутаюсь из долгов молочнику и М.М. Надо будет завтра вечером позвонить П.Д. и попытаться условиться прийти к ней обедать в воскресение 14го ― авось даст 100 р. (она мне дала 50, но это от себя, насколько я понимаю, а те 100 ― это уже положенные). Возможно, это не совсем удобно, сегодня была, а уже завтра я ей звоню и хочу прийти в воскресение, но мне, ma foi[287], деньги очень нужны, да и что, увидим. Да, позвоню ей обязательно. Сейчас читаю «Событие в жизни Шведенклея» Б. Келлермана; сумерки, греется кофе; на столе сливочное масло и лепешка (вернее, остатки того и другого), так что все в порядке на сегодняшний день. Да, немцы, вероятно, возьмут Харьков обратно: там ожесточенные бои, и они рвутся к городу. Письмо от Али от 7/II-43 г. Пишет, что Муля на фронте, и беспокоится о нем. Очевидно, он был там и вернулся, так как я в конце февраля и начале марта получил от него две телеграммы из Москвы. Написал Але письмо, написал открытку Лиле, сегодня отправил. Сегодня был в школе. Как-то я сделаю с мобилизацией на работу, которая, вероятно, будет в апреле, ― на поля или на стройку электростанций ― поеду или нет? Этот вопрос меня беспокоит. Сегодня я сыт. Прочел роман Келлермана ― понравился, хоть и отдает немецкой безвкусицей. Пора, пожалуй, ложиться спать. Завтра надо сходить к хирургу в поликлинику № 8.
Вчера получил в распреде 400 г коврижки по карточке на сладкое за февраль. Вчера же и съел с топленым маслом ― очень вкусно. Масло быстро идет на убыль ― я на нем поджариваю хлеб и вторые из Союза. Вчера был у хирурга поликлиники № 8. Диагноз: периастит, тромбофлебит, ничего страшного, и должно пройти бесследно после лечения кварцем. Вчера же в первый раз облучали ногу кварцевыми лампами; надо ежедневно туда ходить к 6 часам в течение, кажется, 2–3х дней, а потом опять показаться хирургу. В понедельник буду хлопотать, чтобы произвели дезинфекцию моей комнаты, а то все время буду заражаться рожей ― и от того, что этого требуют некоторые идиоты, испугавшиеся «рассадника заразы». Вчера вечером звонил П.Д., но ее не было дома; позвоню часам к 11–11.30; авось пригласит обедать. Может, зайду к Л.Г., если сговорюсь, ce sera toujours ҫa de pris[288] ― чем-нибудь да и угостит, хоть хлебом или супом, а есть надо. Молочник сегодня утром ничего не принес (да и должен я ему 116 рублей!), и я сижу голодный. Немцы рвутся к Харькову; думаю, что они возьмут его, потому что у них на юге превосходство, и очень крупное, в танках и мотопехоте ― собрали отовсюду и бросили на юг: им важно удержать Донбасс, не допустить Red Army к Днепру. А наши войска взяли Гжатск и Вязьму на Западном фронте и в этом районе продолжают наступление. Посол США в СССР Стэндис заявил, что «русский народ не информируется об американской помощи»; его заявление вызвало порицание правящих кругов США (Уэллеса, Уилки); это ― скандал, и он не информировал свое правительство о своем заявлении и сделал это заявление без ведома его. В Тунисе положение не очень изменилось: то те, то другие имеют перевес. Звонил Л.Г. ― нет дома. Звонил П.Д. ― тоже нет дома, ушла на концерт! Может, пройти туда, постараться ее застать? Лена говорила, чтобы я пришел обедать, как обычно, в 4–4.30. Нет, идти в Консерваторию, пожалуй, рискованно ― приглашения у меня нет, еще не пропустят.
Вчера все-таки пошел на концерт ― и успешно, Митя Толстой устроил билет. Прекрасная первая часть 7й симфонии Шостаковича, превосходная «Торжественная увертюра» Глазунова. Скучные доклады; много народа, видел Изю с какой-то уродиной-девушкой и уродливым женомом[289]. После концерта, по приглашению П.Д., пошел к ней обедать (причем на концерте мучился, что она не догадается меня пригласить). Превосходный обед: hors d’oeuvre[290] ― рыба соленая (усач), потом мясной суп, потом картошка с рубленым мясом («монастырское»), горчица, соленые помидоры. Хлеб черный, au dessert[291] ― булка с маслом, сладкий чай. «Чего же боле?» Мои расчеты были несколько опрокинуты, ибо получил всего 50 р. (а думал получить все сто) ― ну да, она зачла те 50 р. в счет 100. Потом, вечером, зашел к Л.Г.; дала хлеба и лапши, и, таким образом, придя домой, вечером не пришлось голодать ― все было съедено начисто. 25 р. отдал молочнику сегодня утром (причем он ворчал, что «мало», свинья!), а 25 дал на обеды М.М. От Мули открытка ― говорит о какой-то предстоящей «радикальной перемене работы» и о переговорах с ТАССом по этому поводу. Но не уточняет. Хочет заделаться военкором, что ли? Не похоже это на него, по-моему. Денег за март от него еще не получал; ничего об их высылке не пишет. Это ― плохо (для меня). Читаю Гамсуна. В школе приходится все-таки неважно из-за того, что много-таки запущено из числа этих проклятых точных наук, которые мне портят кровь и настроение. Вообще в школе страшно надоело ― пичкают совершенно не нужными мне науками, и, главное, я совершенно не уверен, что удастся получить аттестат: или я провалюсь на экзаменах, или пошлют куда-нибудь, а я не поеду, и в наказание за это откажут в аттестате. И окажется, что я даром ездил на хлопок! Впрочем, пожалуй, незачем забивать себе голову всякими мрачностями раньше срока. Меня беспокоит молочник: я ему должен 91 р., и он кряхтит, что я мало плачу. Так как у меня денег нет, то я ему предложу завтра следующую комбинацию: чтобы он мне носил лепешки, и за каждую я ему буду платить не деньгами, благо их нет, а хлебом (вероятно, 800 г за штуку), а 91 р. выплачу через несколько дней, когда будут деньги. Он уже два дня не носит лепешек ― то ли у него нет их, то ли он боится за свои денежки. Во всяком случае, я ему предложу повременить с этим долгом в 91 р. несколько дней, носить мне лепешки и получать за них хлеб. Для меня основное ― есть утром, вечером я могу терпеть. А есть хочется буквально au sortir du lit[292], и ходить утром за хлебом, стоять в очереди не хочется ― насколько комфортабельнее, когда ты в кровати, приходит этот старик и несет лепешку! ― и, кроме того, лепешка вкуснее хлеба. Я думаю, что завтра с ним сговорюсь, хотя он и будет зол, пожалуй, что ни денег, ни хлеба завтра утром я ему не дам. Противно, что все слышно за стеной, и потом М.М. будет спрашивать, почему я делаю такие невыгодные комбинации, и что глупо давать 800 г хлеба за одну лепешку. Противно, когда даются глупые советы. Завтра, вероятно, будут дезинфицировать мою комнату ― я действовал через поликлинику. Воображаю, какая будет вонь. Любопытно, как выйдет завтра с молочником и принесет ли он завтра утром лепешку. Хотелось бы.
Красная армия оставила гор. Харьков. Это следовало ожидать ― на юге дела плохи, и немудрено: они двинули войска, танки и авиацию со всех фронтов, чтобы остановить наше наступление на Днепр и предотвратить захват Донбасса. На Западном фронте дела хороши ― наступление продолжается. Вероятно, на этой неделе меня спросят по физике, химии, истории, а на следующей я сдам алгебру, стереометрию, тригонометрию. Так лучше ― когда знаешь, когда именно спросят, а то иначе пришлось бы все зубрить гуртом, а это ― невозможно. Двадцатого-двадцать пятого должна закончиться 3я четверть, оттого я и беспокоюсь об отметках. Сегодня вечером пройду весь материал по истории, который я пропустил, завтра подзубрю физику, послезавтра, вероятно, спросят по химии. Программы по предметам должны быть пройдены к 1у апреля; отсюда я заключаю, что наш класс отправят или на посевные работы, или на строительство электростанций ― и это в начале апреля. Некоторые надеются, что нас не тронут, т. к. мы ― выпускной класс, но это вряд ли станут церемониться. Я, по-видимому, не поеду ― ехать мне не в чем (башмаки уже начинают рваться ― это тонкие полуботинки, а ведь других-то нет). Кроме того, я физически очень не силен, и пользы от меня не будет практически никакой; а заболею я обязательно, как говорится ― «как пить дать». Нет, я не поеду ― а ну их в болото, эти экспедиции: они созданы для здоровых людей, а не для интеллигентов в моем стиле. Но довольно об этом ― я еще успею попортить себе кровь в связи с этим вопросом. С молочником предполагаемая комбинация не удалась: он не соглашается на 800 г за лепешку, требует 1 кг, говоря, что хлеб подешевел. Но я тоже не дурак и тоже не согласился на его «норму». Сегодня получил хлеб на два дня (800 г) и продал очень удачно за 50 р. 25 р. я ему завтра дам (и останусь должен 65 р.), а 25 я не удержался и истратил ― купил два белых бублика и съел ― как вкусно было! Ведь я все утро ничего не ел, а есть очень хотелось. Старик утром ушел, кряхтя, что я так медленно и мало уплачиваю свой долг, ― лепешек он не приносит явно из-за медленного продвижения уплаты моего долга. Итак, завтра утром ― 25 р. ему в зубы; кроме того, узнаю, сколько он мне даст за 100 г топленого масла (у меня осталось грамм 150–200, и т. к. я хочу поскорее покончить с этим долгом, то, возможно, уступлю ему в счет долга грамм 100 масла). Как ни жалко, но придется это сделать, разделаться с этим надоевшим долгом. Я думаю, он не даст больше 40 р. Возможно, что М.М. завтра получит по моей карточке белый хлеб или булочки (говорю «возможно», потому что у меня хлеб взят на послезавтра и я не знаю, дадут ли М.М. белый хлеб или булочки на 19ое число). Увидим. Если ей не удастся взять белый хлеб, то масло придется продать наверняка, ― а то я бы продал хлеб или булочки за рублей 40, и осталось бы всего 25 рублей долгу, а 25 р. я бы раздобыл уже легче, продав 400 г черного хлеба. Так или иначе, я этот долг скоро ликвидирую. В сущности, основное ― это было бы отказаться от этих разоряющих и, в сущности, невыгодных (раз приходится продавать хлеб) лепешек. Но для меня это очень трудно. Очевидно, je trouve quelque charme inextinguible[293] в том, что мне эти лепешки носят на дом, ― эта livraison à domicile[294] с утра чем-то меня пленяет, почему-то мне это как-то особо нравится ― вероятно, тут играет роль какой-то призрак комфорта. Да, надо было бы отказаться, суметь отказаться от этих лепешек, но вряд ли я сумею. Ну, допустим, придет он завтра, вынет толстую, круглую лепешку… неужели я смогу сказать: «Нет, я не возьму»? ― Конечно, нет! А долг мой сразу вскочит на 40 рублей. Именно то, что манит, ― это то, что молочник приходит рано утром и не приходится никуда идти. Я для собственного блага надеюсь, что он не принесет лепешек до тех пор, пока я ему не уплачу долга. А то этот долг будет расти и расти. Да, благоразумие говорит за то, чтобы уплатить долг и не брать больше лепешек, т. к. они ― не по средствам. Это так, но я не люблю, очень не люблю благоразумия и даже в известной мере презираю его. И все же надо найти выход из положения. Ведь за 20 рублей я бы мог иметь 300 лишних грамм хлеба! Но для меня основное ― это именно иметь что есть утром, когда встаю. 400–500 г хлеба меня насыщают вплоть до школы, потом (от 13–14 ч. до 18–19 ч.) я терплю не так уж мучительно, вечером съедаю суп и два вторых (часов в 7 вечера), а с 7 до, примерно, 11–11.30 тоже терплю. Самое для меня главное ― иметь что съесть утром, тогда это меня начиняет бодростью на всю последующую часть дня и помогает переносить бесспорное недоедание. Брать хлеб с вечера с тем, чтобы оставлять на утро? Но я почти что уверен в том, что у меня не хватит силы воли, чтобы не съесть этот хлеб, ― ибо голод все-таки не тетка и этот хлеб будет представлять большой соблазн. Да, положение довольно безвыходное. Оно бы разрешилось очень просто, если бы этот молочник-старик перестал носить лепешки, но он настолько же алчен, насколько я падок до его лепешек, и его расчет таков, что, рано или поздно, я все равно заплачу; он допускает долг расти до определенной суммы, потом прекращает носить лепешки, если я не плачу, ждет, пока я уплачу известное количество денег, потом опять начинает носить… Ну, пора приняться за историю.
Молочнику остался должен 25 р. (сегодня он взял в счет долга 100 г топленого масла за 40 р., как я и предполагал, да еще, сволочь, кряхтел, что масло жидкое). Сегодня думал продать мои 400 г хлеба за 25 р., чтобы окончательно ликвидировать долг, но раздумал и съел хлеб. Да, я несколько профершпилился[295]: сижу без денег и в долгах. Как только разделаюсь с молочником, то перестану покупать у него лепешки: действительно, это слишком невыгодно и не по средствам. Не понимаю, что Муля не шлет денег? Возможно, завтра-послезавтра в распреде будет топленое масло за март, а денег у меня нет ни гроша, буквально. Вчера, чтобы получить хлеб и отвратительные черные макароны в распреде, пришлось продать учебник по литературе. Вероятно, что сегодня спросят по химии; знаю ее неважно (не успел подогнать); но надеюсь, что на «пос.» отвечу.
Вчера таки сдал химию, как и ожидал, на «пос.», причем директорша заметила, что я «совсем забросил учебу», и пригрозила, что «по химии у вас будет «поср». в аттестате, т. к. 4ая четверть будет неполной». «Пос.» в аттестате ― это наплевать, ― я большего и не хочу, но признание директоршей того, что 4ая четверть будет неполной, наводит на противные мысли о скорой отправке в колхоз на работы. Кажется, мне устроят в Наркомпросе опять пропуск в магазин и карточку в детскую столовую; обещают устроить пропуск наверное; столовая-то ― не бог весть что, кажется, что-то сугубо затирушное, но если нечего жрать, как мне, ― и то хлеб. Я добиваюсь, чтобы мне дали пропуск в магазин на март, а то иначе придется ждать целый месяц, ― выдачи в этом магазине начинаются обычно с 15го числа каждого месяца. А что будет 15го апреля ― неизвестно. Не знаю, удастся ли мне получить пропуск на март, ― может, у них уже нет мартовских пропусков (выдают-то их в первых числах каждого месяца). В таком случае на март придется облизаться. Газета «Правда Востока» выходит в уменьшенном формате через день. Иду попытаться получить белый хлеб в магазинчике М.М. по моей карточке, чтобы, продав, иметь деньги на случай выдачи топленого масла в распреде за март и отдать долг молочнику.
В распреде ― рыба (копч. селедка) за февраль, но колоссальное количество народа; масла нет. Хлеба белого не дали. Мой план таков: пройти в школу, узнать, есть ли физичка, и сдать ей физику, а в школу не идти, т. к. я звонил П.Д. и напросился на обед в 5го. А впрочем, благоразумнее сдавать не с глазу на глаз, а на уроке, и я это сделаю в понедельник или сегодня, если успею. Я позвонил П.Д., т. к. я страшно голоден, денег на обеды в Союзе нет, а хлеб обречен на продажу из-за долга молочнику. Хотелось бы сдать физику на этой неделе, но дело потерпит и до понедельника, а с глазу на глаз сдавать опасно слишком. Да и потом, она увидит мои шикарные конспекты, и посредственно в четверти, к которому я и стремлюсь, по-моему, обеспечено. История и литература будут «отлично», черчение ― вероятно, «хор.», по математике «песик» завуч (математичка) да наскребет: она ко мне хорошо расположена. Писал диктовку ― «отлично». Вчера в комнате у меня произвели «повальную дезинфекцию» ― даже тюфяк, на котором я сплю, облили лизолом или карболкой. Воняет комнатка на всю Европу. Н-да. Конечно, неудобно вышло (да и не очень-то, уж если подумать), что я по телефону «подогнал» разговор так, что П.Д. была вынуждена сделать «роковой» вопрос: «А может быть, вы и сегодня свободны?» Было бы очень хорошо, если бы я мог прийти завтра и послезавтра, но как ей дать это понять? Поскольку я понимаю, кормить меня не стоит им никаких трудов, ведь они люди обеспеченные; но как им дать понять, что я бы хотел обедать в субботу и в воскресенье? Может, вскользь заметить, что у меня два следующих дня свободны, с тем чтобы П.Д. сама сказала: «Приходите»? Ведь, в конце концов, она же сама мне говорила всегда: «Приходите обедать среди недели». Я действительно страдаю от голода. Все время хочется есть. Нет, необходимо отвязаться от молочника. Это дьявольски трудно. Пример: еще сегодня утром он мне предлагал лепешку, но я отказался, сказав, что у меня нет денег. Он ушел, а я через минуту почувствовал такой голод, что выбежал в пижаме в коридор за ним, чтобы взять лепешку! Но его уже не было ― к счастью, в сущности, потому что лучше иметь долг в 25 р., чем в 65. И то для меня составляет проблему заплатить 25 р., так что… По детским в магазине выдают рыбу и 300 г топленого масла. Эх, получить бы пропуск на март! Фу, как есть хочется, прямо ужасно. Я сегодня зайду в Наркомпрос, узнаю сам насчет пропуска. Пускай дают на март, чорт возьми, ― до апреля человек может скособочиться, смысл имеет дать именно сейчас.
Сегодня предпринял весьма неблагоразумный шаг ― продал на рынке хлебную карточку вплоть до конца месяца за 175 р. Конечно, это неблагоразумно, но я ненавижу всем сердцем благоразумие, я живу сегодняшним днем и сыт хочу быть сегодня до отвалу, а не помаленьку каждый день. Эти 150 р. (25 истратил на два вкуснейших пирожка с повидлом по 12 р. штука и стакан морса) дадут мне возможность дать М.М. на обеды 20 р., 25 р. отложить на разные выдачи, которые могут быть в распреде (допустим, масло, табак) и в магазине № 7 (если мне дадут туда пропуск на март месяц; там выдается рыба и 300 г топленого масла; вот шикарно было бы получить эти 300 г!), 25 р. отдать молочнику и 80 р. оставить на две лепешки. Благодаря этим деньгам хоть дня на 3 обеспечил себе обеды (т. к. надо же «подсыпать» иногда М.М., а то мой долг ей очень растет, и у нее денег тоже не водится много). И долг надо отдать, и лепешек поесть, и денег М.М. дать, и оставить денег на выдачи. Я, конечно, мечтаю получить масло и в магазинчике, и в распреде ― вот было бы замечательно! Но это вряд ли будет так. Но хоть хлопковое масло я должен получить в распреде, если не топленое (что-то ни вчера, ни сегодня не было топленого). Хотелось бы, конечно, топленого ― оно дороже, всегда можно хоть 100 г продать молочнику за лепешку. Очень важно было бы получить пропуск на март месяц, пока у них есть еще топленое масло. Беленькая была сегодня больна (она выдает пропуска), так что сегодня ничего не вышло. Придется зайти мне завтра ― может, она будет там; там надо это дело провернуть поскорее. А может, не смогут и дадут только на апрель. Увидим. Надеюсь, что молочник завтра принесет лепешку ― ведь сегодня он приносил. И я с шиком отдам ему долг и даже заплачу за новую лепешку, если таковая будет в наличии. Но держу пари, будет как раз так, что именно тогда, когда у меня есть деньги, он не принесет лепешку! Но, опять-таки, увидим. Н-да, превосходные пирожки с повидлом! Да, кстати, необходимо таки будет урвать у Л.Г. эти 50 р., которые она полуобещала: мол, мне должны заплатить в Радиокомитете, и на днях я смогу вам этой суммой помочь, но пока у меня свободных денег нет. Смешной она человек, ей-богу. В том-то и соль, чтобы выручить человека из тех денег, которые нужны для себя! А то какая же цена ее помощи, и что это за термин «свободные деньги»? Мне смешно на ее скупость. «Я думаю, что смогу вам одолжить эту сумму». Да, так надо не давать ей забыть о том, что мне эта сумма таки очень нужна. Может, повезет, и она одолжит. Возможно, напрошусь на воскресение. Сегодня, после того как был безуспешно в Наркомпросе, я пошел на почтамт; там ничего не было на мое имя до востребования. Время было 14.30 ― оставалось два часа до обеда у П.Д. Около почтамта продавали домашнего изделия пирожные «Наполеон» (15 р. штука), бублики (10 р.), конфеты… Я с утра ничего не ел и алчно глядел на все эти глупые прелести. Тут я вспомнил, что у меня есть с собой карточка на сахар и попытался ее продать, но ничего не выходило, ибо у меня карточка иждивенческая, а по иждивенческим давно ничего не выдают. Потом пошел на базар и пытался там продать карточку, но таких, как я, оказалось много, и никто этих карточек не берет. Тогда я внезапно решил ликвидировать хлебную карточку. Я просил 225 р.; узбеки давали 150, наконец одна женщина начала давать 160; сторговались на 175 ― ce qui fait[296] приблизительно по 40–45 р. кг. Тут же я купил два пирожка с повидлом (мои любимые) и ушел, триумфально их уписывая. Каких только вкусных вещей не продается! Пирожки с рисом, наполеоны, булочки (к которым питаю особую страсть), булки, лепешки, блинчики, котлеты, конфеты! Обед у П.Д. мне сегодня очень понравился: кильки на hors d’oeuvres[297] (я их съел, кажется, 5 штук ― pas moins[298]!), суп с вермишелью и красной морковью (я его посыпал рубленым зеленым луком ― объедение!). А на второе мне наложили здоровую порцию гениальной тушеной капусты с кусочками мягкой баранины. Какая капуста, мм! Замечательно вкусно, я начинаю понимать эльзасцев, ah! les saucisses de Strasbourg[299]! Очень вкусно было. Потом чай с сахаром и белая булка. Вот это обед, это я понимаю! Я выпил три стакана крепкого чая с сахаром и съел 5 кусков булки! Коли есть, так есть на славу, раз еще, к тому же, угощают. П.Д. при мне получила кипу писем от Л.И. По-видимому, они довольно скоро уедут ― впрочем, не раньше месяца, потому что им надо собираться, укладываться, вещей ― масса, чемоданы у Толстых в Москве, а П.Д. и Лене укладывать вещи некуда, так что они еще будут хлопотать о пересылке чемоданов (пустых) из Москвы в Ташкент. И надо пересылать машину в Москву и об этом хлопотать. Да, уедут они, по-видимому, не раньше месяца, учитывая необходимость подготовки к отъезду. Мне не понравилось, что Л.И. не пишет ни слова обо мне, но, может, это в пылу срочных деловых писем, связанных с отъездом П.Д.? По-настоящему, я думаю, что можно Толстым будет хлопотать о моем возвращении тогда, когда приедет П.Д. и будут ликвидированы успешно хлопоты по соединению всей семьи. П.Д. обещала напоминать Л.И. обо мне, но дело, конечно, не в ней, а в том просто-напросто, захотят ли действительно Толстые меня вытянуть в Москву или не захотят, ― если по каким-либо причинам не захотят, то никакие напоминания П.Д. не помогут. Да, мне не понравилось абсолютное молчание Л.И. по моему поводу. Но, может быть, ей просто не до меня в связи с хлопотами по отъезду П.Д., отправке машины, и т. д.? А может, ей мое письмо не понравилось? А может ей Лиля что-нибудь обо мне наговорила: допустим, что Лиля, скажем для своего спокойствия, не хочет, чтобы я приезжал в Москву (потому что жить-то я буду у нее), и дала понять Л.И., что мне приезжать в Москву не следует, может, даже рассказала историю о хозяйке. Но это ― очень неправдоподобно, и в общем я склонен считать молчание Л.И. (в данной оказии) просто исключительной темой отъезда П.Д. Да, так оно и есть. Надо ждать следующих поступлений писем от Л.И.; я уверен, что она напишет П.Д. и обо мне. Относительно того, что я замышлял касательно двух ближайших дней, мой план удался лишь частично ― но и то хлеб: послезавтра я приглашен обедать. Да, я спешу пользоваться жизнью, как только могу ― едой, так едой, сейчас это ― основное; уедет П.Д., и я, как своего носа, долго не буду видать хорошей, вкусной пищи. П.Д. враждует с Митей Толстым ― он необуздан, много, по-видимому, из себя воображает (благодаря своей фамилии, «роду» и дружбе с Шостаковичем он в 20 лет ― член Союза композиторов, и, конечно, ҫa le remplit d’orgueil et il se croit tout permis[300]). Он получил сегодня письмо от Л.И. ― по-видимому, ругательное (наверняка П.Д. нажаловалась на него за какие-то его проступки), или даже от А.Н. Он очень разозлился, что-то кричал Лене и не вышел обедать, причем мне сказал, извиняясь: «Не примите это на ваш счет, у меня ужасно заболела голова», хотя я отлично знал, в чем дело. Он, вероятно, не прав и с жиру бесится. Так. Увидим, принесет ли лепешку завтра молочник. Было бы весьма желательно получить завтра же пропуск на март. Надо будет завтра же зайти в Наркомпрос.
Сегодня, в общем, ― довольно удачный день. Получил 400 г масла хлопкового в распреде, получил карточку в магазинчик Наркомпроса, разовые бесплатные талоны на обеды в детской столовой. В магазинчике получил 300 г масла топленого и 300 г рыбы, которую продал за 20 р., и съел пирожок и два пряника. Т. к. сегодня, как я и предполагал, молочник лепешки не принес, то утром пришлось потратиться на булку и 3 бублика ― 50 р. Вообще денег ни хрена не осталось, кроме 5 р. Сейчас около 10 вечера, и несмотря на то, что в течение дня я съел 1 венскую булочку, 3 бублика, из коих 2 с топленым маслом, 2 пряника, пирожок с рисом, пирожок с картошкой, тарелку «супа» с лапшой, тарелку мучной каши (в столовой детской), две тарелки супа с рисом, две порции свеклы и два стакана семечек, я сейчас чувствую себя голодным и мечтаю о том, что, может быть, молочник удосужится принести завтра утром наконец лепешку. Звонил Л.Г. насчет денег; пока отложено до понедельника. Какая она, однако, скупая! Боже мой, как я ненавижу экономных, скупых и благоразумных людей. Я прощаю, вернее, извиняю вынужденное благоразумие тех, у кого есть какая-нибудь idée dominante[301], тех, кто не успевает заботиться о деньгах и еде и у которых поэтому все идет благополучно в этом отношении. Но я ненавижу сознательный расчет, сознательное благополучие. И несмотря, например, на то, что я знаю о том, что то, что я продал карточку, может быть названо опрометчивым и глупым, несмотря на это ― я не жалею о совершившемся. В конце концов, учатся на ошибках ― может, я научусь ценить хлеб благодаря этой продаже карточки ― 10 дней я буду лишен его. Но вообще я не привык думать о будущем, на будущее мне наплевать, оно совершенно неизвестно. Грань, определяющая разницу между ролью самостоятельных действий самого человека и ролью посторонних сил, ― эта грань мне совершенно не ясна. И я склонен думать, что сейчас, plus que jamais[302], особенно сейчас основную роль в определении судьбы человека играют эти непредвиденные обстоятельства: Война, Нужда в Рабочей силе и пр. И это очень неприятно ― сознавать такую ничтожность удельного веса наших решений в определении нашей собственной судьбы. Действительно, прямо-то какие-то игрушки. Нет, скорее бы кончилась эта война; я уверен, что все же жизнь будет лучше, когда будет мир, чем когда идет война. Война ― это страшный бред. Но я боюсь, что она затянется. «Война будет длиться больше, чем это могло бы показаться на первый взгляд», ― заявил Cordele Hull. А он-то человек авторитетный и знает, de quoi il retourne[303]. Поступивши в институт, мне уж не удастся уклониться ни от работы на заводе, ни от отъезда на работы. В школе еще могут разговаривать, а в институте дело обстоит посерьезнее, и всякие деканы, и прочая, и прочая вряд ли идут на соглашение. Да вообще mon avenir[304], даже самое ближайшее, подернуто густейшей пеленой гнуснейшей неизвестности. Несмотря на то, что я не работаю, я считаю, что мне приходится трудно. История с хозяйкой, беспрестанные хлопоты о жратве, отсутствие родных и друзей, всепоглощающая скука, отсутствие любимого дела, отсутствие конкретных перспектив будущего да такой handicap[305] для понимания окружающих явлений как длительное пребывание за границей ― все это делает мою жизнь ненормальной и тяжелой. Хорошо хоть то, что завтра ― обед у П.Д. Думаю, что надоел я ей. Хе-хе, еще неожиданно в кармане нашел 10 р. Пригодятся. Э-эх, как хочется, чтобы завтра утром молочник принес лепешку! Я взял бы стакан молока и стал бы есть куски лепешки, намазывая их топленым маслом! Как было бы хорошо, если он принесет! Уже скоро спать пора. Написал письмо Але. М.М. жарит макароны; фу, как хочется есть!
Сегодня утром молочник вообще не пришел, и часть утра я сидел за стереометрией злой и голодный, нюхая запахи, доносившиеся из комнаты соседки (она жарила лапшу). Наконец мне удалось «поддеть» одну молочницу: она мне за мои 400 г масла (я решился расстаться с хлопковым, хоть его и больше, и оставить себе топленое ― оно жирнее и вкуснее, его можно мазать на хлеб, класть во все блюда, которым оно придает сносный и даже вкусный вкус и запах) дала 60 р. и 6 бубликов. Все бублики (частью помазанные маслом и в натуральном виде, частью поджаренные ― вернее, подрумяненные с маслом) съедены. Таким образом, я сейчас пойду на обед к П.Д. в более нормальном состоянии, чем прошлый раз, когда я à peine[306] разбирал, что ел, так я был голоден. Но и на этот раз я буду стремиться есть возможно больше. Т. к. порции большие и наливать или накладывать 2й раз нельзя, то я налегаю, главобразом, на хлеб. Да и вообще на все налегаю. Плевать на приличия, пусть знают, что я голоден, да и не для того же pour que je mange du bout des lèvres[307] меня приглашают к обеду, а для насыщения. И я ем за троих. Надо взять талоны в детстоловую ― может, на обратном пути успею поесть. А не успею ― не беда, потому что талон не пропадет и можно будет прийти на другой день или взять два обеда. Надо будет зайти на почтамт. Соблазн купить картошки. Что лучше ― лепешка или картошка? Тэк-с. Идем обедать.
Обед у П.Д. был «неважный» ― кавычки потому, что уж конечно, он был лучше, чем где бы то ни было, но слабее обычных обедов у Толстых: суп мясной с клецками, котлеты и очень вкусная жареная картошка, чай с сахаром. Я здорово налегал на хлеб и все-таки ушел с неуспокоившимся аппетитом, и пошел на базар, и там, конечно, протратился: съел вкусный пончик с яблоками ― 10 р., купил лепешку ― 25 р., стакан семечек ― 6 р. и два бублика, и от 60 рублей ничего не осталось. Но зато вечером я был вполне «укомплектован». Видел приехавшего из Москвы А. Старцева. Важное известие ― «Инт<ернациональная> лит<ерату>ра» закрылась. «Сложная обстановка, это не подходит, то не подходит». Итак, закрылся единственный интересный, подлинно интересный журнал. Очень жаль, для меня это большой удар. Сегодня сдал физику, неожиданно на «хорошо» ― физичку подкупили мои шикарные конспекты. Говорят, с 25го каникулы; до них осталось всего лишь два дня, и за эти два дня мне необходимо сдать алгебру, геометрию, тригонометрию; очень мило! Тут-то я и провалюсь; по алгебре стоит «плохо». Молочник утром ничего не принес. Только предложил молока, которого я не взял. Может, он боится носить лепешки, потому что видит, что я едва-едва и тянув дело выплатил ему деньги прошлые разы? Бес его знает, во всяком случае, он уже дней 4–5 не несет лепешек, или даже все 6. У Гауптмана есть книга «В вихре признанья». А я могу сказать: в вихре питанья; действительно, жизнь портит аппетит, и особенно аппетит утренний. Вставши утром с жестчайшего ложа, жрать хочется сверхъ-естественно. Сегодня взял в долг у молочницы (той, вчерашней) на 55 р. хлеба с обязательством заплатить ей завтра. 55 рублей, когда ни гроша в кармане! Конечно, это крайне безрассудно. Но, боже мой, какой хлеб! Грамм 400–500 белейшего хлеба, с топленым маслом ― исключительно вкусно! И я поджарил тосты, такие румяные, ох! Но как расплатиться завтра? Я позвонил Л.Г.; все сулит и обещает: завтра, послезавтра… И сухим тоном: «Сейчас деньги достаются трудно, поэтому это будет взаимообразно». Pour faire sentir le poids ce sacrifice’a.[308] Эх, в другое время я бы ей ответил как следует: катись, матушка, куда следует с твоей «суммой», без тебя обойдусь, потому что не переношу этого твоего тона. Но я ссориться с нею не имею возможности, because[309] пока я в Ташкенте, то ее рассказ о моих делах с М.А. может мне повредить, и, кроме того, я не знаю, может, еще придется с ней посоветоваться, и она может мне принести пользу. Вот и не отвечаешь, и миришься с оскорблениями. О, я бы многих послал куда следует, так они мне надоели. Анна Львовна (одна из соседок) одолжила мне 25 р. до завтра вечером, но если до этого я не получу от Л.Г., то не смогу ей вернуть. Л.Г. обещает завтра или послезавтра. Я так думаю, что придется отдать все масло за хлеб, да еще эта узбечка, держу пари, будет требовать денег. Прощай, масло! Но, может, это и хорошо ― потому что без масла мне не так будет хотеться хлеба. Эх, как я люблю бублики! Было бы неплохо продать старику 100 г масла завтра за 40 р. деньгами ― все же хоть малость масла останется, а то узбечке этой придется отвалить все масло, да еще, пожалуй, приплатить деньгами. А если взять 40 р. деньгами, то и масло останется, и деньги (долг) заплачу. Н-да, сложная штука. 100 г у меня не отвешено, да и вряд ли молочник согласится дать деньгами ― скорее всего скажет: «Завтра принесу лепешку, тогда мне дашь 100 г масла», и придется все пожертвовать моей кредиторше; с ней трудно столковаться, она плохо понимает по-русски. Но какой хлеб, о, какой вкусный хлеб с маслом; а какие тосты, фу! Говорят, каникулы будут 6–7 дней ― до 1го апреля. Говорят, скоро поедем в какие-то лагеря. Я никуда не поеду ― du cul[310], всю жизнь мечтал, очень надо. Если молочник принесет завтра хлеб, бублики или лепешку, то опять будет долг, опять беспокойство! Еще с молочницей я как-то разделаюсь, раз есть масло и 25 р., но как быть с ним тогда… Да, голод, голод, все время хочется есть. Сегодня получил письмо от Али. Она тоже считает Эренбурга плохим писателем и плохим журналистом. Впрочем, я Эренбурга не читал ничего, кроме неважных статей последнего периода. Н-да-с, дела. Так я и не осуществлю своей мечты ― не поем вареной картошки с маслом! С маслом очень жалко расставаться ― оно придает вкус супам и вторым из Союза, его можно мазать на хлеб… которого нет, жарить на нем… опять-таки недостающий хлеб. Любопытно, принесет ли молочник завтра утром чего-либо пожрать или нет. Любопытно, как я сговорюсь с молочницей; держу пари, что будет ― с ее стороны ― много гортанных криков. Был в детской столовой, ел суп-лапшу и мучную кашу-запеканку. Все было бы хорошо, но там на меня косо смотрят, т. к. там едят только дети. В Наркомпросе мне рекомендовали брать обеды на дом именно по этой причине. Но нет на это времени, и приходится есть там. Наши войска оставили гор. Белгород. Вероятно, скоро оставят Чугуево. Было бы неплохо, если бы в нашем магазинчике выдавали что-нибудь (хотя нет ни гроша для покупки чего-либо). Ой, как жалко расставаться с маслом! Но иного выхода не придумаю: денег нет, занимать ― не у кого, а платить долги необходимо. Занялся переводом книги П. Валери «Regards sur le monde actuel». Интересная и трудная работа. Н-да, пора спать: уже 1 ч. 45 утра, цифра солидная. Глаза слипаются, рот открывается для зевка, рука ослабевает… Поговаривают о том, что будет весенний паек, как зимний; вот было бы шикарно! Спать; утро вечера мудренее.
Вчера сдал математику и успешно окончил IIIю четверть. Т. е. для меня успешно. Вчера Л.Г. одолжила 50 р., и П.Д. дала 50 р. У П.Д. обедал: вкусный мясной борщ, две котлеты с жареной картошкой, хлеб, чай с сахаром и вином. Очень здорово. Написал заявление в Союз писателей насчет моего возвращения: секретарша А.Н. говорила по телефону с П.Д. и сообщила ей, что Л.И. говорила со Скосыревым (он ― член Президиума) и тот сказал, что вызов мне устроить возможно: надо, чтобы было от меня заявление; А.Н. положит на это заявление свою апробацию («поддерживаю это ходатайство» или что-нибудь в этом роде), и тогда… Ну, написал заявление и письмо Л.И., и все это пойдет оказией в Москву сегодня-завтра. 10 дней пути ― значит, 4го ― 5го Л.И. это прочтет. Теперь ― каникулы до 1го; даже что-то не верится. А потом, наверное, захотят отправить на работы. Но ce coup-ci ― des clous et d’la peau[311]! Никуда не поеду. От вчерашних 100 р. вчера истратил 10 р. на бублик, 25 р. пошли на уплату долга одной соседке, двадцать уплатил, вернее, даже 25 уплатил за хлеб (за тот белый, знаменитый) молочнице, 30 р. уплатил молочнику за лепешку. Ему и ей должен в общей сложности 35 р. 2 р. истратил на пиво в Союзе. Сегодня ― перевод от Мули: 300 р. Хозяйке отвалю 100, долг Л.Г. ― 50, М.М. ― 70 р. (50 за обеды, 20 за булочку, которую продал, чтобы заплатить завтра молочнице), и то останусь должным ей 44 р. Значит, останется 80 р. 10 р. на долг молочнику, 5 р. на телеграмму Мульке ― останется всего 65 рублей. Вот те и триста! Любо глядеть, право! Зато сегодня хорошо ел: лепешка, хлеб ― все это с топленым маслом, два обеда в детстоловой (два борща и две вкусных оладьи), полтора супа и две каши из столовой Союза. Je m’porte bien![312] Завтра суббота ― позвонить П.Д., чтобы прийти в воскресение обедать. Читаю «Не переводя дыхания» Эренбурга. Да, между прочим, придется-таки мне купить картошки на 50 р. (1 кг), пока есть масло! Полкило сварю, полкило изжарю. И останется 15 рублей! Продолжаю перевод Валери.
Вчера обедал у П.Д.: редька с маслом, мясной суп с овощами, любимая choucroute[313] с сосисками и бараниной, чай с сахаром; в общем, обед на славу. Вчера купил кг картошки, сегодня утром съел 1 бублик, кусок коврижки и пирожок с рисом; вчера утром ― два бублика. Ничего нет вкуснее, чем бублики утром: эдак штуки 3–4 в самый раз утром съесть. В общем, 50 р. отдам Л.Г. числа 31го ― 1го, когда получу остающиеся 50 р. от П.Д. Сегодня в отношении питания ― удачный день: утром, как писал, 1 бублик, 1 пирожок с рисом и кусок коврижки, потом, часа в 3–4, ― пряник за 5 р., потом удалось поесть на один талон два обеда (подвиг), состоящие из рассольника и рисовой каши. Потом, о удача! ― удалось получить в распреде белейшие макароны (600 г). Вечером сегодня съел полную сковородку рисовой каши и тарелку вкусного супа; теперь готовлюсь съесть вторую тарелку этого супа. Отнес 100 р. хозяйке. Она собирается в Москву! Ce serait le comble[314], если она меня будет преследовать с этим долгом в 2000 в самой Москве! До уплаты первого долга осталось 200 р. Кряхтит, что мало плачу, а у самой с полкило или больше сливочного масла, которое она мажет на хлеб. Жду письма от Мули. Как бы напроситься на обед на завтра (потому что в Союзе ничего нет в воскресение). Конечно, il ne faut pas abuser[315], но я все-таки завтра утром позвоню, и всего вероятнее, дело будет all right[316]. Продолжаю переводить Валери. Начал «Не переводя дыхания» ― и бросил: разбросанно, недоработано, хотя материал ― превосходный и есть удачные места. Но в общем ― несерьезно. И писал-то он книгу всего какие-нибудь 3 месяца, и писал в Париже о Котласе. Сейчас читаю Шеллера-Михайлова «Жизнь Шупова, его родных и знакомых». Надо удержаться, чтобы не сожрать сегодня часть макарон, ― а вдруг завтра дело со жратвой у П.Д. не выгорит, а есть надо. Осталось 4 рубля! В среду-четверг поеду к Усовой за «Caves du Vatican». Ее муж болен, в клинике. Соседка болтает, союзники продвигаются в Тунисе.
Ничего лучшего не нашел, как заболеть вновь рожистым воспалением, en conséquence de quoi[317] лежу в кровати и принимаю стрептоцид. Молочнице должен 180 р. (3 булочки по 20 р. и кусок хлеба за 40). Меня даже удивляет ее терпение, которое вряд ли будет долго продолжаться! За последнее время прочел две книги Синклера: «Jimmy Higgins» и «100 %». Интересно, конечно, но чересчур назойливо и несколько однообразно; издавать бы такие книги на хорошей бумаге с иллюстрациями, это им бы не повредило. Любопытно было бы проследить эволюцию Синклера как писателя: от самых ранних произведений до «Зубов дракона» en passant par[318] «Le Roi de l’Auto» и «Малая сталь». Мне кажется, что поздние его произведения более художественны, проработаны, продуманы. Да, 11ый № надо достать. Вчера соседка, следуя моим инструкциям, позвонила П.Д. ― мол, чтобы меня сегодня не ждали. В заключение П.Д. сказала, что зайдет ко мне, как только будет свободное время. И оттого я ее ожидаю или сегодня (хорошая погода сменила плохую), или завтра, что вернее. Очень хорошо ― принесет чего-нибудь поесть. Говорят, 8ая армия прорвала фронт войск держав оси в Тунисе. Надо будет это выяснить. Умер Рахманинов. Разрушительная бомбежка Берлина англичанами. Написал заявление в Литфонд на 150 р. Надеюсь сегодня-завтра получить их ― тогда выплачу долг молочнице и дам соседке денег на обеды. В распреде вчера давали 5 кг сахарной свеклы. Соседка получила, но я не мог получить; авось еще будут давать. Говорят, в этом году колоссальный урожай сахарной свеклы: в самом деле, кого бы ни встретил, все несут свеклу, абсолютно все. И она очень вкусна и питательна. Еще не получал соли за февраль и март и сладостей за март. Больше всего хотелось бы получить пряников. Шикарно было бы, если бы сегодня зашла П.Д. и принесла чего-нибудь à manger[319]. Впрочем, если и завтра зайдет ― тоже неплохо будет. Читаю «Воспитание чувств» Флобера.
Первого числа была П.Д.; принесла колбасу, сахару, 2 котлеты и 2 яйца. У нее решается вопрос, оставят ли распределитель Толстых или отнимут. Если отнимут ― плохо: уж не будет хороших обедов. Получила она уже вызов от Толстых. В анкете есть вопрос: место рождения. Напишу я, конечно, Прага; и опасаюсь, что в милиции из-за этого возникнут затруднения: откуда да когда и пр. Анкета заполняется для получения пропуска после получения вызова (все это ― через милицию). Должен 100 р. молочнице и уже второе утро ухожу, чтобы не попасться ей на глаза! Совсем как un étudiant insolvable[320]. Вчера продал и проел белые брюки, рубашку. Сегодня неудачно наткнулся на директоршу; придется идти в школу! Говорит она, что испытания будут и что в этом году в них включили дополнительные предметы. Союзники заняли Габес и победоносно оттесняют роммелевские и арнимовские войска к побережью. Французский «Верблюжий Корпус» занял Кебили; интересно, удастся ли войскам оси эвакуироваться из Туниса с минимумом потерь или они будут застигнуты? Фашисты в Африке обречены. В Алжире стали вновь действовать муниципалитеты (после соглашения Жиро с де Голлем, очевидно). Возможно, что союзники закончат очистку Сев. Африки ― а потом и откроют Второй фронт. На 27ое апреля созывается в США по инициативе американского правительства конференция по вопросу о послевоенном продовольствии, его продукции и распределении. СССР принял предложение участвовать в ней; также и Англия. Все еще не получил карточку в столовую Наркомпроса, но должен получить ― и получу. С удовольствием читаю «Education Sentimentale» Флобера. С 31го установилась теплая погода. Одолевают глупые мечты о крупных деньгах, при которых я мог бы одеться и отъесться. Раскрылась история с продажей шапки (М.М. сама виновата); в результате я ей должен 500 р., pas moins’s[321]! И важно теперь особенно, чтобы М.А. молчала. Скорее бы в Москву! О Боже, как здесь надоело, и люди, и разговоры, и долги, и страхи, и обилие продуктов, и невозможность их приобретать! Все надоело. Пора, пора уезжать отсюда. Написал Але. Ни от кого ничего нет; хоть бы деньги пришли! А в Литфонде ― ну, конечно, «не раньше пятого». Везет мне! Да ― позвонить сегодня П.Д., чтобы напроситься завтра на обед.
Получил 300 р. от Мули. 100 отдал молочнице, 100 ― М.М. за обеденные долги, 60 истратил в одно утро, купив и съев 1 булку, 2 бублика, 2 шоколадные конфеты, 2 «сердечка» (узбекские вафли) и одно самодельное хрустящее «пирожное» с изюмом и урюком. Все это было мгновенно съедено, и, по крайней мере, в это утро я не голодал. Остальные 40 рублей пошли на уплату за квартиру, стакан семечек, конфеты, зубную щетку и порошок для зубов (il ne faut pas se négliger[322]) и щетку для мытья. В итоге у меня десять рублей, долг в 50 р. молочнице (взял у нее сегодня на 10 р. молока ― раз плюнуть! ― и 4 бублика) и в одну булочку ― соседке. Придется изворачиваться, продавать хлеб. У П.Д. неприятности: открепили от распределителя, так что в воскресение j’en ai été pour mes frais[323]; думаю позвонить ей сегодня или завтра, т. к. у нее этот вопрос все же как-то наладится, и она сказала, чтобы я звонил. Скоро кто-то должен приехать из Москвы с «оказией» от Л.И.; может, и мне будет от нее письмо. Крупнейшие налеты на Берлин и Эссен английской авиации; в Тунисе продвижение союзников продолжается; по-видимому, скоро возьмут Саконап. Открытка от Лили; Кот ― на фронт едет (написал ей с дороги); она скоро вышлет деньги: «Прости, что задерживаю деньги, на днях вышлю». По моим расчетам эти деньги я получу не раньше, чем дней через 9–10. В Литфонде все еще нет денег, ce qui ne m’arrange guère[324]. Там новый директор ― ce qui m’arrange encore moins[325], т. к. вполне возможно, что он не захочет, как прежний ― Эфрос, выдавать мне 1го и 15го деньги. Академии наук, всем ее московским институтам, предписано быть к 15му мая в Москве. Все говорят, что в Москве жизнь исключительно трудная. Но все же мне туда необходимо попасть; здесь надоело и противно: только и делаешь, что заползаешь в долги из-за жратвы, и вообще, ультратыловой город при безналичии соответствующих сумм в кармане или соответствующего распределителя ― штука отвратительная. А в Москве я все-таки надеюсь и поступить в МГУ, и работать в ГЦБИЛ, и найти работу по переводческой части. Здесь же это все невозможно. Все говорят, что союзники «тянут» с открытием Второго фронта для того, чтобы мы в максимуме были ослаблены войной, учитывая, что мы все равно будем продолжать эту войну, раз мы отвоевываем свои территории и сепаратный мир невозможен, т. к. СССР на уступку Украины не пойдет, а Германия добровольно сама оттуда не уйдет. Значит, мы будем воевать сколько надо, а союзникам и горя мало: они могут спокойно вооружаться и грянуть на Европу, когда почтут нужным. Когда началась в 1939м г. война между Германией и Англией с Францией, то все говорили, что СССР не будет вмешиваться в эту войну, и что эта война ослабляет обоих партнеров, и что это нам на руку; теперь же les rôles sont changés[326], и союзники теперь могут отчасти рассуждать так, как рассуждали мы до 1941го г. И все же мне кажется, что в 1943м г. союзники Второй фронт откроют, т. к. будут достаточно сильны для этого. Покончат с Тунисом, а потом грянут на Европу. Наше наступление на западе остановлено, так же, как и немецкое ― на юге; впрочем, трудно сказать, что творится на фронте: может, есть крупные операции, о которых нам пока ничего неизвестно. Прочел «Воспитание чувств»: прекрасный роман. Читаю «Поднятую целину» Шолохова. Сегодня необходимо будет зайти в магазин № 7: может, там будут что-нибудь давать (не то макароны, не то мука). А макароны бы получить неплохо.
Сегодня дал молочнице 20 р.; осталось долгу ― 30. Она ничего не принесла (был черный хлеб, но я не взял). Но зато удалось взять в распреде на 9ое число 4 бублика (даже пошел для этого к заведующему, а то на 9ое не давали!). В течение дня «все» 4 бублика были съедены. Получил карточку в столовую детскую и обедал там; обед обычный ― суп-лапша и мучная каша, но поддерживает все-таки. C’est toujours ҫa.[327] Но как я люблю бублики! Но вот что любопытно: насколько чувствуешь себя бодрее, все настроение иное, когда сыт бываешь. Pas de chance[328] с обедами у П.Д.; звонил ей вчера ― все еще хлопочет о распреде, и еще ничего не получилось путного, так что ничего не вышло. Завтра, вероятно, в магазине № 7 будут выдавать муку или макароны, или то, и другое. Весь мой наличный капитал ― ровным счетом два рубля. Постараюсь завтра продать хлеб, если удастся взять на 10е, ― тогда будут деньги на предполагаемые продукты, а не будет продуктов ― так отдам часть долга молочнице (т. к. завтра утром, вероятно, что-нибудь у нее возьму, если принесет); есть же надо, а мой расчет ― на литфондовские деньги и 50 р. от П.Д., не считая перевода от Лили, которого я ожидаю через неделю. Сейчас буду есть суп из Союза.
Сегодня звонила П.Д.; завтра пойду к ней обедать; она предполагает уехать числа 26го; возможно, что мне будет письмо от Л.И., т. к. приехала «оказия» и П.Д. сегодня получит письма. Но вряд ли ― скорее, не будет ничего (почему-то мне так кажется). Позавчера муку (1 кг 200) не получил, т. к. было колоссально много народа. Возможно, что завтра получим пропуск на апрель-июнь-июль в распред; вчера и сегодня по талонам 1–2 апреля давали белейшие макароны и чай; боюсь пропустить эти макароны: когда дадут пропуск, то они могут кончиться. Завтра обязательно надо взять муку, т. к. задолжал молочнице 110 р. (беру у ней хлеб и молоко), а в Литфонде упорно не дают денег. Итак, завтра ― une journée chargée[329]: утром ждать молочницу (авось принесет бубликов), потом сигать в гастроном и в магазин или даже в Союз, чтобы получить пропуска в распред (очень хочется получить эти макароны!), потом обедать в столовке, к 5го ― к П.Д., ouf[330]! Муку получить необходимо, надеюсь, что завтра не будет столько народа, сколько было позавчера; в распреде хочется получить бублики, но все это очереди, очереди, и не знаешь, куда ткнуться, а время летит и летит! Вчера не пошел в школу и написал сочинение, огромное-преогромное, но толковое, и, надеюсь, оно произведет соответствующий эффект; написано оно с расчетом на контрбалансирование возможных неудач по точным наукам на испытаниях. Английская и американская армия в Тунисе соединились; Роммель отступает к северу. Исключительно интересная речь помощника гос. секретаря США Берли; надо было бы ее вырезать; может, попрошу у П.Д. завтра газету и вырежу для моей библиотеки внешней политики. По крайней мере, хоть не так плохо питаюсь последние дни благодаря двум столовым и молочнице. Но долги, долги!
В воскресение продал муку (за 130 р.), бегал по снабжению. Обедал у П.Д. В настоящее время должен 190 р. (pas moins’ss![331]) молочнице (каждый день брал у нее молоко и хлеб на 50–60 рублей). П.Д. предполагает уехать 29го. Митя Толстой поселяется в общежитие на Пролетарской 4 (ЛОЛГК); ему будут присылаться деньги, и Л.И. через Ломакина добилась для него хорошего пайка. Вчера обедал у П.Д. Суп с грибами и мясом. Котлета и тушеная красная свекла, салат, блинчики с конфетами, чай. Очень вкусно. Последнее время питаюсь хорошо благодаря утреннему хлебу и молоку и поддержке обеда в столовой эвакодетей. Но долги, долги! Беспокоит, как бы хозяйка не выкинула какой-нибудь штуки ― не пошла бы, например, жаловаться в Союз. Жду денег от Лили ― ведь она писала, что «на днях высылает», впрочем, идти они могут долго. Пожалуй, придется-таки, начиная с завтрашнего дня, применять тактику убегания от моей créancière[332], благо стоит хорошая погода, и учить уроки в парке. «Хор.» по физике, «отл.» по истории. Редактор стенгазеты к 1у мая. Говорят, будет много испытаний. От Л.И. ― ни слуха, ни духа. И немудрено: она сейчас занята благополучным прибытием в Москву из Ташкента П.Д., вещей и автомобиля, и когда П.Д. прибудет, то мои шансы повысятся, я думаю, ― и П.Д. ей напомнит обо мне. Сегодня удалось взять бублики. Чудо как я их люблю! Читаю «Успех» Фейхтвангера. Письмо от Али; ответил. От Мули ― ничего. Союзники заняли Djebel-Mansour и находятся в 50 милях от Туниса. Любопытно, как удастся немцам избежать окружения и уничтожения, удастся ли им своевременно эвакуировать свои войска из Сев. Африки. Пока что число пленных ― 30 000. Интересно, будут ли фашисты защищать Бизерту и Тунис? Из нашего дома в Москву должны выехать 4 семьи писателей (вчера выехали Лидины). Когда-то я наконец поеду! Завтра могут спросить по химии. Завтра обещают дать в Литфонде деньги, но все они уйдут на долги М.М. за обеды, и долг Л.Г. еще не возвращен.
Сегодня в школу не пошел, зато получил 150 р. в Литфонде. На базаре купил бублик и кусок гениальной настоящей халвы ― 20 р. Потом купил 5 бубликов; осталось 2. Дал 60 р. М.М., остался должным еще 27. 20 р. осталось на уплату за электричество. Завтра возьму хлеб на 2 дня и продам, и будут деньги на обед в детской столовой и уплату части долга Л.Г. Завтра не забыть ей позвонить: она обещала накормить меня обедом. Отлично по сочинению на тему о «Поднятой целине». Молочнице должен 190 р. Она требует «расчета» ― чтобы отдал весь долг, так что завтра утром придется испариться, и испаряться придется вплоть до получения денег от Лили. Н-да-с! Написал открытку М.А. (недели 3 у нее не был); встретил А.С.; он говорит, что она временно спятила с ума, но теперь поправляется. Собственно говоря, идеально было бы, если бы она скапутилась: она бы не представляла для меня более, таким образом, никакой опасности. Погода хорошая, солнечная. Денег от Лили пока нет. В результате трех последних бомбежек Берлина убито 3 500 и ранено 7 500 человек. Уничтожены целые кварталы. В Сев. Африке союзники продолжают продвигаться в направлении Бизерты и Туниса. Венгерский премьер Каллаи посетил Муссолини; это истолковывают как попытку ведения «самостоятельной политики» Италии по отношению к Германии, как брешь в странах оси. Не знаю. Возможно. Вероятно, ликвидировав Тунисский плацдарм, союзники, после некоторой подготовки, нападут на Сицилию и Южную Италию. Это очень вероятно. Читаю «Успех». Весьма интересно. Самое сильное желание мое, за исполнение которого я отдал бы все: перечесть «La Nausée» Жан-Поля Сартра и прочесть сборник рассказов «Le Mur» его же. Как хочется перечесть Монтерлана, Жида, Моруа, Колетт, Сименона! Нет, французская литература периода между двумя войнами ― первая в мире, самая замечательная и лучшая. Н-да-с. Итак, завтра утром ― смыться. Pas joli[333], но что делать?!
Сегодняшний день можно считать удачным. Утром ушел к 9 часам из дому, чтобы не нарваться на молочницу. Был с 10 до 13 ч. на литкружке во Дворце пионеров. Руководит кружком Бахтамов ― умный, веселый, симпатичный человек. Rien d’extraordinaire ni de très, trиs cultivé, mais il faut savoir se contenter de peu.[334] Литкружок приятен тем, что члены его читают всякую чушь, и можно дельно покритиковать и par lа[335] самому кое-чему научиться. Вообще ― приятное времяпрепровождение. Читают стихи, рассказы… Marrant![336] Потом удалось получить бубликов на два дня (один продал, чтобы иметь de quoi bouffer[337] в детстоловой). Пообедал в детстоловой, а в 15.30 обедал у Л.Г.; оставил ей мое сочинение и письмо от Али. Dècidément[338], надо будет отдать ей долг (50 р.), а то начинает получаться неловко для меня самого. Денег нет, вот в чем вся соль, и для того, чтобы отдать ей 50 р. придется продать хлеб за 2 дня. Завтра химия, физика, тригонометрия! Держу пари, что по одному из этих предметов обязательно спросят. Хотелось бы не ударить лицом в грязь. Осталось 2 бублика. Денег ― ни гроша. Читаю «Успех». Налеты, налеты, налеты на Германию. Война становится действительно занудной. Когда же она кончится, чорт возьми! И я абсолютно уверен, что, как только прекратятся военные действия, у России будут серьезные неприятности по поводу соседних стран: Латвии, Литвы, Эстонии и границ с Польшей. Да, политическое будущее далеко не розовое. Я же хочу только одного: чтобы меня оставили в покое. В конце концов, как говорит Валери, «надо пытаться жить». Попытаемся! Но моя жизнь теперь довольно-таки скучная ― да, просто скучная. К тому же я все больше уверен, что Москва мне необходима; и я все меньше и меньше уверен, что мне удастся туда скоро вернуться.
Соседка, Мария Михайловна, получила от родных известие, что они получили для нее вызов и оформляют его. Эге-ге, товарищи, похоже на то, что я уеду отсюда последним ― если вообще когда-либо уеду. Впрочем, надеюсь, что приезд П.Д. в Москву ускорит мой приезд: Л.И., освобожденная от этих «главных хлопот», сможет предпринять шаги, необходимые для моего возвращения. И П.Д. сама там за меня постоит, поторопит Л.И. Я все-таки думаю, что раз та обещала, так исполнит. Вот только очень плохо, что я потерял свой московский паспорт с московской пропиской и что у меня теперь только временное удостоверение из Ташкента (до 23го мая; потом надо будет возобновлять, ну и, наверное, дадут паспорт на 3 месяца). Продолжаю читать «Успех». Союзники ― в 25 км от Туниса. Ведутся атаки на Тебурбу и Pont-du-Face. Сегодня взял по карточке на завтра и послезавтра 4 булочки; две съел, две променял на 3 бублика и 8 р. деньгами, благодаря чему смог обедать в детстоловой и имею деньги на обед на завтра. Солнечные дни. Утром, ушедши от молочницы, занимался в «парке» (довольно-таки заср…й, но все-таки деревца, скамейки). Спросили по химии; вероятно – «пос.» Кстати, почему-то собирали сведения: нет ли работающих на оборонных заводах, есть ли менее 14 лет, есть ли длительно больные… К чему эти сведения? Плохой признак; впрочем, беспокоиться раньше времени не намерен. Вчера вечером полтора часа бездумно шатался один около кино «Хива» и аттракциона «Мотогонки»; народа масса, особенно молодежи. Кстати, надо прозондировать почву, чтобы дали пропуск в магазин НКП на апрель.
Уже 4й день (завтра ― 4й) ухожу утром, чтобы не досаждала молочница со своим долгом (вернее, с моим долгом). Сегодня утром голодал изрядно, т. к. съел только обед в детстоловой (к 13 ч. 00), а он только раздражает аппетит. А за хлебом, который кончался, было слишком много народа. Зашел ко мне Горский, с ним гуляли в парке им. Горького, болтали. Дал ему читать Блока (однотомник); он зайдет в субботу, постарается достать № 11 «Интерлита» за 1942й г. ― там есть роман Синклера «Зубы дракона» ― и что-нибудь Достоевского. Он ― славный парень, умный и, вероятно, с будущим. Вступает в комсомол, хочет сделать военную карьеру. Сегодня ― письмо от Али. Встает она в 5 часов утра, работы много, одета плохо (судя по описанию) и все же бодра и такая же, как была. Очень мне ее жалко ― что за поганая игра судьбы! В школу не пошел. Был на базаре (одолжил у Горского десятку; за 8 р. купил пиалу «винегрета» ― кислой капусты и кусочков вареной свеклы, который съел по дороге). Обед из Союза ― суп (борщ) и два блинчика. Таких блинчиков я бы съел штук 10–15; чту мне 2 штуки? Мне кажется, что есть я могу буквально целый день. Вечером я взял на послезавтра хлеб; съел его за чтением «Успеха». По возвращении с главпочтамта меня трижды настиг ливень; я был без галош и без ватника. Завтра математика и две физики; день неважный: могут спросить и по тому, и по другому предмету. Как мне надоели эти проклятые точные науки! И вообще, все ужасно надоело и наскучило. Кстати, скандал с поляками. Дело в том, что они запросили Международный Красный Крест произвести расследование о расстрелянных польских военнопленных. Немцы обвиняют русских, а русские ― немцев в этом расстреле. Немцы говорят, что мы в 1940м г. расстреляли значительную часть польских военнопленных в Смоленской области. А мы говорим, что после отступления советских войск в 1941м г. из Смоленской области польские военнопленные, находящиеся на строительных работах, попали под власть гитлеровцев, которые их и расстреляли. Польское Министерство национальной обороны опубликовало заявление о запросе Международного <Красного> Креста явно под влиянием немецкого коммюнике. Нам это явно не пришлось по душе, и вчера «Правда» разразилась статьей под красноречивым заглавием «Польские сотрудники Гитлера». Сегодня ― сообщение ТАСС, в котором говорится, что эта статья полностью отражает «мнение советских руководящих кругов» и что заявление ген. Сикорского не только не улучшает, а ухудшает дело, т. к. подтверждает заявление Министерства национальной обороны и свидетельствует о значительном влиянии прогитлеровских элементов в польском министерстве. Кроме того, сообщение ТАСС прямо высказывает предположение о предварительном сговоре немцев с их прогитлеровскими агентами в «министерских кругах г. Сикорского». Если сопоставить это с антисоветской кампанией, ведомой частью польской эмиграции, и с разговорами о «санитарном кордоне», то станет ясно, что в этом отношении ҫa sent diablement[339]. Это все из-за территорий, отторгнутых СССР у Польши, и которые некоторые круги хотят вернуть обратно Польше; отчасти действует и боязнь коммунизма. В Тунисе интенсивность боев пала; вероятно, войска держав оси сильно укрепились в горной местности. Сегодня довольно основательно вымылся. Идет дождь; это меня не устраивает. Все никак не могу поговорить с кем следует о карточке на апрель в детраспред. Денег из Москвы нет. Новый налет на Специю.
Вчера обедал у П.Д. Превосходный обед: зеленый суп, совсем в стиле знаменитой soupe а l’oseille[340] (конечно, не хватало яиц и сметаны!), на второе ― котлета и макароны, зеленый салат ― тоже во французском вкусе. В общем, наелся здорово ― и хлеба вволю. Как вкусно было! А было бы еще раз в сто вкуснее, если бы удалось съесть все эти красоты дома, сосредоточивая все внимание на еде и не отвлекаясь обязательной в гостях болтовней. Но все-таки и так было здорово насыщаться. Чай с сахаром, оладьи. Хорошо! А до этого, взявши его в магазине, съел 400 г белейшего любимого хлеба и поел в детстоловой. А вечером съел обед из Союза. В школу не пошел. Сегодня же у меня престранное утро. Во-первых, льет дождь. Проснулся я с мыслью, что нет в кармане ни гроша, и ворочался-ворочался с мыслью: как же добыть чортовы деньги? И Л.Г. я должен 50 р., и на обеды в детстоловой денег нет. Наконец осенила идея: продать карточку на остающиеся 7 хлебных дней. Как-нибудь без хлеба я управлюсь и, по крайней мере, смогу уплатить долг Л.Г. ― мне становится неловко, что я ее заставляю ждать, тем более, что у нее мое сочинение и мне скоро нужно будет его взять, чтобы подать учителю, а ломать комедию, являясь «как ни в чем ни бывало» ― противно и мне не под стать. А продажа карточки дала бы мне рублей 100–120, и все было бы в порядке (кроме, конечно, хлеба). Я встал и попросил у соседки мою карточку (я вчера брал белый хлеб ей и мне в ее магазине и отдал ей обе карточки). Она порылась-порылась… Оказалось, что она потеряла обе карточки! Проект мой рушился, словно карточный домик. Но уже было время уходить, дабы избежать моей молочницы-créancière[341]. Приближаюсь я к выходу из нашего коридора… и вдруг слышу сколько раз вожделенный (из-за хлеба и молока), а теперь зловещий крик, с сильнейшим узбекским акцентом: «Сла-адкое моло-ко-оо!» Я заметался. Куда спрятаться от нее? А то будет ругаться и требовать те 190 р., которые я, при всем желании, не способен уплатить ― нет денег, и все тут! К счастью, у нас в доме до второго этажа есть галерея, мостик, ведущий к ряду квартир. Молочницу туда кто-то позвал; я это увидел и мигом, держась поближе к стене, скатился по лестнице, пересек двор, завернул за угол дома и вышел на улицу; только меня и видели. Я был спасен, и лил мерзейший дождь! Я успел захватить с собой три книжки; продал их в букинист. магазине за 9 р. Таким образом, имею деньги на обед. Удачно было бы получить пропуск в детмаг на апрель, взять там рыбу и продать ее, а на вырученные деньги купить булочку или бублики. Но я даже не знаю, выдадут ли мне этот пропуск. Насчет карточки дело обстоит пока неопределенно. Конечно, М.М. каким-то образом возместит эту потерю. Лучше всего было бы, если бы она мне дала рублей 150 деньгами на покупку карточки: я бы на этом деле выиграл бы, т. к. свою собственную карточку, если бы она не потерялась, я бы продал не выше 120–100 рублей. Итак, 150 р. деньгами ― лучший выход. Хуже будет, если она купит карточку и даст мне ― потому что опять-таки я продам эту карточку не дороже 100–120 р. Еще хуже будет, если она, как-либо добывая хлеб, будет давать мне его ― потому что тогда денег не будет, а сейчас мне нужны именно деньги. Но я очень-то настаивать да указывать не могу ― ведь я сам ей должен около 500 рублей, о чем она всегда может напомнить. Пусть действует по своему усмотрению ― я не такой дурак, чтобы спорить или поднимать бучу. Мне кажется, впрочем, что дешевле 160–175 р. она нигде не сможет найти карточки и потому даст мне 150 р. как более выгодные для нее. Впрочем, я, быть может, ошибаюсь насчет цены, но по-моему, так. Если она мне даст только сто или 120 р., то я ей скажу, что на эти деньги я не смогу купить карточку, а если покупать просто хлеб, то простой расчет 25 р. 400 г помножить на 7 покажет ей 175 р. Допустим, что она скажет: покупайте, я потом еще прибавлю. Тут уж что-либо возразить я не смогу. Вообще, любопытно, как это все обернется. Она хочет продать рис ― конечно, это не даст 150 рублей. Ну, в общем, увидим. Мне кажется, что я не прогадаю. Н-да-с, история! А вдруг будут продавать карточку… Тоже за 120, как я хотел сделать? Я хотел так дешево продать, чтобы не толкаться слишком долго на базаре, чтобы сразу иметь деньги. Но вообще-то, по-моему, вряд ли М.М. найдет дешевле, чем за 150 рублей. Будем надеяться! В таком случае, получив эти 150 рублей, я еще выгадаю 30–50 р., потому что сам никогда бы не продал карточку за такую цену. Очень интересно, как кончится эта история. А вдруг она заявит, что карточка-де, мол, стоит 120 рублей? Ну, я протестовать особенно не стану. Увидим. Если она достанет карточку, то, всего вероятнее, я ее продам. Надо сходить в НКП, авось получу пропуск на апрель, возьму рыбу и продам ее. Н-да-с, все это очень мило. Кончаю читать «Успех». Бомбежка нашими самолетами Тильзита. На фронтах ― ничего существенного. Вчера было веселое заседание литкружка Дворца пионеров.
В отношении карточки всего вероятнее то, что соседка купит мне сегодня карточку, и на этом дело и кончится. О 150и рублях нечего и мечтать; кто-то ей вбил в голову, что карточку можно купить за 80 рублей, ну и, naturellement[342], она теперь не хочет перетратить денег. Сегодня она пойдет на базар (сегодня дождь перестал, погода хорошая) и купит карточку. Я ее, вероятно, продам. Какая досада: вчера у нас в магазине № 7 давали макароны, сладкое на апрель, рыбу, не было много народа, а у меня нет пропуска на апрель! Очень хотелось бы все это получить. Сегодня зайду в Наркомпрос, буду хлопотать. Ничего, кстати сказать, противнее этих хлопот я не знаю. Но хлопотать буду, потому что раз все кругом заняты снабжением, то и я в долгу оставаться не могу и вынужден подражать другим. Конечно, можно обойтись и без макарон, и без рыбы, и без сладкого. Но пример заразителен. На май, кажется, мне дадут пропуск в детстоловую; все-таки она здорово помогает, хотя обычно после нее мне все больше хочется есть. Сегодня меня настигла молочница (я даже не был одет). Но скандала не последовало; я ей обещал денег и даже имел цинизм взять у нее в долг на 50 р. хлеба и на 10 р. молока, ce qui porte ma dette à 250 roubles, pas moins’ss[343]! Н-да, дела. Английская 8ая армия взяла Эпфидавилль. 27го апреля в Hot Springs открывается конференция Объединенных Наций по послевоенным вопросам продовольствия. Кончил «Успех», прекрасная книга. Но и в литературе я остаюсь франкофилом и считаю, что французы пишут лучше и умнее всех.
Вчера потратил чуть ли не половину дня на то, чтобы получить пропуск в Наркомпросе в детмаг № 7 на апрель месяц. Но зато получил, а 26го, вероятно, получу карточку в столовую на май месяц. В отношении истории с потерянной хлебной карточкой дело обстоит крайне плохо. Была эта М.М. на базаре, ну и конечно, «обожглась» о цены на карточки: и помину не было о 80–рублевой! Хотя она недавно получила 600 рублей, но с денежками расставаться не хочется, и вот вчера вечером она уже переменила тон. Если 22го она мне предлагала ликвидировать долг в 60 р. за обеды да плюс 80 р. деньгами, то вчера вечером она уже мне припомнила историю с шапкой, с «испорченной посудой», сказала, что это могло «и с вами случиться», что «о карточке не может быть и речи», вообще вела себя по-хамски. Сказала, что будет делиться со мною хлебом, который будет доставать… и дала мне малюсенький кусочек в грамм 150–170, не более! Вот сволочь! И все дело в том, что я ничего не могу возразить, потому что она носит обеды и история с шапкой меня связывает. Так что je suis baisé dans les grandes largeurs[344]. Кажется, плюс хлеб, она согласна ликвидировать долг в 60 р. за обеды и кормить меня даром до окончания месяца. Т. е. это я так понял; возможно, что и ошибаюсь. Интересно, сколько хлеба она даст мне сегодня! Все-таки это хамство ― потерять карточку в 400 г и давать 150 гр.! Но я связан и ничего не могу сказать; ҫa me fait diablement râler[345]. Молочница уже миновала; хлеба у нее нет, просит денег. Все просят денег, c’est la loi[346]! Вчера на улице встретил Эфроса, сказал ему, что мне нужны деньги в Литфонде. Он мне ответил, что «у меня из-за вас неприятности» (в самом деле, главбух меня не жалует и протестует против оказания мне регулярной денежной помощи). Спросил, сколько мне остается учиться; согласился подписать очередной счет. Я сегодня подам туда счет в 150 рублей; увидим, что и когда выйдет. Конечно, хотелось бы получить деньги поскорее, но пока он подпишет, пока будут деньги и т. д., много воды s’écoulera sous les ponts[347]. Кстати, тот кусочек хлеба, который мне вчера дала М.М., я стоически не съел, хотя и был изрядно голоден: продав его сегодня на базарчике, я буду иметь деньги, необходимые для получения продуктов в детмаге (кажется, макароны, копченый лещ и сладкое за апрель). Страшно досадно, что придется или сладкое, или рыбу продать, но это, вероятно, будет необходимо, т. к. я поставил себе целью не позже завтрашнего дня отдать Л.Г. мой долг в 50 рублей, тем более, что мне необходимо забрать у нее мое сочинение, ― а без денег я к ней идти и делать вид, что «все в порядке», не хочу. Не то что она нуждается ― чорта с два! ― но раз долг, так долг, и надо его отдать, а не морочить голову; я и так уж слишком долго ей не отдаю его. Итак, основная цель: не позже завтрашнего дня отдать Л.Г. пятьдесят рублей, coûte que coûte[348], как ни жалко будет продавать рыбу или сладкое. В общем, у меня всего накопилось 320 рублей долгов: 250 ― молочнице, 50 ― Л.Г., 10 ― Горскому, 10 ― Аникину за тетрадки и школьные пирожки и хлеб. Недурно, нечего сказать! Кстати, сегодня к часу должен прийти Горский; авось принесет что-нибудь читать. Думаю к 11и подойти в Литфонд с моим счетом и оставить его там; к 11.30 зайти в магазин и посмотреть, большая ли там очередь; все, весь распорядок дня зависит от того, большая ли будет очередь там или нет. В школу не пойду. Да, интересно, что мне принесет этот день.
Вчера взял макароны; взял также 200 г «сладкой замазки»; рыбы уже не было, так что денег для Л.Г. не смог достать. Вчера мне М.М. сунула 50 рублей, но я их истратил на бублики и жратву. Вчера вечером же съел все макароны и сладкое съел в один час. У Л.Г. сегодня не был; утром был на кружке; съел там пирожок со свеклой; ближайшее заседание ― в среду. 1го ― 2го придется помогать Бахтамову в проведении гуляния во Дворце пионеров; рассчитываю на буфет ― авось что-нибудь да перепадет; я так ему и постараюсь дать понять: если устроишь пирожков побольше или какую угодно жратву, тогда буду тебе помогать. Вообще в кружке иногда интересно. Me suis fait payer le ciné par une fille[349] из кружка ― компании ради. 3й или 4й раз смотрел «Антон Иванович сердится» ― лучшая комедия советская; только звук был плохой, как и в большинстве случаев; впрочем, в Москве звук лучше. Написал статейку в стенгазету ― скоро надо будет эту стенгазету выпускать (к 1у мая). Обедал в детстоловой; все-таки подспорье. Обедал у П.Д.; она собирается уезжать 3го; между прочим, сулит деньги; думаю, что ее отъезд, при всей его «regrettabilité»[350] (если можно так выразиться), мне кое-что в связи с ним должно перепасть; она говорит о деньгах, между тем как она мне уже дала 50 р. майские (до 15го, autrement dit[351]); вероятно, она мне даст еще 50 за 2ую половину мая вперед. Был хороший, сытный обед: суп с белыми клецками и зеленым луком, хлеб в изобилии (j’m’en suis servi, ah ouiche![352]), на второе ― макароны с жирным мясом (вкуснейшим!) и горчицей, на третье ― рис и сладкий компот из слив, на 4ое чай с двумя кусочками булочки. Я был сыт! Денька через три я к ним заявлюсь опять, тем более, что деньги очень нужны, ma foi[353]. Завтра утром придется опять смываться от молочницы: Лиля упорно ничего не шлет или, вернее, почта упорно не пересылает ею посланного. Н-да, долги. М.М. угостила тремя вкусными котлетами. Я бы таких съел десять штук, честное слово, так вкусно, что просто ужас. Вообще много на свете вкуснейших вещей: котлеты, бублики, халва ― и многое другое. Прочел гениальную пьесу Чапека «Мать». Вот это ― искусство! В школе проходим «Гамлета». Заранее предвкушаю радость от прохождения этого знаменитого произведения. Я очень люблю «Гамлета», «Макбета», «Кориолана» и «Сон в летнюю ночь». «Бурю» я, по-моему, не читал, «Отелло» и «Короля Лира» ― тоже. Завтра, возможно, получу карточку в детстоловую на май месяц, во всяком случае ― постараюсь. Союзники в Тунисе начали генеральное наступление по всему фронту и продвигаются во всех направлениях в ожесточенных боях. Немцы оказывают жестокое сопротивление. Начали действовать отряды американских парашютистов. Эдак так, пожалуй, немцев-то в Тунисе действительно скоро выкинут к чортовой бабушке. А там после этого союзники пойдут на Италию, вероятно, там откроют Второй фронт. Заявление Черчилля о том, что, по полученным сведениям, немцы собираются на русско-германском фронте применить химическую войну; тогда Англия будет применять немедленно эти же методы войны на протяжении всей германской территории. Н-да, если немцы пустят газы на Москву… И все-таки надо туда стремиться. Там интереснее жить, чем здесь. Читал скучных немецких «иенских романтиков»; лучший из них ― Тик. А Гофман вообще неизмеримо выше всех их.
Последние дни в школу не ходил, хлопоча о карточке в столовую на май месяц; все еще ее не получил, возможно, получу завтра. Ведь все это делается не совсем законно, ибо мне 18 лет. Советское правительство прервало дипломатические отношения с польским правительством: правительство СССР обвиняет польское правительство в сговоре с Гитлером (дело о расстрелянных польских военнопленных в Смоленской области); оно «докатилось до сговора с врагом». Интересно, что скажет английское правительство по этому поводу. Скорее всего ― ничего не скажет. Конечно, такие газеты, как News Chronicle, Evening Standard и Manchester Guardian будут, вероятно, осуждать польское правительство, но не это ведь имеет решающее значение, а важно здесь знать позицию Черчилля. Японцы заявляют, что они будут расстреливать тех летчиков, которые виновны в сознательном разрушении жилых объектов, бомбардировках мирного населения и прочих актах жестокости. Ага, запели теперь! Сами же первые заварили кашу, сами ― самые жестокие, а теперь, конечно, «Летающие крепости» приходятся не по вкусу. На Тунисском фронте продвижение всех войск союзников вперед продолжается. Вчера был у Л.Г.; взял наконец свое сочинение, которое, вероятно, сегодня подам (сегодня иду в школу). Сейчас будем проходить «Гамлета», очень хорошо: я достал перевод Пастернака и книгу Смирнова о Шекспире. Самый раз что надо. Сегодня, возможно, мне принесут «Бесов» Достоевского ― принесет юный поэт, вундеркинд, калужанин, сын работницы, говорят, очень талантливый, Валя Берестов. Возможно, что я, он и человека два-три еще будем «издавать» альманах собственных произведений. Надеюсь, что в четверг буду обедать у П.Д. и что она мне даст денег, и я смогу наконец отдать Л.Г. эти несчастные 50 р. Продал мой портфель, мой символ, мою эмблему ― за 50 р. на базаре! Уж очень хотелось есть, очень. В пятницу или субботу, возможно, получу 150 р. в Литфонде. На 50 р., вырученные от продажи портфеля, купил булочку венскую (20 р.), два бублика по 10 р. каждый и кусочек вкуснейшей любимой халвы за 10 р. Бублики продолжаю обожать ― увы, в большинстве случаев платонически. Есть хочется все время. В гастрономе (распреде) выдают масло и мясо, но колоссальная очередь, а сегодня надо идти в школу ― меня и так, наверное, будут ругать, что я очень много пропускаю. Вообще, надо сказать, что за последнее время я очень разленился. Уж очень надоели эти самые точные науки. На чорта они мне нужны? Au moins[354], сегодня 2 урока литературы, ― но и два урока математики!
Вчера был очень удачный день в отношении жратвы. Позавчера, продав ватник за 90 р. и 6 бубликов (все 6 были уничтожены в тот же вечер), на следующее утро купил 1 кг картошки (50 р.), 50 г топленого масла (30 р.), пучок зеленого лука (3 р.); остальное пошло на конфеты и обед. В то же утро съел, изжарив ее, одну за другой картошку (две сковородки) с луком. У, как вкусно! Вкуснее всего на свете, пожалуй (исключая, пожалуй, обожаемый мною винегрет с майонезом… и многое другое). Потом, посредством беготни и отыскания знакомых в очереди, удалось получить 600 г макарон и 400 г хлопкового масла. Пообедал в столовой (суп-лапша, мучная каша), отнес макароны домой; получив масло, продал его за 130 р., вернее за 125 и 5 конфет по рублю. Купил пирожок с рисом (отлично изжаренный и вкуснейший) ― 10 р. Съел. Купил пирожок с урюком (тоже очень вкусный) ― 15 р. Купил булку вкусную ― 20 р. и 3 бублика (ох, эта страсть к бубликам!) ― 30 р. Оставалось 50 р. Оставил 2 бублика дома, пошел в школу, там съел булку и бублик, очень даже премило. Потом истратил 5 р. на конфеты; оставалось 45 р. Потом ― 2 р. на брагу ― 43. Потом пришлось отвалить 15 р. на починку плитки ― и осталось 28; потом 10 р. на бублик ― и осталось 18. В школе отдал 10 р. ― долг за пирожки. И еще выпил какой-то дряни. В общем, à l’heure qu’il est[355] осталось net[356] 6 рублей. Вечером пошел на кружок. Было весело. Читаю «Бесов», которые принес мне Валя Берестов, калужский поэт-вундеркинд, маленький, тихий, смеющийся, в очках, чахоточный, в темном кителе и брюках и зеленых башмаках, сын работницы. Возможно, что он, я и еще 2 человека «издадим» свой собственный, не зависимый ни от кого, альманах. Сегодня с ним переговорю в детстоловой по этому поводу. 1го и 2го мая, вероятно, буду помогать Бахтамову проводить гуляние во Дворце пионеров. Рассчитываю на вознаграждение из буфета; возможно, что мой расчет не оправдается. Вчера съел в кружке грамм 130–150 хлеба. Вечером съел все 600 грамм макарон с остатками масла и лука; очень вкусно. Сегодня взял стакан молока (10 р.), вернее, 1 стакана, и 4 бублика у молочницы; таким образом, должен ей 300 р. Н-да-аа! Сегодня в школу не пойду (отправка на канал, занятий не будет). Еще не получил карточку на май месяц в детстоловую; надо обязательно получить ― но сколько глупой беготни из-за этого! Сегодня в последний раз обедаю у П.Д. 3го она уезжает. В письме к ней Л.И. указывает, что мое заявление и приложенное к нему письмо А.Н. передано в Союз писателей, и Скосырев обещал включить меня в ближайший список возвращающихся. Что ж, увидим. Написал письмо Але. Эх, была бы девчонка, которую можно было бы пригласить во Дворец (есть у меня свободные билеты), да нет подходящей. Тэк-с. Мчаться.
Вчера был в последний раз у П.Д. Превосходный обед: soupe à l’oseille[357] (т. н. зеленые щи) с мясом и яйцом, на второе ― рис в томате и котлета, салат с луком, маслом и уксусом. Дала 900 р. Распрощался с ней. 300 р. отдал молочнице, 140 дал М.М. (после скандальчика), 200 дал хозяйке, 80 истратил на 1 кг картошки и 50 г масла. Получил в Литфонде 150 р. Отложил 50 Л.Г., отдал все долги и много проел на бубликах, пирожках и прочей жратве. Осталось всего-навсего 110 рублей. У нас в магазине дают макароны и крупу (крупу продам обязательно). Было бы хорошо получить завтра, но, вероятно, магазин будет закрыт из-за 1го Мая ― или будет много народа. Интересно, будет ли парад? Демонстрация будет, я думаю. Сейчас ― minuit[358]; идет дождь. Удивительно вкусной была картошка, поджаренная на сливочном масле и приправленная нарезанным зеленым луком и укропом. Эх, шикарно было бы, если молочница принесла бы завтра утречком бублики! Но ― вряд ли. У нее они редко бывают. Чем больше ешь, тем более хочется есть. Столовая детская переехала на Пролетарскую ул., 14, напротив летнего кино. Говорят, завтра будут «гостинцы». Что это означает ― хороший обед, что ли? И получу ли я? Надеюсь, что да; шикарно было бы получить макароны и крупу; продал cette dernière[359], смог бы купить масла и лука для приправы; вот было бы здорово! Читаю «Бесов». Да, картошка была «мировая». Поел я сегодня изрядно: и бубликов, и пирожков с рисом, и пряников отведал, и коврижки, и семечек. Интересно, как у нас выйдет с изданием альманаха. Каждый, конечно, будет тянуть в свою сторону ― и я первый. Конечно, хочется напечатать максимум своих произведений. Кажется, послезавтра будет первое наше оргсовещание (человека 4–5). Хочется спать. Ложусь. О Боже, как все надоели.
Все эти два праздничных дня ― 1ое и 2ое мая ― мне удивительно (тьфу-тьфу, не сглазить!) везет. Во-первых, я несколько дней тому назад познакомился на литкружке с одним парнем. Он ― поэт, художник. Поэт плохой, художник ― получше. Крикун, похож на Блока, энергичный, взбалмошный, комсомолец, болтун страшный. Мы с ним издадим альманах. Я ― отред, он ― худоформление. Bon. Mais le principal[360] ― это то, что он сын… своей мамаши. А мамаша эта его ― нарком юстиции ССРУз! Когда я это узнал, мне стало смешно: что за курьезное знакомство! Я с ним вчера шатался по городу, разговорился, ловко повел разговор ― и в результате этот добрый мальчик обязался мне помогать, чем может, вчера притащил хлеба, жареной картошки, конфет. Il se figure[361], что я голодаю, а сам он живет хорошо (еще бы!), обещал мне помогать ежедневно. Сегодня утром принес мне хлеба, кусочек мяса, 3 конфеты, вкуснейший пирожок с рисом! Э, да это очень здорово; si ҫa continue comme ҫa[362]! Вот на жилу напал! Обещает помогать и деньгами, когда сможет. Вообще обещает помогать каждый день тем, что сумеет взять en cachette[363] у своих (мы уговорились, что его помощь мне restera strictement[364] между нами). Это будет очень толково, если он будет каждый день приносить хоть бы хлеб! Здорово! Он молодец, что помогает, и я молодец… что мне повезло! Вчера взял 750 г макарон и 750 г риса в магазине 7. Вчера съел 375 г макарон с маслом и луком, 800 г хлеба (все это вечером). Сегодня получил 800 г колбасы в гастрономе. Утром съел 3 бублика и выпил молоко. Все это стоило 50 р. Написал письмо Але, послал. Продал рис за 70 р. и три колбасы за 60 р. Оставил себе 4 колбасы. Оставил 50 р. для отдачи долга Л.Г. 30 р. истратил на 50 г масла (для макарон и хлеба), 20 р. на булочку, 5 р. на конфеты, 30 р. на бублики, 5 р. на лук. Обед в детстоловой, питье воды, стоимость колбасы ― 20 рублей. Осталось 10 р. Сейчас варю макароны. Есть 4 колбасы, 400 г хлеба, хороший пучок лука, одна венская булочка, 3 бублика, 2 конфеты, хорошая книга. Виват! Праздничные дни удались мне на славу. А завтра утром должен зайти Рафик. Что-то он принесет? Хороший, бодрый первомайский приказ Сталина. Уже в нем не говорится «ввиду отсутствия Второго фронта в Европе», а, наоборот, говорится о «доблестной англо-американской авиации», о том, что битва за Тунис предвещает создание Второго фронта в Европе, и заканчивается приказ словами: «Недалеко то время, когда Красная армия вместе с союзными армиями сломает хребет фашистского зверя». И вообще все время слово «союзники». Это ― очень хорошо; значит, договорились мы с ними.
Что нового? Эх-ма, ничего особенного. Положим, есть: «лед тронулся» на Восточном фронте. Наши войска юго-западнее Новороссийска прорвали немецкую оборону протяжением в 25 км и углубились в нее на 13 км. Ожесточенные бои; взята важная станция Крымская, еще какие-то пункты и пр. За границей все комментируют первомайский приказ Сталина и приветствуют его как документ, свидетельствующий о единстве союзников, опровергающий гитлеровские бредни о разногласиях и опрокидывающий расчеты фашистов в плане разногласий. И «доблестная англо-американская авиация» ― эти слова также приветствуются, ну ясно. Вообще приказ, как говорится, действительно «мировой», ободряющий и выдержан в духе «союзном», а это сейчас основное и наиглавнейшее. В Тунисе союзники находятся в 16 км от Бизерты. А немчиков-то сковырнут оттуда, обязательно! Все более и более начинает попахивать Вторым фронтом. Второй фронт будет, quoi qu’en disent les[365] обыватели и дурачье! Прочел книгу Монтерлана «Холостяки»; очень остроумная и правильная книга; Монтерлан ― первоклассный писатель; как хочется прочесть «Les Jeunes Filles» и последующие две книги! И перечесть «Aux fontaines du Désir». Но это возможно лишь в Москве. М.М. получила пропуск в Москву. Je suis несколько vexé[366], потому что je me payais l’illusion[367] быть вызванным в Москву первым, а пока что je suis foutu au cul[368] со всеми обещаниями, а М.М. никто ни черта не обещал, а на практике все получилось. Она получила пропуск не по линии Союза. А Толстые понадеялись на Союз и действуют по этой линии; ont-ils raison[369]? Пока там в Союзе раскачаются… Н-да… Все это по-прежнему неопределенно и еще не перешло стадии обещаний. Испытания начнутся 1го июня и кончатся 1го июля; испытания будут по всем предметам, кроме черчения. Интересно все-таки, уеду ли я этим летом в Москву или нет? Хотелось бы, конечно, главным образом, из-за чрезвычайной тяги к французской литературе, к Европе, к центру и сердцу событий. Все-таки Ташкент, как-никак, ― провинция, и меня очень тяготит. Надо, надо переменить воздух, приблизиться к полноценной жизни, к любимым мною книгам. Пожил здесь, в Узбекистане, ― и баста, хватит. Сегодня к 9.15 буду у Такташа (сына этой наркомши) ― вчера авторы уговорились собраться там насчет альманаха. Это будет первое наше собрание. Сегодня продал кунжутное масло, полученное в детмаге, 400 г за 130 рублей. 55 из них истратил (1 булочка, 3 бублика, пучок лука). Тэк-с. Прочел «Бесов»: ге-ни-аль-но, замечательно.
Victoire! Les armées alliées ont occupé Tunis et Bizerte. Staline a reҫu l’ambassadeur anglais, Archibald Kerr.[370] Командующим европейским театром военных действий назначен генерал Деверс, вместо погибшего Эндрью. Эти три знаменательные события произошли в один и тот же день. Итак, Тунисская кампания закончена; длилась она 6 месяцев. Теперь ― очередь за Вторым фронтом. Интересно, что с немцами ― эвакуировались ли они, или сдались в плен, или продолжают сопротивляться? Молодцы союзники. Эх, быть бы сейчас в Алжире! Вчера продал хлебную карточку (с 11го до 20го числа); ел килограмм картошки, жаренной в масле, конфеты, лук, хлеб; уплатил часть долга молочнице; остаюсь ей должен 20 рублей; сегодня истратил 50 рублей на булочку и три бублика; со стаканом молока это отменно вкусно. Так как должен 50 р. Л.Г. и завтра, вероятно, к ней пойду, то днем придется продать остающуюся карточку с 22го по 31ое; думаю продать за 160 р., как и ту, предыдущую. Глупо продавать карточку ― сам же потом будешь 20 дней сидеть совсем без хлеба, но как прикажете делать, раз есть долги, это раз, а второе ― соблазны ташкентских базаров: булочки, бублики, конфеты, картошка и т. п.? А третье ― мое презрение к здравому смыслу и благоразумию, моя приверженность сегодняшнему, именно сегодняшнему, а не завтрашнему дню и мое желание «хорошо жить» именно сегодня, а не «после дождика в четверг», и предпочтение хорошо наесться один раз кропотливому разделению всех благ на длительный период. «Легкомыслие» мое ― вполне сознательное легкомыслие. И я плюю на здравый смысл, экономию и благоразумие. И потом ― молодость, хочется чего-то хорошего, а сейчас у меня хорошее ― книги да еда, и все. Вчера не был в школе; сегодня ― пойду. Мне поручили переписку материалов в альманах. Мило! 6 дней помогал мне Такташ хлебом; вчера не помог; думаю, что из-за собственной глупой взбалмошности и все-таки «больших» расхождений и разногласий между собой и мной. Сейчас иду обедать в детстоловую. М.М. получила пропуск в Москву; интересно, кто мне будет носить обеды из Союза, когда она уедет? Это, кстати сказать, серьезнейшая проблема, о которой следует подумать. Завтра ― заседание кружка во Дворце пионеров; вероятно, увижусь с Такташом и выясню вопрос о «снабжении»: почему он прекратил со вчерашнего дня свою помощь мне. Вернее, я об этом говорить не буду ― пусть сам первый заговорит (если придет). Дело в том, что он чересчур необузданный и своевольный и на нашем заседании 6го вел себя очень глупо и невежливо, всему противоречил и ругался, даже отказывался оформлять альманах. В конце концов согласился (т. к. я ему дал почувствовать, что раз обещал, то держи слово) и обещал приготовить обложку в воскресенье ― т. е. завтра. Вот почему я думаю, что он придет. И 99 % за то, что он заговорит о прекращении помощи мне и скажет, что был занят и т. д. и дело это возобновится. Но я первый ни в коем случае не буду об этом говорить; все-таки, le tact[371]… В общем, увидим. Я думаю, что он возобновит свою помощь. А я ― j’y tiens[372], особенно теперь, когда продам последнюю карточку и хлеб понадобится еще больше, чем раньше. Да, кстати, он должен завтра делать доклад о Маяковском. Вчера был с Горским в кино, смотрели «Сталинград» (интересно). Горский влюблен и оглушает себя общественной работой. Это очень смешно ― в лермонтовские времена он оглушал бы себя вином, картами, женщинами, а теперь… общественной работой! Все-таки он человек незаурядный и своеобразный. Сегодня могут спросить по химии. От Лили все нет денег. Может, они уже пришли? Может, я давно их проел? Н-да, c’est triste[373]! Но ничего.
Сегодня сижу на бобах, или, plus exactement[374], на двух «плохейших» обедах из детстоловой и Союза писателей. И без хлеба. Чувствую поэтому себя неважно. Альманах продвигается неплохо ― я переписываю то, что решено поместить, и, по возможности, оформляю. Такташ, сволочь, не звонит и не заходит. Недавно купил за 8 р. «Au bonheur des Dames» Зола, в хорошем издании; надо прочесть. Спросили по химии; «пос.» Испытания будут длиться месяц ― с 1го июня по 1ое июля (или даже по 3е). Письмо от Али. Вчера ― удачный день в смысле жратвы. Утром ― обед в детстоловой, потом обедал в столовой Горского. Потом обедал у Л.Г. (тарелка супа, хлеб, пшенная каша, вермишель, чай). А потом взял 800 г хлеба на оставшиеся талоны карточки, купил 50 г масла, пучок лука и вечером нажрался хлеба с маслом, солью и луком на славу. Отдал Л.Г. долг. Elle n’a pas été autrement contente.[375] Да, любопытная история: Аля сообщает, что, как ей написал Муля, Алешка, брат Митьки, ― в Москве! Он уже успел побывать на фронте. Муля возобновил хлопоты об Але, но она не настроена оптимистически в этом плане. Мне ее очень жалко. А ведь Алешка получил 8 лет, как и она. Везет ему, подлецу. Впрочем, он, кажется, только всего-навсего дурак, да и только! Союзники заняли La-Goulette, Джедейду, Тебурбу, окружили 120 000 немцев. Немцы отступают к мысу Bon. Организованное сопротивление прекратилось. Бомбежка Италии и Германии. Ожесточенные бои на Кубани. Тэк-с. Пора спать. От Лили ― ничего.
Сегодня утром был у Такташа; он дал хлеба; условились на завтра утром. Шутка сказать ― ведь я голодаю! И потом ведь я его презираю, так что мне не стыдно у него просить. Жить, пережить надо, а потом насрать им всем на голову. И очень даже хорошо, если он будет каждый день давать хлеб. Я взял на себя сделать обложку к альманаху (он говорит, что у него нет на это времени из-за испытаний; держу пари, что его родители пробрали за потерю времени; теперь он несколько охладел). Но мне на это глубоко наплевать; мне важно лишь одно: пусть дает жратву и бумагу на обложку; остальное ― плевать. Все-таки хлеб ― поддержка. Телеграмма от Мули: «Тревожит твое длительное молчание Аля тоже обеспокоена майские выслал целую Муля». Хоть то хорошо, что майские выслал. В Тунисе ― катастрофа держав оси. С 8го ноября по май 64 000 пленных. Немцы сдаются тысячами; бомбят их транспорты. 6 их генералов ― в плену. Это реванш за Дюнкерк, и неплохой!
Что сказать о том, что произошло за эти последние пять дней? Болел я рожей (опять!), голодал, вновь возобновил отношения с Такташом, который, к несчастью, уезжает в Фергану. Один день хорошо поел, продав полученные в гастрономе селедки за 150 р., причем чуть не забрал поганец-милиционер. Жарко. Сегодня наконец ответил на Мулькину телеграмму. Прочел интереснейшую книгу: «О тех, кто предал Францию» (там ― «J’accuse» Simon’a, статьи Моруа, Пертинакса, Ромэна). Кто же этот Симон? Я почему-то думаю, что это ― Henri de Kérillis. В Тунисе взято в плен 17 генералов. Американские войска высадились на Тихом океане на Алеутских островах. Там идет ожесточенное сражение. Речь Черчилля в Вашингтоне, в которой он говорит, что приближается момент, когда союзные войска пересекут моря для того, чтобы вступить на континенте в смертный бой с врагами. 23го менять паспорт (истекает срок временного удостоверения). Надо будет сфотографироваться. Ненавижу и боюсь этих хождений в милицию и этой официальщины. Такташ обещал быть на сквере в 10 ч. вечера, чтобы дать хлеба в последний раз. Надеюсь, он придет. Жрать хочется отчаянно. Жду Бабая, чтобы продать ему галоши и купить бубликов. Глупо, преступно, ― но жрать отчаянно хочется, а Мулиных денег все нет. 100 р. должен молочнице. Фу, как жрать хочется! Пусть поскорее приходит Бабай. Эх, жизнь. О Боже, Боже, как все надоело и опротивело. Надоела и опротивела школа: все те же лица, те же шутки, те же отупляющие скучнейшие предметы и те же дубины-учителя. Надоела улица ― вульгарная и крикливая. Надоело и опротивело собственное «я» ― без руля и без ветрил, злое и пессимистическое. Надоела грязь, надоели голод и безденежье. Все ― противно, от всего тошнит; вот уж буквально la nausée[376]. Одного только хочется ― жратвы. Да и то, когда есть деньги в кармане, то автоматически перестает хотеться есть и ешь уж без удовольствия. Я ем лишь с удовольствием то, что мне достается даром или почти задаром. А то, за что плачу, кажется невкусным. Вот вам и психология. П.Д. приехала в Москву вот уже дней 5, вероятно, тому назад. Эх, деньги, деньги! Только они и нужны. Но как я устал от этой грубой, грязной, глупой жизни. Чем кончится моя ташкентская авантюра? Мобилизацией на трудфронт или в армию, возвращением в Москву, оставанием в Ташкенте? Я живу в предчувствии катастроф. Провал на экзаменах мерещится мне… А учиться серьезно, продолжать тянуть лямку подготовки к этим экзаменам нет сил, питаясь так, как я, ― приходится массу времени тратить на добывание продуктов, продажу и т. п., и кроме того, я ненавижу точные науки и не умею на них сосредотачиваться. Н-да, принесет ли Такташ хлеба в 10 ч. That is the question.
Вчера Такташ не явился; заходил к нему сегодня утром ― нет его. Чорт с ним. Взял у молочницы в долг 4 бублика за 45 р., ce qui porte ma dette à[377] 135 р. Л.Г. скоро уезжает; увижу ее или сегодня вечером, или через два дня. Говорят, что списки Литфонда (о возвращающихся в Москву) утверждены. Солнце, синее небо, жарко. «Вестника УзТага» еще не читал. Скучно. Читаю «Масоны» Писемского. Учиться ужасно не хочется. Денег на обед нет; у кого бы подцепить трешницу? Потому что пропускать обед ужасно нелепо ― какой бы он ни был, все-таки ― подмога. Да, обязательно надо будет получить карточку в магазин на май; поговорю об этом с Цявловской. Есть очень хочется.
О Боже, Боже, ну как же все погано и надоедливо сквозь призму голода. Буквально все помыслы ― на еде. У меня ― «глаза завидущие». Я просто заболеваю от зависти и голода, когда вижу людей, тащащих «авоськи», полные бубликов, булочек и прочих благ. Но особенно я обожаю булочки и бублики. Деньги, деньги, деньги, деньги и еще раз деньги, и деньги, и деньги. Их нет. Они нужны до зарезу, до упаду, ибо на них можно купить все эти прелести, которые меня так пленяют. Сегодня пришлось занять 3 рубля на обед у соседей по общежитию и 10 р. у соседа по парте в школе. 6 рублей истратил на стакан семечек, 4 рубля оставил на обед на завтра и на конфетку за рубль. У нас в распреде чудесное вино Cahors[378] за 101 р. литр, и нет денег, а я так давно не пил, и так хочется, ох! И жрать хочется просто панически. Пытался продать калоши хоть за 50 р., но ничего не вышло ― все эти узбеки, которые приходят на дом, не берут их даже за эту цену, а тащиться на базар мне не под силу. Денег все нет, ни от Лили, ни от Мули. Да, деньги. В них все. Мое настроение всецело подчинено количеству поглощаемой пищи. Мне надо есть, и мне мало того, что я получаю. Я беспрестанно думаю о еде. Булочки и бублики ― вот объекты моей мечты и всех моих чаяний. Хлеба я не люблю, для картошки нужно масло, а булочки и бублики для меня ― все. C’est honteux mais c’est comme ҫa.[379] Gillouin et Benoist-Méchin бежали на самолете из Франции в нейтральную страну; они опасались ареста со стороны Лаваля. Спрашивали по алгебре. Ответил на «пос.» ― и то хлеб. Читаю «Масонов» Писемского. Да, вероятно, все так противно и тошнотворно именно из-за голода.
Был в цирке с Шильдкретом; видел плохие аттракционы и хорошего гипнотизера (очень смешно). Не сегодня-завтра получу пропуск на май в маг. № 7; там за май ничего не выдавали, так что мне еще можно будет получить, и в гастрономе за май должен получить макароны или крупу и масло. Долг молочнице растет и достигает 180 р. Н-да, когда придут Мулины деньги, то придется все ей выложить, пожалуй! А ведь ничего не поделаешь ― утром жрать страсть как хочется, и я сам ее зову, чтобы она обязательно заходила, и всегда ругаюсь, если она не приносит ничего. Да, вообще у меня сегодня был удачный день: во-первых, взял хлеб у нее, купил молока, потом пришел Такташ (он еще не уехал) и принес мне хлеба, и я жрал вдоволь, потом пообедал с частью хлеба в детстоловой, потом в школе еще получил хлеба, потом обедал дома (обед из Союза). Так что день неплохой. Основное ― голод утром. Заголовок в «Известиях»: «Блестящая победа доблестных англо-американских войск в Тунисе». Pas moins’ss![380] Вот здорово! Значит, Сталин и союзники сговорились окончательно; некоторые делают предположения, что мы пошли на ряд уступок, без чего ничего не могло выйти. А теперь совершенно ясно, в этом году будет открыт Второй фронт в Европе. Пора, пора их разбить окончательно. Завтра в школу не пойду. Сначала узнаю, принесла ли чего молочница, потом зайду к Такташу, потом, вероятно, посижу-отдохну в парке им. Горького, потом пойду обедать, загляну в распределитель и Узкитаб, зайду домой, к часу встречусь с симпатичным Эдиком Бабаевым (он ко мне заходил раза три); возможно, что в тот же день мы пойдем на худож. выставку. Хочу посмотреть «Леди Гамильтон» в кино (идет в зимнем кино «Хива»). Вот все-таки преимущество магазинов, что всегда можно иметь свободные деньги, продав что-либо (масло особенно). Мечтаю о макаронах (которые, увы, съедаю все в один раз). Почитываю статьи Пертинакса и Моруа о поражении Франции. Очень интересно. Шильдкрет ко мне симпатизирует. Vive de Gaulle.[381] Спать.
Такташа не было дома. Я сижу в парке им. Горького на синей скамейке. Передо мной, за низкими зелеными кустами, что-то строится. Строят старые узбеки и какие-то бабы; строят лениво, с прохладцей. Со стороны входа, налево от меня, доносятся звуки города: гудки автомобилей, трамвайный скрип. В воздухе разлит запах акаций; весь город им пропитан. Вдоль аллеи, с каждой стороны ее, высятся портреты вождей и маршалов в орденах. Гам детей. Я вспоминаю Медонский парк; насколько все-таки он был лучше, ну скажем, вот этого парка! Он отвечал своему назначению: в будние дни там можно было сидеть и гулять уединенно, en rêvassant[382]. А здесь всегда всюду кучи народа, назойливо врывающиеся в твое одиночество. Вот я жалуюсь на свое одиночество; но, в сущности, я делаю это, исходя из чисто материалистических и практических соображений: люди в большинстве случаев (конечно, хорошо настроенные) помогают физическому существованию своих родственников, близких и друзей; тот, кто лишен определенного круга, среды и кто при этом нуждается, испытывает, forcément[383], такие неприятности и лишения, которые при наличии этого круга и среды перестали бы существовать. В этом плане мне люди нужны: надо жрать, надо иметь связи, надо иметь знакомых, помогающих тебе и вводящих тебя туда-то и туда-то. Без людей, без их протекции не проживешь ― и это особенно в такие тяжелые (в материально-бытовом отношении) времена, как теперь. Но имей я деньги, необходимые для нормального существования, я уверен, что я бы пребывал в одиночестве. Кроме как на предмет довольно низменного их использования, мне люди не нужны: я их не люблю. Не люблю также их из-за того, что без них не проживешь, из-за того, что человек высший должен всегда быть связан с кучей низших, без которых, как говорится, ― ни туда, ни сюда. И это особенно сейчас, когда независимые источники дохода перестали существовать и приходится выдерживать тяжелую борьбу за копейку. Теперь все живут скопом, и мой идеал обеспеченного индивидуализма неосуществим сейчас. Конечно, люди играют еще роль чисто развлекательную ― когда становится скучно с самим собой, то необходимо рассеяться, развлечься, и тогда начинаешь общаться с людьми ― общаться до тех пор, пока несходство характеров и культур не приведет к отвращению, ссоре, разрыву. Бесспорно, то, что я пишу, ― абсолютно субъективно; je le donne pour ce que ҫa vaut, et cela vaut peut-être exclusivement pour moi[384]. Но я полон любопытства к своей собственной судьбе, и мне объективно интересно, с точки зрения историка и романиста, как она будет в дальнейшем развертываться. Трудфронт, институт, работа? Москва или Ташкент? Для меня эти вопросы чрезвычайно важны. И пока они не разрешатся ― жить будет по-прежнему скучно, в беготне и ташкентском застое.
19го получил 200 р. от Лили, 20го ― 300 от Мули. Эти дни хорошо питался (19го получил 600 г макарон в распреде). Получил карточку в детмаг на май. Еще за май ничего не выдавали; выдают сейчас за апрель 200 г сливочного масла и столько-то там мяса. Еще не удалось получить, т. к. масса народу. Возможно, что получу завтра. Осталось рублей 15–20. Ссора с М.М., и она мне больше не носит обедов из Союза, так что придется ходить самому, что трудно, учитывая уроки. Возможно, сегодня спросят по стереометрии. Итак, мне обеспечено получить масло и мясо за апрель в детмаге, и еще хлопмасло 400 г (когда будет) в гастрономе за май, и, вероятно, еще 600 г макарон или крупы по 2у талону за май же, и, кроме этого, продукты за май в детмаге (еще на май ничего не дают). Отправил открытки Лиле и Муле. В воскресенье пишу письмо Толстым. Вчера был на худож. выставке; общий уровень ― rien de bien fameux[385]. Все никак не попаду на lady Hamilton. Купил хорошую «Histoire Grecque» par V. Duruy (Hachette, 1876); faut rafraîchir mes connaissances dans cette branche[386]. Недавно ел кашу рисовую с луком на масле у Бахтамова; он халтурщик, но симпатяга. Сталин принял Josef Davis, приехавшего в СССР с личным посланием Рузвельта. Дэвис посетил Сталинград. Бомбежка Сицилии, Сардинии, Германии. Вероятно, скоро ― Второй фронт.
Надо сказать, что ссора с Марией Михайловной пришла не вовремя: в самом деле, столовая ССП работает с 2 до 5, а у меня смена в школе начинается в 2 часа. Не могу же я уходить с уроков, в самый разгар повторения и подготовки к испытаниям особенно. А не пойдешь ― останешься без обеда, благо теперь М.М. не носит. Отношения у меня с ней восстановились, но я ни за что не предложу первый ей носить мне обеды (хотя ей это абсолютно все равно, ввиду того, что она берет обеды и для себя). Она была бы очень рада видеть, что я не могу без нее обойтись, а я предпочитаю быть голодным, чем давать ей повод для «дружеских замечаний» и соглашаться, что она права, что она это уже говорила и т. д. Мне надоело все время кого-то благодарить и пр., и пр. Мне моя независимость дорога. С большим удовольствием читаю «Греческую историю» Виктора Дюрюи; освежаю свои воспоминания по древней истории, которую я изучал у Майяра. Я помню, что я по этому предмету был сильным, именно потому, что им интересовался. Сегодня утром был в милиции; в 5 часов я должен получить паспорт (я ходил его продлевать). В магазине № 7 дают 200 гр. масла и колбасу; надо бы поймать это сегодня, но, вероятно, там тысяча человек; конечно, каждый раз, как узнают, что будут продаваться какие-нибудь продукты, все кидаются туда, и нужно переждать несколько дней до того, как идти в магазин, если, конечно, не собираешься торчать несколько часов в очереди под палящим солнцем. Но тогда часто бывает, что приходишь в магазин, и те продукты, которые хотелось достать, уже кончились, их просто больше нет. Я, например, совсем не знаю, удастся ли мне поймать масло и колбасу.
Вчера передавался по радио текст большой речи Черчилля на заседании конгресса США в Вашингтоне.
15го мая 1943го года исполнительный комитет Президиума Коммунистического интернационала объявил о роспуске Коминтерна. Мотивы: в основном ― специфические особенности каждой страны (наличие их), политическое созревание компартий отдельных стран, отмирание Коминтерна как организационной формы. В заключение говорится о том, что все сторонники Коминтерна должны сосредоточить все силы на борьбу против гитлеризма. Итак, конец IIIу Интернационалу, просуществовавшему 24 года! Это ― колоссальное событие. Совершенно ясно, что это постановление ― одновременно уступка союзникам и стратегический ход: ведь теперь уж никто не поверит геббельсовским сказкам о «большевизации Европы», и антикоминтерновский пакт теперь является бессмыслицей. Роспуск Коминтерна ― большое политическое, и не только политическое, поражение Гитлера. Это ― большой шаг на пути к конечной победе. Воображаю заголовки английских и американских газет! Этот роспуск Коминтерна ― проявление практической гибкости советского правительства. Это ― очень здорово. Мои личные дела таковы: объявлена поверочная регистрация всех военнообязанных, призывников и военнослужащих по месту учета; регистрация будет происходить с 1го июня по 1ое июля. Во-первых, конечно, я опасаюсь последующей моей мобилизации на трудфронт ― это основное опасение. Во-вторых, я боюсь, что эта регистрация помешает испытаниям ― если придется днями шляться в военкомат, как в памятные дни призыва. Да, увидим, как это будет протекать и чем это, surtout[387], окончится. Хотелось бы, чтобы ничем, конечно. Будем молить об этом Бога. Завтра поеду в милицию за временным удостоверением, которое должны продлить и которое я дал туда вчера утром. Ободряющая речь Черчилля: говорится о том, что будет сделано все возможное, чтобы в 1943м г. снять большую часть давления, оказываемого на Россию. И если говорит это Черчилль, то это означает, и означает абсолютно ясно, что в 1943 г. будет создан Второй фронт. И баста. Я надеюсь, что это заткнет глотку нашим некоторым идиотам, болтающим без удержу против «капиталистов». Черчилль сказал, что победа в Тунисе равносильна победе у Сталинграда. Свыше 200 000 пленных; общие потери фашистов за время африканских битв ― 950 000, pas moins’ss[388]! Да, теперь англичане и американцы крепко спаяны победой общего оружия. Половина американских военно-воздушных сил сосредоточена в районе Тихого океана; также и большая часть американских сухопутных армий и военно-морского флота. Черчилль сказал о том, что предстоит широкое союзное воздушное наступление на Японию. Вообще борьбе с Японией уделяется много внимания, по крайней мере, столько же, сколько борьбе с Гитлером. Конечно, в борьбе с Японией главные удары будут наноситься американцами, но и англичане будут с ними бороться вместе. Чехи осуждают профашистскую политику польского правительства. Ведь поляки у них отняли какую-то территорию. Оказывается, поляки кричат о польско-венгерской дружбе, несмотря на то, что Венгрия воюет с СССР и Англией. Du joli![389] Любопытно, как будет разрешена польская проблема. Проблемочка довольно-таки мрачная и трудная, vu l’opiniâtreté des polonais[390]. Сегодня был у Л.Г.; дала супа, немного хлеба, четыре маленьких оладьи, чаю. И то хлеб. На днях уезжает в Москву с Дейчем. На днях же уезжает и Академия наук в полном составе. Любопытно, уезжает ли в Москву МГУ из Свердловска. Сегодня на литкружке получил по милости Бахтамова грамм 200–250 хлеба (я ему оказал услугу, приобретши для него водку в моем распреде). Вчера удалось получить 200 г сливочного масла. 100 г продал за 50 р.; на них купил хлеба и пучок зеленого лука; все это (хлеб, масло 100 г и лук) было съедено тем же вечером. Кончилось мясо, кончилась рыба, и кончилась колбаса; в общем, за апрель еще остается получить столько-то мяса или колбасы и 800 г рыбы. Рыба была бы желательна, благо ее я бы продал тотчас же. Вчера весь измок от ливня. Сегодня прочел книгу Эренбурга «Трест Д.Е.», ― занимательно и остроумно; достал (одолжил Шильдкрет на 2 дня) «Падение Парижа». Денег, конечно, нет.
Никаких особенных новостей нет. Вчера занял 10 р. утром у одних соседей, 50 рублей вечером ― у других. На эти 50 р. купил хлеба и зеленого лука и, читая «Падение Парижа», с превеликим удовольствием съедал этот черный хлеб с солью, заедая его простонароднейшим луком. Голод, голод, когда ты кончишься?! С обедами устроено благополучно (по крайней мере, в данное время): М.М. сама предложила носить мне обеды, что и благополучно делает. Я же вынужден довольно сильно заниматься зубрежкой, учитывая конец четверти и близость испытаний. Сегодня обязательно спросят по физике и могут спросить по истории и математике. Если до 1го июня я не получу повестку о явке в военкомат для прохождения поверочной регистрации, то придется, согласно приказу, сходить в военно-учетный стол милиции для получения этой повестки, в этом случае постараюсь, чтобы мне назначили явку на день, не содержащий экзаменов. Любопытно, как долго ее проходят, эту регистрацию? Действительно, только ее не хватало. Первые два испытания через 5 дней ― литература письменная и устная. Все страшно боятся их, ну а я, конечно, нет. За границей ничего особенного выдающегося не происходит (т. е. вполне вероятно, что происходит, но мы, во всяком случае, об этом не знаем). Бои ожесточенные на о. Атту (Алеутские острова), причем американцы там очень лупят японцев. Начинает в Hot Springs (Virginia) развертываться конференция по вопросам послевоенного продовольствия. Делегат СССР избран председателем какой-то секции. На фронте ― ничего существенного. Думаю, что немцы скоро перейдут в наступление новое. Но и на этот раз on les foutra au cul[391]. В детстоловой ― сущий бардак: нет стульев, нет ложек, нет тарелок (последние надо приносить с собой). Вчера меня одна озлобленная баба там обозвала «буйволом»! (Я пытался получить из-под нее стул.) «На фронт надо» ― и т. д. Я раньше всех получил обед, сидел на стуле и ел из тарелки, alors ҫa la foutait en râle[392]. Придется теперь ходить с тарелкой (которой у меня нет). Денег ― ни гроша (проел вчера эти 50 рублей). Н-да, положеньице. Tout cela est fort emmerdant.[393] Сейчас надо зубрить физику. Идет дождь, ce qui ne m’arrange guère, vue que j’ai vendu[394] мой ватник и калоши протекают. Ботинки разорваны, брюки и рубашки грязные (надо мыло, да еще найти прачку, pouah![395] и денег нет). Вообще, du joli[396]. Скучно все это. Ну, пора приняться за физику, иначе грозит «плохо».
Вчера был удачный день: получил в детмаге 600 г макарон и 1 кг 500 пшена. Пшено продал за 150 рублей; купил 100 г масла, 3 бублика по 11 рублей (белых), один за 10, булочку, кусок коврижки, луку. Оставил 15 р. на обед в детстоловой и возможные выдачи в гастрономе и в том же детмаге. Позавчера избавился (получив «пос.») от стереометрии (до испытаний по ней, конечно); осталось еще быть спрошенным по физике и тригонометрии; вероятно, спросят сегодня. Вот будет скандал, если я провалюсь на экзаменах и если дадут осеннюю переэкзаменовку! Но надеюсь, что этого не случится. Первого числа будет первый экзамен ― по литературе письменной. Второго числа, если не получу до этого повестки, пойду за ней, согласно приказу, в 6е о/м в военно-учетный стол, причем объясню, что у меня сейчас выпускные экзамены, и попрошу мне назначить на тот же день явку на регистрацию в военкомат. Сегодня уезжает одна моя créancière[397], которой я должен 50 р.; необходимо ее не встретить до отъезда; ce sera toujours 50 r. de gagnés[398]. Продолжаю читать «Падение Парижа». Талантливо, интересно, но поверхностно, порой чересчур схематично передаются события и люди. Да, было бы хорошо, если через четыре дня я бы узнал, как обстоит дело с этой регистрацией. Конечно, я боюсь «забрития», но надеюсь, что оно не наступит. Вчера написал письмо Але. Беспокоит меня все более вопрос о возвращении в Москву, о пропуске, о поступлении в ВУЗ. Как противно, что нельзя ничего рассчитать, что нельзя делать никаких планов, что все настолько вилами на воде! До чорта надоела эта неустойчивая пора. Не жизнь, а какое-то пустое круговерчение. Куда там мечты об «интенсивности», которым я предавался когда-то! Сейчас не до этого, а, увы, ― лишь до жратвы. Вообще все дико надоело. Что бы я хотел: выдержать экзамены, получить аттестат, уехать в Москву и поступить там в МГУ или, если он не приедет, в какой-нибудь ВУЗ литературный или иностр. языков. Может ― найти работу, скажем, в Радиокомитете; работать в ГЦБИЛ над французской литературой, работать серьезно (читать, сравнивать, делать выписки); цель ― написание «Истории современной французской литературы», охватывающей период между войнами 1914–1918 и 1939го гг. Этот путь ― культурный, литературоведческий, писательский, переводческий ― мой единственный путь. Все остальное ― не по мне. И трудфронт, вероятно, был бы катастрофой. Но может, это лучше, чем просто фронт? Но лучше и этого не надо. Увидим, конечно, как и что, но ужасно надоело жить между небом и землей, все время ожидая каких-то катастроф и не имея времени заняться тем, что тебе любо и тебя интересует.
Вчера выдался удачный день. Начиная хотя бы с того, что меня не вызвали по тригонометрии и что посредственная четвертная отметка обеспечена без риска плохой отметки и без лишних разговоров о моем непонимании математики. Присутствовал на двух уроках литературы; там выяснили некоторые неясные вопросы, и при всем моем знании этого предмета все же эти уроки прошли для меня с пользой: еще лучше выдержу соответствующие экзамены. Из школы пошел в распред и получил макароны. Утром же взял в долг у молочницы булочку за 20 рублей (которую и съел тогда же) и хлеба на 70 р. Таким образом, мой долг молочнице достигает 240 р. Недурно! Соседка пронюхала, что я после утренних уроков в школу не пойду (вернее, не пронюхала, а это я сам, дуралей, ей разболтал), и мне пришлось идти за обедом в Союз писателей (предварительно я зашел в свою столовую и пообедал там). Хлеба я съел 100 г, а остальные 800 г пришлось продать на рынке (теперь продавать опасно, ибо милиция штрафует и арестовывает за это) за 50 р. На 28 р. купил 50 г сливочного масла, за 4 р. ― пучок зеленого лука, за 1 рубль ― пучок укропа. Кроме того, возвращаясь с обедом из Союза, захватил в букинистическом отделе за 10 р. Essais de Montaigne, 1846й г. издания. Надо знать Монтеня, надо совершенствовать свою культуру. Осталось 7 рублей. Моя créancière[399] не уехала, увы; я стараюсь ее не встречать; должна уехать в понедельник; важно, чтобы она мне не напомнила о долге, а для этого надо ее не встречать. Сегодня надо дочитать 3 последние главы «Падения Парижа», надо пойти в распред, узнать, не выдают ли чего, надо прочитать «Вестник» последних известий, надо не встретить créancière, надо вымыть руки, надо пойти в столовую к трем часам или к двум и постараться получить конфеты по карточке (вчера выдавали). Надо получить, кроме того, карточку в детстоловую на июнь; а там бабы, крик, ругня, очередь, тьфу!.. Но жрать ведь надо, правда? Если получу конфеты, то, вероятно, придется продать: все же бублики, булочки или хлеб нужнее: чая я не пью, а хлеба, с которым вкусно есть конфеты, нет. Впрочем, если конфет будет меньше двадцати, то продавать не стану ― нет смысла, много на вырученные деньги не купишь; а вернее всего, вообще не получу конфет. Вчера сообщение о том, что Черчилль в Вашингтоне подтвердил заявление, сделанное им в Касабланке, ― о том, что союзники намерены нанести еще более мощные удары по противнику в текущем году. Яснее сказать о том, что Второй фронт в Европе будет открыт в 1943 г., для человека, облеченного властью, невозможно. Молодцы союзники; все делают как по писаному. У них уже значительное воздушное техническое превосходство над фашистами, не говоря о морском превосходстве. Черчилль и Рузвельт подчеркивают то, что конечная цель войны ― безоговорочная капитуляция противника. Они это все время подчеркивают. Да, Италии теперь несдобровать; из Сицилии, Сардинии и Пантеллерии самолеты союзников делают мешанину; то же самое происходит с большим количеством немецких городов: Кельн, Эссен, Дортмунд, Дюссельдорф, Берлин, Росток, Мюнхен и пр. Теперь совершенно ясно и очевидно, что немцы эту войну проиграли. Они обречены. Вчера и сегодня не занимаюсь; хочу дать себе передышку, после которой буду гораздо лучше готовиться. Я сильно рискую тем, что по ряду предметов получу переэкзаменовку на осень; поэтому необходимо готовиться самым серьезным образом. Не боюсь я только литературы и истории; все остальное мне угрожает поражением. С завтрашнего дня я начинаю готовиться по литературе и физике. Особенно почему-то опасаюсь физики. Задумываюсь над вопросом: неужели же придется продать карточку на хлеб на июнь месяц, чтобы купить рабочие ботинки? Ce serait désastreux.[400] А мои теперешние ботинки разваливаются. Интересно, что хорошего принесет этот день.
Сегодня повторял с товарищем литературу; завтра ― экзамен по литературе письменной (сочинение). Вечером мне тот же товарищ сообщил тему (свободную): «Нас голос Родины на подвиги зовет». Откуда он узнал, что будет эта тема, и будет ли она действительно? Итак, завтрашнее утро я потрачу на сочинение. Сейчас же после сочинения еду на трамвае до 6го о/м, чтобы там мне дали повестку в военкомат; постараюсь, чтобы дали на 1ое или на 2ое июня: хочу поскорее покончить с этой регистрацией и чтобы она мне не помешала сдать экзамены. Наша улица теперь обслуживается 13м о/м на ул. Кирова, и район, в котором находится наша улица, вероятно, тоже изменился, ― но поскольку все мои военные документы должны быть в Октябрьском военкомате, то я перво-наперво пойду в 6е о/м того же района (тем более, что и паспорт мне продлили в 6м о/м, и прописан я там же). Надеюсь, что хоть с этой стороны ― к какой милиции и к какому райвоенкомату я отношусь ― волынки не будет. В общем, завтра увидим. Вчера продал карточку и починил ботинки; осталось 50 р. Японские войска на о. Атту уничтожены. Письмо от Али.
Позавчера конфет получить в столовой не удалось, т. к., оказывается, у меня отрезан прикрепительный талон. Позавчера же совершенно неожиданно встретил Лидию Максимовну Бродскую, приятельницу Нины Николаевны. Мы с ней пошли гулять и болтать; я ее поразил известием об освобождении Алеши. Она меня угостила двумя стаканами вкуснейшего кислого молока с хлебом, потом пили чай с конфетами и бубликами в чайхане. В заключение она мне подарила макинтош своего мужа, но т. к. он не был сортабельным[401], то я его продал на базарчике за 200 р., чем обеспечил себе пропитание на 2 дня. Удивительно повезло, il faut en convenir[402]. Купил толстый узбек, который долго напяливал это пальто на себя. Вчера был на литкружке (в воскресенье будем в литкружке САГУ, которым руководит Кашкин). Потом пошел к Бахтамову, оставил у него книжечку моих стихов 42го года (с тех пор стихов не пишу), причем ел у него сухари и брынзу и выпил микроскопическую порцию слабой зубровки (той самой, которую он получил благодаря мне). Бахтамов ― халтурщик и не бог весть что, но симпатяга и веселый человек. Потом был у Л.Г. Вероятно, сегодня она уехала. Она осталась fidèle à elle-même[403] до конца: намеревалась использовать меня, чтобы помочь ей донести паек из магазина. Противный цинизм все-таки: знает о моем голодном состоянии и думает, что какой-то поганый суп достаточно искупит эту помощь: тащить мне разные вкусные вещи для чужих! Но, к счастью, этого сделать не пришлось, она переменила мненье и послала меня к своей знакомой с порученьем. На том и расстались. И она еще рассчитывала, что я ей позвоню, чтобы условиться помогать на вокзале! Чего я не сделал. Я ей сказал, что у меня испытанье по литературе, ― так она сказала, чтобы я ей позвонил и сообщил, как прошел экзамен и «попутно» условился с ней о помощи на вокзале. Живут в доме академиков, имеют массу знакомых и хотят меня использовать! Но я не позвонил. Думаю, что Л.Г. будет Муле наговаривать на меня. Вчера же встретил ― совпаденье! ― Арсения Николаевича Насонова, дядю Митьки, историка (он сейчас курсант связи); он мне сообщил, что Алеша восстановлен в Москве на работу, на которой он был прежде. Чудеса! Завтра отправлю письмо Але (уже написано и законверчено). Приятно, что ботинки починены, но дико мучают гвозди внутри. Вчера отправил 2 телеграммы Митьке ― в Свердловск и в Москву ― почему он не пишет, о встрече с Л.М. и А.Н. и «рад судьбе Алеши». Авось получит одну из них и ответит. Бабушка и Софа выехали в Москву. Н-да, все уезжают в Москву, а сколько еще мне здесь торчать ― неизвестно. Вся жизнь ― вилами на воде, и, о Боже, все противно, кроме еды, удовлетворения беспрестанного голода. «Что день грядущий мне готовит?»
Благополучно сдал экзамен по письменной литературе; писал свободную тему: «Нас голос Родины на подвиги зовет» (Лебедев-Кумач). Написал много и не рассчитал времени, так что пришлось сдать черновик и то, что успел переписать в беловик. Но «отлично», вероятно, обеспечено. Касательно дел военных, сегодня ничего не получилось: был в 6м о/м, и, оказывается, для того, чтобы они выписали повестку в военкомат, надо, чтобы я стал в отделении милиции на учет; а для того, чтобы стать на учет, необходимо принести домовую книгу; как на грех, та, у которой эта книга, целый день не была дома. Если она придет, то я поеду к 9 часам с книгой в милицию; sinon[404] ― поеду завтра. Происходила перерегистрация паспортов, и мне сообщили, что, несмотря на то, что я представил справку с места учебы, я включен в список подлежащих трудовым (наверное ― с.х.) работам, так же как и некоторые другие учащиеся нашего дома. Когда я возразил, что ведь я подлежу мобилизации на с.-х. работы по школе, то мне возразили, что теперь какой-то «новый приказ» по этому поводу. Я лично думаю, что это перегиб: ведь в прошлом году я получил повестку о явке на завод, и пришлось взять в школе справку о том, что я подлежу мобилизации на всякие работы только по школе. Если пришлют повестку до июля, то я первым делом пойду за такой разъяснительной справкой в школу, которая, forcément[405], должна будет дать мне ее puisque les examens continueront jusqu’au 3 juillet[406]. Если же повестка придет в июле, после окончания экзаменов, то как мне надо будет делать в этом случае ― трудно сказать. Возможно, что школьники поедут на с.-х. работы (включая и 10й класс) после испытаний; а возможно, что десятиклассники будут подлежать отправке по тем учреждениям и ВУЗам, куда они поступят после экзаменов. Но я решил никуда не ехать ― основное ведь вернуться в Москву. Ну, буду сидеть без карточки, в крайнем случае. Необходимо дождаться пропуска; если не дождусь, то когда поеду? Если я буду пропадать где-то в колхозе, то как же я вернусь в Москву? Правда, есть слабая надежда на Бахтамова с его списком, в который я включен, ― это список освобождения от с.-х. работ. Не знаю еще, насколько этот список действенен и утвержден ли он. Надо будет поговорить с Бахтамовым и поговорить с товарищем-десятиклассником насчет этого. Во всяком случае, никуда я не поеду, поскольку моя установка ― Москва. Поставили в Союзе писателей «ультиматум»: или столовая, или пропуск в распределитель. Я предпочел пропуск в распределитель ― тем более, что сегодня я наконец получил пропуск в детстоловую на июнь месяц. Таким образом, у меня одна столовая и два распределителя. Встретил Горского, сидели в скверике на Ассакинской, и я разорился на пиво (10 р. кружка), две кружки. Mais je lui devais bien ҫa[407], т. к. должен ему 30 рублей. Горского родители хотят поместить в Медицинскую академию, но он хочет идти по чисто военной части: в артиллерийское или бронетанковое училище. Встретил вчера сына Пастернака. Он уже лейтенант Академии бронетанковых войск, продолжает учиться по этой части. В общем, он ― странный и скорее противный тип. Сегодня в детмаге давали конфеты, но мне опять не удалось получить, т. к. нет прикрепительного талона (его отрезали в гастрономе и поставили печать). Авось получу сладкое в гастрономе. Говорят, будет рыба за май; мне полагается и за апрель. Конечно, все продам, лишь бы получить! А сегодня взял лишь 400 г соли. Денег абсолютно нет. Неужели придется продать Монтеня и «Histoire Grecque»? Voilà où j’en suis[408]. Когда я думаю о своем положении, то страстно желаю его конца и начала «Новой эры», какого-то возрождения. Но когда мне начинает угрожать трудфронт, колхоз или что-либо в этом роде, то мне начинает казаться, что я замечательно, прекрасно живу и что надо во что бы то ни стало сохранить все по-прежнему. Да, все зависит от обстоятельств! Был на почте ― Rien[409]. Как противно, что стены сквозные и все абсолютно слышно: таким образом я лишен возможности насладиться чтением вслух моих любимых поэтов. De Gaulle et Giraud начали переговоры в присутствии генерала Катру. Очень любопытно, каков будет результат этих переговоров. Схватился вчера с проф. Цявловским: он говорил, что Франция «гнилью пахнет» и т. д., а я защищал Францию. Я никогда не позволю, чтобы передо мной плохо говорили о Франции, sans donner[410] отпор. Да, есть нечто унизительное à voir[411] насколько мы ни черта не можем предвидеть и как le destin se joue de nous[412]. В комнате жарко; сижу и потею. Скука.
Сегодня блестяще сдал устный экзамен по литературе. В последние два дня я был охвачен чрезвычайной продовольственной активностью. Вчера узнал, что в гастрономе дают шоколадные конфеты на май месяц, но только по карточкам, прикрепленным в спецконторе. Попутно я зашел на рынок, где купил за 20 р. иждивенческую карточку на сахар, чтобы взять в детмаге конфеты на май («крыжовнички»). До этого я прикрепил мою карточку в спецконторе. Пошел я в детмаг, вынимаю карточку (купленную), пропуска и деньги. Когда же надо было уже получить, то оказалось, что я ухитрился потерять карточку на пути к детмагу! И, конечно, не нашел. Вот зол я был! Выкинутые впустую 20 рублей! Пошел я в гастроном; но там мне улыбнулось счастье: вместо полагающихся 200 г шоколадных конфет продавщица отпустила мне 400, причем вышло это так: у прилавка стоят две продавщицы, одна берет чеки, вырезает талоны на пропуске и говорит соседней, сколько та должна взвешивать конфет для данного человека. Моя же очередь подошла как раз тогда, когда первая продавщица чем-то была отвлечена; она взяла чек, переспросила: «200 грамм?» ― и не передала своей соседке, чтобы та свешала мне 200 г, а вместо этого начала болтать с кем-то со стороны. Вторая продавщица спросила меня: «Вам?..» Я ответил: «400…» En cas de vérification un chiffre chez la première[413], я всегда мог бы сказать, что думал, что конфеты дают в двойном размере, чем и объясняется, что я выбрал именно цифру 400, а не, скажем, 800. Так или иначе, мне свешали 400 г, и я быстро-быстро ушел, боясь, как бы первая не сказала второй: «200!» Конфеты я продал 36 штук за 72 р. (по 2 р. штука); остальные штук 10–15 съел в два присеста (вкуснейшие конфеты, жалко было продавать!). Потом, о эпопея! ― я пошел, поплелся вернее, т. к. у меня ужасно болят ноги в залатанных ботинках, опять на Алайский базар, где вновь купил карточку за 20 р., потом проковылял в детмаг, взял 200 г конфет и продал их за 40 рублей; что мне позволило купить булочку, 4 бублика и пирожок с повидлом и, таким образом, хоть вечером-то насытиться. Но сколько беготни из-за этого, сколько потерянного времени! Сегодня после испытаний, пообедав в детстоловой (там приходится тратить массу времени: там беспорядок дикий, нет посуды и т. д.), поехал в Старый город к Усовой, жене знакомого моего, доцента ТГПИ Д.С. Усова, милого и культурного «интеллигента», только недавно умершего. Ее не было дома. Тогда я отправился в другой конец Старого города отыскивать перерегистрационный пункт. (Вчера я был в 6м о/м, стал на военный учет и получил повестку на перерегистрацию на завтра, 4го числа.) Нашел этот пункт, где мне сказали, что придется потратить целый день на это дело: опять медкомиссия, опять военком, опять все сначала. Надеюсь, что и результат будет тот же, что и раньше, ― т. е. что меня оставят в запасе и в покое. Пусть Бог будет мне в помощь ― и все будет в порядке. Плохо то, что завтра до явки в 12 часов на перерегистрационный пункт придется ехать к чорту на куличики на консультацию по французскому языку в школу 147ую, там, где я буду сдавать, и сдавать придется 5го, т. е. тогда, когда будет очень важная консультация по алгебре у нас в школе. Как это я все успею, и кончится ли перерегистрация окончательно завтра, не скажут ли, как во времена призыва: «Заходите завтра утром»? С них станет! Конечно, всех скопом поведут на медосмотр, а я грязный, и мыла нет, и бани не работают, и будет стыдно перед остальными… Bah! Pourvu que ҫa se termine bien, le reste ― on s’en font, des détails aussi.[414] Встретил Алешу Пумпянского; его тоже не берут à cause de son origine[415] (Эстония до СССР), и он надеется, что его не тронут. И я надеюсь. Сегодня здорово загорел. Никаких особенно важных или сенсационных международных новостей нет. Дэвис из СССР возвратился в США; налеты 100 «летающих крепостей» на Неаполь, налеты союзной авиации на Сардинию, о. Пантеллерию и Сицилию. Налет 500 германских самолетов на Курск. Налет германских самолетов на город в Юго-Восточной Англии, позавчера ― на Лондон (эх, черти, все-таки на Лондон налетают, но это уже не то ― не «ковентрировать», а «эссенеи» и «Тунисград»). Между прочим, я уверен, что будут налеты на Москву. Сегодня одна добрая душа взяла для меня в детмаге 400 г льняного масла (была колоссальная очередь). Я его вечером продал за 130 р., ce qui m’a permis[416] купить булочку, 4 бублика и 1 пирожок с повидлом и быть сытым вечером и оставить немного денег на завтра. Сегодня за проезд без билета в трамвае меня отвели в милицию (злая контролерша отвела меня, а когда узнала, что я ― учащийся, язвительно сказала: «А еще будущий инженер!» ― что меня очень внутренне рассмешило, потом я еще больше смеялся, когда увидел, как она бегает за каждым милиционером, чтобы он меня оштрафовал, и каждый отвечал: «Да ведь это же не мое дело, чорт возьми!» (Конечно, по-русски.) В конце концов я попал на добродушную милиционершу, которая меня отпустила, после того как я обещал, что больше не буду. Я вспрыгнул, как коза (из-за 25 рублей) и ушел, сказав: «Будет сделано, тов. начальник!»
Что день грядущий мне готовит?
Пишу утром. La journée a commencé plutôt mal![417] Что-то произошло на трамвайной линии, и потому, проехав только одну остановку, я с полдороги возвратился домой, и консультация s’en est allée à l’eau[418]. Придется завтра утром ― если не скажут явиться опять на перерегистрацию ― придется поехать прямо на экзамен. Ведь я ни разу не заглядывал в книгу, и не знаю грамматику, и не имею понятия о преподавателе, который меня будет спрашивать, и потому рискую поражением и провалом! Mais espérons que tout ira bien ― c’est tout ce qui reste à faire.[419] Через часок поеду на регистрационный пункт. Написал письмо Але и открытку Муле. À Dieu Vat.
Пишу вечером. Сегодня решилась моя судьба. Я мобилизован на работу в промышленность; должен явиться в понедельник без вещей. Одно утешение: кажется, я буду жить, где живу, и работать в самом Ташкенте: так сказал мне писарь, хорошо ко мне относящийся: «Сейчас набор на ташкентские заводы, а пришли бы вы позже ― был бы уже на Чорчик». И точно подтвердил, что я работать буду в Ташкенте. Надеюсь, что это будет так; в таком случае, это гораздо лучше, чем отправляться куда-то к чорту на куличики. Но будет ли это так? Меня сейчас беспокоит вопрос о школе ― экзамены сорваны, но необходимо добиться аттестата, выдачи его или соответствующей справки без испытаний в максимально, предельно короткий срок. Я покажу повестку, скажу, что мне надо в понедельник быть с вещами и потому очень прошу выдать до аттестата, по крайней мере, справку, «потому что страшно досадно, что меня мобилизуют как раз во время экзаменов, и не пропадать же 10му классу» и т. д. Все дело в том, что решат директорша и завуч; необходимо, чтобы решение было в мою пользу. Сегодня вечером был у Горского; решил сдать экзамен по французскому в 64й школе, а не в этой 147, что так далеко. Это, в конце концов, моя прежняя школа, и я не думаю, что там будут чинить препятствия из-за формальностей и согласятся, чтобы я сдал экзамен и получил справку. Я хочу сдать, чтобы три первые отметки были отличные (по экзаменам); этим легче будет склонить «начальство» на выдачу аттестата. Занял у Горского 50 р. Таким образом, должен 70 р. ему. Завтра или послезавтра он должен достать пива. Говорят, КП Англии влилась в тред-юнионы; говорят, Красный Крест отказался расследовать «катыньскую бойню»; говорят, Сикорский отмежевывается от прогитлеровцев; говорят, в Ташкент приехал какой-то митрополит. Сегодня письмо от Али. À Dieu Vat.
Сегодня утром сдал французский яз<ык> в 64й ср<едней> школе на «отлично» и получил соответствующую справку. Говорил в моей школе с завучем и директоршей. Дело обстоит так: для того, чтобы освободить меня от испытаний, необходимо, чтобы я представил или справку из военкомата о том, что я действительно призван на работу в промышленность, или справку с завода, на котором я буду работать. Все дело в том, что повестка ― недостаточное основание (для ГорОНО) для освобождения от испытаний. Там (в ГорОНО) могут сказать: «А вдруг его отпустят, ведь еще это только повестка, и ее недостаточно». Ну что ж, ничего не поделаешь, придется постараться взять в военкомате такую справку; думаю, что добьюсь этого. Ведь очень важно получить аттестат. Повестка у меня написана на завтра (на 6ое), но я приду в понедельник, поскольку мне сказали, чтобы я пришел в понедельник (я это помню), и, кроме того, завтра ― воскресение. В конце концов, поскольку сказали являться без вещей, то это еще не окончательный день явки, и если и взаправду надо было являться в воскресение, а я явлюсь в понедельник, то беда не будет велика, по крайней мере, я так думаю. Есть хочется дико, но денег нет, в гастрономе нет ничего, чего бы я не взял, а в детмаге ― толпа за маслом, которое я уже получил и которое уже продал. Эх, как хочется есть! Но ничего не поделаешь. Горский сказал, что с пивом ничего не вышло. Он должен зайти в час; питаю надежду, что угостит обедом в своей столовой; не бог весть что, но ведь есть необходимо. В предчувствии тяжелых испытаний наслаждаюсь бездействием и ленью; воображаю, как придется trimer[420] и каким я буду грязным. Какой Аля молодец ― прямо замечательно! Я рассуждаю, что поскольку и она, осужденная, и находясь в заключении, и учитывая все условия, не потеряла бодрости и может писать такие письма, то я надеюсь, что я буду не в худших все-таки условиях, чем осужденная на 8 лет, и тоже «не сломаюсь». Собираюсь читать Куприна. Эх, свобода! Как я ее ценил и любил! Хотя, в общем, жилось мне одиноко и голодно, хотя я скучал беспрестанно и часто думал о самоубийстве, хотя я сетовал на жизнь, ― но все-таки мне кажется, что я бы ни на что не променял мою убогую комнату и грустную, бесплодную свободу. Меня часто осеняло счастье, внезапное, как вспышка магния: я ― свободен! Я могу идти по той улице, которая мне нравится, идти когда хочу и куда хочу; я могу воротиться с полдороги, посидеть в парке, могу отказаться от намеченной цели прогулки… Я могу лечь спать тогда, когда мне это заблагорассудится, и встать тогда, когда мне этого захочется. Я могу читать, или писать, или просто сидеть и думать. Я ― свободен. По сравнению с другими, вечно спешащими, вечно занятыми чем-то и как бы одержимыми тревожной лихорадкой целеустремленного действия, я все время чувствовал свое превосходство: они ― рабы, а я ― свободен. А теперь и я попал в общую кашу, и очень важно в ней не захлебнуться и оставаться на поверхности. Я себя утешаю тем, что все ― временно и преходяще, и этот период моей жизни кончится так же, как кончались и все предыдущие, и наступит новый период. В изменении ― спасение (в данном случае). В Алжире создан Французский комитет национального освобождения под председательством де Голля и Жиро. В него входят генералы Жорж и Леклерк, Массини, Андре Филипп и Моннэ. Ги-Катру ― ген. – губернатор Алжира. Этот комитет возьмет власть во Франции в свои руки после высадки союзников. Жиро назначен главнокомандующим.
Только что был в военкомате. Начальник 2й части сказал, что ему надо выяснить мое положение в облвоенкомате, потому что у меня 10 кл., и поэтому встает вопрос о военной учебе. Или работа на заводе, или военная учеба. У меня такое впечатление, что он склонен думать, что я себе нарочно приписываю рождение в Праге, пребывание за границей и аресты родственников, дабы избежать армии. Но сегодня он должен выяснить вопрос обо мне в облвоенкомате (à cause des 10 classes[421]), и завтра в 10 часов мне надо вновь явиться в военкомат. Du moins, dans tout cela, j’ai gagné une journée libre ― celle d’aujourd’hui[422]. Вчера повезло: к вечеру получил за май по 3му талону в гастрономе 450 г сельдей и продал их за 100 рублей. Позавчера продал шубу за 400, ce qui m’a permis[423] купить 1 кг картошки, 100 г масла, два пучка лука, 2 булочки, 10 бубликов, два стакана кислого молока и стакан сахара. В соединении со 100 рублями вчерашними я был сыт и позавчера, и вчера по горло и даже сегодня утром купил и съел лепешку. Осталось en tout et pour tout[424] 6 р. Вчера же был на литкружке САГУ. Бесконечно обсуждались какие-то довольно плоские стихи еврейского шепелявого студента. Выступал Кашкин; он, пожалуй, самый симпатичный из всей честной компании; трус, конечно, но в меру, и хороший лектор, и культурный человек. Конференция по послевоенным вопросам продовольствия в Hot Springs (Virginia) закончила свою работу. Советская делегация подчеркивала особо серьезные продовольственные нужды СССР. В Аргентине произошло военное восстание; президент Кастильо свергнут; восставшие захватили власть. Аргентина поддерживала связь с державами оси. Теперь же ее профашистский политический курс радикально изменится, и восстание, бесспорно, финансировано и подготовлено американцами. Сегодня отдам книги в библиотеку Союза писателей, вероятно, зайду в детстоловую (она переехала, я еще не знаю куда). Зайду в детмаг и гастроном: авось что-нибудь выдают ― продадим и будем сыты. Погода хорошая. Да, и на нашем фронте, и на Западе, и в Азии назревают колоссальные события.
Итак, сегодня утром решится вопрос, пойду ли я в армию или буду работать в промышленности. Тщательно взвесив le pour et le contre[425], мне все-таки последний исход дела улыбался бы больше: я себя совсем не вижу в казарменной обстановке, на строевых занятиях; мне кажется, что я физически не смогу вынести требуемого напряжения; кроме того, мне органически чужда всякая муштра; и вдобавок, все-таки есть риск смерти на фронте. А в общем настроение у меня скорее равнодушное; как писал Мережковский: «Будь что будет ― все равно». От меня исход дела не зависит, вот и остается одно: наплевать, каков бы ни был этот исход, и постараться faire contre mauvaise fortune bon coeur[426]. Сегодня меня заживо съели клопы, и, рано встав, я начал их давить сначала на тюфяке, потом на досках кровати. Необходимо будет сегодня же вывесить тюфяк на солнце, облить доски кипятком и тоже поставить их на солнце; вот только боюсь, что со двора сопрут все это. Вчера сдал книги в Союз. Вчера повезло: по 4му талону получил в гастрономе 450 г сельдей, которые и продал за 130 рублей. Благодаря этому вечером смог съесть 6 бубликов с маслом и кг картошки жареной с луком. Вчера вечером здорово болел зуб ― даже не зуб, а противный chicot[427]. Затеял писать роман, но в доме такой дикий галдеж целый день стоит (сказано ведь: «общежитие»!), а в голове такой предгрозовой сумбур, что писать серьезно невозможно. Главные материальные проблемы: у меня, с ликвидацией шубы, нет пальто; необходимо купить ватник; второе ― необходимо купить мыло, чтобы мыться; третья проблема ― проблема стирки: я хожу в грязном белье, грязных брюках, без мыла никто не берет стирать, да и с мылом никого нельзя об этом попросить: в общежитии семьи приглашают прачку на большие стирки с простынями и т. п., дают ей мыло, таз и вдобавок кормят; я же этого себе никак не могу позволить. Те деньги, которые получаются, все идут на еду, потому что есть надо же, а покупка мыла все откладывается и откладывается, и продолжаешь ходить в грязном и стыдиться этой грязи. Это ― заколдованный круг. Сколько сейчас может стоить ватник? Сейчас жарко, и не думаю, чтобы ватник стоил очень дорого на базаре. Надо будет прицениться. Впрочем, все эти рассуждения и соображения годны и применимы только на случай, если я останусь в Ташкенте и придется думать о более или менее рациональном жизнеустройстве. Если же меня пошлют в военное училище или на работу вне Ташкента, то tout cela[428], кроме, конечно, мыла, перестает быть в порядке дня. Да, что я напишу Муле и Але о том, какая судьба меня постигла? Подумать только, что через несколько часов я буду знать, что меня ждет, а сейчас еще ничего не знаю. Если рассмотреть всю мою предшествующую жизнь в Ташкенте вплоть до сегодняшнего решающего поворотного момента, то можно будет сказать, что мне жилось скучно, одиноко, неуютно. Одна настоящая отрада была ― утоление голода. Все к этому шло, все почти помыслы были направлены на удовлетворение примитивных потребностей тела. За это время я окончил (пока что еще не формально, но фактически) десятилетку ― приобрел среднее образование. За эти полтора года ташкентской жизни я много прочел; некоторые книги останутся в памяти: «Успех» Фейхтвангера, «Подросток» и «Бесы» Достоевского, «Падение Парижа» и «Трест Д.Е.» Эренбурга, «О тех, кто предал Францию», «Приятели» Жюля Ромэна, «Поднятая целина» Шолохова, «Мать» Карела Чапека и пр. Я ни о чем не жалею: за эти полтора года я много увидел, много перестрадал и перечувствовал, и если в данное время я морально довольно-таки бессилен, если меня по-прежнему ничто особенно сильно не увлекает, если материально я нахожусь в весьма незавидном положении, ― то все же та сумма впечатлений, которая мною приобретена в Ташкенте, а также все мои ташкентские чувства и переживания, все это когда-нибудь сложится в полезную для меня величину ― и в смысле житейского опыта, и в смысле богатейшего материала для того романа, который я хочу написать и который, несомненно, будет когда-нибудь мною написан. А пока что надо сказать вместе с В. Берестовым: «А мы пройдем, хоть путь наш труден, терпя, страдая и борясь, сквозь серый дождь тоскливых буден, сквозь голод, холод, скорбь и грязь».
Вчера утром ничего в моей судьбе не определилось. Никакого решения по моему поводу не было принято; мне отдали все мои документы и дали повестку на понедельник 14го числа, в 7 часов вечера. Кажется, тогда мне определенно скажут, что именно меня ждет. Собственно говоря, в эти 6 дней (считая вчерашний) я бы мог сдавать экзамены, но я рассуждаю так: если меня действительно призовут ― а это произойдет скорее всего (или в военное училище, или на завод), то я получу соответствующую справку, по которой мне выдадут аттестат. Если же все окончится, как 2го февраля, т. е. если меня опять никуда не заберут, то я и с 9ю классами могу поступить в Учительский институт, а мощный блат нашего преподавателя литературы протолкнет меня и в Педагогический институт (я вчера с ним говорил, и он сказал, что он сделает все возможное; он ко мне прекрасно относится и действительно все, что нужно, сделает). Итак, я решил экзаменов не сдавать и ждать военкоматских решений. Хоть отдохну за эти 5 дней, и не будет преследовать призрак какой-нибудь там физики или химии; ну их к ляду. Вчера утром пришла молочница réclamer ses 240 roubles[429], соседке я должен 100 р., Горскому ― 70 р. En tout et pour tout 410 roubles. Du joli![430] А в кармане ― ни гроша и еще меньше желания платить все эти… громоздкие суммы, тем более что на ordre du jour[431] ― мыло, ватник и, тем более, жратва. Вчера, например, с утра до 10 часов вечера я съел тарелку супа в столовой и два пирожка ― и все! Вечером был у Горского; счастье, что угостил вкусной ухой с рисом и кашей с зеленым луком. Какие мои финансовые надежды? Надежды следующие: 300 Мулиных рублей; но когда они придут? Надежда на масло или сыр в гастрономе и на рыбу или мясо в детмаге (все это ― для ликвидации, конечно). Сегодня придется продать Монтеня. Вчера отправил письмо Але. Вчера сообщение о налете 100 немецких самолетов на Горький (в ночь с 5 на 6 и с 6 на 7); причинен материальный ущерб, есть жертвы. Мне почему-то кажется, что они обязательно налетят на Москву. Открылась баня; необходимо пойти, но нет мыла. Опять-таки, du joli[432]! Мой роман пишется, хотя и довольно медленно. Столовая не переехала; и на том спасибо. Э-эх, деньги-деньги! Как вы мучаете! Бахтамов тоже продал хлебную карточку, чтобы помочь сестрам, пробирающимся из Уфы в Москву. Молодец, помогает своей семье. Хотел продать плитку, т. к. никогда почти ею не пользуюсь, но она нужна соседке, и она, конечно, заартачится. Н-да, положеньице ― неважнец. Прямо-таки неважнец. Бахтамов ― симпатичный человек, но на его примере увидел я, что еще много людей, плохо разбирающихся в событиях: он все твердит, что слишком долго возятся с открытием 2го фронта в Европе и что слишком долго его обещают. К счастью, у нас в правительстве поняли нелепость подобных рассуждений и пошли на полный союз с Англией и США. Недоверие и шовинизм очень мешают всем благим объединяющим усилиям и начинаниям как в СССР, так и у союзников. Не то чтобы я верил в особую прочность объединения «свободолюбивых народов»; но на данном этапе военного пути и вообще во время войны это объединение, этот союз крайне необходимы для победы и особенно насущны для СССР после заключения мира, учитывая колоссальную разруху промышленности и сельского хозяйства освобожденных районов, учитывая недостаток продовольствия и оборудования, учитывая, одним словом, то обстоятельство, что без усиленной помощи со стороны союзников мы будем не в состоянии достаточно быстро, полно и эффективно восстановить свое хозяйство. И наш союз с Западом будет длиться до тех пор, пока мы не почувствуем себя достаточно сильными, чтобы вновь идти самостоятельным экономическим и политическим путем. Так, по крайней мере, мне кажется. А в общем ― «и скучно, и грустно, и некому руку подать». И не знаю, будет ли удачен (удачен ― значит счастлив в отношении еды) этот день. Все-таки, как ни говорите, но сытым быть ― весьма великое дело. По крайней мере, я рад этой пятидневной передышке, этому пятидневному отдыху. Между прочим, мне почему-то кажется, что Второй фронт будет открыт на протяжении ближайших двух-трех недель. Но это только мне кажется так. Итак, посмотрим, что нам принесет этот день.
Вчерашний день можно считать довольно удачным: во-первых, я написал первую главу моего романа (вернее, закончил окончательную редакцию этой главы), а во-вторых, был наконец в бане (Горский me l’a payée[433] и мыло тоже). Очень приятно быть ослепительно чистым. Жалко только, что нет чистой рубашки и чистых брюк, противно ходить в грязном. Потом поел в детстоловой и получил в детмаге 200 г хлопкового масла, которое продал за 50 р. и пучок лука, что позволило мне купить 4 бублика и съесть пончик за 10 р. C’était toujours ҫa de pris.[434] Вечером ел бублики с луком и солью и читал биографию Байрона; сегодня дочел ее. Очень интересная жизнь. Меня все более и более занимают вопросы, связанные с моим романом. И здесь мне Москва совершенно необходима, т. к. Лиля может дать мне массу сведений о своей матери, Елизавете Дурново, а мне нужны именно точные даты и точные факты: вся моя первая глава случайна и аппроксимативна[435], а точные сведения о Елизавете Дурново, Якове Эфроне, о встрече Марины Цветаевой и Сергея Эфрона, о парижской трагедии Елизаветы Дурново ― все то, что мне так необходимо для моего романа, я могу узнать только у Лили. Мучают также композиционные вопросы: что поставить раньше, как достичь эффекта расстановкой событий, каких рассуждений избегать. Потом мне необходимы пособия для изображения Парижа 900х гг.: Мопассан, прежде всего, ну, «Базельские колокола». Мне надо дать максимально верную и убедительную картину Парижа того времени, и то, что написано в этом плане в 1й главе, ― лишь намек, схема, притом схема очень недостаточная. Вообще вся первая глава ― лишь план, все вопросы которого будут разработаны в дальнейшем. Раз я пишу о подлинных фактах, то мне надо подлинные даты и подлинное, ясное представление об этих фактах. Кем был Яков Эфрон? Каков он был из себя? Какова история его брака с Елизаветой Дурново? Каких политических взглядов придерживалась последняя, и в чем состояла ее революционная деятельность? Сколько раз ее арестовывали? Каково было отношение к революционной деятельности Елизаветы Дурново мужа, детей? В каком году уехала Елизавета Дурново в Париж? Где жили ее дети? Какова была ее жизнь в Париже? В каком году произошла трагедия ее и сына, в чем сущность и какие подробности этой трагедии? И так далее, и тому подобное. Все эти вопросы и очень, и очень многие другие, чрезвычайно существенные для романа, найдут ответ лишь в Москве. Массу книг надо прочесть. Состав Французского комитета национального освобождения замечательно бесцветен: ни одного знаменитого политического деятеля; не то что знаменитого, но даже хоть известного. Но может, это и лучше, что входят «свежие люди» туда, не подмоченные политиканством? Нац. комитет France Combattante[436] ликвидирован: Французский комитет национального освобождения является единственным органом, объединяющим усилия французов в борьбе с немцами. Впоследствии он будет распущен ― тогда, когда в соответствии с республиканскими законами будет образовано правительство (временное), которое назначит день выборов. Де Голль и Жиро будут председательствовать поочередно. Место пребывания комитета ― Alger[437]. Комитет посылает дипломатических представителей при державах ― и державы посылают тоже своих представителей при комитете. То, что Жиро и де Голль объединились, ― великое дело, которое ускорит победу и восстановление Франции (по крайней мере, я так надеюсь). А голодно продолжает быть по-прежнему. На базаре продают американские консервы: 170 roubles[438]. Нет, уж лучше бублики! Было бы хорошо получить масло или сыр в гастрономе за май и продать его; или получить за июнь 600 г макарон и сварить их. Но для макарон нужно 50 г масла и пучок лука, что составляет 35 р. Вообще хочется есть, очень хочется. Превыше всего люблю булочки и особенно бублики. В детмаге сегодня дают сметану, но, конечно, колоссальное количество народа, и я не получу, т. к. в очереди не буду стоять на жаре. Вот. Эх, есть хочется очень. Сейчас около 11 утра.
Вчера день был довольно мрачный. Во-первых, за весь день я съел только тарелку супа и ложки две макарон с кусочком омлета ― и все. Во-вторых, так разболелся зуб, что пошел в районную поликлинику, чтоб выдрали. Оказалось ― нет кокаина, и послали в горзубполиклинику. Поплутал, прежде чем ее разыскать, а когда разыскал, то оказалось, что запись на прием уже кончена! А зуб продолжал зверски болеть. Тогда я вернулся домой и лег спать. Проспав некоторое время, я проснулся ― и боль уже прошла. Остальное время до ночного сна я просидел и пролежал, прочитав превосходную поэму Байрона «Бронзовый век», и читаю весьма интересного «Чайльд Гарольда». Произведение, проникнутое приятным мне историзмом, живое, красочное и очень удачное. Рузвельт заявил, что успех конференции Объединенных Наций по послевоенным вопросам продовольствия превзошел «все наши ожидания». Это была первая конференция Объединенных Наций и имела большой успех. Что ж, превосходно. КП Америки осудила позицию Льюиса, подрывающего военное производство, и призвала горняков вновь приняться за работу. Горняки возобновили работу на шахтах с 7 по 20 июня. Вот здорово, КП выступает ― наверное, в первый раз за все время ее существования ― против забастовки! Как говорят французы, on aura tout vu[439]. Вчера в гастрономе ни черта нового не было, а в детмаге, о роскошь, выдавали за май и апрель мясо (кажется, 1 кг 200) и 500 г сметаны. Очередь была, конечно, огромная, стоял гам и шум. Но т. к. мясо будет портиться, то его выдают и сегодня, и мне одна соседка, которая тоже там должна получить, возьмет (если хватит, конечно). Было бы шикарно получить и сметану, но вряд ли удастся, потому что, кажется, она быстро портится. Мясо я, вероятно, продам и куплю бубликов и картошки. За май в гастрономе осталось получить масло или сыр ― что будет. Во всяком случае, этот день какую-то еду должен дать и будет, надо надеяться, сытнее вчерашнего. А мой маршрут таков: к 10.30 ― 11.00 пойти в гастроном, посмотрю, есть ли там что-либо, если есть, то буду стоять в очереди, предварительно продав книгу стихов Ахматовой, т. к. денег нет ни гроша. Эх, не хочется мне продавать эту книгу, потому что там очень много замечательных стихотворений, ― но что ж поделаешь… Если в гастрономе ничего не будет, то возьму путь в зубполиклинику и запишусь на прием. А потом надо будет пойти поесть в столовую, после чего я возвращусь домой и возьму мясо, если соседка его уже получила, а если ее еще не будет дома, то буду ее поджидать; когда она придет, пойду продавать мясо; думаю, что рублей 130 за него выручу. Но долги, долги! Совсем как у Байрона в добром старом XIXм в., совсем как у Бальзака! М.М. торопит со 100 рублями, за электричество ― 30 р., за квартиру ― 7 р., Горскому ― 70 р., молочнице ― 240… Фу ты ну ты! А есть надо ведь каждый день. Но в общем, что бы там ни было, но сегодня я твердо намерен хорошо поесть и, вероятно, если выручу 130 р., как хочу (причем это ― минимум), то, вероятно, куплю 50 г масла (30 р.), кг картошки (25 р.) и 7 бубликов, и пучок луку, что истощит вырученные деньги дотла, но, по крайней мере, вполне меня насытит, что и тр<ебовалось> д<оказать>. Совсем гениально было бы что-нибудь получить в гастрономе и продать ― тогда можно было бы купить сахара и кислого молока, и был бы полный обед. Но даже если я получу только мясо, и то будет хорошо, и то сегодня я буду сыт. Вот противно только то, что М.М. так настаивает с уплатой этих 100 р., и, конечно, если я буду жарить картошку, ne manquera pas[440] испортить мне все удовольствие, сказав мне: «А мои 100 р. как же?» А я ей уже сказал, что отдам ей 100 р., продав мою электрическую плитку. Ох, она все время готовит на этой плитке. И не хочет, чтобы я ее продавал, на что я ей отвечаю, что это мой единственный способ уплатить ей деньги, на что она мне говорит: «Почему вы мне не заплатили, когда продали шубу?», на что… Bref, c’est interminable et ennuyeux comme tout… comme toute dette, quoi.[441]
Вчера мне очень не повезло: накануне я дал одной соседке пропуска в детмаг (она тоже там получает), т. к. там давали 1 кг 200 г превосходного мяса. Целый день ее прождал (чтобы, получив мясо, пойти его продать), и, в конце концов, под вечер она появилась, объявив, что с утра заняла очередь, но что ей не повезло, и мясо уже кончилось, и она его не получила. На вторник обещают или мясо, или рыбу. Если будет вобла, то я брать не буду ― это невыгодно. Так как нет ничего хуже обманутых ожиданий, и я ничего не ел за весь день, то я взял у Шильдкрета взаймы 70 р., купил 5 бубликов, булочку и семечек, ce qui m’a permis[442] насытиться очень сносно. Но долги, долги! Теперь они равняются 480 р. Сегодня или завтра придет, вероятно, молочница клянчить свои 240 р., но я ее постараюсь выпроводить и скажу ей, что деньги будут «обязательно через неделю». Что ж делать, если денег у меня действительно нет сейчас. Итак, все вчерашние мечты, связанные с мясом, рухнули. Сейчас в кармане ― ни пфенига. Между прочим, в гастрономе вот уже 4 дня как не объявляют ничего нового, и, по-моему, в ближайшие 3 дня, включая сегодняшний, обязательно должны начать отоваривать какой-нибудь талон: или талон 1–2 масло за май, или мясо-рыба, или крупа-макароны за июнь. Так что я рассчитываю в течение ближайших трех дней или выручить какие-то деньги, скажем, продажей масла, или мяса, или сельдей, или получить любимую жратву в виде макарон. Как только я получу какие-нибудь деньги, я сейчас же отдам Шильдкрету 70 р.; я с ним в хороших отношениях и совсем не хочу их портить. Да-а, деньги нужны; этот факт непреложен. Сегодня вечером буду у Алисы Гуговны Усовой; заберу у нее «Les Caves du Vatican» Gide’а. Эх, деньги, деньги, как вы нужны! А хожу я давно нестриженый и небритый, без мыла, в грязных брюках и белье, в нечищеных ботинках ― и все это из-за нехватки денег. Аппетит всегда пересиливает желание купить мыло. Что же поделаешь ― голод не тетка. А есть страсть как хочется. Вчера опубликована речь Черчилля в палате общин. «Приближаются исключительно сложные и рискованные комбинированные морские и сухопутные операции». Союзники предъявили ультиматум о капитуляции острову Пантеллерия, но ультиматум отклонен, и бомбардировки острова военно-морскими и воздушными силами будут продолжаться. Nogues et Peyrouton ont demissionné. В Comité de Libération Nationale много сторонников де Голля: Massigel, André Philippe, Catroux.[443]
Сегодня вечером j’ai risqué un шаг exessivement risqué, mais qui était, comme je crois, nécessaire[444]. Я был только что у моей знакомой Алисы Гуговны Усовой и украл у нее часы-браслет. Они лежали на столе на виду, и задолго до того, как я пошел к этой Усовой, я решил украсть часы, ввиду ужасающих моих долгов и необходимости что-нибудь поесть. Я украл эти часы перед самым уходом; до этого я провел два часа у этой Усовой, разговаривал, пил кофе. Я у нее одолжил книгу Бергсона и, уходя, обещал ей отдать, как только прочту. Вообще атмосфера всего вечера была очень сердечной, я обещал «теперь к ней заходить почаще, раз лето и я больше не болею». Вообще я сознательно льстил ей и всячески старался «поднять» тон d’amitié[445], попросил ее достать «Идиота» Достоевского, что она и обещала исполнить. Elle s’apercevra de la disparition de sa montre très vite и, вероятно, поскольку il n’y avait dans la chambre qu’elle et moi, elle pensera (sa première pensée) que c’est moi qui ai volé cette montre.[446] Но тут входит в действие мой расчет; как всякие расчеты, он может оказаться верным или провалиться. По моему расчету, она должна будет с возмущением отвергнуть такое предположение о моей culpabilité[447]. Она должна будет рассуждать так: «Как, сын Марины Цветаевой, и он был такой милый и сердечный и даже обещал приходить теперь часто… Такой культурный, так все хорошо понимает… Нет, не может быть, чтобы это был он». Так она должна рассуждать. Во всяком случае, я предполагаю, что дело не дойдет jusqu’à la milice[448]; никогда (опять-таки, по моему расчету) не заявит она на сына М. Цветаевой и т. д. А если и дойдет, то я буду отрицать, ссылаясь на то, что elle ne m’a pas vu[449] (что действительно факт). Но я надеюсь, что не дойдет. И если будет разговор с ней по поводу du vol[450], то я тоже буду категорически отрицать. Задача завтрашнего утра ― возможно выгоднее продать эти часы. А Алису Гуговну я рассчитываю увидеть завтра или в понедельник; очень любопытно, quel air elle aura[451] и что она скажет. Кстати, сейчас читаю «Преступление и наказание».
Мой расчет не оправдался, план рухнул, антреприза потерпела крах. Сегодня ночью я спал всего 4 часа ― от часа до пяти, потому что ели клопы и, вероятно, «ела» так называемая совесть. Всю ночь я читал гениальное «Преступление и наказание», читал, так сказать, очень кстати, но чтение Достоевского на меня и на этот раз произвело чрезвычайно взбудораживающее действие. В 7 часов утра я уже был на базаре, а к 10 часам, через посредство одного часовщика, продал часы за 800 рублей, каковая цена меня вполне устраивала, ибо позволяла полностью уплатить долги Горскому, Шильдкрету и соседке, часть долга молочнице, позволяла два дня «роскошно» питаться, и оставалось еще рублей 150–180. На базаре же утром я истратил на булочку, пирожок и кусочек коврижки 40 р.; 5 р. истратил на чистку ботинок. Придя домой, я нашел у себя на столе записку следующего содержания: «Мур, я приехала к Вам по очень неприятному делу, о котором Вы, вероятно, догадываетесь. Прошу Вас сегодня же вечером прийти ко мне, и я Вам обещаю, что инцидент в этом случае «подчеркнуто двумя чертами» будет предан забвению и выключен из памяти. Бергсона я взяла с полки. А. Усова 13/VI-43, 8.30 утра». У меня аж дух захватило. Долго я не раздумывал. Карта моя была бита, и бита крепко, и я мигом решил возвратить деньги. Я бросился в САГУ в надежде найти А.Г. там в филологическом кабинете ― но там ее не было. Тогда я сел на 4й трамвай и поехал на Беш-Агач, где она живет, ― но и там ее не застал. Я был, comme on se figure[452], в большом волнении. Ожидая трамвая на обратном пути, я встретил Усову! Тут же ей объяснил, «что к чему»: что часы проданы, и вручил ей деньги (700 р.). Она была рада такому исходу дела (тем более что сидит без денег), обещала ничего никому не говорить и даже пригласила приходить. Так что «инцидент исперчен», как писал feu Maïakowsky[453]. И выходит, что я на этом деле выиграл еще 100 р., ce qui m’a permis[454] утром наесться булкой, пирожком и куском коврижки, а вечером ― купить 5 бубликов и стакан семечек. Крах моей антрепризы символичен: это крах всей моей жизненной животно-эгоистической политики. Нельзя жить без настоящего, увлекающего дела, без любви к чему-то или к кому-то, без нравственного тепла, исходящего от близких людей. Иначе становишься способным на такие вот антрепризы, и царем мироздания, центром вселенной становится Бублик или Булочка. Да, il faut que ҫa change[455]; иначе ― невозможно. Увидим, что скажут завтра в военкомате. Союзники, после 24–часовой воздушной и морской бомбардировки, заняли о. Лампедуза (Италия). Оказывается, итальянцы называли о. Пантеллерия «Гибралтаром Средиземного моря». Вот и просрали этот Гибралтар. Гарнизон этого острова насчитывает 15–20 тысяч человек. По-видимому, на очереди ― высадка союзников в Сицилии. Они ― молодцы: планомерно осуществляют свой план, все у них истинно научно подготовлено, и тени нет «шапкозакидательства». Опять вчера сообщение о налете на Горький немецких самолетов. Соседка уезжает в Москву или завтра, или в четверг. Нет, плитку мне решительно неохота продавать. Допустим, дадут мне в распреде макароны, так где же я буду готовить? Опять кого-то просить? И кого? А с другой стороны, 100 рублей должен этой соседке. В гастрономе вот уже 5–6 дней как не объявляли ничего абсолютно нового, никакого нового талона не объявили. Должно быть или сыр или масло за май, или макароны или мясо за июнь. Должны, да… Было бы неплохо скомбинировать с соседкой так, чтобы она дала карточку на обед в столовую ССП (она хочет получить второе), и тогда, при наличии посуды, можно было бы взять и суп, а мне как-никак суп надо, и пренебрегать им не приходится. И еще лучше будет прийти домой уже тогда, когда соседка уже уедет на вокзал, ― таким образом, будет обеспечено и второе. Но на все это нужны деньги. Неужели придется продать Жида и Грина? Н-да, du joli[456]. А жрать надо. Сейчас опять засяду за Достоевского.
Evénement sensationnel[457]: оказывается, сегодня в мое отсутствие был какой-то профессор, который меня спрашивал и который приехал из Москвы. Он мне привез пропуск на возвращение и 700 рублей денег, все это от Толстых! Его точный адрес, к сожалению, известен лишь одной соседке, которой нет дома, и потому я не могу поехать к нему и взять пропуск! А сегодня в 7 часов вечера в военкомат! Конечно, ввиду получения пропуска в Москву я буду настойчиво просить отсрочку, мотивируя тем, что все равно меня и в Москве мобилизуют, и что я два года не видел родных, и что мне необходимо получить аттестат за 10 классов. Удастся ли мне получить эту отсрочку? Какая будет досада, если меня мобилизуют как раз тогда, когда я получу возможность возвратиться в Москву, повидаться с Мулей и, быть может, с Митькой! Ce serait vraiment dommage.[458] И очень досадно, что все обернулось таким образом, что сегодня мне не удалось получить пропуск, ― с ним бы в военкомате я себя чувствовал увереннее и мог бы ссылаться на документ ici prèsent[459]; а то так еще могут не поверить (хотя я, конечно, скажу, что завтра же получу, что, действительно, верно, ибо завтра я уж получу-то наверное или даже, возможно, сегодня вечером). Очень любопытно, выйдет ли мое возвращение в Москву? En tout cas, ce serait une déveine formidable[460], если бы меня мобилизовали в самый раз, когда я получил пропуск! Ну, я надеюсь, что Бог и на этот раз меня не оставит.
В общем, можно сказать, что моя экспедиция в военкомат потерпела крах. Пока еще ничего неизвестно (нет какого-то приказа, что ли, и облвоенкомат молчит), а насчет отъезда, то мне предлагают написать заявление о снятии с учета и выехать немедленно. Ҫa ne m’arrange guère, vu que des 700 roubles[461] при уплате долгов, покупке мыла и нормальном питании в течение 2 дней il ne reste qu’une cinquantaine de roubles[462]. И, кроме того, какой мне интерес затевать возню (сложнейшую) с получением билета, зачем мне затевать громоздкое и дорогостоящее десятидневное путешествие, раз и в Москве меня тотчас же мобилизуют? А здесь зато я живу en attendant[463], так сказать, que mon heure sonne[464], без особых хлопот. Слухи об открытии 2го фронта в Болгарии. Вчера получил 2 кг 100 макарон в детмаге.
Мои мытарства продолжаются. Т. е., собственно говоря, ce n’est pas précisement des[465] мытарства, étant donné que je ne fous absolument rien[466] ― но, во всяком случае, мое положение крайне неопределенно. В военкомате ничего неизвестно (опять сегодня дали повестку о явке в понедельник); говорят: «Учитесь пока», а я и не думаю учиться, потому что у меня совершенно нет la tête à ҫa[467] и я совсем не хочу тратить время моего свободного существования, т. е. le temps qu’il me reste à vivre plus ou moins indépendemment[468], на проклятые точные науки. Раз все равно суждено быть мобилизованным и этот день не за горами! Но меня беспокоит вопрос о хлебной карточке на июль ― ведь ее необходимо получить, а для этого может понадобиться справка из школы, что я действительно учусь в таком-то классе; а в школе, ввиду того, что я не показываюсь и не держу экзаменов, могут эту справку не дать. Поэтому сегодня или завтра, как это мне ни неприятно ― ибо я внутренне совершенно порвал, порешил со школой, надо будет туда зайти, напомнить о себе, поболтать и т. д. Версия la suivante[469]: через день вызывают в военкомат, мотают, ничего неизвестно, со дня на день все должно определиться, в военкомате держат по целым дням ― и потому экзамены держать невозможно. Необходимо, чтобы эта версия клюнула, ибо рисковать карточкой глупо. Прочел «Les Caves du Vatican»; превосходно, и язык замечательный. Деньги кончились. Сегодня уезжает в Москву М.М. Насчет Второго фронта в Болгарии ― это «утка» (по крайней мере, пока что). Последние 3–4 дня сыт благодаря макаронам и деньгам ― но теперь иссяк. Жарко. Возможно, завтра пойду в кино.
Вчера наконец уехала М.М. Удалось не пойти ее провожать (я ушел за обедом в Союз и «опоздал» домой; таким образом я выиграл один обед; в наследство мне осталась обеденная карточка М.М. на 11 дней, что очень хорошо). Вчера продал вечером плитку за 100 р., после долгих хождений по ненавистному Алайскому базару, и купил 3 бублика, два пирожка с повидлом и булочку, ce qui m’a permis de bien passer la soirée[470]. В распреде и детмаге ни черта нет; вот безобразие! Вчера вечером был В. Берестов; болтали; все это милая болтовня, но чересчур ли серьезная? Любопытное известие: сирийско-турецкая граница закрыта. Как это понимать? Мне кажется, это ― блефор, poudre aux yeux[471]. Вообще явно что-то назревает. Вчера ― любопытная conversation[472] с работницей Узкнимага (книжного магазина на углу ул. Кирова и Маркса). Оказывается, она жила в Париже de 1936 à 1940[473], была в Лондоне, Бельгии. В Париже жила на rue Erlanger[474] и говорит, что жила в «Claridge», «Ritz’e» и «George V»[475]. Врет, наверное! Впрочем, elle a l’air[476] действительно de quelqu’un qui a beaucoup vu et vécu[477]. Лет 35–38, наверное. Вспоминали Maurice Chevalier и Charles Trénet. Peut-être pousser plus avant cette rencontre?[478] Стоит ли? Вчера в Союзе было пиво; возможно, что сегодня зайду к Горскому насчет кино и пива. Читаю книгу Евг. Ланна «Гвардия Мак Кумгала» о борьбе ирландцев за независимость при Palmerston’e. Да, в школу зайти сегодня необходимо, хоть и не хочется; важно все-таки, пока не мобилизован, сохранять un état social[479] ― особенно в отношении хлебных карточек и отправок на сельхозработы. Вчера письмо от Али. Жалко мне ее, чорт возьми: ну чего ради она торчит в этой Коми АССР и портит себе здоровье и нервы, калечит себе жизнь. Когда же ее освободят, à la fin[480]! Какой нам день сегодня предстоит?
Сегодня по двум июньским талонам получил какую-то поганую рыбу, которую ликвидировал на базаре за 50 р., что позволило купить мне булочку и три бублика. Был на литкружке, что дало мне хлеба (в буфете); обед из детстоловой взял на дом, суп вылил (невкусный), а макароны съел. С 16.30 до 19.30 дрыхнул, валялся, читал «Приятелей» и ел бублики. Все не могу отправить письмо Але ― никак не соберусь купить конверт. Вчера ― открытка от П.Д., очень милая. Условился с Горским (вчера) в понедельник от 15.00 до 15.30 пить пиво в Союзе (если будет, конечно). Угостили супом с хлебом. Горский ― шовинист и русопет. Погода стоит изрядно жаркая; сегодня со мной было нечто вроде обморока, когда я стоял за обедом: я настолько позеленел и настолько изменился в лице, что даже ― о, даже! ― меня пропустили вне очереди! А потом ничего ― прошло (связано с желудком, как всегда у меня). Вчера был в школе; по совету директорши, пошел в ГорОНО к замзаву; изложил ему мою историйку («мотают, срывают экзамены»). Он ограничился тем, что спросил меня, почему я не пришел раньше, и посоветовал сдавать мне экзамены в июле при школе ДКА. Всю жизнь мечтал, право! Завтра, если не мобилизуют еще, зайду в школу и изложу его ответ, причем скажу, что в июле не смогу сдавать (в случае, если меня отпустят), ибо надо будет готовиться к отъезду в Москву, доставать билеты и пр. И пойду в Наркомпрос. Насчет карточек, надеюсь, что все пройдет гладко: как будто директорша и завуч «сочувствуют».
Получил 300 р. от Мули. Вчера был в военкомате, отсрочка до 25го. Надоела эта канитель чрезвычайно. Сегодня отправляю два письма Але. Вчера истратил 130 р., но зато был сыт autant qu’on peut l’être[481]. Сегодня ― важный день в смысле того, что я должен получить справку из школы на получение карточки хлебной. Без этой справки о том, что я учусь в школе, мне не дадут хлебной карточки. А в школе могут заартачиться ― мол, экзамены не сдает, а справку хочет получить. Во всяком случае, сегодня выясню. Вчера вечером читал Берестову и Бабаеву, пришедшим ко мне, несколько глав из книги Ромэна «Приятели» и довел их до упаду от смеха; le fait est[482], что эта книга замечательно талантливая, веселая и остроумная. Сегодня по радио передавали что-то от Совинформбюро à l’occasion[483] 2-летия «Отечественной войны Советского Союза», причем в конце говорится, что теперь все зависит от создания союзниками 2го фронта на Европейском континенте, ибо без 2го фронта разбить немцев невозможно, и что откладывание этой операции и промедления приведут к затягиванию войны, а следовательно, и к увеличению количества жертв (причем мы не говорим, что к увеличению наших жертв!). Ну-с, и кончается именно на упоре на вопросе о необходимости открытия Второго фронта в текущем году. Продолжаю читать «Гвардию Мак Кумгала». Вчера устроил, при помощи двух порций борща из Союза, огурца, зеленого лука и кислого молока нечто вроде окрошки; вышло удачно. Сейчас отправлюсь в школу; директорша, наверное, уже пришла, и ее-то мне и надо, для вопроса о справочке. Начну-то я с визита к Пономарчуку, каковой визит она сама посоветовала. После захода в школу пойду за бубликами (куплю) и посмотрю «Вестник». Что-то в последние дни ничего нет интересного в международных событиях.
Справку на получение хлебных карточек получил без сучка и задоринки. Возможно (если достану книгу), что буду сдавать историю через 5 дней. Никаких особенных новостей международного характера нет. Южные области Италии объявлены «зоной военных операций»; на нашем фронте ― «никаких существенных изменений не произошло»; немцы бомбят Волхов и верхнюю Волгу (какой-то населенный пункт). Вот только смущает новый тон, проскальзывающий в сообщении Совинформбюро о 2–летии войны: в конце этого сообщения опять настойчиво повторяется о необходимости скорейшего открытия 2го фронта в Европе в текущем году, говорится, что отсутствие 2го фронта в прошлом году «спасло Германию от поражения», говорится, что «теперь все зависит от того, как сумеют союзники использовать создавшуюся обстановку». Все это сильно пахнет не Entente Cordiale[484], а наоборот, критикой действий союзников, неверием в их оперативность, подстегиванием их действий. Или мне это только так показалось? Или это ― «дымовая завеса»? Бес его знает. Во всяком случае, это неприятно. Ну и, конечно, наши обыватели продолжают твердить о «предателях-англичанах». Хорошо хоть то, что впервые за время войны (du moins, à ce qu’il m’en semble[485]) в этом сообщении совершенно точно говорится о том, что «без Второго фронта победа над гитлеровской Германией невозможна». Без Второго фронта ― т. е. без союзников. Это ― очень важное признание: значит, сами мы не можем изгнать немцев с нашей территории, без помощи союзников. Все это знали, но это официально признается. Денег осталось 13 рублей; вчера был вполне сыт. Сегодня надеюсь получить конфеты и, быть может, сметану и творог в детмаге (вчера давали, но было колоссальное количество народа, и я надеюсь получить сегодня ― если осталось и если дадут). И в гастроном зайду ― авось там что-нибудь дают. Есть хочется.
Получил 800 г колбасы и пятьсот грамм сметаны. Сметану съел, часть колбасы ― тоже, а часть продал за 80 рублей (на базаре набросились какие-то командированные). Осталось 50 рублей. Новостей никаких: ни нового немецкого наступления, ни наступления союзников; бомбежки, да и только. Встретил Марию Александровну. Настроена мирно; предлагает (moyennant finances[486], конечно) постирать, погладить и починить что мне надо. Не ловушка ли это (мол, возьмет, а как приду за стиранным, так она ― «А где обещанные 2000, почему не выплачиваешь?»). Впрочем, вряд ли, на такую подлость я ее не считаю способной и завтра понесу ей все мое грязное белье, носки, брюки, пижаму. Надоело ходить грязнулей по Ташкенту; хочется блеснуть, да и самому приятно ходить в чистом и не стыдиться своего вида. А заломит она цену не очень высокую. Завтра ― в военкомат. Неужели же дадут повестку опять на другой день? Недавно я встретил одного узбека, который тоже в этой самой 4й трудкоманде, что и я, и тоже призывается в Октябрьском РВК; ему дали новое приписное свидетельство с отсрочкой до 1го января 1944го года! Вот было бы хорошо, если бы я получил такое же приписное свидетельство! Но, может, ему дали потому, что он узбек (по блату, через военкома Исамухамедова), или потому, что он на 1м курсе САГУ? Если же нет ― то я не вижу причин, почему и я не получу такого же приписного свидетельства, что и он. Впрочем, надеждами себя не обольщаю. Сегодня сыт вполне (как и вчера), съев 600 г макарон, полученных в гастрономе, и продав остальные 600 г утром.
Rien de neuf.[487] Явка ― 28го, и никакого даже и намека на приписное свидетельство с отсрочкой до 1944го года. Что это за безобразие, в конце концов?! Вот уже скоро месяц, как морочат голову и не дают жить спокойно. Или пускай отправляют куда-нибудь, или пусть дают отсрочку. Надоело. Вчера утром отнес белье хозяйке; часть будет готова сегодня вечером, и я заеду. Трагедия с мылом: нет ни кусочка, последний стибрила девчонка-соседка (у меня дверь не закрывается). Денег нет ни гроша, даже вчера пришлось занять 10 р. у совершенно незнакомого человека в Союзе. Необходимо купить мыло, необходимо оставить денег для оплаты стирки, необходимо оставить денег для хотя бы частичной оплаты долга в 150 р. молочнице. А денег нет. Откуда им быть? Только от продаж пайка. Вот надеюсь, что в гастрономе будет масло, да в детмаге должны давать мясо за май (или рыбу). У меня всего 240 р. долгов, если даже не считать 70 р. долга Горскому. Вчера был у Горского; не застал, но угостили обедом; правда, не очень-очень, но все-таки лучше, чем ничего. Когда же я кончу d’être un pique-assiette[488], когда буду есть нормально? Нет, моя теперешняя жизнь, с бездельем, долгами, отсутствием денег и неопределенностью положения, начинает быть мне серьезно в тягость. Невозможно так долго еще продолжать. Прочел «Bouvard et Pécuchet» Флобера (в русском переводе). Остроумно, но читать все это по-русски ― противно. Видел английский документальный фильм «Победа в пустыне» (о победе 8й армии в Египте, у Эль-Аламейна и Триполи). Ничего, довольно интересно ― и боевая техника у них формидабельная[489]. Ce que j’en ai marre d’avoir toujours faim.[490] Да, на этот раз, если я получу хлебную карточку, то уж не продам ее ― благодарю покорно, слишком есть хочется. Повезет сегодня, нет ― будет ли что в гастрономе и детмаге? И почему ни черта не происходит в мире интересного?
Вчера был у М.А. (вечером). Она еще не стирала. Je l’ai tapé de 60 roubles[491] и кусочек мыла. Стирка будет стоить dans les 50 roubles[492]. Она настроена, по-видимому, миролюбиво и здраво, если не считать только того, что задумала, т. к. пишет какую-то стихотворную чушь, в 65 лет сделаться… начинающим писателем! Обещает, что брюки и рубашка будут готовы сегодня вечером. Сегодня вечером зайду. Завтра утром ― в военкомат. Меня страшит перспектива вновь продавать карточку. Этого надо во что бы то ни стало избежать. Но я должен 150 р. молочнице, 110 ― М.А. Откуда я возьму эти деньги? Если мне не удастся сделать какой-нибудь оборот с продуктами… Вообще у меня не получено 800 гр. масла в гастрономе (за май и июнь). Потом, не получено мясо или рыба по одному июньскому талону. Потом, не получено масло (за июнь) и мясо (за май) в детмаге. Но когда еще я все это получу? А вместе с тем 400 г хлеба, обеспеченных ежедневно, ― это большое подспорье, и ужасно не хочется продавать ― и опять сидеть и голодать. А на Мулины и Лилины деньги рассчитывать тоже не приходится ― когда-то они еще придут… Вчера был сыт ― благодаря продаже книг (Верлена, Бодлера, Готье!) и 60 р. М.А. Деньги, деньги! Прямо зачарованный круг; никуда от них не уйдешь. Нет, масло было бы спасительно и освободительно. По-моему, в ближайшие дни будут его выдавать. Тогда бы не пришлось продавать карточку. И еще ― каждый день дико хочется есть, и денег нет. И не знаешь, что придумать.
Вчера получил 400 г масла за май месяц; продал за 120 р. ― и проел все деньги. Что ж поделаешь ― есть-то ведь надо. Был у М.А.; она все еще не стирала; божилась, что все будет готово сегодня; буду у нее завтра вечером (в среду, кажется, пойду на «Цыганский барон», так что хочется, естественно, быть хорошо одетым). Ну, к среде-то она выстирает. Завтра, вероятно, пойду в баню. Сейчас отправлюсь в военкомат. Что-то мне там скажут? Я решил ехать или с драматургами, или с Литфондом, потому что иного пути, чем возвращение в Москву совместно с каким-то хотя бы подобием коллектива, у меня нет. Кроме того, самый главный вопрос ― это то, что я самостоятельно не смогу достать билет, а если меня включат в списки отъезжающих драматургов или писателей, то я вношу деньги на билет, и все, и никаких хлопот. Так что придется сделать так именно (если, конечно, военкомат отпустит). Меня смущает, что если приехать в августе в Москву, то уже там кончаются сроки приема в ВУЗы в это время. Но это, я думаю, пустяки, и меня всегда примут даже с некоторым опозданием. Да, все неясно, как никогда. Неясно с военкоматом, неясно, когда и с кем поеду, неясно, что ждет меня в Москве. Вот и живи! Просто бред какой-то нелепый. Неужели человек настолько скован обстоятельствами, неволен располагать своей судьбой? Mon exemple[493] сейчас ― разительный этому пример. Я живу, совершенно не зная, что меня ожидает, живу, не имея никаких перспектив и не строя никаких планов. И надоела мне такая жизнь ― дико. Конечно, как и на международной арене, так и для меня, ближайшие месяцы будут решающие. В этом я не сомневаюсь.
Вчера был в военкомате. Опять то же самое: «ничего не знаем», «ничего не можем сказать» ― и повестка с явкой 5го июля (в следующий понедельник). Может быть, это 5ое июля будет решающим днем? Но сколько уже было таких «решающих» дней, которые ничего не изменили в моем положении! Вчера, увы, продал хлебную карточку за 400 р. Заплачу 80 р. М.А., 100 р. ― молочнице; часть уже проел; остальное проем сегодня. По крайней мере, вчера наелся досыта урюком, пирожками и в двух моих столовых. «Если бы ты поступил на завод, то тебе бы не пришлось продавать карточку», ― возможно, многие так думают обо мне. Ну и чорт с ними ― пускай думают. А я совершенно не собираюсь ежедневно тратить 12 часов моей жизни на грязные станки. Человек живет только один раз, и жизнь драгоценна. И поэтому я стараюсь ее сделать возможно более приемлемой и сносной. Кроме того, я ― не рабочий. Я могу быть полезным переводчиком и литературоведом ― и, надеюсь, когда-нибудь этим стану. А для рабочего ремесла вполне годны полчища праздношатающихся беспризорных и ленивых узбеков. И вообще сейчас мода ― «завод, завод». Ну и что? Не всем же быть под одну мерку. И пока я смогу не идти на завод, я туда не пойду. Я на это имею полное внутреннее право, право человека, который жил в Париже и Брюсселе, который ездил летом в горы и к морю, человека, хорошо осведомленного политически, человека, который много пережил, много видел, право человека весьма культурного и даже утонченного (ceci soit dit sans vanité[494]). А то, что денег нет, то, что я веду идиотский образ жизни, ― это факт. Но завод не даст мне денег, а даст лишь одуряющую усталость, которая заменит дневную беготню и безделье. Если оглушать себя, то, во всяком случае, не заводом. Впрочем, en voilà assez sur ce sujet[495]. Меня несколько тревожит и беспокоит отсутствие каких-либо событий со времени взятия союзниками группы итальянских укрепленных островов. Я объясняю это дополнительной подготовкой союзников к «очень сложным морским и сухопутным операциям» (по выражению Черчилля) ― ничем другим такое отсутствие наступления союзников объяснить нельзя. Любопытны настроения русских. Народ в общей своей массе союзникам не верит и союзников не любит. Рядовой русский человек думает ― и говорит ― так: «Англичане воюют нашими костями, американцы ― наживаются на войне». Вот и вся Entente Cordiale[496]. Ну и, конечно, возмущение по поводу того, что Второй фронт в Европе все еще не создан. Интеллигенция же главным образом рассуждает о вопросах послевоенных, причем большинство желает нового НЭПа, ослабления цензуры, «демократизации» и всяких благ, все это под давлением союзников. Вот два основных течения русской политической мысли на данном этапе войны. На нашем фронте ― все «ничего существенного». Кто первый начнет наступать? Неужели немцы настолько ослабели, что боятся предпринять новое наступление на Восточном фронте? Вероятно, они опасаются вторжения в Европу и не хотят оттуда брать слишком много войск. Но все ― и Черчилль, и всякие обозреватели ― говорят, что решающие битвы немцы будут вести на Восточном фронте, что участь немецкой армии решится в России. А наши армии, по-моему, совершенно ясно и определенно ждут вторжения союзников в Европу, чтобы начать свое наступление против войск держав оси. Интересно, создастся ли в процессе войны объединенный англо-совето-американский штаб? У союзников официально такого штаба нет, но фактически система совещаний, миссий и консультаций между штабами и главами правительств соответствует такому штабу. Интересно, какую роль предстоит играть в будущих операциях победителям в Тунисе: Эйзенхауэру, Александеру, Монтгомери? Выдвинется ли нынешний командующий европейским театром военных действий Деверс? Между прочим, я совершенно уверен в том, что именно в этом, 1943м г., союзники предпримут наступление на Европу. Правда, никогда ни Черчилль, ни Рузвельт не заявляли прямо об этом своем намерении, но в завуалированном виде и под разными соусами (напр., «мы полны решимости в 1943 году снять с России часть бремени, лежащего на ней», «приближаются исключительно сложные морские и сухопутные комбинированные операции») совершенно ясно для каждого они давали понять, что этот год ― год наступления, решительного наступления на Европу. И если они так долго готовятся, то делают это совершенно сознательно, учитывая опыт Дьеппа и совершенно не хотя вновь быть вынужденными, вследствие недостаточной подготовки, вновь, как в Дюнкерке, спешно отступать. Вся подготовка удара должна быть тщательно завершена ― тем более мощным и действенным будет тогда удар. Кроме того, вероятно, союзники жалеют людей и хотят, путем подавляющего технического, военного и сырьевого превосходства, компенсировать отсутствие рискованного и «широкого» использования людских резервов (в стиле Роммеля в Африке, да и вообще, в стиле немецкого командования). И они, бесспорно, правы. Во-первых, люди есть люди, и я вполне одобряю соответствующие правительства, если они берегут своих людей тогда, когда это возможно. Во-вторых, люди эти гораздо больше пригодятся общему делу победы, если они будут участвовать в последующих сражениях, чем, если из-за недостаточно полной и совершенной подготовки, они погибнут в первых боях. В-третьих, моральный фактор тоже действует, и люди всегда будут идти за тем правительством, которое печется о том, чтобы этих самых людей было перебито возможно меньше. Надо, по-моему, обладать полным отсутствием трезвого взгляда на события, чтобы рассуждать так, как рассуждало огромное большинство добрых граждан во время сражения у Сталинграда: «Союзники должны немедленно открыть Второй фронт, дабы облегчить действия Красной армии». ― А если они не подготовлены к этому удару? ― «Все равно, пусть пожертвуют своими людьми для того, чтобы нам помочь. Мы достаточно кровь проливали». Таков был общий лейтмотив. Почти все так думали и говорили, не сознавая, или вернее, не желая сознавать целого ряда простейших истин, необходимость постичь которые никому не приходила в голову. В частности, совершенно забывалось то обстоятельство, что политикой руководит не чувство, а выгода и здравый смысл, тесным образом переплетенные. Ведь это аксиома! Ну скажите вы мне ― с какой стати союзникам бросать в котел войны неподготовленных солдат или солдат, подготовленных недостаточно? Зачем им портить эффект своих действий слишком ранним использованием не доведенного до конца производства? Зачем им
Сегодня получил в гастрономе 2 кг мяса; продал их на базаре за 200 рублей, но, увы, 100 рублей у меня вытащили из кармана. На остальные обедал в двух столовых (детской и Союза), обедал с купленным хлебом, выпил литр пива, купил 3 вкусных бублика и 1 кг урюка. Все съел. Теперь у меня варится 450 г мяса. Хорошо, что на июль обеспечены две столовые. Позавчера получил в детмаге 400 г масла; вырученные 100 р. проел. Вчера на «Цыганском бароне» не был (не пошли). М.А. очень плохо выстирала все, что я ей дал: рубашка голубая испорчена ржавыми пятнами и какими-то фиолетовыми разводами, брюки ― еще грязнее (даже гораздо грязнее!), чем до стирки. Но она обещала, что все будет готово, подштопано и приведено в порядок 2го числа к вечеру. Неудобно к ней заходить без денег, конечно, но неудобно также делать никуда не годную стирку. Увидим, как она ее завершит, как подчинит и подстирает, что надо. Мясо варится interminablement[498]. На завтрашние два обеда, пиво и долг в 4 р. нет ни гроша денег. Необходимо зайти в Наркомпрос и поговорить с Журавской насчет аттестата и в Куйбышевском Районо поговорить с какой-то Капитолиной Ивановной, бывшей директоршей нашей школы. Non pas que je pense que ces visites et conversations puissent changer quoi que ce soit et apporter le succès ― mais je veux faire ҫa par acquit de conscience.[499] В итоге мне дадут мой табель четвертных оценок и справку, что я сдал такие-то и такие-то испытания. C’est piètre[500], конечно, и противно, что получат шикарный аттестат о среднем образовании все ничтожества-одноклассники. Впрочем, можно всегда утешать себя соображениями исторического порядка, а именно, что Шопен (или Шуберт, или не помню кто) не был принят в Консерваторию, что все знаменитые люди (или почти все) в школе учились весьма посредственно… Да-а-а!..все это прекрасно, но… Впрочем, я надеюсь, что, приехав в Москву, с помощью Толстых (с простой рекомендацией, написанной рукою маэстро) я всегда каким-нибудь образом устроюсь. Правда, я не особенно надеюсь поступить в дипломатический институт (о котором все говорят), потому что, вероятно, надо быть членом Комсомола и иметь «отлично» по всем предметам, чтобы туда поступить. Если не получится, что ж, поступлю в МГУ, на филологический факультет по специальности «Западная литература». Хотя я, «не убив медведя, продаю шкуру». Еще надо, чтобы меня не мобилизовали здесь, надо еще вернуться в Москву, надо, чтобы меня не мобилизовали там… Надо, в общем, чтобы обстоятельства были благоприятны. В мире ничего особенно интересного. Ничего нового, разве что англичане бомбят греческие военные пункты. Что это означает? Они, может быть, хотят взяться за Грецию? Ну, как говорят русские, «один Бог знает». Или господин Черчилль.
Мое мясо готово.
За дело!
А все же до чорта обидно за мои 100 рублей.
<Рисунок пятна с подписью:>
Жирное пятно, произведенное ка-
стрюлей с мясом, ― доказательство,
что мясо не такое плохое, если мо-
жет оставить жирное пятно!
Позавчера занял у Шильдкрета 90 рублей и проел их благополучно в тот же день. Вчера продал на 78 рублей книг ― все книги продал: и Валери, и Малларме, и даже все книги М.И. И был сыт. Продавая эти книги, я гораздо более ощущал себя преступником, чем когда крал вещи у М.А. и часы у А.Г. Неизмеримо более! Но я рассудил, что если я попаду в Москву, как предполагаю, то там, если мне понадобится, я всегда смогу найти и Малларме, и Валери в ГЦБИЛ. Вот насчет маминых книг ― не знаю. Глупо и преступно против sa mémoire[501] то, что я продал эти ее книги с надписями ко мне: «Моему сыну…» и т. д. Неужели я так мало ценю ее память и все наше общее прошлое? Ох, не знаю. Надо все оборвать ― и все воскресить; начать новую жизнь ― но которая должна вернуть старое. Поди-ка разберись. Но было необходимо продать, parce que la faim me tenaillait[502]. Ну что поделаешь? Оказывается, при предыдущей моей продаже меня надул продавец (он теперь снят) рублей на 30–35. Теперь я попытаюсь получить эти деньги обратно (надул товаровед). Сегодня ел только детобед и 200 г хлеба из Дворца пионеров. Дико хочется есть. Черчилль, выступая в лондонской ратуше по случаю избрания его почетным гражданином гор. Лондона, заявил, что «предстоят ожесточенные бои в Средиземном море и в других районах до начала осеннего листопада». Как торжественно! Но утешительно. Телеграмма от Мули, что днями высылает июльские (300 р.). А у меня 370 р. долгов! И я обещал Шильдкрету отдать ему 90 р. на той неделе. Завтра ― в военкомат. Читаю «Дневники» Жида.
Сегодня в военкомате узнал о принятом решении: нам дается отсрочка до 1го сентября; послезавтра я получу соответствующий документ. И очень хорошо. Основное ― в пределах этих двух (почти двух) месяцев ― это возвратиться в Москву и определиться там в какой-нибудь ВУЗ. А это будет совсем нелегко, как и первое, так и последнее. Драматурги еще не знают, когда едут, но вероятно, в конце июля ― начале августа. Надо предпринять шаги, чтобы ехать с ними: один я не могу достать билета («нормальным» путем: прийти и купить билет ― исключается, ибо там тысячи людей и драки, блата у меня нет никакого, а платить «агенту» 1000 рублей я не в состоянии). Драматурги поедут, по-видимому, раньше всех, потому что пропуска Литфонду даже еще не получены. А мне интерес попасть в Москву поскорее, поскольку, кажется, уже 1го августа начинаются занятия в ВУЗах. И попаду ли я в ВУЗ? That is the question too.[503] Аттестат за 10 классов мне определенно не дают, а дают табель оценок и справку о тех экзаменах, которые я сдал. Sera-ce suffisant[504] для поступления в МГУ, например? J’en doute fort.[505] Вероятно, в Москве придется держать экзамены по русскому языку и литературе, истории, географии и ин. языку. Выдержу ли я такие экзамены (это тебе не школа, а потруднее)? Я, по правде сказать, надеюсь, что Толстые подсобят в этом случае, найдет Л.И. знакомого какого-нибудь, отыщет пути, чтобы облегчить мне поступление в ВУЗ или МГУ. Я, конечно, в этом не уверен, но надеюсь. Итак, все вилами на воде; хорошо хоть то, что на два месяца on m’a foutu la paix avec les affaires militaires[506]. И то спасибо! А что еще будет в Москве? Но в Москве, пожалуй, дело другое: опять-таки, там ― Толстые, которые могут устроить в случае мобилизации что-нибудь более потабельное[507]. Я сижу кругом в долгах и совершенно без гроша. Голодаю 2й день. Вчера съел 200 г хлеба из Дворца пионеров и детобед. Сегодня по крайней мере часа полтора рыскал по столовой Союза, чтобы найти qui taper[508]. Наконец дело увенчалось успехом (но как унизительно и противно), и я там пообедал, и в детстоловой тоже. Наконец хожу в чистой рубашке и брюках. И даже в галстуках! Мои одноклассники на три дня уезжают в колхоз, после чего будет вечер. Обязательно надо будет на нем быть, дабы поесть и попить (потому что я надеюсь, что поесть и попить-то будет! В прошлые вечера ― их было два ― было и поесть, и попить). На торжественность и одноклассников мне насрать, а вот поесть и попить необходимо. Так что необходимо не проворонить этот вечер. Мне Горский обещал пригласить меня на вечер их класса, но, вероятно, надует и ничего не сделает. Ну и чорт с ним ― обойдемся. Эх, с каким наслаждением, будь у меня деньги, я пошел бы сейчас на базарчик и купил булочек, бубликов! Фу, как есть хочется. И сколько вкусных вещей повсюду: в Новом городе ― коврижка, булочки, бублики, конфеты, огурцы, урюк (абрикосы). В Старом ― лепешки, пирожки, плов, шашлык и т. д., глаза разбегаются, и желудок кричит. А я, по-видимому, превращаюсь в идиота. Нет, пора, пора уезжать отсюда.
Лед тронулся: немцы предприняли новое наступление на Восточном фронте. Сводка Совинформбюро гласит: «С утра пятого июля немецкие войска предприняли наступление в районе Орел ― Курск, сосредоточив крупные силы пехоты и танков, а также при поддержке большого количества авиации. Все атаки противника отбиты нашими войсками. Лишь в отдельных участках врагу удалось вклиниться в нашу оборону. За день боев уничтожено 586 танков и сбито 203 самолета противника». 586 танков! Это количество за один день колоссально, невиданно; вероятно, мы здесь имеем дело с наступлением чрезвычайно сильным, самым ожесточенным и мощным за все время войны. 586 танков и 203 самолета за день ― цифры совершенно невиданные, небывалые и говорящие об огромных силах, брошенных немцами в бой. Итак, Орел ― Курск… Курск немцы, вероятно, скоро возьмут. Если только союзники не откроют вовремя Второй фронт, то нам хана ― т. е. хана не окончательная, но, действительно, жертвы будут огромные и истощение всей страны еще большее. Нет, теперь союзники должны открыть Второй фронт ― если только они союзники. И я абсолютно уверен в том, что в ближайшее время они это и сделают. Ведь для того, чтобы предпринять такое мощное наступление на Восточном фронте, nécessairement[509] надо предполагать, что ils ont dégarni l’Europe[510], куда и надо ударить союзникам. Вторая новость: вместе с некоторыми членами Генерального штаба погиб в авиационной катастрофе генерал Сикорский. Мне представляется, что эту катастрофу устроили англичане с целью заменить реакционное польское руководство в Лондоне более «левыми» людьми. Третье событие: англичане успешно провели десантные операции на о-ве Крит. Выполнив задание, все войска возвратились на базу. Да, товарищи, лед явно тронулся. И Александр Сергеевич уже побаивается ехать в Москву! Не повлияют ли эти события, действительно, на мое возвращение в Москву? Не отменят ли пропуска? И будут ли продолжать драматурги держать курс на возвращение в Москву в конце июля – начале августа? Все это очень важные вопросы. Сегодня сыт (два обеда, л пива, 2 бублика, 1 кг яблок) grâce à ce que j’ai[511] выудил у оценщика уволенного, qui m’avait roulé[512] на продаже книг, 50 р. (был у него дома) и продал фуражку за 15 р. И оставил ― о благоразумие! ― 3 р. на завтрашний детобед, т. к. будут пончики.
Est venu me rendre visite[513] курсант 1го Харьковского бронетанкового училища средних танков им. Сталина экс-однопартник Новакович. Ai réussi à le taper de 40 roubles (ce qui porte à 70 roubles ma dette envers lui).[514] Получил сегодня утром в военкомате документы: приписное свидетельство с отсрочкой до 1го сентября. На 30 р. купил одну лепешку и кг урюку; на остальные 10 р. (плюс 3 р., остававшиеся у меня со вчерашнего дня) съел положенные два обеда и бублик. Все время терзает вопрос о деньгах и еде. Все время хочется есть. А как вкусно можно поесть в Старом городе! Да и в Новом можно купить что угодно, были бы деньги. А их нет. Завтра надо будет зайти к М.А. ― посмотреть, починила ли она остающееся белье и привела ли в порядок рубашку. Какие пирожки в одной чайхане около театра Хамза в Старом городе! Какие белые лепешки! Только об этом и думаешь. Вот уже полтора года, как я думаю только (или почти только) о еде, полтора года, как я недоедаю. О Боже, как надоело. Кровать осаждают клопы. Необходимо уехать в Москву. Надо будет поточнее узнать, согласится ли Павлюченко (пред. группкома драматургов) включить меня в списки своего эшелона. Если я не поеду с драматургами, то это будет трагедией, потому что тогда я уже не буду знать, когда я смогу уехать, и нельзя так опаздывать на прием в ВУЗы и задерживаться здесь. Скорее, скорее в Москву.
Вчера journée de veine s’il en fut[515]. Был у моей учительницы (классного руководителя) Валентины Ивановны (celle qui m’a donnй du pèze quand, en janvier, je partais ― ah mais!.. ― pour l’armée). J’ai royalement[516] позавтракал у нее: соленый огурец, хлеб, блюдечко простокваши с сахаром, чай, штук пять гениальных испеченных пышек (ох, люблю всякие пирожки) с урюковым вареньем, и на дорогу дала пышку, два яблока и урюку. И это она назвала: «Простите, у меня ничего нет!» Вот как люди живут: в наше-то время В.И. свободно варганит такой завтрак, да еще все время извиняется, что плохо угостила, что нет сахара и т. п. Да, еда ― великая вещь. После этого съел в Союзе блюдо шавли и, дома съев пышку, был сыт предельно. Ai tapé de 30 roubles В.И., ce qui me permettra de manger aujourd’hui[517] в двух столовых. Вот здорово повезло вчера! И пошел-то я к ней по какой-то интуиции (хотел la taper de 50 roubles[518], но этот гениальный завтрак перекрывает с лихвой то, что она дала seulement 30 roubles[519]). Скоро будет вечер выпускной; обязательно приду, т. к. наверное будет жратва и выпивка. Хоть в каком минимальном количестве, но все же ce n’est pas à perdre[520], конечно. С волнением замечаю, что я все еще палец о палец не ударил для того, чтобы узнать насчет драматургов ― включит ли меня Павлюченко или нет в состав своего эшелона. Может быть даже, через какие-то каналы, ведущие в ЦК, я бы и мог достать билет, но сейчас у меня нет просто денег на это путешествие, ни на билет, ни на еду, и потому я остерегаюсь что-либо предпринимать по этой линии и считаю нужным пока что выяснить с драматургами, поскольку они уезжают в конце июля ― начале августа, т. е. в то время, когда у меня должны быть получены (по моим надеждам и расчетам, конечно) деньги от Мули и Лили. За 3 дня боев на Орловско-Курском и Белгородском направлениях уничтожено 30 000 немецких солдат и офицеров, 1 500 танков и 600 самолетов противника. Противник добился лишь незначительного успеха на Белгородском направлении, и немцы, увидев, что их молниеносный удар на Курск не имел в первый день успеха, благо Red Army была начеку, начали кричать о том, что наступление начала Red Army, а не они. Это ― симптом их сравнительной с прошлым слабости. Видят, что их наступление не удается, и кричат о нашем наступлении и что «германские линии обороны не дрогнули». Конечно! Раз наступают они. Тем не менее, возможно, что им удастся взять Курск, потому что у них очень много танков, пехоты и авиации сконцентрировано на этом узком участке фронта. А союзники ― ни гу-гу! Не знаю, что и думать, никто не знает ― но все же думаю, что они совсем неожиданно грянут исключительно сильные и действенные комбинированные операции. Все тихо-тихо ― значит, идет подготовка. Даже в «Mare Nostrum»[521] тоже ничего не слышно, кроме бомбежек, ― значит, что-то назревает. По крайней мере, будем на это надеяться. C’est tout ce qui reste à faire.[522]
За эти 6 дней моя жизнь пошла по несколько новому руслу. Однажды вечером я разговорился с одной дамой, которая знала М.И. и которая, кстати, сообщила мне, что «Le Mur» de J.-P. Sartre ― книга, которую я так мечтаю прочесть, ― находилась в 1941м г. в библиотеке «Интерлита» и, по всей вероятности, находится там и по сей день (благо ликвидирован только русский «Интерлит»). Кроме того, она мне говорила, что у меня в Москве будут очень широкие возможности использовать знание французского языка. Потом она сообщила, что в парикмахерской, за маникюром, она услышала, что какая-то дама нуждается в уроках французского языка; услышавши это, она ей порекомендовала меня и дала мой адрес. Чуть ли не на следующий вечер, когда я сидел в кругу жильцов и, как всегда, мелекал о международной политике, ко мне подошел один малыш, из числа живущих у нас детей, и сообщил, что «какая-то тетя ждет меня на балконе». Признаться, я опешил и даже испугался, потому что какая же «тетя» могла меня ждать в такой неурочный час? Я шел, смутно ожидая какого-то кирпича, который должен был рухнуть мне на голову. Наверху, у площадки, стояла какая-то женщина. Я догадался, что это та самая «тетя», приблизился к ней и сказал, вернее, пробормотал, так как она была мне незнакома, нелепое: «Вам кого?» Она меня спросила, я ли сын такой-то. Я подтвердил это, и тут обнаружилось, что «тетя» ― это та самая madame из парикмахерской, которой я был рекомендован. Мы спустились обратно по лестнице и пошли в направлении трамвайной остановки на Самаркандской улице. Ночь была темна, но я успел разглядеть, что моя собеседница молода и хороша собой. Мы с ней разговорились: я нашел ее речь бойкой и остроумной; в общем, эта особа мне понравилась, и это-то и определило мое согласие заниматься с ней по-французски. Мы условились встретиться на следующий день и распрощались. С тех пор я был у нее пять раз. Признаться, когда я пришел к ней в первый раз, то я серьезно боялся, что разочаруюсь (ибо считал это неизбежным после того очень положительного впечатления, которое она на меня произвела ночью), но этого не случилось, и она мне кажется все такой же обаятельной. Она пепельная блондинка, глаза у нее миндалевидные и желтые, что редкость, и немножко близорукие, что им придает дополнительное очарование, у нее тонкий нос, хорошо очерченный рот, фигура соответствующая. Она окончила 4 курса в Московском театральном институте, на режиссерском факультете. Занимается драматургией, театром. В общем, ҫa m’a tout l’air qu’elle ne fout rien[523]. Живет с сестрой, которая работает администратором гостиницы ЦК. И ей, и сестре 23–24 года. Живут они довольно далеко; ходу туда минут 40–45. Условия ― смехотворные (в смысле непрактичности). Занимаюсь я с этой Раей (ее зовут Рая; увы, не люблю этого имени) по 2,5–3 ч. в день ежедневно, и единственное вознаграждение ― je déjeune ou dîne avec elle[524]. Но мне просто приятно проводить с ней время, она мне нравится; tel est mon bon plaisir[525], как говорил feu Franҫois 1еr[526], и этот самый bon plaisir[527] и заставляет меня ходить к ней ежедневно и, учитывая хождения, тратить много времени на нее. Был с ней в театре: смотрел пьесу Гусева «Жила-была девушка» (Театр Революции); плохо. Обещает доставать пропуска на просмотры фильмов в студию. Вообще я с ней не скучаю. Учу французскому? ― Бесспорно. Но еще больше учу Франции, Европе. Учится она хорошо; к языкам способна. Из нее бы вышла прекрасная парижанка. Конечно, есть и «но». Как всегда почти бывает: то, что для данного человека наиболее ценно и интересно, для нас не представляет ничего ни ценного, ни интересного. Так, Бальзак больше всего пекся о своем философском мировоззрении, так же Чехов разводил скучные идеалы в некоторых поздних своих вещах, так же Толстой и его учение. Для них это было самое важное и главное. А для нас ― on s’en fout[528], и интересуемся мы не идеями авторов, а «Человеческой комедией», «Дуэлью» и «Палатой № 6», «Войной и миром». Конечно, аналогия не совсем «пропорциональна», но вот эта девица все, всю душу вкладывает в режиссерство, драматургию, театр и прочее, что мне абсолютно чуждо и даже враждебно. Вот это и есть «но». Но пока оно не мешает нашим отношениям. Это увлечение, конечно, очень приятно, но что же Москва? Вот уже месяц, как я получил пропуск, и месяц il sera encore valable[529]. Только неделю тому назад я выяснил, что я могу ехать (когда получил отсрочку в военкомате). За эту неделю дело не продвинулось ни на йоту к отъезду. Драматурги меня с собой не берут («мало места», «и своих-то не уместим»); пошел к Ахматовой ― «сейчас ничего не вижу, что могла бы для вас сделать» (к Ломакину отказалась обратиться, мол, слишком маленькое дело, чтобы обращаться к «главе государства»). В общем, лед и отказ. А билета «так не достанешь», что же делать? Положение решительно критическое. Думаю пойти в Наркомпрос поговорить с Журавской ― может, через Наркомпрос можно получить билет в Москву, но сделаю я это только после того, как получу (если получу) пропуск в детмаг на июль, могут и не дать, благо кончил школу. Через Союз писателей нечего и пытаться; Алимджан смог бы, но, конечно, ничего не сделает, благо почти совсем меня не знает ― и вдобавок узбек, да еще порядочная сволочь, par-dessus le marché[530]. Вот. Так что je n’ai pas idée[531], что я смогу сделать. Потом, беспокоит меня проблема карточки на август ― ведь я сейчас нигде не числюсь, ни в школе, ни в ВУЗе, так что очень вероятно, что карточки мне не дадут, а это будет очень плохо, это будет форменный скандал Хожу в чистой рубашке, данной М.А. взамен испорченной ею в стирке моей прежней. Часто моюсь и чищусь, благо la femme[532]… Вчера М.А. одолжила мне 30 р., которые проел в столовой и на кг урюка и 2х бубликах. Стирка ― 50 р., долг в деньгах ― 90; значит, «глобально» я ей должен около 150 р., и она еще мне шьет брюки и несколько раз давала есть, что было. В детмаге уже дают за июль 2 кг 100 г макарон, любимых моих макарон! Но пока что еще я не получил карточки; получу я или 17го, или так 20го числа (а могут заартачиться, сказать, что кончил школу; тогда я взмолюсь, чтоб дали, т. к. это в последний раз, потому что в августе я уезжаю в Москву). Должны дать обязательно. Итак, М.А. я должен 150 р. (но если я ей подсыплю грамм 400 макарон, то долг этот может подождать), молочнице (которая скандалит из-за того, что я не плачу) ― 150, Шильдкрету ― 120 рублей, маленькие долги знакомым ― 35 р. А уехавшим Горскому и Новаковичу ― 140 р.! Но они уехали, так что этот долг не угрожает. Вот жду со дня на день Мулькиных 300 июльских рублей; по моим расчетам, они должны прибыть 16го ― 18го. Из них прежде всего заплачу 120 р. Шильдкрету; он самый симпатичный, ему первому я и плачу. Он ждет пропуска; досадно, что он его еще не получил, потому что он обещает взять меня с собой, как только получит: у него есть билетный блат, но который он будет и может использовать только в случае собственного отъезда. А с ним бы я с удовольствием поехал. Эх, жизнь! Английские и американские войска 6 дней тому назад высадились в Сицилии и уже заняли Сиракузы, Джелу и Ликату. Громят войска держав оси и продвигаются вперед согласно намеченному плану; авиация непрерывно бомбит Сицилию. Кроме того, союзные войска высадились около Катании (Сицилия). На острове действует 15ая армейская группа в составе 8й английской армии, 7й американской армии и канадских войск. Сицилия отделена от Италии проливом шириной в 3,5 км, et c’est tout dire[533]. На Орловско-Курском направлении немцы, так и не добившись успеха, крупных атак не возобновляли, а на Белгородском продолжали ожесточенно штурмовать наши позиции ― но все же ничего не добились. Похоже на то, что новое наступление немцев, имевшее целью взять в «котел» наши войска, расположенные у Курска, и занять сам Курск, похоже на то, что это ожесточеннейшее, поддержанное огромными силами наступление провалилось с колоссальным уроном и потерями для немцев. Да, вероятно, так оно и есть. Какие это, к чорту, немцы? Даже на одном участке фронта, бросив такие силы, они не сумели прорвать нашу оборону. Это уже не те страшные немцы; они повыдыхались. Денег нет ― как каждый день. Обычно хожу к Рае в 9 ч., сегодня пойду к 5.30.
В последние дни, в связи с хождениями к Рае, ритм моей жизни участился. Вчерашний день, например, можно вполне справедливо назвать лихорадочным. Утром я поехал к Рае, позанимался с ней, позавтракали вместе, а потом поехали до улицы Кирова и болтали по-французски (она, деспот, все время exige[534], чтобы мы говорили только по-французски). Потом расстались, условившись, что вечером пойдем в кино; купить билеты должен был я. А денег у меня ― ровным счетом ничего. Поехал я к хозяйке (М.А.). Ничего у нее не готово: ни брюки не сшила, ни китель не починила ― по лени и бестолковщине, не думаю, что по злому умыслу. Пришел, прошу у нее одолжить денег. Денег нет; надо ждать, пока придет кто-то с их двора и занять у этой женщины денег. Иду за хлебом. Хлеба нет (а М.А. всегда мне дает хлеба, зная, что хлебную карточку я продал, а денег на столовую нет). Женщина все не приходит, денег нет. Положение трагическое; не то, что я не жрал, плохо то, что я не смогу купить билетов, ударюсь в грязь перед лицом Дульцинеи, ибо это всегда Дульцинея, а наш брат всегда должен быть хоть на йоту рыцарем, так уж повелось… Жду, жду… иду во 2й раз за хлебом. Ура! Хлеб есть. Беру 800 г, несу хозяйке. Она отрезает мне ломоть. Я благодарю и ухожу на Алайский базар, где продаю ломоть за 13 р. Тут дает себя знать голод, иду в столовую ССП, съедаю 2 вторых; иду в кино. Очередь! Остаются только билеты по 6 р., а у меня всего 10. Что делать? Мечусь, мечусь… Наконец какому-то узбеку ― чистильщику сапог продаю с…ный хозяйский галстук за 2 р. и покупаю наконец 2 билета на 11 ч. Честь спасена! Иду домой, сру, моюсь, потом встречаюсь с моей Раей, идем к ее сестре, потом к ней домой, закусываем, едем в кино, садимся не на свои места (она плохо видит издали), смотрим плохой фильм, потом я ее провожаю домой далеко-далеко; мы устали, болтаем… Потом я долго жду последнего трамвая, возвращаюсь домой и ложусь спать совершенно vanné[535] (да и Рая тоже vannée[536]). Сегодня к ней к 5.30. Уф! 15го обещали броню ЦК на билет (говорят, с такой броней гораздо легче получить билет), 15го получил телеграмму от Лили: «Деньги высылаю на днях». Очень хорошо, что будут деньги; значит, мою телеграмму получила. Интересно все-таки, как выйдет с броней и билетом и когда я поеду в Москву. Рая тоже, под моим влиянием, начинает стремиться в Москву, пишет письма о пропуске и т. д. Я смутно, и даже не смутно, опасаюсь, что меня забреют в армию, как только я приеду в Москву. Но rien à faire[537] ― рискнуть надо. Здесь базары, спекуляция, гниль, болота, тина, нет французских книг, бескультурье, и новости слишком поздно доходят, и мало ― почти нет ― своих людей. Там знают маму и будут всегда готовы мне помочь, там столица, МГУ, и ГЦБИЛ, и центральная «Правда» со свежими новостями, а не засранная «П<равда> В<остока>» в один листок величиной. Там Толстые и возможности работы; оттого надо ехать туда. Правда, там лесозаготовки, воздушные тревоги, мало жратвы, плохой климат ― но там здоровее атмосфера и можно шире развернуться, чем здесь, ― если, конечно, не забреют, что всегда может случиться. Успешное наступление наших войск в районе Орла. Неужели мы наступаем на сам гор. Орел и возьмем его? Это было бы здорово. А немецкое наступление на Орловско-Курском направлении провалилось. Единственный участок фронта, где положение еще неясно, ― это Белгородское направление, куда немцы бросают свежие силы, танки и резервы. В Сицилии дела тоже хороши; союзники продвигаются вглубь острова; туда прибыли главнокомандующий средиземноморским театром военных действий генерал Эйзенхауэр и его заместитель генерал Александер. Сформировано новое польское правительство. Приветственная телеграмма Сталина Giraud и de Gaulle’ю по поводу 14 juillet. Very good[538]. Откуда-то несет жареным луком и томатами; заманчивые запахи. Mais je n’ai rien à dire[539], т. к. сегодня предстоит вечер (выпускной) нашего класса; предвидится плов, винегрет, пироги с урюком, пиво! Так что нажрусь на славу (во всяком случае, постараюсь нажраться до отвалу). И, тем не менее, не хочу пропускать occasion[540] поесть в столовой. С какой стати я не съем 4 пирожка с капустой (2ое)? Но денег нет. Еду к М.А. ― пусть постарается достать обязательно. А вечером подзакушу вместе с Раечкой. Интересно, удастся ли вечер (côte[541] жратва; le reste-je m’en fiche[542]). Плохо, что у меня дикий летний понос (по-моему, из-за отсутствия хлеба). Читаю «Дьявол» А. Неймана (про Olivier le Barbier и Louis XI[543]). Очень увлекательно, quoique trop modernisé[544]. Попытаюсь получить пропуск в детмаг в Наркомпросе (тогда еще не выдавали); обещал хозяйке принести 400 г макарон. Интересно, достану ли денег на обед.
Был вечер. В общем, удался. Поел на славу, хотя очень досадно было то, что не смог захватить ничего домой: дома все вкуснее, и я люблю есть в одиночку и без болтовни. Mais peu importe.[545] Вчера получил пропуск в детмаг и 2 кг 100 макарон. Это хорошо. Вчера М.А. брюки не докончила; обещала докончить сегодня; когда окончит (если окончит), то буду их носить, а теперешние отдам в краску ― может, станут презентабельнее. Вчера в 5.30, как было условлено, был у Раи. Ждал ее часа полтора, но она не пришла (она часто опаздывает). Попросил хозяйскую девочку передать ей, чтобы она мне позвонила до 1 ч. дня. Сейчас ― около часа, и она еще не звонила. В ближайшие полчаса уйду пообедать в детстоловой и зайду к М.А. занести ей макароны (400 г). Я должен это сделать, т. к. должен ей денег, и все равно останется у меня 1 кг 700 ― на 4 раза поесть, так что эти 400 г, к тому же обещанные, меня не разорят. К тому же fermement[546] рассчитываю, что есть-то их мы будем вместе (так и договорились). Уходя, оставлю записку с просьбой, в случае телефонного ко мне звонка, сообщить, что я буду дома к 4.30 и спросить, что передать (на случай, если Рая позвонит). Если она не позвонит, то я, попирая законы собственного достоинства, поеду к 5.30 к ней. Мне не хочется терять с ней связь; она мне нравится. Если ее не будет дома, то ждать ее не буду (хватит унижаться ― не перед ней, je m’en fous[547], ― а перед хозяевами) и оставлю заранее заготовленную записку по-французски; она должна быть и достойной, и остроумной et tout et tout[548]. Эта Рая мне нравится, что ж поделаешь. Билетная броня ЦК будет на август месяц. À Dieu Vat. План дня есть.
Сегодня ― исключительно неудачный день. Утром Рая не звонила; был у М.А.: ну, конечно, брюки и не думала шить, не готовы; в детстоловой век стоял в очереди, пропотели брюки. Пришел домой ― никто не звонил. На всех парах поехал битком набитым трамваем к Рае. Она ― дома, так же как и сестричка. Выходил от них какой-то толстый тип, и когда я вошел ― взрыв хохота, потому что, видимо, обо мне только что говорили и, вероятно, en termes ironiques[550], раз все расхохотались. Мясо, помидоры: Рая готовит tomates farcies[551]. Сказала: «Не сердитесь» (за то, что вчера не пришла); она задержалась ― как ни в чем не бывало. Мне не понравился ее легкомысленный тон; ведь все-таки ждать полтора часа ― не фунт изюму. Впрочем, моя же вина: никто меня не просил. Назначила на завтра 9.30. Утром-то она всегда дома, но если она назначит вечером и опять опоздает, то я уйду без всякой записки; j’en ai marre de ces[552], мягко сказать, небрежности, и если она захочет продолжать занятия, то пусть позвонит. Почему-то предвидится мне разрыв с ней. Не понравились мне ее частые опоздания, не понравилось то, что она не позвонила сегодня, не понравился взрыв смеха. Espérons[553], что все это загладится. Но унижаться и пресмыкаться можно лишь до известных пределов ― и не впустую. Avis à Raya.[554] Вечером М.А. испортила 400 г макарон, сделав, по глупости, что-то вроде сраной несъедобной затирухи; брюки не готовы; зайду за ними завтра. Дала подушку; и то хлеб. Связался я с полоумной, вперед наука. Варю макароны. Рая дала 10 р. на грамматику; истратил на бублик и 1 печенье; важно опять иметь эти 10 р. Как все глупо, сложно, противно.
Так долго не писал из-за отсутствия бумаги; только сейчас догадался использовать un vieux carnet[555] собственных стихов, недописанный. Мое положение ― плевое. Денег нет ниоткуда, живу буквально чудом, приходится у всех клянчить и голодать, пробавляясь отказами в займах и мечтами о булочках. А главное, настроение все испорчено Раей. Занимался я с ней 12/19го, назначила она в 6 час. вечера 20го, вчера, ― и, по обыкновению, не пришла. Была ее сестра, попросил ее передать Рае, чтобы та позвонила мне сегодня от 16.30. И вот ― жду, и вот ― не звонит. Ну, допустим, что она не хочет больше заниматься, ― то ли потому, что времени у нее на это нет, то ли потому, что мое преподавание ее не устраивает. Хорошо, так будь же культурным человеком, скажи: по такой-то или такой-то причине я не могу с вами больше заниматься. И баста. И я превосходно пойму. Но что это за манера опаздывать, не звонить и т. д. ― допустим, чтобы «отшить»! Так не делается, так не должно делаться. С одной стороны, мне не хочется опять унижаться, а с другой ― мне очень не хочется неясности. Хочешь заниматься ― назначай тогда, когда бываешь дома, не хочешь заниматься ― скажи об этом прямо. По правде сказать, я так одинок, что меня тянет к этой Рае, и я хочу выяснить положение. Неужели же я, пренебрегая заботами о собственном достоинстве, часам к семи-восьми поеду к ней? А вдруг она за это время позвонит? Вот, чорт возьми, la femme[556]! Усложняет дьявольски жизнь. А без осложнений – скучно. Поехать, не поехать? Вероятно, все-таки поеду. Лугин твердо обещает броню на август на билет в жесткий вагон. Меня очень смущает отсутствие денег и невозможность поэтому отправить срочные телеграммы Муле и Лиле (Муле ― о деньгах, Лиле ― о том, что буду в Москве в первой половине августа). Ехать рассчитываю через две недели. От Литфонда получу, вероятно, 500 р., от Лили и Мули ensemble[557] рассчитываю получить тысячу рублей. En tout[558] ― полторы тысячи. Взвесив le pour et le contre[559], я решил известить М.А. о моем отъезде и «просить» помочь мне уехать. Она согласна и обещает сшить телогрейку и дать кожу на ботинки. Если бы я знал, что у меня действительно будет телогрейка, то это меня бы очень облегчило ― не пришлось бы тратить 500 р. на покупку ватника на базаре. Я поставил вопрос так: сейчас у меня денег нет, и поэтому заплатить вам за то, что вы сделаете, я не могу. Но в Москве я продам выгодно рис и сахар, которые я здесь куплю, буду хорошо зарабатывать и все, что надо, вам выплачу так же, как выплатил вам те 3 500 р. Если верите мне, помогите мне уехать, не верите ― скажите это, и я постараюсь обойтись без вашей помощи. Она согласилась на все, что я ей сказал, и обещала сделать все, что может. Вот не знаю только, осуществит ли она свои благие намерения или нет: ведь голова у нее порядком дырявая, хотя ей только 66 лет. И то хоть хорошо, что брюки будут (они уже готовы, осталось только выгладить). В общем, увидим. Пока что удивительно подкашивает отсутствие денег. Завтра утром заявлюсь к М.А., как условлено (за брюками); может, она получит сегодня денег и «подсыплет» мне рублей 30. Это позволит мне пообедать и отправить две вышеупомянутых важных телеграммы. Завтра, вероятно, получу пропуск в распред. Мое решение принято: сегодня, quoi qu’il en coûte à ma fierté[560], я поеду к Рае, заранее приготовив записку (в случае если не застану ее), чтобы она завтра от 5 часов или позвонила мне, или зашла. Я должен выяснить, что к чему dans cette histoire[561]. Мне противно унижаться (из-за ее хозяев, которые все время на глазах et suivent les péripéties de cette histoire[562]), но ничего не поделаешь.
Вчера был у Раечки, занимался, болтали, провожали друг друга и пр. Назначила мне сегодня на 9 ч. утра. Когда я пришел, то оказалось, что она укатила в Янги-Юль, потому что там находится какой-то институт, возвращающийся в Москву, а в этом институте у нее знакомый, ну и она хочет воспользоваться этим для возвращения в Москву. Хотя она вчера и уверяла, что горит желанием заниматься и т. д., однако сегодня утром она даже не оставила записки. Что за невоспитанность все-таки. Вот оно ― отсутствие подлинной культуры. Как бы ты ни говорила там об искусстве, драматургии и французской литературе, но твое нутро, увы, некультурно. Во всяком случае, Янги-Юль близко от Ташкента (1 ч. 30 ез-ды), но я решил больше не заходить к ней. Если она приедет обратно и захочет продолжать занятия, то пусть заходит ко мне или звонит; с меня унижаться хватит; надо знать меру. На этом и покончим с этим этапом, с этой страницей моей жизни; зайдет, позвонит она ― хорошо; не зайдет ― и не надо. Боюсь лишь своего слабоволия, которое понудит меня через два-три дня зайти понаведаться к ней, что и как. А положение мое продолжает оставаться предурным. Денег нет ни от Мули, ни от Лили. Я боюсь, как бы они не подумали, что я мобилизован в армию, и оттого не слали деньги, учитывая, что я долго молчу. Вчера взял у Раи 30 р., но, хотя необходимо отправить две телеграммы, прожрал эти деньги, потому что в последнее время опять голодаю. Брюки, конечно, не готовы (вернее, не выглажены), но М.А. дала 10 р., что позволит мне пообедать в столовой Союза сегодня. Да, положение хреновое прямо-таки, надо сказать. Надо, чтобы Муля и Лиля знали, что я уезжать должен через 2 недели ― т. е. что в течение этих 2х недель мне необходимо получить от них деньги. А я лишен возможности их об этом известить, потому что нет денег на телеграмму! А пожертвовать деньгами на обед нет силы ― ведь надо же что-то есть. Сегодня получу, вероятно, пропуск в распред; сегодня же подам заявление в Совет Литфонда о выдаче мне в связи с отъездом в Москву и тяжелым материальным положением 1 000 рублей. Тысячи рублей они не дадут, а 500 должны дать. И то будет хлеб. Я решил, между прочим (конечно, если будут деньги), ватник купить и ботинки починить. Рассчитывать на эту почти tombée en enfance[563] М.А. и строить на ее помощи планы я не могу. Если сделает телогрейку и даст кожу на ботинки ― тем лучше, тогда в последний момент я успею продать что-либо из этого. Но я не думаю, что она сделает это, ― слишком любит она все откладывать и безалаберничать, да и работать быстро разучилась. На нее рассчитывать нельзя. Да, положение плевое. А может, понадеяться на Лугина, что он подсыплет рублей 10, и дать эти телеграммы? Увидим. Деньги очень нужны. Лугин говорит, что билеты будут плацкартные. Тем лучше. Но деньги, деньги.
Пишу от нечего делать. Сегодня, по крайней мере, пообедал и в детстоловой, и в столовой Союза и послал обе телеграммы, все это благодаря 30 р., одолженным Шильдкретом, ce qui porte ma dette envers lui à 150 roubles[565]. Обед в Союзе был хороший (суп из головы бараньей, пирожки с требухой). Par exemple[566], что меня страшно раздосадовало, это то, что перед носом в детмаге колбаса кончилась, ― а ведь мог получить 800 г превосходной колбасы! А теперь, когда она только еще будет, а вернее всего, и совсем не будет, а будет или сраное мясо какое-нибудь, или рыба, которая не нужна никому совсем. Досада большая. Хорошо, что телеграммы отправлены. Брюки совершенно готовы: только выгладить осталось. Завтра возьму их, вероятно. Я себе не представляю, как я буду тащить весь мой багаж; по моим расчетам, продовольствие на дорогу будет весить от 10 до 15 кг. В самом деле: на 5 дней хлеба ― 2 кг, 2–3 кг колбасы, 5 кг яблок, ну огурцы там или что еще; так и выходит. Встретил сегодня дочь Эфроса; она тоже едет и предложила ехать с ней; может, стоит (в смысле того, что будет перепадать от ее жратвы, и вообще вдвоем веселее). Я за ней бегать не буду, пусть заходит сама, раз сама предложила. Вот только болтовни и толков в связи с этим очень опасаюсь. А как было бы необходимо взять в Москву хотя бы два, хотя бы одно кило сахара! Здесь заплатишь 350 р. за кило, а там тебе дадут раза в два, а то и в три больше, это известно. Именно сахар там ценится. Но деньги, деньги. Нет денег даже на обед, а я говорю о двух кг сахара! Страшно важно обеспечить себя на дорогу и не проесть деньги до отъезда; да, это будет трудно. Все зависит от того, какие будут поступления. Я рассчитываю минимум на полторы тысячи: 500 ― от Мули, 500 ― от Лили, 500 ― из Литфонда. Заседание Совета Литфонда должно быть через 3 дня, в понедельник; на нем, вероятно, будет разбираться мое заявление. Ох, и изголодался же я. Когда была Рая, голод был незаметен, j’étais occupé[567], а теперь ― беда. Да, сложно все очень. Плохо также то, что я буду получать деньги по отдельности от Лили, Мули и Литфонда, и nécessairement[568] они будут распыляться по каждодневной жратве. Получил пропуск в распред; и то хорошо; авось за две недели à suivre[569] что-нибудь да дадут. Полагается 1 200 крупы или макарон, 400 г масла и, кажется, 800 ― рыбы, мяса или колбасы. И в детмаге должен же я что-нибудь получить. Эх, жалко, что колбаса не досталась! Авось еще достанется. Теперь я знаю, что вплоть до самого отъезда у меня обеспечено два распреда. Это хорошо, но все это ― в будущем: будет колбаса, будет мясо, будет то, будет другое, будут деньги. Мечтаю получить макароны в гастрономе, наварить и сожрать. Вообще у меня опять «желудочная лихорадка». Завтра утром ― плестись к М.А. за брюками, на обед денег нет… Тьфу! А животик так и подмывает. Red Army наступает в 15 км от Орла, в Донбассе. Очень good[570]. Написал big letter to Alia[571]. Спать. Ботинки разваливаются.
Сегодня я более или менее сыт. Продал последние шерстяные кальсоны за 70 р., из которых получил 30, а остальные 40 р. будут в понедельник или во вторник. Купил два бублика и кг яблок, съел два обеда в Союзе и детобед; кассирше столовой Союза все должен 5 р.; завтра обязательно надо будет отдать. В распреде ничего нет; в детмаге обещают брынзу или селедку. Брюки все еще не выглажены. На М.А., вероятно, рассчитывать не придется, да я и не буду рассчитывать. А денег из Москвы все нет и нет. Что за диво? Орел окружен нашими войсками, но почему-то не кажется мне, что его возьмут de sitôt[572]. В Сицилии ожесточенные бои в районе Катании; войска держав оси повсюду отступают на север, к Мессине. Обстрел военно-морским флотом союзников итальянского порта Кротоне. Опровержение ТАСС: немцы сообщили, что советские войска пытались высадиться в районе Варда (Норвегия), но десантные суда были вынуждены повернуть обратно под огнем береговой артиллерии Варда, потеряв 10 судов. Мы опровергаем с начала до конца это сообщение как вымышленное и «подтверждающее лишний раз поговорку: у страха глаза велики». Какие-то американские газеты пишут, что Сицилия ― это не Второй фронт. Бросьте трепаться! Вечно недовольны. Возможно, что к 8 часам вечера поеду узнать, приехала ли Рая из Янги-Юля.
Получил т/п в 300 р. от Мульки. Шел неделю. Отдал 100 р. Шильдкрету (остаюсь должен 50), побывал в парикмахерской (постригся, побрился, вымыл голову), съел бублик, 2 соленых огурца, 3 штуки печенья, один пончик, выпил стакана 3 воды с сиропом, отправил срочную денежную телеграмму Мульке, купил билет на «В Старом Чикаго» (фильм дублирован на русск. язык, играют Tyrone Power, Don Ameche, Alice Faye). Осталось 100 р. (заплатил 25 р. за комм. услуги). Был вчера у Раи; она, оказывается, не уехала в Янги-Юль. Она занимается какими-то спекуляционными махинациями с какими-то одесситами (поездки в район, покупаются там продукты, здесь продаются). Я ее ругаю за это, но постараюсь выполнить ее поручения касательно Москвы. Она умная. Союзники в Сицилии взяли Палермо, Марсалу и Трапани и продвигаются к Мессине. Молодцы. Сейчас иду в кино.
К исходу сегодняшнего дня деньги кончились. Туда-сюда, печенья, огурцы, помидоры, обед… Ну и аллах с ними, с деньгами. Брюки слишком короткие и узкие, но лучше, чем грязные прежние. Во вторник должны быть кальсонные 40 р., и М.А. божится приготовить рубашку, заштопать блузу и т. д., но я даю голову на отсечение, что ничего не будет сделано. Сыт сегодня. Читаю Леонова «Саранчуки». Хорошо. Приятный язык, свободный. Мутит меня Рая. На что я ей, на что она мне? Бесконечные разговоры о жизни, о людях, о вкусах, о книгах… К чему мне эти amitiés[574] впустую? Такая может быть только жена. Я себе прекрасно представляю: я знаменитый писатель, встречаю Раю, мне нравится ее ум и изящество, ее интересует мое имя и моя личность (через книги); я ей предлагаю выйти за меня замуж, она соглашается, и мы уезжаем. А сейчас она мне не нужна совсем, ибо нельзя же только говорить с женщиной, а денег на развлечения и пр. у меня нет. А я ей нужен очень мало, ибо французский язык ― призрачное увлечение, а интерес, который я представляю в ее глазах моей биографией и т. п., скоро истощится. Она обожает театр, драматургию и пр. Я все это не выношу, весь этот смрадно-эстрадный мир. И я слишком молод для нее, хотя культурнее ее и больше знаю. Я не могу повелевать, направлять, а это всегда необходимо с женщинами, они этого всегда ждут, а сейчас я ничего не могу сделать. Мне сейчас нужна была бы красивая чувственная женщина, удобная любовница. Лучше всего сейчас ― этак лет в 30, женщина-любовница с материнскими инстинктами. Самое лучшее! Это мне нужно. Рая красива, но не чувственна по натуре своей, вероятно, несмотря на то, что считает, что преодолела этот период. Вообще она слишком подобна мне, слишком опустошена, чрезвычайно нездорова; ну а мне нужна такая женщина, которая «дополняла» бы меня своим здоровьем; Рая же слишком умна и тонка. А впрочем, быть может, будет привязанность ― bons amis[575]? С женщиной это странновато. Après tout[576], пусть считают нас любовниками, мне же лучше. Но я могу себя чувствовать à l’aise[577] только тогда, когда я трачу деньги на женщину, пускаю пыль в глаза в некотором роде. Я должен направлять, быть хозяином положения; с Раей этого нельзя. Н-да, сложно. В понедельник ее, вероятно, не будет, или что-нибудь в этом роде. И почему-то меня тянет к ней. Ведь в Москве, если она приедет туда, она чхать на меня будет. Да… она хочет мне дать ряд поручений в Москву, чтобы вызволить ее отсюда. Но она колеблется, ехать или нет, боится страшной мстительной бомбежки Москвы, думает поступить в театр ДКА и продолжать легкую здешнюю жизнь… Я ее упорно агитирую уезжать в Москву. Н-да… Э-эх, здорово, что бьют фашистов в Сицилии и у нас. Неужели Red Army возьмет г. Орел?! Он окружен. В Италию, вероятно, скоро после окончания дел в Сицилии вторгнутся союзники. Сталинград ― № 1, Тунис ― № 2, Сицилия ― № 3, вот поражения. «Incendie de Chicago» не понравился, дубляж мерзкий, Alice Faye корова, музыка не запоминается.
Сегодня произошло одно неприятное происшествие. Я обнаружил исчезновение одного из моих дневников, причем, по всем признакам, похищение было совершено сегодня. Что за бред? Кто мог польститься, и зачем такая кража? Кому это нужно? Нет замка у меня на двери, вот в чем дело. Кто взял? Завтра повешу на двери надпись: «Настоятельно прошу вернуть красную книжку». Мои дневники ― единственно ценное и нужное для меня. Очень неприятно это, противная история. Кто-то сейчас читает мой дневник? Его взял, бесспорно, кто-то из дома. Я даже не знаю, кого подозревать. Вернее, я подозреваю четверых человек, только кто-либо из них мог совершить кражу. Завтра посоветуюсь с Шильдкретом. Прочел превосходную «Белую ночь» Леонова. И «Саранчуки» тоже очень неплохо. Вообще пишет он здорово. Продал сегодня за 180 р. (с ее согласия) брюки М.А. и хожу в грязных старых. Сыт сегодня; осталось 90 р. Завтра обязательно надо повесить записку. Я начинаю иметь конкретные подозрения. Я рискну завтра один шаг в этом плане. Может, он ничего не даст, а может, и удастся. Ума не приложу все-таки, кто мог это сделать. Тут надо быть глубоким психологом. Увидим, что даст завтрашний день.
Сегодня получил в гастрономе 1 кг 200 риса и 900 г рыбы. Сварил 1/2 стакана, прикупив масла 50 г; очень вкусно. Забыл написать: вчера пропала также моя книжка стихов и прозы за 1941–1942 гг. «Проба пера». Очень жаль. Теперь я совершенно ясно догадываюсь, кто это сделал, но я-то сделать ничего не могу. А сделала это соседка-девчонка, работница, и, конечно, из глупого любопытства; она вообще нечиста на руку, все тащила у М.М., а у меня стащила мыло. Если бы я только мог произвести обыск в ее комнате! Да, теперь мне совершенно ясно, что сделала это она: сборник она сразу приметила, благо заголовок: «Проба пера», сборник стихов и прозы, а дневник стащила, привлекаемая красной его обложкой. Очень жалко и досадно, что нельзя ее изобличить. Завтра продам или рыбу, или часть риса и обязательно куплю замочек на дверь, чтобы она не утащила то, что остается. Может, написать ей записку, чтобы она возвратила обе книжки, не то будет худо? Вечером, вероятно, опять сварю стакан риса. А замок обязательно надо купить, не то она все будет тащить, и рис, и все. А записку я ей напишу – я ничем не рискую. И пригрожу. По-моему, это надо обязательно сделать. Много пью. Раечки, конечно, не было дома. Придется заехать завтра ― или ждать ее звонка. Муссолини подал в отставку. Премьером назначен maréchal Badoglio. Он заявил, что «война продолжается». Виктор-Эммануил взял на себя командование всеми силами Италии. Он заявил, что Италии нанесены тяжелые раны, но она найдет пути для своего восстановления. Колоссально! Все это пахнет тайными переговорами и скорой капитуляцией Италии. Не оккупирует ли Гитлер Италию? Если уж Муссолини подал в отставку, то, по-моему, капут фашизму. Во всяком случае, так кажется. Читаю «Записки Ковякина» Леонова. Надо будет сравнить с «Историей одного города» Щедрина. Это ― прямое продолжение этой «Истории». В Сицилии ожесточенное сражение продолжается; войска держав оси отступают к Мессине. Пожалуй, им каюк. Дня три не говорил с Лугиным о броне; завтра обязательно надо его поймать, напомнить ему об обещанном и посмотреть, в каком он расположении. И сварить рис сегодня необходимо.
Заявления о выдаче пособий вчера на заседании Совета Литфонда не разбирали, потому что якобы там нет денег. Надо будет попытаться протолкнуть это дело, если возможно. Бадольо ввел в Италии военное положение. Введен режим военной диктатуры. Бадольо сформировал новое министерство; из прежних министров оставлен только министр военного производства. Мининделом назначен Раффаэле Гуарилья. Что это за тип? Борьба в Сицилии вступила в решающую фазу. Весь запад острова находится в руках союзников. По мнению английских и американских кругов, отставка Муссолини связана с отказом Гитлера предоставить Италии военную помощь (под влиянием германских неудач на совето-германском фронте). «Отставка Муссолини представляет собой жестокий удар для Гитлера». Звонила Рая. Ввиду чрезвычайной беготни и неопределенности дневного распорядка наши занятия прекращаются. Она хочет дать мне письма в Москву, чтобы я их отнес кому следует и помог ей туда выбраться. Я ее спросил по телефону: «Так я вам нужен только для писем? Вы чуть-чуть слишком циничны». Ну, конечно, она начала протестовать и т. д. Ромэн («Приятели») ей понравился. Завтра к ней заеду. Неужели опять «умирающее знакомство»? Сегодня Лугина не видал. Принес М.А. стакан риса, а остальное продал за 50 р., т. к. не было денег. Съел два бублика, три печенья и выпил чаю в чайхане у Алайского базара (когда есть деньги, то покупаю что поесть и иду туда закусывать и пить чай). Купил тетрадку, два яблока, пообедал в Союзе. В итоге осталось 3 рубля. Вечером зайду к М.А.; должна прийти ее знакомая, которая должна мне 40 рублей за кальсоны. Боюсь, как бы М.А. не захотела придержать часть этих денег; она, по-моему, обижена тем, что я ей не дал денег из тех, что выручил за брюки. В общем, увидим. На трех рублях далеко не уедешь. В детмаге вчера и сегодня ничего нет, должна быть брынза или селедка; в гастрономе не знаю, что будет; мне осталось там получить 450 г мяса или рыбы и 400 г масла (или брынзу в тройном размере, т. е. 1 кг 200 г). Рыбу я всю съел. Написал Але письмо. Надо будет поймать Лугина. А то вдруг он раздумал мне броню доставать. А денег все нет и нет. А ведь Лиля 13го телеграфировала: «На днях высылаю деньги»; с тех пор прошло две недели. Конечно, «на днях» ― понятие растяжимое, и неужели она не удосужилась послать деньги телеграфом? А Мулька что? Фу, как все надоело и противно. Читаю Леонова. Очень здорово. Что-то принесет мне сегодняшний день? Надеюсь на 40 рублей.
Сегодня, после долгих исканий, разыскал наконец мою должницу и получил les 40 roubles dû, ce qui m’a permis de m’acheter un petit pain[578], бублик и пончик и, таким образом, быть сытым сегодня утром; оставил деньги и на обеды в Союзе и детстоловой, так что aujourd’hui ҫa va[579]. Возможно, что сегодня пойдем с Раей на просмотр американской комедии «Джорджиа». Если только… тут много «если»: если застану Раю дома, если узнаю, когда именно и где именно будет просмотр. Столько оговорок-препятствий, что, вероятнее всего, никуда не пойдем. Антифашистские и антигерманские демонстрации в Сев. Италии. Заявление Черчилля по поводу Италии, о котором я еще ничего не знаю. Хорошо, что сегодня утром насытился и что смогу пообедать нормально. Совсем другое настроение создается. Интересно, застану ли я Раю сегодня вечером.
Вчера получил повестку в Центральный райвоенкомат: дело в том, что раньше улица Маркса относилась к Октябрьскому району (и, следовательно, к Октябрьскому РВК), а теперь перешла к Центральному. Это ― событие весьма отрицательного свойства, т. к. этот новый призыв, вероятно, сорвет мои планы скорого отъезда. Чорт бы подрал эту перемену района! Конечно, я скажу, что уже стою на учете в Октябрьском РВК (и покажу приписное свидетельство), скажу, что через 4 дня уезжаю, реэвакуируюсь в Москву (и покажу справку об эвакуации из Москвы и пропуск НКВД на возвращение). Но я не надеюсь, чтобы это все произвело хоть какой-нибудь эффект. Держу пари, что опять начнется нуднейшая волокита: опять отберут документы, начнут давать повестки о явке и т. п. А то могут и просто забрать. Да, мне дьявольски не везет. Призыв в январе сильно подкосил мою учебу, перерегистрация в июне сорвала мне экзамены и лишила меня аттестата за 10 классов, а новый призыв в связи с образованием нового РВК, по-видимому, сорвет отъезд. Отберут у меня документы ― как тогда получить деньги на почте? И те деньги, которые придут, в случае, даже если удастся их получить (по доверенности кто-нибудь получит), эти деньги будут фатально тратиться на каждодневные расходы, и если даже новая военкоматская волокита закончится успешно, то опять не на что будет ехать. И надо будет хлопотать о продлении пропуска; в общем, возникает ряд новых досаднейших осложнений. Глупо все это и досадно чрезвычайно, а время летит и летит. Был вчера у Раи; второго числа она уезжает в командировку в Новосибирск. Зачем, почему ― не говорит: «Не поэтично и не хочет сглазить». Меня злит это отсутствие откровения: я, дурак, ей все говорю, а она… А она откровенность считает «детством». В воскресенье или в понедельник она зайдет ко мне, чтобы передать письма и поручения в Москву. У меня создается определенное впечатление, что если бы я не ехал в Москву и не должен был бы передать ее поручений, то наши отношения сошли бы на нет. Она от этого защищается, протестует и т. д., но не верю я всему этому. Так или иначе, досадно, что она уезжает: я опять остаюсь одинок окончательно (если не считать Шильдкрета, который ко мне очень хорошо относится и отчасти понимает меня). Что за судьба у меня ― вечно оставаться одиноким? Я хоть люблю и ценю одиночество, но в таких колоссальных дозах, в которых оно преподносится, оно вредно, и можно совсем сойти с ума так. Все это, во всяком случае, весьма неутешительно. Опускаются руки, не хочется ничего делать. Неужели мне не удастся уехать в Москву? Денег нет совершенно, и если сегодня будет выдача в детмаге или гастрономе, я себе не представляю совершенно, как я смогу выкрутиться, чтобы получить продукты. Да, сегодня, вероятно, предстоит суматошный, глупый, пустейший день, вдобавок увенчанный вечерним приятнейшим визитом в военкомат. Если еще это будет происходить на пустой желудок, то совсем будет хорошо. Сейчас часа 4–5 утра; не могу спать из-за ужасной духоты и клопов. Буду читать Леонова ― а потом опять засну. Видел вчера Лугина. В первых числах августа он достанет броню. Plût à Dieu que je puisse l’utiliser.[580] À Dieu Vat.
За эти последние дни через мои руки прошло около тысячи рублей, но все они истрачены на еду. Продал брюки за 180 р. (те, которые сделала М.А. и которые оказались не по мне), хлебкарточку ― за 270 р., калоши, купленные в долг у М.А., ― за 600 рублей. Зато хорошо ел все эти дни. Вопрос об отъезде по-прежнему неясен: во-первых, неясно обстоит дело с военкоматом (по-видимому, все там, от писаря до военкома, боятся взять на себя ответственность какого-либо решения по моему поводу, и последний вариант ― согласование этого дела с облвоенкоматом). Каково же будет решение последнего ― не представляю себе нисколько. Начальник IIй части (который ведает всем этим в Центральном военкомате) обещал дать ответ в понедельник (т. е. завтра). Но я почти что уверен, что завтра еще с облвоенкоматом ничего не будет согласовано. Во-вторых, денег все нет и нет, à en croire[581], что перевод затерялся. C’est très grave.[582] А с другой стороны, c’est peut-être bon signe[583] ― потому что можно предположить, что Лиля и Муля временят, чтобы послать больше. Броню на билет обещает Лугин достать 2го или 3го. Но как же мне быть, если (допустив, что меня отпустит РВК) ко дню отъезда деньги все еще не придут? У меня осталось всего-то 5–6 дней до отъезда (смотря на какой день будет билетная броня). Сегодня вечером или завтра утром должна зайти Рая перед своим отъездом в Новосибирск. В Италии продолжаются антифашистские демонстрации и забастовки. Правительство Бадольо борется с забастовками. Положение там крайне запутанное, не поймешь истинной позиции В<иктора> Эм<мануила> и Б<адольо>. Фашистская партия запрещена. И то хлеб. Операции на острове Сицилия почти завершены союзниками. Любопытно, какие «почетные условия» предложил Эйзенхауэр Италии? А он их предложил, это ясно. Пойдет ли Бадольо на прекращение войны, как это требует народ и 5 политпартий? По-моему, пойдет, иначе Италию разгромят и разбомбят к чортовой бабушке. У нас на фронте продолжается наступление наших войск в районе Орла. Возьмут ли этот важнейший город? В Донбассе ― атаки немцев. Прочел половину (примерно) «Лурд» Э. Зола. У Зола беда всегда в том, что он в каждой книге пишет только на одну определенную тему, чем суживает значительнейшим образом интерес данной книги, и она очень быстро надоедает, потому что сразу становится ясно все: позиция автора, окружение, обстановка и т. д. Вначале восторгаешься, но это быстро проходит. Сегодня надо сварить остаток риса, ce qui n’est pas peu dire[584], т. к. надо выклянчить у кого-нибудь плитку и кастрюлю, а я ненавижу это делать. Есть помидоры и огурцы, лук и 50 г масла. Сходить за булочками, что ли? Если купить пару, то останется 60 р. en tout et pour tout[585].
Положение мое становится все запутаннее и запутаннее. Хоть вешайся. Денег из Москвы все нет. Это раз. Второе ― с военкоматом все еще не выяснено: был сегодня днем там, но не было начальника IIй части, который мне нужен и может сообщить, каково состояние моего дела. Третье ― броня обеспечена, и по ней можно ехать 8го числа. За нее надо заплатить 50 р. (купить 2 билета в театр Франко). Сам билет стоит 200 рублей. 350 рублей необходимы как минимум на жратву для семидневного путешествия. Итого, мне надо непременно для отъезда ― опять-таки как минимум ― 600 р. Без этих 600 рублей я физически ехать не могу. Мне необходимо эти деньги достать. Но где? В Литфонде денег нет. Придется вечером сегодня, после того как я зайду в военкомат, изложить положение М.А. и упросить ее в течение ближайших 2х дней ― т. е. завтра и послезавтра ― раздобыть эти деньги, без которых я не могу выехать. 6го должны быть 50 рублей (самое позднее), т. к. 6го Лугин достает броню в ЦК; 7го надо утром брать без очереди в горстанции билет, который стоит 200 рублей. Если завтра и послезавтра мне удастся раздобыть 600 р., при условии, что военкомат не будет мне препятствовать, то я еду 8го «как часы», не дожидаясь interminables[586] денег из Москвы. Хватит, невозможно более торчать здесь; я не могу rater l’occasion de partir[587]. Надо уезжать, puisque l’occasion s’en présente[588]. Но для этого необходимы два условия: que le comissariat-militaire me foute la paix et me laisse partir, et que je trouve demain et après-demain 600 roubles ― ce qu’il me faut d’argent minimum pour partir[589]. Все закупают сахар, муку (по 8–10 кг), и досадно ехать без продуктов в Москву, но раз нельзя, то нельзя, лишь бы выехать. Итак, установка мною взята на отъезд 8го числа; лишь бы отпустил военкомат и были 600 р. деньгами. До отъезда, в конце концов, у меня 4 дня, и в течение этих 4х дней могут прийти деньги из Москвы. А не возьмешь брони ― придется продлевать пропуск (пройдет ли еще ― это вопрос) и платить бешеные деньги агенту за билет. Положение, en effet[590], самое запутанное. В Риме ― пулеметы и броневики, в Милане восставшие итальянцы разгромили тюрьму и освободили 200 заключенных. Народ требует свержения Бадольо и прекращения войны. Рабочие бастуют, войска отказываются стрелять по демонстрантам, а союзники, сделав заявление о том, что Бадольо не сумел использовать 6 дней со дня отставки Муссолини, предупредили население о вновь начинающейся беспощадной войне (воздушной); 3 млн. итальянцев после опубликования этого заявления бежали в сельские местности. Вообще в Италии буча и анархия. А жрать хочется! Вчера была Рая: едет в Новосибирск завтра, кажется. Может, зайдет сегодня. Вчера купил билеты на «Неуловимый Ян» (мы с ней условились пойти), но она надула и не пришла. Она знакома с нач<альником> отдел<а> внеш<них> снош<ений> Евстигнеевым (НКВД). Уеду 8го или нет?
Вчера вечером в военкомате нач<альни>к II части Мурсагатов сказал мне, что меня должны зачислить в запас, дать военный билет и снять с учета (в связи с отъездом в Москву). Сегодня и 5го у них будет производиться приписка 1926го г., а 6го я должен туда зайти. На вопрос, возможно ли будет все оформить до 8го числа ― даты моего отъезда, Мурсагатов ответил: «Думаю, что да». Сегодня М.А. дала калоши (оценила их 1 500, да + 1 500 предыдущих, ҫa fait[591] 3 500, учитывая брюки, que je lui dois[592]) и продал их за 650 р. 400 истратил на жратву (изголодался в последние дни), заплатил 50 р. Лугину, а 250 р. оставил как базу для предполагаемого отъезда 8го числа (чтобы хоть на билет деньги были). М.А. обещает в ближайшие два-три дня достать мне еще 300–400 р. Если считать 150 р. на хлеб и 300 ― на минимум жратвы на дорогу, то мне нужно еще 450 р. Я думаю, что М.А. даст если не 400, то хоть рублей двести; надо будет попытаться помаленечку да полегонечку разжалобить Шильдкрета et le taper du maximum qu’il pourra donner[593]. Я лично считаю вопрос денег почти что разрешенным (учитывая, конечно, катастрофу неприбытия Лилиных и Мулиных денег; но они могут еще прибыть за эти 3 дня à venir[594]). Так или иначе, через хозяйку и Шильдкрета рублей 300–400 на продукты я наскребу, а с этими деньгами уже можно ехать, купив хлеб, яблоки, огурцы; с этим не околеешь. Основные два вопроса, определяющие мой отъезд, суть следующие: смогу ли я быть надлежащим образом оформленным в военкомате до 8го числа, т. е. смогу ли получить военный билет взамен приписного свидетельства и сняться с учета до 8го числа; во-вторых – смогу ли я 7го числа, по броне, которую я получу завтра или послезавтра от Лугина, смогу ли я по этой броне безболезненно получить билет на Москву на горстанции. Лугин божится, что все это дело верное и что с этой броней билет я получу обязательно. Что ж, хочется ему верить. Значит, основное в сущности ― это вопрос о том, сумею я или нет своевременно закончить оформление в военкомате. Это ― главное. Деньги я достану, билет, по всей вероятности, действительно благодаря броне можно будет получить. Есть и два вопроса второстепенного порядка, но тем не менее важные: вопрос о доставке на вокзал тех 25–30 кг, которые будут составлять весь мой багаж (кто повезет на трамвае, когда, за какую сумму, и сможет ли один человек везти на себе 25 кг, и как его найти, и будут ли достаточно свободны трамваи в это время). Второй вопрос ― вопрос упаковки: в чем везти хлеб, яблоки, огурцы (что составит 15 кг). Думаю разрешить этот вопрос с помощью М.А. ― пусть даст или сошьет мешок; я сегодня с ней буду об этом говорить. Очень любопытно, как все это обернется. Я лично жажду ехать. Беспокоит меня также то, что М.А. не приготовит к сроку белье, носки, не починит блузы, телогрейки и пиджака. А ехать хочется ужасно. Пусть я еду один и не везу продуктов в Москву; чорт с ними, с продуктами; основное ― поскорее быть в Москве, где Муля, Толстые, французские книги, возможности работы, где столица, свежие новости, может быть ― Митька, где все-таки больше европейского духа, чем в этой, конечно, своеобразной, но все-таки Азии, хоть и Средней. Будет очень досадно, если восьмого я не уеду; придется продлевать пропуск, ждать денег из Москвы, тратить бешеные деньги на билет. À Dieu Vat.
Вчера получил броню на билет и снялся с учета в военкомате. Сейчас 11.30 вечера. Завтра должен встать в 6.00–6.30, чтобы в 7.15 быть на городской станции и занять очередь у московской билетной кассы. Простоять придется часа 3–4, не меньше. Будет у меня 208 р. деньгами. Беспокоит мысль: а вдруг билет стоит 210 или 220? Придется тогда у кого-нибудь просить? В Союзе писателей удалось получить бумагу, которая ускорила оформление моих документов. Если я завтра получу билет, то единственный вопрос ― это вопрос денег на дорожную жратву. У меня нет ни гроша. М.А. обещает, но очень туманно, и подведет она почти наверняка (причем, держу пари, подведет во всем: и денег вовремя не достанет, и стирка не будет готова, и носки не надвязаны, и блуза и телогрейка не зачинены). Что-то не верится мне, что я уеду восьмого числа. Или с билетом ничего не выйдет, или с деньгами. Наши войска взяли города Орел и Белгород. Союзники заняли Катанию. Про положение в Италии УзТАГ уже два дня ничего не передает. Что там творится? Завтра вечером, вероятно, зайдет Рая (она мне звонила, и я ее сегодня встретил). Elle se porte bien[595], говорит, что имеет здесь хорошие возможности работы… и дает письма в Москву, долженствующие ей дать возможность возвратиться туда. Эгоистка она, в сущности. Но мир принадлежит эгоистам. Прочел «Путешествие в страну эстетов» А. Моруа. Очень метко и остроумно. J’ai idée[596], что в Москве меня мобилизуют ― ближе фронт, жестче… Впрочем, это домыслы. Поеду ли я? À Dieu Vat.
Сегодня утром билета взять не удалось. Билетов по броням ЦК полагается всего 4, и я, простояв 3 часа в очереди, получил кукиш с маслом (и еще два человека, стоявшие передо мной). Не хватило билетов по этим броням. Билет стоит 205 рублей. Истратил рублей 50 из этих денег. Днем увижусь с Лугиным, поговорю: может, он устроит мне броню на 9ое число, и 9го я приеду еще раньше и попытаюсь взять билет первым (если выйдет). А деньги как? А чорт со всем! Так все надоело, только и хочется что жрать да читать Чехова. Шлю Мульке телеграмму: «Первая попытка получить билет по броне провалилась делаю что могу парализует отсутствие средств». Утром, по крайней мере, хорошо поел. В столовой Союза, благодаря пропуску Шильдкрета, получаю 400 г хлеба (ему ― 200 и мне –200). Сегодня зайду к хозяйке; вечером придет Рая; хочу завтра с ней сходить в кино. Она говорит, что у нее идет «сплошной кутеж». Не сомневаюсь. Циник она все-таки. Эх, чувствую я, что сегодня протранжирю все деньги, с горя. Люблю, как дурак, сыпать деньгами; барские привычки богача. Придешь домой усталый, поешь кислое молоко с сахаром, читаешь Чехова, соснешь немного… Красота! Поневоле ищешь таких невинных наслаждений, раз обстоятельства не дают уехать, не дают нормально жить.
Деньги на билет (200 р.) легко проел. Не «прокутил» ― ибо не курю, не пью и не трачу на женщин, а проел ― т. е. употребил эти 200 р. на поддержание своего собственного физического существования. Конечно, это легкомысленно и tout ce qu’on veut[597]. Ну, а укажите иной способ в моем положении удовлетворить самую естественную потребность организма ― потребность в пище? Есть деньги, их и тратишь, и два дня более или менее сыт. Именно более или менее, и скорее последнее, чем первое. Был у М.А.; пиджак, телогрейка и блуза готовы (починены). Ее не было дома; потом зашла ко мне сама. Это мне отнюдь не улыбается ― если она повадится сюда ходить. Дала 7 р. Я ей сказал, что еду завтра и что мой отъезд висит на волоске ее помощи ― в деньгах ― мне. Она обещала к вечеру достать «минимум 500 р.» тем или иным способом (или из выручки за продажу на базаре каких-то ее вещей, или из аванса в 1000 р. ее будущего покупателя квартиры). Но я почти что, увы, уверен, что когда я приду к ней вечером, то она скажет, что ничего не вышло, что квартирант не пришел, а вещи не продались. Держу даже пари, что так будет. Что же мне тогда делать? Вещи-то я возьму у нее и, вероятно, придется-таки продать пиджак и рубашку, хотя чертовски не хочется этого делать. Я вдалбливаю М.А., что мой отъезд зависит от того, даст ли она мне денег или нет; она говорит, что так или иначе деньги (минимум 500 р.) будут сегодня. Но я ей не верю; не то что она не хочет помочь ― но она хочет слишком слабо это сделать, а в голове у нее старческая каша. Нечего сказать, связался с развалиной! В случае, если она не даст сегодня денег, придется сделать вид, что не смог уехать только из-за того, что она не дала денег; я обязательно хочу выдоить из нее эти 500 рублей; 205 я оставлю на билет, а 300 проем; на дорогу авось как-нибудь достану. Может, Рая даст? Это было бы гениально! Если она придет завтра, я обязательно заговорю о невозможности выехать из-за отсутствия средств; может, она, имеющая знакомых состоятельных «мальчиков», и надоумится мне помочь. В крайнем случае, Шильд-крет поможет. На почте до востребования мне денег все нет и нет. Что за бред? До срока окончания моего пропуска осталось 7 дней; за эти 7 дней мне необходимо будет выехать, тем более что я 5го числа снялся здесь с военного учета, и слишком долго оставаться «между небом и землей» не рекомендуется. Итак, увидим, удастся ли выудить от М.А. эти 500 рублей сегодня вечером. Думаю, что нет. Она, кроме всего прочего, скупая женщина. В Италии положение продолжает быть неопределенным; смуты продолжаются. Бадольо распустил фашистскую партию, Высший Совет, Чрезвычайный суд и Молодежную фашистскую организацию. Но, с другой стороны, в своем заявлении после отставки Муссолини он провозгласил «верность данному слову» (т. е. верность «оси») и заявил о том, что «война продолжается». Он запретил политические партии, стрелял в демонстрантов, закрыл прогрессивные газеты и ввел такую военно-полицейскую диктатуру, которая ничуть не лучше диктатуры Муссолини и представляет собой, в сущности, тот же фашистский режим, или почти тот же, но под новым соусом. В таком смысле высказывается союзная печать. Союзники наконец взяли Катанию и находятся в 50 милях от Мессины. Центр массового антифашистского движения в Италии ― город Милан. Я думаю, что Бадольо недолго продержится у власти. После завершения операций в Сицилии союзники вторгнутся на континент, непосредственно в Италию, и тогда фашисту-маршалу, душителю Абиссинии, не продержаться в своей позиции диктатора и одновременно полуреформатора. Бадольо и его клика ― это своего рода Временное правительство, которое будет сметено последующими событиями. Меня несколько возмущает Рая: во-первых, тем, что она не говорит ни за что, где она будет работать, как она живет и что делает, а во-2х, тем, что относится ко мне уж чересчур открыто утилитарно, только в плане передачи мною ее писем в Москву. Досадно мне, что она, по-видимому, считает меня мальчиком или чересчур уж наивным человеком. Э-эх, здорово было бы, если М.А. дала мне сегодня 500 рублей! Тогда я бы купил пирожных сегодня. Каков дурак, а? Но я люблю пирожные.
8го получил от М.А. 300 р. и продал пропуск в детмаг за 100 рублей. Осталось 75.00. Получил блузу и ватник, рубашки и носовой платок; сегодня-завтра получу носки, пиджачок, майки и рубашки. Всего долгов (не считая тех 2 000) ― 3 650. М.А. даже расписки с меня не возьмет (что уже хорошо). Должен был вчера встретиться с Лугиным, а он, подлец, не пришел, хотя я двоекратно был в Союзе. Постараюсь поймать его сегодня в Союзе, sinon[598] зайти к нему. Если были бы деньги, то все было бы, я думаю, проще: через того же Лугина я достал бы место или в жестком, или в мягком вагоне, и не пришлось бы стоять в очереди: дал бы деньги, и все тут. А при этой системе получения билетов, в первую очередь, командированными, я всегда буду оставаться с носом, получай я хоть двадцать броней. Ведь должны же, в самом деле, прийти деньги из Москвы. Беда в том, что скоро у меня кончается срок действия пропуска и придется, если я не уеду, его продлевать. Технически это делается очень просто, но для этого нужны raisons valables[599], и я не знаю, что придумать и захочет ли Герман написать бумажку от Союза, чтобы продлить этот пропуск. М.А. обещает сегодня-завтра дать еще 200 рублей. Читал хороший новый журнал: «Война и рабочий класс» ― это двухнедельный журнал, издающийся вместо «Ком<мунистического> Инт<ернационала>», вероятно. После взятия for the Red Army Орла и Белгорода бои идут на Брянском и Харьковском направлениях, причем вполне возможно, что и Брянск, и Харьков будут взяты в самом ближайшем будущем. Хотел бы я все-таки знать ― когда же я выеду в Москву? Там у меня гораздо больше шансов, чем здесь, быть забранным в армию, на завод или отправленным на лесозаготовки или в колхоз. Но зато там есть, так сказать, contrepoids[600], на который я рассчитываю: Толстые. Как только я приеду, я подниму вопрос о работе, о том, что Людмила Ильинична должна мне помочь в этом плане. Перво-наперво я буду говорить о работе в Радиокомитете. Насчет МГУ тоже надо будет разузнать, надо будет узнать, где Митька находится, узнать про библиотеку, которая была в Новодевичьем, прописаться, встать на военный учет, побывать в ГЦБИЛ… В общем, дела хватит, это несомненно. Конечно, вполне возможно, что эта перемена чревата для меня вышеуказанными последствиями, но le risque est è courir[601], и эта перемена нужна: все-таки что-то определится, будет видно какое-то движение, здесь же моя судьба пребывает в вонючем застое. Но вот выехать, выехать необходимо, и все это не удается. Неужели мне не удастся отсюда выехать? Я не могу себе этого представить. Это может произойти, если мне не продлят пропуск. Но, по-моему, этого не будет. Надо покончить с Ташкентом, с крохотной вонючей комнатой, с духотой, с клопами, со спекуляцией, с отсутствием иностранных книг… Пусть в Москве я буду плохо питаться, пусть там улицы не освещены, пусть угроза воздушных и газовых атак отнюдь не является нереальной, пусть там «жестче» жить. Но там ― столица, там ― Толстые с их возможностями помощи, там ― свежие новости, свежие газеты и журналы, заграничные издания. Там будет труднее жить, но достойнее. Не пристало мне шляться по базарам и продавать какие-то селедки; а живя здесь, этого не минуешь. Быть может, оставаясь в Ташкенте, я не буду взят в армию, но работать здесь нельзя, негде, а в Москве Толстые подсобят и с работой, и с армией, быть может.
Сегодня получил письмо от Али, в конце которого написано: «Да, кстати, ты знаешь, что Митька уехал, накануне предполагавшегося возвращения в Москву, по старому адресу Алешки?» ― Итак, Митька арестован! Арестован мой лучший, закадычный друг, единственный человек, с которым мне было хорошо. Я не уважал его, но любил. Значит, его арестовали в Свердловске, накануне возвращения в Москву? Но за что? По доносу? Всего вероятнее ― за какие-нибудь глупые, неосторожные слова; боюсь, что его погубила присущая ему любовь к рисовке, оригинальничанью. Как мне его жалко! Нелепо все-таки: одного брата освободили, другого арестовали. Бедный Митька! А тут еще его tbc, авось он смягчит его участь. Какой дикий бред, что Митька так канул. Сегодня звонила Рая; был у нее в 7–8 ч. вечера; дала 100 р., болтали бесцельно о Москве; конечно, если меня не забреют, то я постараюсь помочь ей получить пропуск; она тоже ощущает необходимость отъезда из гнилого спекулятивного Ташкента. Живет она матерьяльно неплохо, но это «неплохо», по всей видимости, покупается путем утомительной беготни и унизительной чепухи. Зайдет послезавтра, принесет письма, которые надо передать в Москве. Видел Лугина; согласились на том, что брони ― вещь ненадежная и по ним не уедешь, благо всегда впереди станут командировочные, а касса не продает более 2х ― 3х билетов, предпочитая остальными спекулировать. Придется доставать билет через жука, заплатить ему 500 р. Я решил ждать денег и ехать, когда получу их. Пропуск, надеюсь, продлят. Иного выхода нет. Спать.
Vendredi treize. Suis-je superstitieux si je n’aime pas ces vendredis-là? Probablement.[602] Деньги, полученные от Раи, кончились, и je suis sans le sou[603] абсолютно. Хозяйка все не дает 200 рублей и все не может приготовить вещей (подчинить пиджак и носки). Каждый день к ней хожу, и все без толку. Как надоел Ташкент и все, с кем я здесь имею дело! Как хочется уехать отсюда! Сегодня в Союзе буду говорить с Германом о продлении пропуска (хочу получить бумажку от Союза à cet effet[604]). Продлить просто жизненно необходимо, иначе я останусь в Ташкенте и не смогу уехать в Москву. Пропуск годен до 15го; следовательно, надо до воскресения все оформить. Я полагаю, что не будет особых затруднений; говорят, что продлевают без труда, но только надо основание, о чем и буду говорить с Германом. Вот гложет меня вопрос о том, что я уже неделю как снялся с учета, а когда я еще уеду, а потом в Москве распекут: почему так долго не вставали на учет? А вновь здесь вставать на учет, конечно, нельзя. Наши войска взяли Чугуев. Из двери вкуснейшие запахи жареного мяса и картошки. А у меня истощающие организм поносы; конечно, ем всякую дрянь; помидоры и огурцы не перевариваю, а в столовке супа не ем ― от всего этого несет. Я очень хорошо знаю, что меня излечило бы: картошка, рис, макароны. Но все это недоступно (и масло к этому надо) и трудноприготовляемо, благо нет своей плитки и своей посуды. Хлеб с маслом, колбаса тоже помогли бы, но и они и подавно недоступны. Опять сегодня предстоит идиотский день добывания денег у хозяйки и т. п.
Сегодня иду в управление милиции с заявлением о продлении пропуска. Вчера Герман отказался дать бумажку Союза по этому поводу (чтобы продлили); он говорит, что и так продлят «безо всяких». Был вчера у М.А.; поел у нее; дала 60 р.; на эти деньги купил кило картошки и груш (которые люблю); но картошка «не удалась», т. к. ел ее без всего, просто с солью, всухомятку, а это все-таки не ахти как вдохновительно. С кислым молоком ― другое дело. Сегодня М.А. обещала к утру еще денег; если даст, то не знаю, что купить. Картошка, конечно, ― самое заманчивое, но я ненавижу всегда просить, чтобы мне одолжили плитку и кастрюлю. Впрочем, еще неизвестно, достанет ли М.А. денег и сколько. Почему нет ни звука ни от Лили, ни от Мульки, почему нет от них денег? Я боюсь, что Лилин перевод (если она его послала, как явствует из телеграммы, полученной месяц назад) затерялся. Важно, чтобы мне сегодня продлили пропуск. Наши войска ― в 1,5 км от Харькова, и вообще дела на фронте хороши: отрезана дорога Орел ― Полтава, и на полпути от Смоленска (не доходя еще до Ельни) тоже наше наступление. Сталин принял Керра и Стэнли, Черчилль встретился с Рузвельтом в Канаде. Эти встречи и совещания, очевидно, неспроста. Постепенно союзники заканчивают оккупацию Сицилии. Интересно, продлят ли мне пропуск и удастся ли мне получить деньги от М.А. À Dieu Vat.
Позавчера продлили пропуск до 23го. Вчера М.А. дала 800 рублей, ce qui[605], за вычетом 50 р. на отдачу долга Шильдкрету и 50 р. на текущие расходы, оставляет 700 рублей. А сегодня получу 450 р. (вчера пришло извещение: перевод из Москвы прибыл). Ҫa me fait[606] 1 150 рублей, да еще М.А. обещала 200. Последние дни подкармливаюсь у М.А.; на нее нашла «продажная лихорадка», и оттого у нее можно поесть. Надеюсь, что вдобавок она мне поможет продовольствием в дорогу (испечет что-нибудь или даст масла). Я думаю ехать в среду или в пятницу; сегодня пойду к Лугину, pour qu’il me mette en rapport[607] с этим типом, который за соответствующую мзду может достать билет. Денег на почте еще не получил; должны быть в 1 ч. ― 2 ч. дня. До этого схожу на базар купить соленых огурцов и кислого молока (у меня есть 1 кг картошки и немного масла). Думаю купить хлебную карточку, чтобы обменять ее на рейсовую и таким образом иметь хлеб в течение путешествия и в Москве; это выгоднее, пожалуй, и целесообразнее, нежели покупать хлеб. Наши войска взяли гг. Карачев и Щигры на Брянском фронте. Харьков еще не взят. На дорогу я предполагаю взять с собой хлеба, масла (сливоч. или топленого), чесноку (для Москвы), кускового сахара (говорят, он очень поддерживает организм и питателен, и теперь в лотках на базаре не так дорого стоит). Вообще-то говоря, необходимы были бы еще две вещи: починить ботинки и купить 1 кг сахара-рафинада для ликвидации его в Москве. Но ничего из этого, вероятно, не выйдет, благо денег не хватит даже на одно из этих мероприятий. Надо еще купить соли, тетрадей, надо иметь хоть какие-то деньги на дорогу… Я попытаюсь получить карточку в детмаг или в гастроном и ликвидировать ее; все-таки это дало бы лишних 150–200 рублей. Сегодня, по-видимому, предстоит весьма суматошный день: идти за деньгами на почту, идти к Лугину, идти в Союз обедать, идти на базар покупать карточку, идти к М.А. … Увидим, что даст этот день.
Сегодня виделся с Бендерским ― «человеком, который достает билеты». Дал ему пропуск и 500 р. денег. Спросил: «Никаких дополнительных расходов не будет?» Он ответил: «Я не такой человек». Мы условились, чтобы он взял на пятницу (я бы мог сказать ― на среду, но пришла телеграмма от Мульки: «Телеграфировал пятьсот», и вдруг до пятницы придут эти деньги). Противно то, что Бендерский не говорит наверное, что возьмет билет, а говорит, что в четверг в 10 ч. утра скажет мне: да или нет. По-моему, эта лазейка неудачи оставлена им специально для того, чтобы содрать с меня дополнительные деньги, несмотря на его заверения, что он «этим не занимается». Рейсовую карточку решил не покупать: возня с ней совершенно лишняя, ибо по приезде в Москву у меня останется 2 дня до конца месяца ― и карточки, так что не имеет смысла затевать эту возню. У М.А. денег пока что нет. Получил сегодня карточку в детмаг; завтра пойду, посмотрю, что там есть. В Москве разрешили колхозные рынки, что очень облегчило материальное положение населения (так говорят). Интересно, что скажет Бендерский в четверг и придут ли Мулины деньги до пятницы. Они были бы крайне необходимы. Тревожит меня вопрос о доставке моего главного вещевого тюка на вокзал. Дело в том, что поезд теперь уходит в 8 ч. вечера, и в 6–7 часов трамваи битком набиты народом, и в эти часы ― те часы, когда надо уже уезжать на вокзал, мне не представляется возможным сесть на трамвай с этим громоздким тюком. Я думаю о другом: не поехать ли мне с ним (конечно, когда я буду иметь билет) на вокзал в такой час, когда можно влезть в вагон, там его сдать в камеру хранения, а потом уже, в надлежащие предотъездные часы, приехать налегке, имея в руках лишь продовольствие? Этот вопрос определяет необходимость предварительной поездки на вокзал с целью разузнавания: как насчет сдачи на хранение (сколько платить, есть ли места), есть ли зал ожидания московского поезда, когда туда пускают, где он находится, где берутся перронные билеты и когда они берутся, ― чтобы быть возможно менее захваченным врасплох. Основное, конечно, ― это чтобы был билет, но и эти практические детали чрезвычайно важны. Я себе не строю никаких иллюзий насчет московских трудностей, которые меня ожидают: прописка, военкоматские дела (которые могут окончиться как угодно), проблема одежды, проблема работы, проблема мобилизации на трудфронт (каковой мобилизации следует избежать). Во всех этих проблемах (я забыл еще о проблеме питания) я весьма рассчитываю на Толстых: на первых порах я думаю столоваться у них (если выйдет); в отношении прописки бумажка от А.Н. решит дело; Толстые же могут мигом устроить меня на питание и паек в Союз писателей; они же должны помочь мне устроиться на работу и помогут в случае, допустим, мобилизации через военкомат в трудармию определиться в какую-нибудь школу или что-нибудь в этом роде. Как видно, я возлагаю большие надежды на добрую волю Людмилы Ильиничны и готовность А.Н. мне помочь. Я это делаю не зря и думаю, что мои расчеты должны оправдаться. Необходимо будет тотчас же по приезде созвониться с Людмилой Ильиничной. Встретил Айзенберга. Он кончил 1 курс Инст<иту>та инж<енеров> связи и сейчас ― курсант военфака связи. Завтра-послезавтра с Академией им. Сталина он возвращается в Москву. Основой завтрашнего дня будет починка ботинок; в виде таковом, в каком они сейчас находятся, ходить в них неприлично. Впрочем, и брюки ужасны: грязные, заплатанные («окошки» более светлой, увы, материи на коленах и ж…). На Брянском фронте Red Army взяла Жиздру (вчера ― Карачев). На Харьковском ― контратаки немцев. История с Бенешем, проект Восточно-Европейской конфедерации, заявление венгерских правящих кругов о том, что они не ведут войну против США и Англии, а только против «коммунизма». Статья в «Правде» о 2м фронте, смещение Майского с поста посла СССР в Лондоне ― все это говорит о каких-то неприятных, таинственных сдвигах в лагере антигитлеровской коалиции, сдвигах, которые направлены против СССР. Увидим, что произойдет после совещаний Черчилля и Рузвельта в США и Квебеке. Очевидно ― Второй фронт.
Сегодня меня постигла неудача с билетом: на пятницу Бендерскому не удалось взять (ЦК забронировало 15 мест для Ин<ститу>та азота). Кассирша обещала ему билет на воскресение или на понедельник. А в понедельник у меня кончается пропуск (23го). Ну, в конце концов, если дадут билет и прокомпостируют на пропуске дату выдачи его, то никто, я полагаю, не станет меня выкидывать из поезда, a une fois[608] в Москве, и подавно (из-за наличия Толстых) меня не выкинут обратно. Лишь бы был билет. Конечно, лучше, если будет на воскресение. В субботу утром я встречусь с Бендерским и пойду вместе с ним на городскую станцию ― и там уж узнаю, как обстоит дело. Насчет даты, как я думаю (и так думает Бендерский), ― дело неважное: лишь бы кассирша дала билет и прокомпостировала (и тем самым гор. станция Ташкент берет ответственность на себя за выдачу билета, и если кассирша выдаст, то так можно). Еще посоветуюсь с Лугиным: он что-то говорил о том, что может помочь продлить пропуск. Тогда в субботу (если будет билет на понедельник) или придется с ним идти продлевать пропуск, или, всего вероятнее, милиция скажет, что раз билет выдали, то можно ехать и так. Если же билета не будет и на понедельник, то тут уж продлевать, конечно, придется и понадобится Лугин. Получил 500 от Мули. Дал ботинки в починку; сегодня будут готовы; стоимость ― 200 р. Купил 2 кг яблок на дорогу; из них съем 1 кг, так что придется прикупать. В случае, если у хозяйки есть деньги и она приготовила съестное на дорогу, то скажу, что уезжаю завтра, и прощусь с ней. В противном случае зайду завтра утром (я буду у нее сегодня вечером); если и завтра утром ничего не будет, то объявлю об отсрочке отъезда (чтобы приготовила деньги и напекла чего-нибудь на дорогу к воскресению). Этот план правилен. На дорогу у меня пока что 450 р. Было бы желательно, чтобы М.А. дала рублей 200. Может, сегодня и даст (поскольку она уверена, что я завтра уезжаю); впрочем, чорт ее знает. В детмаге за август вермишель еще не выдают. Я страшно люблю вермишель и пойду сегодня к завмагу и скажу, что завтра уезжаю в Москву и потому прошу его отоварить мне вермишель за август. В противном случае (если он откажется, сославшись на то, что нет распоряжения отоваривать август), то я подожду до субботы. Если и в субботу не выдадут за август, то я продам весь пропуск рублей за полтораста. Союзники полностью завершили занятие о. Сицилии, на котором военные действия прекратились. В Милане, Генуе, Турине продолжаются демонстрации с требованием прекращения военных действий. В Норвегии ― осадное положение. Говорят, предстоящее совещание в Quebec’e будет иметь большое значение. Как противно то, что я не могу никак выехать. Очень хочется поскорее быть в Москве, увидеть Мульку, побывать у Толстых, прилично одеться. Здесь ― доживаю. И даже ничего не читаю.
Вчера меня в третий раз постигла неудача с билетом. Целый день был на гор. станции с Бендерским; было огромное количество народа, и ничего у него не вышло. Теперь надо продлевать во 2й раз пропуск. Думаю, что сделаю это через Лугина, который как-то заикнулся мне о том, что может помочь мне в этом отношении (у него какие-то связи в милиции). Трагическое положение с деньгами: всего 400 р., остальное неизбежно проел. Вчера с горя купил коробку консервов, после каковой рвало. Сегодня ел рис, завтра надо получить 2 кг 100 вермишели в детмаге и продать деткарточку. У М.А. денег нет (обещает, что будут). Ясно, что основное сейчас ― продление пропуска. Может, Бендерский и достанет мне таки билет, допустим, на среду; ҫa n’a rien d’impossible[609]. Звонила Рая, цинично спросив, почему я пропал. Ведь пропала-то она! Впрочем, ей незачем за мною бегать; увы, сейчас в моем задрипанном состоянии я представляю интерес лишь весьма относительный. Она говорила, что попытается достать мне билет, но не верю я ее возможностям: она легкомысленна и забудет, да даже если и не забудет, то ведь достать действительно очень трудно, si j’en juge par[610] Бендерский. Надо будет завтра же зайти в Наркомпрос, поговорить с Журавской, ― она через кого-то достала билет Наде Эфрос (хоть та и не уехала до сих пор). Оставаться в Ташкенте нельзя: слишком тяжелы счеты с М.А., и что я скажу, когда она узнает, что обе пары калош проданы и 2 пальто также, а ей ни крошки не досталось от этого, и она даже об этом ничего и не знала? И приписное свидетельство мое: отсрочка до 1го сентября; я и так уж просрочу его, даже если выеду в среду, 25го; вот головомойка-то будет в Москве! Но лучше головомойка и риск в Москве, чем запас и М.А. здесь. Мне просто жалко себя ― как я бьюсь без толку и все не могу выехать. Если не продлят мне пропуск, тогда ― каюк. Толстых я просто не имею права беспокоить 2й раз. Да, поистине трагедия ― и поистине бардак, что все так организовано, что даже давая взятку, и то нельзя выехать. Чорт знает что такое! Сегодня ― новое интереснейшее известие: Литвинова сняли с поста посла СССР в Америке. Проект Восточно-Европейской конфедерации, истории с поляками, отставка Майского, сообщение о предполагаемой поездке Бенеша в Москву, опровержение ТАСС, касающееся предполагаемого присутствия представителей СССР на конференции в Квебеке, ― отставка Литвинова, статья о 2м фронте в «Правде», факт поездки Идена и Хэлла на конференцию в Квебеке, вот серия событий первостепенной важности, еще более существенных, нежели завершение военных действий на о. Сицилия или событий в Италии. Совершенно ясно, что отставки послов знаменуют собой начало проведения в союзных странах какой-то новой дипломатической политики СССР. Но какая это будет политика? Я думаю, ― и, к сожалению, все, по-видимому, говорит об этом, ― что новый курс нашей политики будет «твердый»: мол, давайте открывайте Второй фронт, хватит играться. Приблизительно так. Ведь Литвинов скорее известен как англофил… А вдруг ― наоборот? Союзники сочли этих послов слишком твердо проводящими политику настаивания на 2м фронте, и мы решили сменить этих послов… Но это очень маловероятно; первое предположение весьма правдоподобно, в свете последних газетных статей и сообщений. Все говорят о том, насколько важной будет квебекская конференция. Она будет очень решающей потому, что там присутствуют Хэлл и Иден, ― значит, там будут говорить о международных делах и о 2м фронте, это уж наверное. И об отношениях с нами. Да, эта конференция будет очень существенно важной и решающей. Прочел блестящую комедию (fin de siècle[611]) Paul Gavault’a (автора «La petite chocolatière»): «Le Mannequin». Очень весело, très parisien[612] (и устарело тоже, конечно). Прочел также роман Ferri-Pisani «Stérilité!» (sic). В результате знаю много об абортах. И то хлеб. Сегодня должен зайти Валя Берестов. Эх, жизнь!
Мое положение представляется следующим образом: надо продлить просроченный пропуск ― и это прежде всего. Вчера говорил с Лугиным по этому поводу; он может помочь, позвонив кому-то там в милицию, но для этой помощи нужно письменное основание, почему задержан пропуск, и сегодня мне надо уловить Савина (члена Совета Литфонда, который ко мне хорошо относится) и получить, елико возможно, такую бумажку-ходатайство от Литфонда; с этим в руках Лугин уже сможет действовать. А утром в 10 ч. надо будет восстановить связь с Бендерским ― посулить ему лишнюю сотню, и чтобы он брал билет на пятницу coûte que coûte[613]. Вчера пришлось продать за 200 р. пропуск в детмаг, чтобы восстановить равновесие в 500 рублях, необходимых на билет. Да, ma situation[614] сейчас очень шаткая ― у меня остается неделя до 1го сентября, срока отсрочки в приписном свидетельстве; если до 1го я не уеду, то мне придется вновь вставать здесь на учет, получать военный билет ― в общем, затевать обычную военкоматскую нескончаемую волынку. Надо обязательно выехать в пятницу, в воскресение или в понедельник (в среду у меня еще не будет ясно с пропуском). У М.А. все нет денег. Наши войска взяли Харьков. Дип<ломатический> корпус вернулся из Куйбышева в Москву. Читаю «Скутаревского» Леонова.
Вчера, минуя Лугина и просидев часа три в очереди в ожидании начальника, я получил продление пропуска до 15го сентября. Это ― большая победа; в этом мне помог Шильдкрет ― через него мне удалось вчера рано утром получить заявление от Рахмедова, директора Литфонда, и это определило темп всего дня; оказалось к тому же, что в первый раз мне продлили пропуск совсем не там, где обычно продлевают. Так или иначе, пропуск продлен, и это очень хорошо. Видел Бендерского; он говорит, что насчет пятницы еще ничего неизвестно; увижусь с ним завтра. Заходил вчера к Раечке; ее не было дома; попросил ее сестру передать ей, чтобы она зашла ко мне утром; она звонит все мне без толку (меня не застает). В общем, я к ней совершенно охладел: она эгоистка, ей на меня начхать, и ей интересно лишь, чтобы я завез ее письма и помог выбраться из Ташкента в Москву. Кроме того, ее круг знакомств, всякие там одесские спекулянты и сраные шепелявые режиссеры, вся эта богема без культуры, все эти идиотские рвачи, ― нет, все это мне глубоко чуждо и противно, и я не могу иметь настоящих отношений с человеком, якшающимся со всей этой честной компанией. Правда, у меня есть надежда, что какой-то ее Шурик достанет мне билет, но Рая такая забывчивая и бестолковая (âme slave[615]), что, конечно, сегодня не зайдет и про билет забудет, а мне можно ехать только 27го, 29го или 30го, ― позже придется начинать волынку с военкоматом. Денег нет; в этом отношении положение архихреновое. Читаю «Скутаревского» Леонова. Очень хорошо, но композиция никуда не годится, как и в «Воре». Все ждут 2го фронта. Ждите, ждите! Впрочем, и я надеюсь.
Достижения К. Циолковского, Л. Толстого, Ф. Достоевского вдохновили известного философа, библиографа и архивиста XIX в. Николая Федорова на идею о праве каждого человека на воскрешение, причем не в жизни загробной, а здесь, на земле. Этот час настал и для Георгия Эфрона.
То, что его дневники носят характер мучительно-напряженного даже не чтения, а проживания текста, только усиливает и без того магнетическую притягательность автора. Читателя словно засасывает в повествование, изо дня в день становящееся все более и более «черным». Но сегодняшняя искушенная публика вполне подготовлена к такому испытанию ― позади бум документалистики и расцвет литературы non/fiction.
В записях молодого человека явно определяются две основные темы: история последнего года жизни Цветаевой, ее семьи и окружения и рассказ о повседневной жизни, отраженной наблюдательным взглядом современника. Здесь индивидуальность автора выражена необычайно сильно. Георгий Эфрон ― член семьи, на судьбу которой легли великие испытания, сын поэта-легенды, человек уникальной биографии. Родившийся во Вшенорах, пригороде Праги, и выросший в Париже, он, попав в СССР образца 1939 года, пережил огромное психологическое потрясение. Раздвоенность, противостояние и взаимодействие двух миров неизбежно отразились на мышлении Мура (так звали Георгия домашние). Оно уникально не только по своей генетической предопределенности, но и по обстоятельствам формирования: освобожденное от самоцензуры, имеющее широкую образовательную базу и лингвистическую состоятельность. Острота взгляда на происходящее, чувство историчности и избранности ― эти свойства, как ни удивительно, были характерны для молодых людей конца тридцатых годов ХХ века. Наряду с идеологически обусловленным массовым сознанием на пороге Великой Отечественной войны появилось новое поколение «гениальных мальчиков», чистых и смелых, которые обладали мистически прозорливым видением будущего. Откровением конца 1980-х гг. стали дневники Левы Федотова, юноши из «дома на набережной», с абсолютной точностью пророка описавшего события конца 1930-х ― 1950-х гг.[616]
Рассуждая 16 июня 1940 г. о заключенном СССР с Германией пакте о ненападении и последовавших военных успехах Гитлера в Европе, Георгий Эфрон дает практически точный прогноз на будущее: «Если Германия победит[617], то она непременно пойдет против нас (
В дневниках Мура мы находим портреты литературных оппонентов и даже противников Цветаевой, интересные свидетельства о них. Но люди, несмотря на жестокость «времени выживания» со всем его предательством и умолчанием, составляли главную ценность и опору жизни потерявшихся Цветаевых-Эфронов. Предательство и поддержка, равнодушие и сердечность, обман и порывы самопожертвования, ненависть и дружба явились той частью мира, в котором Георгию завещала жить покинувшая эту землю мать.
Эти «непатриотические» стихи Н. Асеева, возводившие, по мнению Н. Тихонова, поклеп на русский народ, который не хочет быть убийцей[619], увидели свет только в 1962 г. Слежка и доносительство были очень распространены, а агентурные данные НКГБ СССР ― один из самых достоверных источников о реальных «людях и положениях». Вот фрагмент одного из таких документов: «Н. Асеев
Дневники Мура ― хроника жизни литературной среды, которая окружала их с матерью в дни скитаний. Беспощадный приговор вынес автор советской интеллигенции, склонной к панике, неустойчивым взглядам и настроениям. Так, ее отношение к англосаксонским союзникам колебалось между комплексом неполноценности «исконной вражды» этих стран к СССР и симпатиями к этим странам, «ибо кто после войны будет нас снабжать продовольствием, кто будет помогать восстанавливать промышленность?» И еще: «В интеллигентах борется сознание, что союзники слишком много говорят и слишком мало делают ― и желание попользоваться в будущем благами, исходящими от этих же союзников. Из разговоров явствует, что жалеют не о Днепрогэсе и майкопской нефти, а о санаториях в Кисловодске и дачах. Им бы очень хотелось, чтобы союзники разбили немцев, восстановили границы СССР, а потом завалили продуктами, восстановили промышленность и немного смягчили
Перед нами самый обыкновенный молодой человек, находящийся в эпоху репрессий и войн «на краю» жизни. Смерть ― важнейшее действующее лицо в исторической драме советской истории. Опыт голода и выживания встроен в тело. И в этих условиях жажда выжить ― самая главная проблема. Порой события, описываемые в дневниках, так тяжелы и безысходны, что поневоле возникает мысль о литературном происхождении текста. Тем более что стиль и манера изложения слишком сильно напоминают популярные стилизации подлинных записей. Возвращение к действительности с каждым разом стремительно сужает и делает еще более мучительным предощущение истинной трагедии.
Читая дневники 1941 года, которые, на первый взгляд, поражают своим отчуждением и даже черствостью, мы понимаем, что ведение их ― это, может быть, единственный шанс продолжать жить. Дневники Георгия Эфрона прочитаны. И как все настоящие книги, они изменяют представление о мире и человеке. В ХХ веке таким был рассказ «Один день Ивана Денисовича» А.И. Солженицына, в XXI веке, возможно, станет роман Р.Д.Г. Гольего «Белое на черном». Мы не сомневаемся, что эти дневники вызовут потрясение и переворот в душах читателей и станут событием не только литературного ряда, но и явлением нашей жизни.
Подготовка текста Е.Б. Коркиной
Дорогая Лиля!
Я думаю, что до Вас уже дошла весть о самоубийстве М.И., последовавшем 31го числа в Елабуге. Причина самоубийства ― очень тяжелое нервное состояние, безвыходность положения ― невозможность работать по специальности, кроме того, М.И. очень тяжело переносила условия жизни в Елабуге ― грязь, уродство, глупость. 31го числа она повесилась. Она многократно мне говорила о своем намерении покончить с собой, как о лучшем решении, которое она смогла бы принять. Я ее вполне понимаю и оправдываю. Действительно, как она пишет мне в посмертном письме: «дальше было бы хуже». Дальше для нее был бы суррогат жизни, «влачение своего существования». Она похоронена на Елабужском кладбище. После похорон я забрал все вещи и переехал в г. Чистополь, где находится Асеев, детдом Литфонда и множество семей писателей Москвы. Ввиду безвыходности моего положения ― в Чистополе мне нечего было делать, ― я решил уехать в Москву, на страх и риск. Но накануне дня отъезда пришла телеграмма, от Литфонда, зачисляющая меня в Детдом литфонда. Кроме того, мне выдадут единовременное пособие. В Чистополе я распродал 90 % вещей М.И. ― чтобы обеспечить себя какой-то суммой денег (М.И. так и писала в письме ― чтобы я распродал все ее вещи). Итак, мне обеспечено жилье, питание, стирка, глажка и, главное, ― учеба. Буду учиться в Чистопольской школе. Вещей на зиму у меня вовсе достаточно ― в этом отношении я богач. Кроме того, у меня будет пособие и есть деньги от продажи вещей. Итак ― обо мне не беспокойтесь: я полностью устроен и обеспечен. Теперь пишу о главном ― для меня.
Желаю всех благ, всего доброго.
Целую крепко Вас и Зину.
Ваш
Адрес для телеграммы:
Татарская А.С.С.Р.
гор. Чистополь,
ПОЧТА ― до востребования
ЭФРОНУ Г.С.
<На полях:>
P.S. Не пишите писем ― не доходят, долго идут.
<Приложено письмо к Д.В. Сеземану:>
Д.В. Сеземану
Митя, старик![624]
Я пишу тебе, чтобы сообщить, что моя мать покончила с собой ― повесилась ― 31-го августа. Я не собираюсь распространяться об этом: что сделано ― то сделано. Скажу только, что она была права, что так поступила, и что к нее были достаточные основания для самоубийства: это было лучшее решение и я ее целиком и полностью оправдываю. После кошмарного путешествия я переехал в Чистополь, где живет много семей эвакуированных писателей. После некоторого времени пребывания у Асеева и продажи всего того, что осталось от матери (это составило около 2.000 руб.), я примирился с мыслью чтобы, несмотря на бомбежки и прочее, вернуться в Москву. Я собрался, запасся пропуском и готов был уехать пароходом до Горького, как меня вызвал директор Детского дома Литфонда и показал мне телеграмму из московского Литфонда, пришедшую на его имя и предписывающую ему зачислить меня в этот «Детдом» детей московских писателей (там все возрасты). Это дает мне пристанище, бесплатные «стол и дом», а главное возможность учиться в школе, в 9-м классе вместе с остальными детьми писателей. Серьезно все обдумав, я принял решение остаться, главным образом из-за того, что здесь я буду учиться, тогда как в Москве ― кто знает? Решение это далось мне нелегко ― я безмерно хотел бы увидеть Москву и Мулю, и т. д., но пресловутый здравый смысл… Впрочем, я уверен, что на моем месте ты бы тоже остался. Теперь хочу, чтобы ты знал: как бы ни сложились в будущем обстоятельства, придет день, когда я вернусь в Москву. Все мои усилия направлены на это. И Детдом, как только будет возможно, сразу же вернется в Москву (там немало «детей знаменитостей»). Со своей стороны сделай все возможное, чтобы быть в Москве, если ты уедешь, как только это станет возможным. И учитывая все это, мы несомненно снова встретимся. Очень прошу тебя послать мне в Чистополь
P.S. Писем не пиши ― они идут слишком долго.
Адрес: Татарская А.С.С.Р.
гор. Чистополь
Почта ― до востребования
Эфрону Г. С.
Дорогой Муля!
Сегодня получил твою телеграмму; очень рад, что мы с тобою вновь вошли в контакт и знаем место пребывания друг друга.
После того, как ты выехал из Москвы, я оставался на Мерзляковском переулке недели две. Но, видя что делать мне было ровным счетом нечего и следуя официальным предписаниям, я счел целесообразным эвакуироваться и 30го октября я, получив соответствующий эвакуационный документ от Союза Писателей, выехал с эшелоном Союза в направлении Ташкента. Выехал не один, а в сопровождении знакомого поэта-переводчика А.С. Кочеткова (он написал пьесы «Коперник», «Надежду Дурову» и т. д.) и его жены.
Путешествие наше было исключительно трудным и утомительным; в Куйбышеве, благодаря тому, что с нами ехали активные, разбитные академики, эшелону дали продовольствие и мы уж поехали, как пассажирский поезд, т. е. гораздо скорее, чем прежде. Все же путешествие длилось свыше 3х недель, и только 23го ноября мы прибыли в Ташкент.
Когда мы ехали, то казалось, что самое главное, основное ― это доехать до Ташкента. Когда же мы прибыли в столицу Узбекистана, то основным вопросом стал вопрос о прописке. Из нашего вагона (вагона писателей) только Кочеткова и поэта-переводчика В. Державина оставили в Ташкенте (в качестве переводчиков, нужных людей); всех же остальных скоропалительно отправили в Самарканд и районы (Андижан, Наманган и т. д.).
Исключительно длительная и сложная процедура с пропиской, документами, отысканием комнаты, ордерами и т. д., длилась свыше 2х недель. Я получил разрешение на прописку в качестве члена семьи ― племянника ― Кочеткова. На 16й день после приезда ― 9го декабря ― я, наконец, прописался и стал ташкентским полноправным гражданином. Я считаю очень большим достижением тот факт, что мне удалось как-то закрепиться именно в Ташкенте; это ― центр Ср<едней> Азии, как-никак ― столица; здесь много писателей, академиков, музыкантов; отсюда и уехать можно будет гораздо скорее, в случае надобности.
Прожив некоторое время на ул. Урицкого, тратя все время на «познание» ташкентских возможностей, на выяснение, кто здесь живет и чем занимается, на отыскание источников питания и добывание каких-то продуктов, объединяясь с Кочетковым для преодоления жизненных трудностей, я не имел никакой возможности поступить в школу, тем более не зная, что будет завтра.
Но к концу декабря все как-то начало входить в колею; я переменил комнату и поселился в том же доме, что и Кочетков, на lм этаже. Живу за ширмой; за койку с матрасом и подушкой, стулом, столом плачу 70 р. в месяц. Хозяева не мешают; я с ними уживаюсь. Живу я в самом «центре» Ташкента, в 2х минутах ходьбы от Пушкинской улицы, где помещается Почтамт, Дом Академии Наук, Институт мировой литературы и т. д. Это самый лучший район Ташкента; во всяком случае самый культурный.
В начале января я поступил в 9й класс средней школы, имея за собой гандикап в 1/2 года потерянного учебного времени. Параллельно с напряженной учебой было необходимо неуклонно разыскивать все новые и новые пути к отысканию возможностей устройства с питанием, отыскивать каких-то знакомых, бегать по городу целый день.
Приехав в Ташкент, я немедленно наладил связь с Митькой, который находится в Ашхабаде (столица Туркменской ССР.) Он ― студент Ашхабадского Пединститута (факультет языка и литературы). Судя по письмам ― он все такой же, совершенно не изменился. Живет он с бабушкой ― очень больной, и дядей (доцент-историк Насонов), которого должны скоро призвать в армию. Рассматривая все пути устройства, я прозондировал и ашхабадские возможности, но вскоре убедился, что было бы глупо и нецелесообразно туда ехать. Во-первых, к Митьке приехал его кузен Миллер, во-вторых, вследствие предстоящего призыва его дяди положение (материальное) их крайне неустойчивое и мне помогать они не смогут, в-третьих, в Ашхабад попасть ― неимоверно сложно и трудно, в-четвертых, Ашхабад ― провинция по сравнению с Ташкентом и там мне не окажут такой помощи, как здесь, учитывая сколько здесь писателей и знаменитостей. В дальнейшем оказалось, что я абсолютно был прав.
Между тем, время шло и шло. Я продолжал учиться, потея над проклятой математикой; я сильно похудел, но не терял надежды на улучшение моего положения; деньги были ― оставалось еще от чистопольских ликвидаций.
В начале февраля я пережил кошмарный период (как раз мне исполнилось 17 лет тогда). Производился набор в шк<олу> ФЗО; я уже прошел комиссию, которая признала меня годным; я был в холодном поту; я метался… но к счастью, все миновало (пока что) и я занимался, как прежде, в школе.
В течение февраля я питался в столовой, куда прикрепили Кочеткова, на его пропуск ― тарелка супа в день, и 400 г хлеба по карточке. Такое положение долго не могло продолжаться, и физиологическая потребность увеличения пищи вывела меня из «башни из слоновой кости», где я пребывал, на путь усиления изыскания новых путей устройства.
К этому времени, в Союзе Писателей открылась столовая ― лучшая в Ташкенте. Почти каждый день конфеты, всегда суп и какое-нб. 2ое, часто ― мясо бывает, хлеб дают 200 г. Лафа, одним словом! Я, конечно, не смел и мечтать (там записано 100 человек, сама столовая называется «спецстоловой», представляешь себе ― алтарь какой-то!) Впрочем, «форсирование» дверей Союза Писателей началось с того, что мне удалось, при содействии Кочеткова, записаться в библиотеку Союза. Так что «пища духовная» была обеспечена…
Я пошел к Николаю Вирта (говорили, он может помочь). Он посоветовал мне поступить на работу грузчиком («молодой парень, как вы»… «работать, как мы когда-то») и сказал, что помочь ни в чем не может. Хорошо. Первое поражение, но носа я не повесил ― не в моем стиле.
Тогда я уже был знаком с Ахматовой, которая деятельно за меня ратовала. Она написала изумительную поэму; пользуется необыкновенным почетом и уважением, часто выступает, вообще «возродилась». Я продолжал питаться супом. Я познакомился с одними артистами и некоторое время пользовался их хлебосольством. Ахматову всячески протежировал Ал. Толстой (и протежирует). Она через него начала действовать, чтобы меня включили в число «счастливцев» (посетителей столовой Писателей.) Это было неимоверно, сказочно сложно. Наконец, к 11у марта все как будто было в порядке и мне должны были выдать пропуск… Но тут директора Литфонда пришлось перевести на другую работу (уволили) и все пришлось начинать сызнова. Все это тянулось неимоверно долго. Сколько за меня людей говорило! Ахматова, Эфрос, Погодин, Улицкий, Шток… Наконец, соединенными усилиями пропуск в «алтарь» был получен. Только вчера меня внесли в «окончательные списки». С этим, по крайней мере, покончено. 1ое и 2ое обеспечены, столовая ― за мной. Это огромное достижение. Сколько энергии на это потрачено, сколько хлопот!
Но я на этом не остановился. Я уж был «заведен» ― я стал добиваться своего. Благодаря содействию Абрама Эфроса (оказалось, он меня знал, когда мне было 2 года), мне удалось протиснуться в «бытовую комиссию» Союза Писателей, куда входят только писатели и несколько жучков. И я вчера получил мыло и зубной порошок. И сулят повидло и даже ширпотреб. Но я остаюсь здравым человеком и стараюсь добиться возможно большего. Ахматова и Липскеров говорили о моем тяжелом материальном положении с Пешковой ― 1ой женой Горького, которая воротит делами в Наркомпросе по вопросу о помощи эвакуированным детям. Попутно оказалось, что у меня есть одна ― и на весь Советский Союз, впрочем ― неблагожелательница, которая хотела воспротивиться оказанию мне помощи. Вчера я был в Наркомпросе и говорил с Пешковой и говорил, каких у меня нет вещей (я взял с собой очень мало; так пришлось) и что остается 50 р. Увидим, что сделает она; что-нибудь да из этого выйдет, увидим.
Получается нелепо: были деньги, но ничего нельзя на них было приобрести, потому что все пути были закрыты. Теперь же и столовая и «спецснабжение» и быть может ботинки можно будет купить по этому спецснабжению… но денег нет, деньги иссякли! Я распродал все, что мог, стараясь оставить необходимое. Но денег, денег нет. Кочетков бедствует. Слава Богу, Ахматова иногда дает немного денег, Штоки 30 р. дали (милейшие люди; жаль, скоро уезжают), но на это не проживешь. А как досадно пропустить то же повидло по государственной цене, не пойти в столовую и т. д.! Как раз сейчас деньги стали нужны и необходимы. Лиля, по моей просьбе, продала в Москве некоторые мои вещи и прислала мне деньги, но когда это было! и они иссякли.
Муля, помоги мне, пришли денег. Понимаешь ― дожить до лета, до осени, вот что мне надо! Летом многое выяснится. Я трачу мало; во всем себе отказываю; живу спартанцем. Но деньги необходимы. Я жму всех знакомых. Я продал все, что мог. Но деньги необходимы, именно сейчас. Я успешно учусь; несмотря на потерянные 1/2 года, окончил успешно 3ю четверть без одной плохой отметки и отлично по четырем предметам: химии, истории, литературе и французскому. Основное ― пережить как-то трудную пору.
Так, Муля, помоги, чем можешь. Наладил ли ты связь с Алей? Всегда твой
Всегда помню о тебе и Москве.
<На полях:>
P.S. Узнал твой адрес от Льва Канторовича; он меня узнал в столовой Союза: «Помните, я был во время тревоги у Гуревича». Он шлет тебе привет. Кирсанов сообщил ему твой адрес, когда приехал сюда.
Дорогие Лиля и Зина!
Только что получил Вашу вторую открытку. Очень Вам благодарен за все те усилия, которые Вы приложили, чтобы наилучшим образом продать костюм; все 800 р. полностью получил. Очень правильно сделали, что макинтош оставили «про запас» ― со временем продадите, как раз тогда мне деньги и будут нужны. Я Вам очень и очень благодарен за то, что бережете вещи ― я отнюдь не потерял надежды еще с ними повидаться. Итак, кожпальто вы отправили с Котом. Если только Кот действительно находится в Ашхабаде, и никуда не уехал, ― что установлю как можно скорее, ― то тем или иным способом я это пальто попытаюсь получить. Когда потеплеет, соберитесь в Новодевичий ― там ведь рукописи М.И., мои сапоги и пальто; ― проверьте, все ли в сохранности (Садовские, кв. 59).
Теперь о делах ташкентских. Как я и ожидал, положение мое в столице Узбекистана повернуло в хорошую сторону. Если раньше ― до марта месяца приблизительно ― я находился, так сказать, в «башне из слоновой кости», т. е. ни с кем не общался и ни о чем не хлопотал (по неохоте или природному «консерватизму»), то в течение месяца я кое-чего добился. Теперь меня знает весь Союз Писателей, теперь я добился пропуска в столовую литфонда, теперь я включен на «спецснабжение»; я установил связь с «комиссией помощи эвакуированным детям» Наркомпроса УзССР, в частности с Е.П. Пешковой (lй женой М. Горького), и первые плоды этого контакта уже дают себя знать ― дали мыло, 2 пары носок и шьют много белья, да в июне будут искать подходящую работу, выдали 1 1/2 литра хлопкового масла и еще обещают ― и ни черта за это платить не приходится, вот что главное, да еще попытаюсь у них получить хоть немного денег. Относятся ко мне прекрасно. Скоро в Москву приедут одни мои добрые знакомые, которые Вам все расскажут обо мне; возможно, передам с ними письмо.
В школе дела неплохи. Успешно окончил 3ю четверть, хотя было очень трудно; сдал Всевобуч (самое наитруднейшее для меня).
В Ташкенте живет Ахматова, окруженная неустанными заботами и почитанием всех, и особенно А. Толстого, живут Погодин, Толстой, Уткин, Лавренев; приехал из Уфы Корнелий Зелинский, сейчас же поспешивший мне объяснить, что инцидент с книгой М.И. был «недоразумением» и т. д.; я его великодушно «простил». Впрочем, он до того закончен и совершенен в своем роде, что мы с ним в наилучших отношениях ― и ведь он очень умный человек.
Итак, пока учусь; там ― видно будет. Установил связь с Мулей. Узнал, что Вера из-за Миши уехала в Уржум. Я думаю, летом очень многое станет ясным. Крепко обнимаю.
До свидания, всегда Ваш
Дорогие Лиля и Зина!
Вчера получил Вашу открытку (3ю по счету). Насчет мыла не беспокойтесь ― я им вполне обеспечен. Вообще-то говоря, конечно, я взял слишком мало вещей, но кое-как перебиваюсь тем, что взял и выгляжу пока, ― в вещевом отношении, ― довольно-таки свеженько. Одно время думал просить Вас послать мне вещевую посылку, но потом сообразил, что она бы очень долго шла и имела бы много шансов пропасть. Так что буду ждать «оказии» ― может, кто из знакомых соберется в командировку в Москву, и обратным рейсом привезет кое-что сюда.
Насчет книг, прислать бы было необходимым. Вот какие книги мне нужны: однотомники Чехова и Лермонтова (находятся на полке в маленькой комнате) и, главное, Грин ― «Избранное» 1й том (1941 г. издания, голубая обложка с рисунком: белая чайка, дерево или что-то в этом роде.) Эта книга или на той же полке, или у Садовских на полке, где мои книги; если ни там, ни там не окажется ― купите (стоит она пустяки) ― когда я был в Москве, ее можно было свободно достать. Вот эти три книги и пришлите, пожалуйста. Я очень много читаю; прочел всего Хэмингуэя, причем ни «Прощай оружие», ни «Фиеста» мне не понравились; напротив, «Иметь и не иметь» ― первоклассное, первостепенное, подлинно-гуманное, замечательное произведение Хэмингуэя (в чем со мной согласна Лидия Бать ― может быть, помните, она работала в «Интернациональной литературе» и была другом Али; она знакома с Мулей, проф. Дейч, ― тоже Алин знакомый, ― ее муж; это ― симпатичные и культурные люди.) Прочел Достоевского ― «Игрок» и «Вечный муж»; замечательно, несколько в гофмановском стиле. Кое-как одолел «Дым» Тургенева, в котором есть, все же, много блестящих штрихов, хотя роман как таковой не удался и распадается на отдельные куски. Интересуюсь Чернышевским, его взглядами и взаимоотношениями с писателями 60 х гг. Сейчас принялся за Салтыкова-Щедрина; у него есть рассказы почти что чеховской марки. Кстати, Анна Ахматова, на мой вопрос, любит ли она Щедрина, ответила мне, что да, любит, ― как фантаста (!): «Прочтите его “Современную идиллию
Рисовать не рисую, а много пишу всякой всячины ― и стихи, и «эссэ»; уже целый сборничек собрался. Кстати, сигнализирую Вам прелюбопытное явление: определенное преобладание в 1942м г. ― в количественном отношении, ― драматургического искусства над другими. Это нечто совершенно умопомрачительное: все, все пишут пьесы, причем пьесы абсолютно на все темы. Какая-то «пьесная» лихорадка. Пример ― Симонов, с быстротой завидной пишущий одну пьесу за другой («История одной любви», «Парень из нашего города», «Русские люди»). Даже Толстого проняло ― разразился «Иваном Грозным». Шток пишет одновременно две пьесы: «Осада Лейдена» и пьесу о Толстом, Липскеров написал одноактную пьесу, Кочетков, прочитав какую-то книгу Макса Брода, быстро-быстро написал пьесу (историческую, конечно) и пытается ее всучить Мос<ковскому> Евр<ейскому> Театру через Михоэлса; беспрестанно чередуются премьеры; все пишут пьесы; всех привлекают авторские бенефисы. Еще недостает, чтобы я начал писать пьесы!
Частенько получаю вести от Митьки. Он продолжает учиться в Ашхабадском Пединституте: сдает зачеты, сессии и т. д. Часто бывает на концертах, увлекается Цвейгом, Блоком, Пушкиным, даже Некрасов понравился («несмотря на некоторую инфантильность»). Обожает Чайковского; у них живет его кузен (Митьки.) Судя по письмам, он все же такой, как и был прежде: не очень устойчивый, любящий блеснуть словцом, но умный и неунывающий. Приехал сюда из Уфы Корнелий Зелинский с женой, мамашей, belle-mère[625] и племянником.
В Ташкенте уже было несколько очень жарких дней; что-то будет летом, воображаю!
Вчера был в театре ― в 1й раз в Ташкенте. Видел комедию Луи Вернейя (Louis Verneuil, французский драматург) ― «Похищение Елены». Очень весело, остроумно, без претензий; не больно важное исполнение не испортило пьесы; публике очень понравилось. В общем, вечер не был потерян.
Учусь кое-как, с перебоями ― самостоятельное хозяйство и различные хлопоты и хождения не содействуют нормальному посещению занятий. Но пока все идет хорошо. Математика одолевает, но не так уж.
Я думаю, что «сезон» для макинтоша уже наступил, так что давайте ликвидируем его; деньги ― телеграфом (перевод обыкновенный ненадежен.)
Друзей и товарищей ни в школе, ни в другой среде нет. Школа ― очень плохая, так что это понятно; «интеллигенты» же (молодежь) неимоверно скучны и, главное, плоско и несамостоятельно мыслят… Так что «поле действий» мое крайне узко. Впрочем, не жалуюсь ничуть и довольствуюсь компанией «взрослых высоколобых» и своей собственной.
Скоро в Москву должны приехать мои знакомые ― И. Шток с женой. Они привезут к Вам письмо и расскажут обо мне и о жизни в Ташкенте.
Очень хорошо, что письма от Али ― бодрые. Сообщите ее адрес.
Не забудьте о макинтоше и книгах. Крепко обнимаю.
Всегда Ваш
Дорогая Лиля!
Милая Зина!
Давно от Вас ничего не получал ― уж не болеете ли Вы? Впрочем, вспоминаю, что Вы писали, что очень заняты и устаете очень.
Я до сих пор еще не переехал на новую жилплощадь, но на днях перееду ― по всей вероятности, на ул. Маркса, в дом Писателей.
Замечательно сердечно ко мне относится здесь Ахматова ― очень много мне помогает во всех отношениях. Она совсем не тот «сфинкс», которым ее любят изображать. Этот «сфинкс» ― маска для назойливых и ненужных людей. А под маской ― умный, трезвый, всесторонне культурный человек. И к тому же человек хороший, что весьма и весьма существенно.
Помогает Л.Г. Бать (бывшая подруга Али, жена А. Дейча).
Живется трудно ― материальные хлопоты. Но это временно ― не вечно же. Послали ли деньги за макинтош?
Читаю блестящих французских авторов Тэна и Бергсона (повезло, купил их за бесценок).
Чаще стал ходить в кино (видел «Антон Иванович сердится», «Морской Ястреб», «Маскарад»), в театры (видел «Похищение Елены» Л. Вернейля, «Собаку на сене» с Бабановой, «Историю одной любви» Симонова, оперетту «На берегу Амура»). Послали ли посылку, Грина?
Сдаю экзамены за 9й класс. Активно переписываюсь с Митькой и Валей (моей московской экс-Дульцинеей, премилой девушкой).
Буду держать Вас au courant[626] всех моих важнейших событий ― и вы тоже. Обнимаю крепко.
Ваш
Дорогая Лиля! Милая Зина!
Сейчас очень жарко, так что мысли собрать трудновато и вы меня извините за несколько корявое письмо. Асфальт тает, солнце печет, и я пишу письмо ― как всегда, в 4х стенах комнаты, что сейчас себя оправдывает ввиду жары.
Это письмо Вам передаст Людмила Ильинична, жена А.Н. Толстого ― премилый человек и которая мне во многом помогла в Ташкенте.
Основное, что мне следует написать в этом письме ― это то, что я к осени собираюсь вернуться в Москву, при содействии Толстых ― если, конечно, не будет чего-либо непредвиденного и не изменятся к худшему обстоятельства военного положения.
По мере возможности, не вселяйте никого к себе ― на первое время по возвращении из Узбекистана я предполагаю жить у Вас ― если Вы, конечно, на это не возразите. Больше жить мне негде. В прошлом у нас были кое-какие трения, но я очень изменился за время пребывания в Ташкенте, многому научился; Вы меня не узнаете.
Исключительно важно Вам не терять связи с Л.И. ― не пропустить момента, когда она уедет в Ташкент, и в случае невозможности по тем или иным причинам возвращения в Москву передайте через нее для меня хоть один костюм.
Зимовать в Ташкенте мне страшно. Башмаки кончаются, одежды очень мало (1 пиджак) ― а в Москве вещи, сапоги, нет такой дикой грязи; так или иначе я буду стремиться зимовать в Москве, где и работу легче найти (подходящую).
Приезжая в Ташкент, я ставил себе целью: окончить 9й класс во что бы то ни стало. И я окончил его. И то хлеб: в Москве я вряд ли бы смог это сделать.
Пот струится по руке к перу ручки, грозя кляксой на бумагу. Хорошо, что Вы не в Ташкенте; этого климата Вы бы не вынесли. Очень многие москвичи получают от солнца coup de soleil[627]; у многих болит голова, кровь носом идет. Я же выношу жару хорошо.
Пишите чаще и поподробнее о себе; если бы вы знали, как я беспокоюсь о Вас! Вы мне единственные родные люди на всем Союзе. В Москве у меня есть конкретные возможности работы.
Не теряйте связи с Л.И. Коту написал. Пальто получил. Обнимаю.
Всегда Ваш
P.S. Очень важно, чтобы книги, которые в Новодевичьем, сохранились: там много таких, которые мне необходимо иметь, и которых, в случае утраты, нельзя будет возобновить. На всякий случай, вот список этих книг:
Marcel Proust (собр. сочин.)
Алиса в стране чудес (
Алиса в зеркале (– «—)
E. Poё: Histoires Extraordinaires[628].
Но я думаю, что там с ними ничего не сделается: вряд ли будут продавать, например. Это не такие люди.
Дорогая Лиля!
Милая Зина!
Недавно (вчера) получил от Вас открытку и был весьма опечален тем, что Вы хвораете, и нет лекарств.
Мне кажется, что все мы как-то воспрянули духом при получении известия о заключении договора с Великобританией и соглашения с США. Я, по крайней мере, исключительно рад этим обстоятельствам, очень и очень благоприятным для всех нас.
Была ли у Вас Людмила Ильинична или секретарша А<лексея> Н<иколаевича>? Вполне возможно, что Л. И. не пришла или не придет сама, будет занятой очень, особенно в Москве, разными делами ― и своими, и мужа, что немало.
Я многократно уже думал послать Вам кое-что из продовольствия отсюда. Но посылки не принимают вообще никуда. «Оказий» (надежных; ненадежные ― чорт с ними) было всего две: Штоки и Толстые. Но когда уезжали Штоки, именно в этот момент я находился в исключительно безденежном положении и ничего не мог купить (кг кишмиша ― изюма ― 100 р.; риса ― 80) ― и то приходилось каждый день занимать. А Толстые улетели самолетом, где всякий лишний груз воспрещен. Так что пока ничего не вышло. Но все же надеюсь, что выйдет.
Митька поступил в МГУ и переехал в общежитие; о здоровье Е. А. ничего не знаю, ибо он никогда не пишет о своей семье и очень не любит ее. О Коте Митька пишет, что тот «питается преимущественно супами» ― т. е. то же самое точно, что и я.
Теперь насчет вещей. Уезжая в Ташкент, я оставил в Новодевичьем сапоги черные, кожаные. Что касается пальто (лохматое, плюшевое, с поясом и шелковой подкладкой, цвет ― коричнево-светлый), то, если оно не у Вас, то ― в Новодевичьем; оно там было. Кроме этого и моей и маминой библиотеки ничего там нет.
Сейчас я занимаюсь математикой, читаю А. Франса, Горького, Шекспира. 9й класс успешно окончил (впрочем, который раз я Вам это сообщаю!)
Живу крайне скучно; впрочем, как и всегда это было. Всех съедают москиты, а меня не трогают: мало крови, что ли?
Очень страдал от желез на шее ― вспухли железы, и все говорят, что я похудел. Был жар, но все прошло.
Прочел превосходную «Золотую цепь» А. Грина ― вообще, замечательный писатель.
Здесь ― Зелинский, Тагеры; скоро будет исполняться 7ая симфония Д.Д. Шостаковича; послушаем, на что это похоже?
Очень много ленинградцев, всегда спрашивающих, не ленинградец ли я. Но я ― патриот Москвы.
Предлагали играть в кино и театрах (совершенно серьезно), но у меня почему-то какая-то aversion[629] к этому делу.
Досконально изучаю писательский мир ― дело нетрудное и довольно интересное для материалов какой-нибудь будущей книги.
Пишу стихи ― отдаю дань годам и традиции.
Никаких вещевых посылок не посылайте ― не надо, не дойдут, да и я надеюсь приехать.
Погода стоит парижская ― серая, дожди.
Крепко обнимаю; до свидания
Ваш
Дорогая Лиля!
Вы, наверное, очень испугались, получивши мои три волнующие и непонятные телеграммы. Сообщаю, что побудило меня их отправить.
Никому ничего не сообщайте. Дело вот в чем.
В течение июня месяца я находился в почти-абсолютно голодном состоянии. Никто серьезно мне не помогал. Мне было очень тяжело. Воля не выдержала; я продал несколько хозяйкиных вещей ― рублей на 800 ― тайно от нее, конечно.
В начале июля, случайно, хозяйка заметила пропажи. ― Заявление в милицию, повестка, арест, 28 часов под стражей с уголовниками; допрос, признание. Признание-то меня и спасло: теперь «читайте в оба».
По совету следователя, хорошо ко мне отнесшегося, я имею все шансы «дешево» отделаться, если только я выплачу хозяйке то, что она потребует. Дело тогда, возможно, и не передадут вовсе в суд, а даже если и передадут, то мне будет очень легкий приговор условно (т. е. если в течение указанного срока я ничем не провинюсь, то приговор снимается; все это время я ― на свободе). Основное ― уплатить, и тогда ничего мне не будет. И в документах ничего не будет (что весьма и весьма существенно.)
Я дал обязательство хозяйке уплатить ей в течение 4х месяцев 3000 р. Конечно, я не на 3000 продал, но продавал-то я в скуппункте, и за эти деньги она ничего не купит (из вещей; она так рассуждает.) Торговаться ― нельзя; все равно суд постановил бы выплату той суммы, которую назначила бы хозяйка.
Итак, следователь совершенно ясно мне сказал, что дело это не будет иметь никаких последствий, если только я выплачу сумму, которую я обязался выплатить. Вы понимаете, обязательством я купил свободу; теперь это обязательство надо выполнить.
Я уже зондировал ташкентские ресурсы; они равны нулю. Ахматова сидит без денег, другие знакомые ― также, да и я всем рассказывать о случившемся отнюдь не намерен; это мне только может повредить. К Толстым также нельзя обращаться ― это бы их отпугнуло от меня, а ведь они еще мне пригодятся. Оттого им ― ни слова.
Единственный выход ― продать библиотеку, всю, и поскорее (основное ―
Итак, все дело в уплате. Выплачу ― и все будет хорошо: окончу 10й класс, и в Москву поеду, и в ВУЗ поступлю. Не выплачу ― пойду в тюрьму и все будет дьявольски и надолго заторможено, и я буду человеком с тяжелым гандикапом.
Вот практическая сторона de l’affaire[630]; теперь ― моральная.
Это совсем не просто подлый и бесчестный поступок. То есть, именно он таков и есть, взятый изолированно, но если знать меня и все «мои обстоятельства» (как писалось в старину), то дело выйдет посложнее.
Я все постигаю на собственном опыте, на собственной шкуре, ― все истины.
До Ташкента я, фактически, не жил ― в смысле опыта жизни, ― а лишь переживал: ощущения приятные и неприятные, восприятия красоты и уродства, эстетически перерабатываемые воображением. Но непосредственно я с жизнью не сталкивался, не принимал в ней участия. Теперь же я «учусь азбуке», потому что самое простое для меня ― самое трудное, самое сложное.
В Ташкенте я научился двум вещам ― и навсегда: трезвости и честности. Когда мне было очень тяжело здесь, я начал пить. Перехватил через край, почувствовал презрение и отвращение к тому, что я мог дойти до преувеличения ― и раз-навсегда отучился пить (писатели
Так же и в отношении честности. Чтобы понять, что «не бери чужого» ― не пустая глупость, не формула без смысла ― мне пришлось эту теорему доказать от противного ― т. е. убедиться в невозможности отрицания этой истины. Конечно, делал я все это отнюдь не «специально» ― но в ходе вещей выяснилась вся внутренняя подноготная.
Так я постиг нравственность. Лучше сейчас, чем позже. Зато я теперь и трезв, и честен. Кто знает, если бы все это не произошло, то во мне еще бы пребывала «потенциальная безнравственность», тогда как теперь я просто знаю на опыте, что когда слишком много выпьешь, становишься похожим на скота, а когда украдешь, совершишь бесчестный поступок, то будешь дико мучиться ожиданием раскрытия твоего проступка, да плюс наказание и возможность испорченной жизни ― не говоря уж о том, что ты сказал бы, если у тебя что-либо украли: было бы тебе приятно, и щадил ли бы ты провинившегося? Все это я понял теперь.
Итак, есть возможность не испортить себе будущего (а как это необычайно важно!); есть возможность не возвратиться вновь в этот кошмарный уголовный мир, в котором я пробыл 28 часов; есть возможность все загладить и ничего не испортить; есть возможность спокойно учиться, работать, идти вперед. Эта возможность ― уплата.
Все дело в уплате. «Чем скорее, тем лучше, может, и дело прекратим». Пока никто ничего не знает. Заплачу ей ― и все будет похоронено. Это страшно важно и действительно так. А не уплачу ― жизнь будет ужасно искалечена, а ведь живешь-то всего один раз.
Сделайте все возможное. Я уверен, что Вы меня понимаете, понимаете, что мне действительно надо уплатить и жить дальше. Я не умаляю своей вины, но считаю, что надо жить. А не уплачу ― жить не буду.
Адрес: Ташкент Главпочтамт до востребования Эфрон Г.С.
Учтите сроки. Платить ей надо по 500 р.
Обнимаю. Ваш
P.S. Из Ашхабада МГУ уезжает в Свердловск; значит ― и Кот. Виделся с Митькой ― 2 часа на станции; он был в Ташкенте проездом.
Дорогая Лиля!
Получил Ваше письмо, переданное Л<юдмилой> И<льиничной>, 200 р. (спасибо! они мне здо́рово пригодятся) и телеграмму.
Я прекрасно понимаю, что сейчас мне ехать в Москву ― нецелесообразно. Я не такой глупый, чтобы настаивать на своем, видя, что положение вещей опровергает мое упорство. Правда, Л.И. ― очень милая?
Живу очень странно, подвергаясь ветрам, ударам, влияниям и всяческой видоизменяющей работе как изнутри, так и снаружи. Страшно жарко. Живу в душной каморке без окна; входя в нее ― обливаешься потом. Да еще иногда кто-нибудь одолжит плитку для «готовки» ― так становится совсем, как в кузнице Вулкана. Это ― внешние, наружные влияния. Часто чувствую себя плохо, особенно утром. Трудно подняться с жестчайшей кровати, и ноги как тряпки. Трудно устраиваться со стиркой; мне, щеголю, очень тяжело ходить в грязных брюках.
Живу в доме писателей; шапочно знаком со всеми; хотя ко мне относятся хорошо (одинок, умерла мать и т. д.), но всех смущает моя независимость, вежливость. Понимаете, все знают, как мне тяжело и трудно, видят как я хожу в развалившихся ботинках, но при этом вид у меня такой, как будто я только что оделся во все новое.
Ожидают смущения, когда я выношу тяжелейшее ведро, в пижаме и калошах, но удивляются невозмутимости и все-таки смотрят как на дикобраза (я смеюсь: на «перекультуренного дикобраза»).
Исключительно тяжело одному ― а ведь я совсем один. Все-таки я слишком рано был брошен в море одиночества. Ведь в Ташкенте я ни с кем не сблизился. Очень много людей неплохо ко мне относятся, знакомых тоже много, 3–4 человека конкретно мне помогли и еще помогут, но близких, родных по духу ― никого. Так хочется кого-нибудь полюбить, что-то делать ради кого-нибудь, кого-то уважать, даже чем-нибудь просто заинтересоваться ― а некем. Все какие-то чрезвычайно понятные, чрезвычайно пресные люди. Могу похвастаться, что литературную среду, всю сверху донизу я теперь очень хорошо знаю.
Хозяйке я еще не начал выплачивать. Впрочем, пока что настроена она довольно мирно. Я буду платить ей по 300–500 р., не меньше (мы так условились). Но пока не мог. Часто бываю в милиции; пока ― никаких изменений. Самое главное ― начать платить; и тогда хозяйка уж не слишком будет смотреть на сроки ― раз уже начал. Оттого, как только сможете прислать рублей 500 ― пришлите, именно, чтобы
Живу тихо. Изредка хожу к Тагерам и Лидии Григорьевне. Очень много читаю («Интернациональная литература» №№ 11–12 1941 г., 1–2 и 3–5 1942 г.; очень советую прочесть; Зола, Чехова и, конечно, любимого Малларме и компанию (Бодлер, Верлэн, Валери, Готье).
На днях, возможно, удастся оформиться на постоянную плакатно-халтурную работу (на домý). Учиться уж в этом году не придется ― если зарабатывать деньги, то всерьез, не теряя времени. Впрочем, увижу, какая работа, как и когда платят. Выдали свидетельство об окончании 9и классов. Да, жалко будет не кончить 10й класс в 42 м–43м гг., но нечего делать ― деньги на жизнь нужны, да и остался всего-то только один класс.
Между прочим, мне все более и более кажется, что меня должны скоро взять в армию, даже еще в этом году. Никаких данных нет, но просто так кажется.
Все-таки кое-какое снабжение я здесь имею: столовую (2 обеда; обед состоит из супа, второго (пюре или лапша) и кофе или компота (1 чашка). Суп ― капустный (борщ). В распределителе можно получить (в месяц, приблизительно): масло хлопковое 400 г, рис 500 г, вермишель 1 кг 200, сушеная дыня 250 г, чай, кофе. Но на это, конечно, нужны деньги.
Скоро думаю пойти в лечебницу ― чтобы осмотрел врач; тогда Вам напишу результат. Не очень-то верю этим врачам из лечебниц, но увидим.
Очень красив, оригинален Старый Город. Туда попадаешь на трамвае. Какие-то древние кузницы, старики, базары, слепые дома из глины, зной, мечети и поверх всего этого спокойное синее небо.
Я живу в центре города, у Красной Площади со статуей Ленина, у самого здания СНК. Минутах в 15 ходьбы ― Союз Писателей и столовая, 5 минут от книжного и букинистического магазинов; почти все ― под боком.
Где сейчас Муля: в Москве или в Куйбышеве? Я ему отправил телеграмму и письмо и не знаю, где он. Ему можете все сообщить, но только ему.
Пора кончать. Не забывайте о моем несчастном положении; я, со своей стороны, буду Вас извещать обо всех событиях моей жизни. Обнимаю. Привет Муле и Зине.
Всегда Ваш
P.S. Митька прибыл в Свердловск.
Дорогая Аля!
Я так рад, что, наконец, узнал твой истинный адрес и могу теперь тебе писать! Я очень страдал от разрыва, который наступил после войны в нашей переписке. Теперь мы, надеюсь, восстановим временно потерянную связь; впрочем я уже тебе послал одно письмо с подробностями о маминой смерти и получил твое письмо ко мне, пересланное Мулей.
Мамины рукописи ― в Москве, бусы, браслеты и пр., ― так же. Все рукописи собраны в один сундук, который находится у неких Садовских (быть может, ты слышала эту фамилию ― Борис Садовский); они живут в б. Новодевичьем монастыре, в бывшем склепе; там рукописи и книги будут в сохранности. Браслеты и пр. ― у Лили. Кофточки ― проданы (по желанию мамы, я все ликвидировал в Чистополе, чтобы иметь возможность жить на первое время).
Лиля ― в Москве и продолжает заниматься своими уроками художественного чтения ― штука крайне относительная в отношении каких-либо возможно установимых правил и законов. Мы с Лилей довольно часто переписываемся. Она ― очень сердечный, настоящий человек. Но слишком властна и взбалмошна, да и не бог весть как умна. Мулю я ощущаю гораздо больше как неотъемлемого составного члена нашей семьи. Я убедился на деле, что он ― просто прекрасный человек, всегда готовый помочь делом и словом.
В этом году, несмотря на многочисленные трудности, которые наличествуют и еще предстоят, я попытаюсь все-таки учиться и в 43м окончить последний, 10й класс. Бесспорно, всякие планы нелепо сейчас делать, в такое время ― могут мобилизовать в армию и мало ли что еще. Но я, подобно бальзаковским героям, упорно цепляюсь за образование; ведь надо же иметь хоть среднее. Быть может, впоследствии, такое мое рвение и оправдается. Впрочем, окончил я 9й класс не особенно блестяще: посредственно по алгебре, геометрии и тригонометрии… географии (взъелся учитель ― за злоязычие); хорошо ― по узбекскому, биологии, физике (явно ― по недоразумению, ибо заслужил о<чень> пл<охо> в квадрате), отлично ― по французскому (ah mais![631]), химии (химичка симпатизировала), истории и литературе, черчению и поведению. Но, учитывая, что я потерял полгода, что всякие прочие, материальные и иные трудности, мешали учиться, я склонен не только отнести окончание 9го кл. в актив, но и при случае прихвастнуть. Кстати сказать, ничего скучнее школы я не знаю, и долго боролся: работать или учиться? Но взбираться по общественной лестнице легче при десятилетке.
Как это ни странно, но в Ташкенте я побывал в театрах больше, нежели за все время моего пребывания в Москве. Видел несколько постановок довольно дрянненького местного Русского Драмтеатра им. Горького: «Похищение Елены» Луи Вернейя, «История одной любви» К. Симонова, «Тот, кого искали» Раскина и Слободского. В театре Революции, который находится сейчас здесь, видел «Собаку на сене» с Бабановой… но чуть не заснул. Даже курьезно ― в театре меня неуклонно, эдак к акту третьему, начинает клонить ко сну. Происходит это оттого, что я всегда заранее знаю или предугадываю конец, развязку, а игра актеров не компенсирует недостаток динамики действия. Все зависит от культуры исполнения, от актерского мастерства. Вот, например, два последних спектакля, которые я видел ― «Нора» Ибсена и «Валенсианскую Вдову» Лопе-де-Вега ― уже стоят высоко: тщательно отделаны, прекрасные декорации и опытные актеры; в итоге ― удачные спектакли, приятно смотреть. (Театр им. Ленинского Комсомола, под руков. Берсенева и Гиацинтовой.) Во «вдове» Гиацинтова превосходна. Старовата, но с 11 ряда кажется вполне-вполне. А Берсенев всегда очень хорош ― прекрасная дикция, умение себя держать, и вкус, вкус ― а это часто забывают.
Впрочем, предпочитаю кино. Наше кино за последнее время очень сильно поднялось. Замечательны такие фильмы как «Маскарад» (по Лермонтову), «Оборона Царицына», «Антон Иванович сердится»; все эти картины опять-таки превосходны своей высокой культурой, тщательностью отделки: нет «пробелов» и «затычек», все полноценно. Мне предлагали сниматься в кино ― мол, «такая наружность», но я предпочел «давай не будем», ибо я отнюдь не актер по призванию и что-то храню пуританское в моем отношении к профессии актера: «а все-таки каботэн». Но кино ― интереснейшая арена деятельности и возможно, что я пойду по линии кинодраматургии. Правда, там слишком много «жучков» и халтурщиков, но эти экземплярчики встречаются всюду. Но только, если уж думать о вузе, то я отнюдь не вижу себя студентом какого-нибудь фил- или литфака МГУ или что-либо в этом роде. Да, я хочу быть писателем, но не считаю необходимым запрягаться для этого с самой молодости ― уж как-то мрачно видеть, что будешь заниматься только литературой. И скучно. И будешь каким-то плевым научным работником, корпеющим над монографиями. Лучше прийти в литературу совсем неожиданно, ошеломить, ― а не терпеливо плестись литературной клячей.
Теперь я переехал в общежитие писателей. Вообще, с 39го по 42й год я нахожусь в постоянном и тесном общении с писательской средой. Я успел познакомиться с нравами этой среды, с ее специфическими особенностями, с ее кулисами, с ее языком, привычками, ужимками и гримасами. В будущем я смогу хорошо использовать богатейший материал, накопившийся у меня о наших писателях ― материал для интереснейших персонажей романа. Да, я писателей знаю хорошо; передо мной они всегда представали в их натуральном виде, ибо я всегда представлял для них человека слушающего, перед которым можно было болтать без удержу. Некоторые даже, учитывая мою оригинальность, прикидывались совсем другими, чем на самом деле. Очень любопытна в этом отношении Лидия Григорьевна, с которой я близко познакомился в Ташкенте. Она рвется стать писателем, вместе с Дейчем, причем они друг дружку подталкивают. Они ― очень ловкие люди; Лидия Григорьевна ― совсем не писатель, а гораздо скорее делец, «устроитель»; она умеет использовать момент, прибегать к компромиссу, удачно ретироваться и т. д. И все же она всегда мне говорит, что ложь для нее ― хуже всего, что она ― откровеннейший человек. Она знает силу моих «срывательных» сарказмов, знает, насколько я зорок и беспощаден ко всяческим «делишкам» в литературе, ко всяческой мелкой стратегии ― и она настолько отдает себе отчет в этом, настолько меня уважает, что наивно пытается себя изобразить как имеющей, так же как и я, все эти качества ― мол, отличаюсь в этом от других. А на деле она и Дейч, при всей их позиции «мы-то культурнее всех» совсем не выделяются из общей среды. Вне этого ― они довольно милые люди, и о тебе помнят, и кажется Л.Г. тебе напишет.
Надо сказать, что я ни с кем абсолютно не сблизился: ни в Москве, ни в Ташкенте. Понимаешь, есть люди, которые мне как-то помогают, жалея меня; есть старые знакомства, продлившиеся со смерти М.И. Есть знакомства, основанные на кое-каких культурных интересах ― общий культурный уровень (более или менее, конечно). Я знаком с очень многими. Но дружбы нет ни с кем. Да, проблема общения. Проблема ли это, и разрешима ли она? Возможно, что я ― очень требователен; дружба ― настоящая ― представляется мне как нечто очень интенсивное ― заполненность моментов, ничего лишнего, все ― важно. Пока что я исключительно активно и интенсивно общаюсь… с самим собой. Я спорю, разговариваю, строю карточные домики и разрушаю их, морализирую ― и все это с самим собой. Я никогда еще не был так одинок. Отсутствие М.И. ощущается крайне. Я вынужден, будучи слишком рано выброшенным в открытое море жизни, заботиться о себе наподобие матери: направлять, остерегать, обучать, советовать… Это тяжело и скучно. У меня окончательно оформилась нелюбовь к молодежи. У молодежи я увидел несколько очень отталкивающих черт: невежество, грубость, пренебрежение ко всему, что ни на есть вне своего «молодежного» круга и интересов. Молодежь просто уродлива. А «умудренные годами» ― большей частью крайне пресны, выжаты словно лимоны. Я читаю, наблюдаю, жду. Вот и все. А с людьми, с человеческими отношениями у меня прямо-таки не получается. Ведь ты знаешь, что я отнюдь не идеалист и скорее склонен преуменьшать людские качества и заслуги, нежели их преувеличивать. И все-таки обычная для меня история, это знакомство, какой-то период отношений, и постепенно замирание их ― причем это всегда начинается с моей стороны: люди мне надоедают, ходить к ним становится пыткой, общего не оказывается ничего, и я вздыхаю свободно, освободившись еще от одного груза отношений, и вновь одинок ― и вновь начинаю скучать. Да, с людьми у меня не получается. Мне никто не импонирует ― всех видишь насквозь, и все не того-с. Пожалуй, я сблизился только с Толстыми, особенно с женой А.Н. Это женщина, которая много видела; живет она очень хорошо, обладает безупречным вкусом, и на фоне остальных выделяется; читает по-французски, удивительно хорошо усвоила манеру болтать о пустяках так, что выходит серьезно. И вместе с тем ― энергичная, летает на самолете и т. д., даже умеет управлять автомоб<илем>. Ей лет 30–36. Но ты сама понимаешь, что эти отношения держатся только на том, что я для нее представляю интерес как сын М.И., которому она помогает из-за (закрут усов) личного его обаяния и культуры, а она ― для меня ― как любопытный экземпляр femme du monde[632] и ее дом и ее духи и т. п. Так ― курьезно и приятно. Но все же это ― скорее зрелище, чем отношения.
Зато я очень много и с пользой читаю. Я очень полюбил Достоевского, очень хорошо знаком с Чеховым (эти два писателя, да еще А. Грин ― мои любимые из русских.) Прочел «Деньги» и «Западня» Э. Зола; очень здорово. В этих фразах очень много… «очень»! Анатоль Франс, кроме «Острова Пингвинов» и «Боги жаждут» не нравится ― скучные, устаревшие рассуждения. Замечателен Жюль Ромэн (рассказы ― «Приятели», «Доногу-Тонки», «Возрожденный городок», «Люди Доброй Воли».) Роллан устарел до чорта.
Теперь я очень хорошо знаком с творчеством Бодлера, Верлена, Малларме и Валери. Я знаю целые поэмы Малларме наизусть и считаю его первым, лучшим французским поэтом. Он гениален. Митька еще в Москве познакомил меня с творчеством Поля Валери и у нас теперь есть его книги: у меня сборник стихотворений (книга «Шарм») и книга статей («Взгляды на Современный Мир»). Валери ― совершенно исключительный ум, замечательный поэт, а какой у него язык!
Единственный человек, с которым я дружил ― это Митька. В августе 41го г. он эвакуировался в Ашхабад с дядькой-историком, бабушкой и Софой. Там дядька работал в Академии Наук, а Митька учился в пединституте, на факультете языка и литературы. Потом дядьку мобилизовали, а Митька, ушедши из местного Пединститута, перешел на факультет МГУ (классический факультет ― греческ<ая>, латинс<ая> лит<ерату>ра). Он переселился в общежитие МГУ и уехал с МГУ в Свердловск. Мы с ним регулярно переписываемся. Проезжая через Ташкент (из Ашхабада в Свердловск) поезд стоял 2 часа и мне удалось его встретить, и 2 часа мы с Митькой говорили на целую жизнь. И потом он укатил и долго махал платком. О Нине Николаевне и Доде он ничего не знает. В октябре 41го г. виделся несколько раз с Кириллом Хенкиным и его мамашей.
Ну, пора кончать; совсем заболтался. Постараюсь часто писать, и ты тоже постарайся. Я всегда горжусь тобой, никогда не забываю о тебе; мы еще будем все вместе, это время настанет.
До свидания. Обнимаю крепко.
Твой брат
Дорогая Аля!
Позавчера получил твое письмо от 11/VIII-42 ― первое письмо непосредственно полученное от тебя мною в Узбекистане, не считая одного, пересланного Мулей. Это же мое письмо ― 3 е по счету; я тебе написал 2 больших письма; дошли ли они?
Насчет смерти мамы Лиля и Муля решили сначала почему-то играть комедию и ничего тебе не сообщать, а писать, что мама ― в «длительном литературном турнэ». И мне написали, чтобы я тебе не писал, что она умерла. Это было сделано из боязни причинить тебе страдания, учитывая, что тебе и так трудно, должно быть, живется, и чтобы этим сообщением не подрывать твоих сил. Я с этой установкой согласен не был, ибо считаю ― правда прежде всего, и что мы не имеем просто права скрывать от тебя смерть М.И. И решил тебе написать об этом, ― но не знал точного твоего адреса. Когда же Муля мне написал твой адрес, то оказалось, что тебе уже все известно. Насчет маминых рукописей, опять-таки повторяю, как в предыдущих письмах, ― не беспокойся: они в Москве, в надежном месте и в сохранности.
О тебе я думаю очень часто; ты себе не можешь представить, насколько живо я пытаюсь себе представить, как ты живешь, твое самочувствие и внутренние переживания. Я ощущаю тебя совсем близко, как будто ты не так уж далека географически. И меня и тебя жизнь бросила кувырком, дабы испытать нас; с тобой это произошло после отъезда из Болшево, со мной ― после смерти мамы. Оттого, именно вследствие этой аналогии судеб, я так стал близок к тебе ― близок потому, что одиночество меня, как и тебя, вдруг заволокло.
Мы бесспорно встретимся ― для меня это ясно так же, как и для тебя. Насчет книги о маме я уже думал давно, и мы напишем ее вдвоем ― написала же Эва Кюри про свою знаменитую мать.
Несколько слов об Ахматовой. Она живет припеваючи, ее все холят, она окружена почитателями и почитательницами, официально опекается и пользуется всякими льготами. Подчас мне завидно ― за маму. Она бы тоже могла быть в таком «ореоле людей», жить в пуховиках и болтать о пустяках. Я говорю: могла бы. Но она этого не сделала, ибо никогда не была «богиней», сфинксом, каким является Ахматова. Она не была способна вот так, просто, сидеть и слушать источаемый ртами мед и пить улыбки. Она была прежде всего человек ― и человек страстный, неспособный на бездействие, бесстрастность, неспособный отмалчиваться, отсиживаться, отлеживаться, как это делает Ахматова. Марина Ивановна всегда хотела деятельности, работы, она была энергичным, боевым существом. Последние ее стихотворения говорят ― о смешное выражение, применяемо к ней! ― о творческом росте. А последние военные стихи Ахматовой ― просто слабы, последняя ее поэма ― «1913 год» ― сюрреализм. Ахматова остановилась раз и навсегда на одной эпохе; она умерла ― и умерла более глубоко, чем мама. И обожают-то ее именно как реликвию, как курьез.
Было время, когда она мне помогала; это время кончилось. Однажды она себя проявила мелочной, и эта мелочь испортила все предыдущее; итак, мы квиты ― никто ничего никому не должен. Она мне разонравилась, я ― ей. Относительно Кочетковых, они мне тоже разонравились ― оказались уж чересчур чеховскими персонажами, да еще сдобренные «подпольным человеком» Достоевского. Недаром мама говорила: «Кочетков ― баба, безвольный человек». Со сфинксом и бабой покончено. Покончено также знакомство с семьей артистов; одно время я с ними тесно общался, ходил к ним, разговаривал… Но они оказались пресными, пошлыми, неспособными к самообновлению. И постепенно знакомство иссохлось, сжалось в комочек, взаимосимпатия уменьшилась, исчезла… Остались поклоны на улице и приглашения зайти и мои ответы «обязательно загляну». По такому же пути идут мои отношения с Лидой Бать и Дейчиком. Лида ― исключительно эгоистична. Дейчик ― открыто эгоистичен, чорт с ним, пусть, а Лидия Григорьевна обожает говорить о своем сердце и жалости к людям, и «как она все понимает». Не нравится мне в ней ее ум, столь трезвый и практический, что перестает быть умом, не нравятся фразы о ее честности (особенно честности литературной), не нравится, как она говорит: «ах как хочется помочь такому-то, и ничего, ничего не можешь сделать!» ― причем она неминуемо напоминает мне шаблонного лубочного франсовского попа, пьющего вино и ругающего грешников и т. д. Какое-то бессознательное лицемерие вошло в ее характер; не люблю вечно хитрящих людей ― и особенно, опять-таки, в литературе. Тем не менее часто к ней захожу: совсем одному быть все-таки невозможно, да и хоть на словах тобою кто-то интересуется; кроме того, она очень тепло вспоминает о тебе, и мне это очень приятно.
Я очень рад, что ты живешь неплохо; для меня это страшно важно ― знать, что ты в целости и сохранности, где-то работаешь, живешь более или менее нормально. Мне тогда кажется, что еще можно возвратить какую-то семью, воссоздать ее когда-то… И так, бесспорно, будет.
Часто бываю у Толстых. Они очень милы и помогают лучше, существеннее всех. Очень симпатичен сын Толстого ― Митя, студент Ленконсерватории. Законченный тип светской женщины представляет Людмила Ильинична: элегантна, энергична, надушена, автомобиль, прекрасный французский язык, изучает английский, листает альбомы Сезанна и умеет удивительно увлекательно говорить о страшно пустых вещах. К тому же у нее есть вкус, и она имеет возможность его проявить. Сам маэстро остроумен, груб, похож на танк и любит мясо. Совсем почти не пьет (зато Погодин!..) и совершенно справедливо травит слово «учеба». Дом Толстых столь оригинален, необычен и дышит совсем иным, чем общий «литфон» (о каламбуры!), что мне там всегда очень хорошо. Митя Толстой давно не видел Павлика и отзывался о нем отрицательно.
«Барнрн» давно потерян, но не забыт. Храню билет метро «4 сентября» и чек на 20 от «Хоп-Лá» (конкурс на лучшую карикатуру.) Митька ― в Свердловске; что-то не пишет; наверное устраивается. Он теперь будет жить в общежитии МГУ. Дядя Арсений Николаев<ич> мобилизован в армию; Софа и бабушка ― в Ашхабаде, и Митя очень рад, что от них отвязался. Куда делись Нина и Дода ― неизвестно. Нина Прокофьева ― по-прежнему в Москве. В августе 41го г. виделся с Кирой и его мамашей; потом потерял с ними связь; его, кажется, мобилизовали в армию.
Я поступил в 10й класс, твердо решив, во что бы то ни стало, каких бы трудностей это мне ни стоило, окончить десятилетку. Если не мобилизуют в армию досрочно, это мне удастся. Учиться очень трудно. По-прежнему скрипят все точные науки; отлично имею лишь по литературе, истории, узбекскому. Когда я отвечаю урок истории, учитель стоит, разинув рот, а потом спрашивает, каким дополнительным материалом я пользовался; а я только читал учебник. По физике моя хорошая отметка ― результат ожесточенной зубрежки. Другие ― 99 % ― имеют «пос» по литературе и говорят, что это ― самый трудный предмет, а математика и т. п. им даются совсем легко. Чудеса!
Вероятно, скоро поеду в колхоз ― в lй раз в жизни ― собирать хлопок, вместе со школой (месяца на полтора). Этого мне совсем не хочется, но придется, все-таки.
По-прежнему, главенствующее мое чувство ― скука и тоска по любви. И я никого не могу любить, и мне страшно недостает мамы и папы и тебя ― и даже Мули, и даже Мити. Одиночество грызет и гложет меня, а скука прилежно ему помогает. Читаю почти всегда то же самое: «Интернациональная Литература», Чехов, Валери и Малларме; когда достаю ― Достоевского. Обожаю Арагона ― он чуть ли не мой самый любимый писатель. Обожаю также «Фальшивомонетчиков» ― это совершенно замечательный роман. Был бы в Москве, достал бы новые произведения Мориака, Маритэна и Моруа. Много занимаюсь ― точные науки осиливаю лишь зубрежкой ― но осиливаю.
Молодых друзей у меня просто нет (не долюбливаю молодежь вообще); девицами же увлекался, главным образом, лет в 14–15; тогда я на них засматривался, а сам оставался незамечен, конечно. Теперь роли перевернулись ― но девицы-то не те, прежние; куда делся вкус, такт, красота? А впрочем, все придет.
Давно бросил рисовать ― не на чем, не чем. Но и это, в свое время, возобновится, и в этой области еще прозвучит мое слово.
Ну вот и «усе». Крепко целую и обнимаю. Пиши часто.
Твой брат
г. Ташкент
Дорогая Аля!
Это ― мое третье или четвертое по счету письмо к тебе; от тебя получил письмо и открытку.
Недавно захворал, но выздоровел. Скоро школа поедет в колхоз; я вряд ли поеду. Много учусь, много читаю. В Ташкенте начинает холодеть, хотя все еще яркое солнце. Я незаметно для себя полюбил солнце и настроение связано с погодой.
Читаю «Путешествие на край ночи» в русском переводе. Очень талантливо.
Живу совершенно без друзей, если не считать Бать и А.И., с которыми сохраняю связь, т. к. они практичные люди и иногда дают полезные советы. В самом деле, друзей как-то растерял со времени войны. Алеша и муж Геди (помнишь?) жили в гостинице, потом Алеша получил восьмимесячную командировку куда-то на Север; потом к нему ездила его жена Ириша, и он говорил о тебе всякие гадости. Уехал также и другой Алеша ― болтун и хвастун, который раньше ходил с бородой и хвалился своими ратными подвигами. Некоторое время тому назад получил известия о Вере большой, она живет там, где родился ее умерший муж и, кажется, припеваючи. Вот и все.
Митька ― в Свердловске, но почему-то не пишет; наверное, заели университетские дела. Это ― мой единственный друг. Он порвал с семьей, живет в общежитии МГУ. Дода и Нина как в воду канули, также и Сережа ― никаких от них вестей, и даже не знаем, где они.
Жить скучно, хлопотно, суетно, нет ни настоящего дела, ни настоящих увлечений. По возрасту необходимо влюбиться или уж, по крайней мере, волочиться за кем-нибудь, но нет времени, сил и охоты, да и «объекты» все смахивают на личины с Сорочинской ярмарки.
Над столом на стене висит портрет Достоевского; он и Чехов ― мои любимые русские писатели. Всех в классе обогнал, написав лучший диктант; вспоминается школа Майяра, где точно так же писал лучшие диктанты. Все то же самое. И в математиках так же худ и бездарен, как это было восемь лет тому назад с арифметикой. Литература и История ― вот единственные предметы, успешно мной овладеваемые. И «усе». И хватит.
Если я чем интересуюсь, так это историей Франции и ее литературой. Если говорить о будущей специальности, то я буду специалист по французской литературе и истории XX в. К этому я чувствую наибольшие способности и склонности. А от всякой «пентюрной» деятельности, кроме как от абсолютно самостоятельной и свободной, меня решительно воротит. Недавно слушал диски Л. Буайé и А. Гарá.
Наблюдение ― все чересчур много болтают. Причем не легко и блестяще, а нудно, обстоятельно, скучно и ненужно. Долой болтовню. Интеллигенция сколь болтлива! Трусливы, болтливы (совсем как «гнусавы и косноязычны»!)
Тон минорен. Но ничего ― пройдет. Ну, прощай, пиши, жду вестей.
Обнимаю. Твой брат
Дорогая Лиля!
Приходила ли к Вам С.Ю. Радзинская с моим письмом?
Я надеюсь, что она выполнит свое обещание и привезет мне вещи, в которых я сильно нуждаюсь. Кстати, необходимы простыня, подушка и одеяло ― у меня только одно одеяло.
Как обстоит дело с продажей библиотеки? Дело в том, что я, благодаря срочной помощи, оказанной мне Мулей, выплатил хозяйке тысячу рублей; благодаря этому удалось ликвидировать судебное разбирательство и всю официальную часть дела похоронить. Но мне остается заплатить остающиеся две трети моего долга ― иными словами две тысячи. Учтите, что мне удалось заплатить хозяйке 1000 рублей не только благодаря Мулиной помощи, но и путем постоянного и систематического вычитания известных сумм из тех исключительно скудных средств, отпускаемых мне Литфондом на пропитание. Так что я со своей стороны сделал, делаю и буду делать максимум для возможно скорого погашения долга. Но Вы понимаете, что «основным костяком» выплаты не могут быть те мизерные суммы, которые я отделяю от насущных средств; они только помогают уплате, округляют ее. Я и так голодаю, и болею, и лежал в больнице, и хожу с нарывами на руках и опухшей и наболевшей ногой: все это следствие «урезываний». Конечно ― пеняй на себя, я знаю, но опять-таки, это не выход из положения, а все время «выезжать» на Муле невозможно ни мне ― по соображениям этическим (он и так мне очень и очень помог), ни ему ― по соображениям материальным. Остается одно ― продажа библиотеки, обширной и ценной, находящейся у Садовских. Надеюсь, что они не станут отрицать наличия у них книг Марины Ивановны. Все это нужно сделать срочно, ибо хозяйка торопит, а ведь по моему обязательству, которое лежит у нее, к середине ноября все должно быть выплачено. Кроме того ― «в залоге» у нее лежат два моих единственных пальто.
Я надеюсь, что Вы не обидитесь несколько сухо-деловому тону этого письма, но тут уж необходимость хватает за горло. Все только и говорят о моей бледности и т. д. ― а ведь никто не знает, что по крайней мере добрая половина каких-либо получаемых средств идет на уплату ― ведь никому об этом говорить я не могу.
Вещи мои не продавайте; они мне еще пригодятся, и в случае доставки их в Ташкент я, возможно (если доставят все, конечно) сам продам лишнее, оставя лишь необходимое.
Итак, еще раз, я настойчиво прошу Вас срочно ликвидировать библиотеку, находящуюся у Садовских ― как единственное средство действительно помочь мне освободиться от этого постоянного кошмара выплаты; а я знаю, что Вы действительно хотите мне помочь.
Через Ташкент проезжал ― в Свердловск ― Кот, но я лежал в больнице и не мог с ним повидаться. Как Вера в Уржуме?
По-прежнему учусь в 10м классе; надеюсь не уехать в колхоз, иначе совсем скапутюсь.
От Али уже получил письмо и открытку. Пишите и посылайте деньги на почтамт. Привет Зине и Нине. Обнимаю крепко.
Ваш
Дорогая Аля!
С каким удовольствием я узнал, что ты, наконец, получила хоть одно мое письмо ― от 17 августа! Итак ― тьфу-тьфу не сглазить ― переписка наша налажена.
Пишу о смерти мамы. Умерла она в 1941м г., в г. Елабуге (ТАТАССР). Диагноз ― «асфиксия от удушья». Умерла она в сенях домика, где мы жили. Последнее время она была в очень подавленном настроении, морально больна. Умерла она 31го августа, а 30 го сентября, после некоторого пребывания в г. Чистополе (я жил у H.H. Асеева, а потом в детдоме Литфонда) я вернулся в Москву, где жил у Лили на Мерзляковском. В Москве жил месяц: 30го октября укатил в Ташкент, где и живу по сей день.
В октябре 41го года (или, вернее, не в октябре, а в августе) я видел Кирилла Хенкина и его мамашу. Кирилл занимался переводами по кино; мамаша похудела. Кирилл блестел костюмами и ботинками и производил фурор на ул. Горького. Курил папиросы «Кавказ». К своему дяде, В. Я. Хенкину, он относился отрицательно ― тот тяготился их пребыванием у него, боялся за свое благополучие артиста-мещанина (собирал безделушки и картины). С Кириллом встречался часто. Потом я уехал, и с тех пор ничего о нем не знаю. Слышал, что его мобилизовали в армию. Узнать можно у В. Я. Хенкина; только он, скот, не ответит. Пиши на Всесоюзно-Гастрольное Объединение, или на Радиокомитет (адреса не знаю.) Больше ничего о Кирилле и Елизавете Алексеевне не знаю. Их очень ошарашило известие об отъезде Сережи, особенно Ел<изавету> Алекс<еевну>.
Ты пишешь, что Лида Бать ― очень
Ты пишешь о моем «самолюбовании», о том, что я «ставлю себя выше всех». Я не спорю (я раньше был дикий спорщик; теперь же я никогда не спорю, удивляя тем самых пылких студентов и т. п.) Элементы этого, конечно, есть. Но если я, например, не имею друзей, то дело тут не во «мне самом» (что это за «я сам»?) а в объективных причинах ― образовании, воспитании, вкусах и т. п. С Митькой же я дружу. Ты пишешь: «и насмешливая зоркость мешает простому и теплому подходу к человеку». Но если эта «зоркость» ― органично, глубоко присуща всему моему существу? Неужели ломать себя прикажешь? И для чего? Чтобы было все проще? Я считаю, что ломать себя нельзя и не надо: что надо, то произведет сама жизнь. Аналогию же с Каем нельзя признать вполне удачной: ведь Каю в глаз попал осколок волшебного стекла, и он все видел в искаженном отражении. Мне же ничего в глаз, ни в какую другую область или часть тела или духа не попадало; я просто вижу. Вот и все. Я не хвастаю, но это походит на пособие по анатомии: человек как человек, с гладкой кожей и т. д. … но что-то нажмешь ― и видишь кишки, и сердце, и вены, и, как писал Чехов, «целый чиновничий бок с печенками и селезенками», или своего рода рентген. Ты пишешь, что я никого не люблю. А ты думаешь, мне это сладко, я от этого не страдаю? И все же я не знаю, что лучше ― нормальное состояние, когда видишь все детали, все мелочи, или любовь, которая опьяняет, возбуждает, застилает глаза. Вообще-то говоря, надо и того, и этого; чрезмерная однобокость тоже не к лицу. Ты пишешь, что я тебе напоминаю героя послевоенного американского романа. И в этом есть отчасти своя правда. Но я больше всего себя узнаю, и свои мысли, и все, как это ни странно и ни противоестественно, ― в герое повести Чехова «Скучная История»: в профессоре Николае Степановиче. Вернее, не так узнаю, как понимаю его, и каждое его слово вызывает во мне такое чувство, будто бы это я сам произношу эти слова и испытываю эти ощущения. Все то же! Мы с профессором говорим и думаем одно и то же. Удивительный Чехов! Читаю «Дуэль». Какая вещь!
Я всегда возмущаюсь, когда вместо настоящего существования, со всей сложностью постигаемых ― непостижимых! ― явлений, мне подсовывают эрзац, суррогат. Все готово, все понятно, все ясно. Нет, ничего не готово, ничего не понятно и ничего не ясно. Дважды-два-четыре? Хорошо. Согласен. Но, ― но только в арифметике. А в жизни дважды два четыре никогда не было, нет и не будет. И это очень хорошо и утешительно.
С большим удовольствием, в первый раз в жизни, я прочел «Рассказы и стихотворения в прозе» Тургенева. Прелесть! Теперь считается шиком говорить, что Тургенев ― вообще не писатель. Мило! Слов не хватает, чтобы заклеймить эту точку зрения. Например, «Клара Милич» ― шедевр. Да, Тургенев часто на краю пошлости, слащавости. Но он умеет быть и умным и остроумным, он ― свободен, он владеет чудным русским языком как никто ― и он талантлив, он умеет писать, чорт возьми! Конечно, я предпочитаю Достоевского ― масштабы шире, ум глубже. Достоевский недолюбливал Тургенева.
Насчет «потолка отношений». Это, конечно, штука идеальная, но, поверь мне, отдает утопией. Все вянет ― и отношения тоже (и особенно они). А твой случай с женщиной ― тут играют роль обстоятельства, заставившие «потолок отношений» повышаться все выше и выше. Ведь люди же, и жить без разговоров ― нельзя и volens-nolens[633] до «потолка» так и не дойдешь, ибо «потолок» в данном случае равносилен полному одиночеству, а это ― хуже всего. Ведь мы говорим о нормальных условиях.
Алеша, по последним сведениям, живет недалеко от тебя; к нему ездила его жена, Ириша. Кстати, я часто ее в Москве встречал, и, о как она не походила на болшевскую Иришу! Чорта с два, цыганочка! Волосы она выкрасила в рыжий цвет, Алеша ― воспоминание, ребенка куда-то сбыла с рук, флирты направо и налево. Часто мы с Митькой ее встречали в кафе-мороженом на Тверской, и всегда была она с ходячим манекеном для костюмов ― и всегда с разным. Успех она имела, надо сказать, большой. Теперь она, кажется, в Перми.
В Москве мы с Митькой жили весело. Ходили в театр, в кино, в кафе, ни с кем не знались, много смеялись, вместе читали Валери, ходили друг к другу. Встречались у станции «Охотный ряд», в библиотеке на Столешникове (мы там дневали и ночевали). Жили весело. Часто ссорились, но мирились ― друг без друга было скучно невыносимо. И теперь мы сохнем и вянем без взаимной компании и пробавляемся перепиской, вспоминая кафе «Артистик». Кстати, опиши мне наружность Павлика; мне кажется, что я его видел в Ташкенте. Не забудь.
Как всегда ― с наслаждением читаю Чехова. Вчера был в военкомате, заполнил соответствующую анкету по всем графам; 7 го ― медкомиссия (годен, не годен), ― это приписка к призывному участку. А весной или летом ― призыв. Может ― и раньше. Но, думаю, 10й класс окончить дадут.
Пора кончать. Обнимаю крепко. Основное ― живем.
Жду писем.
Твой
Дорогая Аля!
Надеюсь, что теперь ты регулярно получаешь мои письма; это, по-моему, пятое мое письмо к тебе за время моей среднеазиатской жизни. «Мои», «по-моему», «мое», «моей» ― и это все в двух фразах. Н-да… Но я пишу в восемь вечера, и такой стиль извиняем ― голова на плечах у меня лишь утром; я, несмотря на все мои «выверты», ночью способен только спать. Когда я это говорю, то мне не верят; это как-то мне не к лицу, но это ― факт. Мое любимое время ― «от 5 до 7» ― и действительно, сумерки, начало вечера, «разрядка» после переполненного дня мне всегда милы. Утро ― ясность в голове, способность работать, но настроение большей частью кислейшее ― именно из-за ясности. Середины дня как-то не замечаешь. В школе обычно не переношу больше четырех уроков ― после четырех уроков перестаю вообще и слушать и понимать. В школе провожу уроки в горячке ― кроме уроков литературы, истории и узбекского языка. Горячка ― потому (кстати, здесь совершенно не к месту тире) что боюсь ― как бы не спросили (все, кроме вышеназванных предметов ― т. н. «точные науки») и начинаю ― сколь поздно! (что за славянский акцент!) ― зубрить все эти злосчастные дисциплины. Начинает казаться, что недостаточно выучил, думаешь, «как бы пронесло!» и т. д. Тьфу-тьфу, но, большей частью мне очень везет. Так как я очень вежлив, лучше других говорю по-русски, имею вполне интеллигентный, даже внушительный вид, то преподавателям и в голову не приходит, что я ничего не понимаю в их дисциплинах, что у меня ― в отношении «точных наук» ― чудовищно лениво и плохо работает мысль ― и потому они думают, когда я плохо отвечаю, что это ― «случайно», «так» (не зная, что я учил-учил, и все-таки так и «недопонял») ― и, следовательно, повышают оценку ― что и требовалось доказать. Возможно, что если бы я слушал на уроках, мне бы меньше приходилось корпеть над книгами дома ― но мне никогда не удается сконцентрировать мое внимание на излагаемом учителем. Неизбежно то, о чем рассказывает учитель ускользает из моего поля слуха ― и я в лучшем случае обращаю внимание на самого учителя, на его манеру изложения, на его голос и жесты, на паузы. В большинстве случаев преподаватель стремится в некотором роде загипнотизировать своих слушателей ― то ли своим голосом, то ли строгостью, то ли особой манерой «подавать» материал преподаватель стремится возможно полнее «протолкнуть» свой предмет в сознании слушателя, приковать внимание этого слушателя к предмету. Делается это почти всегда очень примитивно, и именно то, что преподаватель полагает такими дешевыми трюками приковать меня к его рту меня коробит, и я его не слушаю. Меня коробят именно хорошие преподаватели, ибо они всегда актеры, а я очень не люблю актеров. И я предпочитаю просто строгого учителя ― эдак лучше. А «авторитет», «шарм» преподавателя ― почти всегда блеф. По алгебре, геометрии, тригонометрии, физике, химии и астрономии в 1й четверти у меня ― пос. По литературе, французскому, истории и узбекскому ― отл. Просидев четыре урока, меня начинает клонить ко сну. Я становлюсь вконец рассеян, глуп и туп и горе мне, если меня в эти два последних урока спросят. Наконец, избежав все опасности, иззевавшись, я ухожу домой, безмерно счастливый, что учебный день окончился, а дома меня ожидает принесенный из столовой Союза Писателей обед. Мне тогда плевать на все ― я голоден, как волк, и даже то, что завтра ― две математики, две физики и одна химия, мне глубоко безразлично. Я думаю об обеде и книге, которую буду читать. От школы до общежития ― три минуты ходьбы, и я бодро шагаю с портфелем в руке, и даже иногда насвистываю. Быть может, оттого-то к сумеркам у меня и во внешкольное время хорошее настроение ― по ассоциации. Впрочем, и раньше так было. А ночью ― спать. Я помню, еще в 1939м г. я с мамой пошел в какой-то ресторан, где танцевали, и подали какой-то очень вкусный обед, и я пил вино, и глазел, и было скучно… Возможно, я был слишком мал, и не танцевал, к тому же. Позор и стыд! Танцевать я так и не научился ― потому что не охота как-то. И никто не верит, что я не умею танцевать. «Как, вы!..» Мне кажется, что танцы сейчас ― лишь способ знакомства с девицей, способ убить время, потому что с этой девицей не о чем говорить; потом, после нескольких таких танцевальных сеансов, авантюра вступает в новую ― любовную ― фазу. И вправду ― всегда танцы лишь средство к достижению цели. Но они бессмысленны, в таком случае, ибо неужели же я не смогу покорить девушку, которая мне понравится, не тратя время и не портя ботинок под звуки плохого джаза? А не смогу, так и не надо. Лет в 14–15, ох как я увлекался, чорт возьми. Теперь, раз это прошло, я могу сказать, что вопросы о женщинах, о любви и пр. занимали 99 % моей жизни. А теперь они не занимают и 5 %. Обычно я острю, что это ― из-за недоедания, но тут дело не в недоедании, а в том, что в этой области мысленно, внутренне, морально вкусив и изведав все, и много начитавшись, и много насмотревшись, я «познал, не вкусив», и «познав» ― бросил, как это всегда бывает. Впрочем, все еще предстоит, я молод, и былой пыл еще вернется, и я искренне надеюсь, что буду увлекаться, ибо скучно, скучно без увлечений, без идеалов, без любви ― и без семьи.
Мои со-партники уехали в колхоз до начала ноября; меня же освободили по здоровью ― из-за последствий рожистого воспаления, и я теперь отдыхаю, лечу зубы, усиленно читаю и плюю на математику. С величайшим удовольствием прочел рассказы и стихотворения в прозе Тургенева, «Матросскую Песнь» Мак-Орлана, стихи Мандельштама и Долматовского (между прочим Долматовский превосходный поэт), перечел Чехова, попытался читать Толстого (Ал<ексея> Ник<олаевича>) и Федина, но безуспешно ― бросил. Сейчас читаю «Детство» П. Вайяна-Кутюрье; очень нравится (потому что похоже на Арагона, а я поклонник Арагона). Прочел также «Рыжика» Ж. Ренара (помнишь фильм?), потом сочинение Шеллера-Михайлова «Ртищев» (мрачно, 80е годы!), «Мелкого Беса» Сологуба (тоже мрачно, затхло). Из русских прозаиков впереди всех идут Лермонтов, Тургенев, Достоевский и Чехов. Не Пушкин, а Лермонтов ― подлинный родоначальник русской прозы. У Тургенева ― замечательный язык; он неподражаем. Достоевский ― могуч и умен, как дьявол; Чехов же показал подлинного, обнаженного человека. Какие писатели! Они, по крайней мере, равны великим писателям Запада; Достоевский же, а отчасти и Чехов, и выше этих писателей. Бальзак тяжел и напичкан нелепым мировоззрением, Стендаль устарел со своим навязчивым антиклерикализмом (как и А. Франс), Гюго ― не читаем сейчас, Флобер скатился в артистицизм, Зола назойлив со своими дегенератами. С другой стороны, и Тургенев слишком порой слащав, Достоевский нагромождает ужасы. Лишь Лермонтов абсолютно кристален («Герой нашего времени»), да Чехов. Всех я обругал, вот и рад, вот и критика.
Но я совсем заболтался, как старая баба.
Обнимаю крепко. Твой
P.S. Только что получил твое письмо от 20/IX-42. Газеты и журналы пришлю обязательно.
P.P.S. Сегодня сфотографировался; карточка будет готова через 20 д. тогда пришлю.
Дорогая Алечка!
Прости меня, что я так долго тебе не писал ― но это объясняется тем, что с 17/Х по 7/XI ― т. е. в течение 3 х недель ― я был в колхозе со школой на уборке хлопка. Мои успехи в этой области будучи весьма умеренными, а здоровье к тому же пошатывалось, то меня отпустили раньше домой, чем других. Я шел 12 км под проливным дождем, полями и проселочными дорогами, по колено в грязи, за арбой с вещами (уезжали еще три стахановца); на станции я, кряхтя и ругаясь, перелезал через тормоза товарных вагонов, нагруженный своими вещами и ружьем одного преподавателя, и ружье мне мешало, и было 3 часа утра, и поезд в Ташкент дьявольски опаздывал, и никто не знал, на каком он будет пути, и… И я был весь промокший и хлюпал дырявыми башмаками по станционной черной грязи, и дождь лил и лил, не переставая, и в последнюю минуту пришлось перелезать под вагоном, так как поезд, конечно, приблизился по тому пути, по которому никто его не ожидал… Но я ввалился в вагон, даже удалось сесть, и на все было наплевать, ибо теперь впереди были Ташкент, асфальт, баня и телефонные звонки. И приехал я как раз в разгар демонстрации, и все было в порядке. Когда-нибудь я подробно опишу мое пребывание в колхозе и все это мое путешествие.
Ташкентская погода испортилась; идет снег, слякоть, грязь, холод. Калоши протекают, нос тоже протекает, но все это ничего и я не унываю. Кстати сказать, вообще никто не унывает, так что даже и никакой заслуги в этом неунывании нет, ибо что же делать, как не унывать.
Давно не получал вестей от Митьки из Свердловска и это меня беспокоит ― заболел ли он опасно, или просто учеба заела, не знаю; все-таки, он ― мой единственный друг.
Муля мне регулярно помогает; он молодчина, настоящий друг и человек. Лиля тоже старается.
В этом году вряд ли много буду ходить в театр и на концерты ― и далеко, и не в чем, а я с этим считаюсь ― переться далеко ночью по грязи меня ничуть не привлекает. У нас театр им. Берсенева; надо будет посмотреть «Фронт» Корнейчука. В кино хожу довольно часто; но звук, звук!
Вообще все интересы у меня волею судеб частенько стягиваются к гастрономии ― надо есть, чорт возьми, ведь еще не пришло время универсальных пилюль. Ну, и надо окончить десятилетку, хотя это трудно очень ― мобилизации на работы мешают, и математика тоже. Но постараюсь все это осилить. Впрочем, вряд ли удастся окончить десятилетку, ибо скорее всего скоро возьмут меня в армию.
Ну а пока живу ничтоже сумняшеся; обожаю Чехова и Тургенева и вообще русских классиков; защищаю Маяковского, когда молодежь при мне его ругает (почему-то молодежь его не любит). А в общем, жить очень скучно одному. Никого не любишь, никто о тебе не заботится, и как ни старайся, ничем не можешь заинтересоваться и увлечься. И все время приходится себя ломать, пересиливать, перекраивать на иной лад, и все же, как Ванька-встанька, как ни финти ― но возвращаешься в первоначальное положение, к первоначальному облику.
Все время цитирую Бодлера ― у него есть удивительные философские стихи (а есть и «ужжасные» в смысле крови ведрами, скрежетаний и преувеличений ― совсем во вкусе Средневековья).
Лидия Григорьевна тоже была на хлопке и собирается в Москву в командировку. Она ― удивительно расчетливый человек; как говорится ― «жмот»; я себе не представляю ее литературных талантов. Впрочем, она тебя любит и собирается написать. Собирается, собирается… Гораздо больше мне нравятся Толстые ― он молодец, вершит судьбы, пишет прекрасные, смелые статьи, живет как хочет.
Ну-с, пора кончать. Все твои письма получаю, и рисунки получил; очень понравились ― остроумные и, должно быть, верные. Пиши, Алечка. Крепко обнимаю.
Твой брат
P.S. Шлю фотографию, как обещал.
Дорогая Алечка!
Получил твое коротенькое поздравительное письмо; письмо с рисунками также получил; прибыло ли письмо с фотокарточкой?
Я всем сердцем с тобой во все дни твоего стоического существования; знай, что я всегда и во всем тебе сочувствую, всегда о тебе думаю и никогда тебя не забываю.
И когда мне бывает тяжело на душе и проклятый пессимизм заволакивает все надежды на будущее, то я себе говорю, что раз ты нашла в себе достаточно сил, чтобы превозмочь свои собственные мрачные настроения, то было бы недостойным для меня отдаться течению, опустить руки, опуститься.
Знай, что я абсолютно уверен лишь в одном ― в том, что немцы будут разгромлены. И это ― не пустые слова, не повторение бессмысленно заученной фразы; это ― глубокая уверенность, исходящая из объективных данных: да, конец их близится, и близится неуклонно.
Как я изменился за все это время! А ведь я был когда-то толстым и здоровым ― теперь же очень похудел, стал очень бледным, очень нервным. Психическое состояние стало руководить физическим; и наоборот: если меня что-либо расстроило, то пропадает аппетит; если же болит живот, то хочется броситься в колодец (которого нет; есть только душ во дворе, а в душ ведь не бросишься!).
Увы, я постиг одно искусство, которое никому не рекомендую: это искусство самому себе портить настроение. Все зависит от воли, от самого себя. Вся моя «внутренняя история дня» может изобразиться правильной ломаной линией: <рисунок в тексте>. То на душе спокойно и безразлично, то вдруг самое незначительное слово, как капля какой-то кислоты, начинает все разъедать, все портить, все отравлять ― и тогда я совсем внизу ломаной линии. И ведь все дело-то в том, что по-настоящему ничего не изменилось; условия такие же, и «внешняя причина», вызвавшая глубокое падение в пучину мрачности и чернейшей меланхолии, сама по себе не стоит выеденного яйца. Но ассоциации, вызываемые этой незначительнейшей «внешней причиной», и последовательно приводящие к такому мрачному состоянию, нанизываются совершенно произвольно, механически слишком привыкшим к этой работе мозгом, и мне приходится бороться с этим произвольным нанизыванием самыми «кустарными» средствами вроде внутренних возгласов: «Ничего!», «Бодрись», «Все будет хорошо!», «К чорту!». Каждое противоречие принимает размеры катастрофы, и мне беспрестанно приходится барахтаться в тине воспоминаний, в хаосе непонятых событий и явлений. Самое ужасное то, что я тотально, абсолютно одинок ― во внутреннем отношении. Никто меня не может ни понять, ни, следовательно, как-то помочь. Приходится ― о, сколь часто! ― быть самому себе единственным судьей, выносить приговоры и даже отказывать в смягчающих обстоятельствах (честное слово!). Я борюсь со слишком частым извинением собственных слабостей (и опять-таки не знаю ― слабостей или пороков?), но часто изнемогаю в борьбе, ибо нельзя все самому правильно решить. Иногда я думаю, что то состояние, в котором я пребываю ― первый шаг на пути к сумасшествию; пытаюсь «опроститься», но ничего не выходит, и оказывается, что простота ― сложнейшая вещь, и самая недосягаемая для меня.
Иногда мне помогает ирония, которая меня никогда не оставляет; чувство смешного во мне очень остро. Но ирония часто распадается: стоит мне сказать себе: «а что здесь смешного», как я уж начинаю думать о том, что, может быть, здесь действительно ничего смешного не было, о том, что, может быть, смеяться совсем не следовало бы, учитывая, что ирония порождает в большинстве случаев крайнюю относительность в оценке явлений; «снижая», она не «возвышает» и нередко из-за этой иронии мне приходится страдать: вызванная произвольно, она «портит» явление, и начинаешь жалеть о его былой неприкосновенности, начинаешь сомневаться в своем праве иронизировать, начинаешь защищать это право ― и опять получается «ломаная линия» и тут же надо отвечать по физике, и ты, конечно, этого ожидал, и надо было повторить, но ты не повторил именно потому что знал, что вызовут, но тебе было приятно сознавать, что ты не повторяешь, хотя вызвать должны, и смутно надеялся, что тот факт, что ты не повторяешь каким-то образом должен повлиять на предстоящее, и тебя не вызовут. Но не тут-то было…
Недавно (вчера) делал доклад в школе: «Г. Гейне и его творчество». Меня предупредили об этом докладе за 3 дня до даты выступления; до этого я в жизни не прочел ни строчки ни Гейне, ни о Гейне; книг его не было нигде. И все-таки… Ну, конечно, ты уже знаешь заранее: и все-таки я всех поразил эрудицией, цитатами и т. п., доклад удался на славу и все потом хвалили и разевали рты. Да, ты не ошиблась, так было, и это очень скучно. Не лучше бы, если бы я с треском провалился? Ведь все ожидали от меня нечто очень хорошее; это они и благополучно «заимели» (мерзкое словечко!). Допустим, я бы сделал безграмотный, корявый, куцый доклад. С одной стороны, моя репутация полетела бы к чорту, но с другой все были бы страшно удивлены ― гораздо больше, чем от хорошего доклада (кстати, я уверен, что в хорошем докладе слушатели ничего не поняли и не уловили; они просто слышали незнакомые фразы, имена и понятия, правильные ударения и звучную речь и невольно прониклись уважением к докладчику, благо ему 17 лет; если бы тот же доклад делал профессор, они сказали ― обязательно! ― «скучно», именно потому что «профессор» = «скучно», но, выслушав мой доклад, они сказали «замечательно»; все понятно теперь, и это-то ужасно.) Я уже на протяжении нескольких лет мечтаю о необъяснимой сумятице и вспоминаю в книге Честертона «Человек, который был Четвергом» замечательное место, в котором метро, следовавшее со станции «Викториа Род» и, следовательно, долженствующее остановиться на ст. «Чэринг Кросс», остановилось совсем не на «Чэринг Кросс», а на какой-то совсем другой станции. А направление было именно на «Чэринг Кросс», и время прохождения то, которое надо, и все-таки, наконец-то, получилось не 2x2=4, а 2x2=! Для меня это символ веры, в известной степени. Но как символ времени подобное уравнение, безусловно, не годится никуда.
Сейчас читаю «Путевые Картины» Гейне. Очень хорошо. Блок их очень ценил. «Мало ли что». Да, конечно. Но раз так говорят, то почему не повторить, с проникновенным видом. И вздохнуть: «Н-да, Блок…» А что «н-да, Блок…»? Ведь это ничего не значит. Как писал муж Ахматовой: «Дурно пахнут мертвые слова» ― и мертвые выражения.
Ну, пора кончать и «начинать день». Сегодня ― воскресение. На Красной Площади, куда выходит наш дом, упражняется военно-духовой оркестр. «Флон-флоны». Небо не знает, дождить ему или нет, и колеблется, а я не знаю, надевать ли галоши ― а вдруг дождь пойдет? ― или идти без галош ― уж очень хорошо начищены ботинки (я придерживаюсь «Подземелий Ватикана», там дядька героя Лафкадио говорит, что человека судят по башмакам). Сейчас пойду читать газету и «вестник» (посл<едние> известия). Потом пойду за хлебом, на почтамт, обменяю на базаре хлеб на картошку (и меня, конечно, надуют, и я, дурак, буду гордиться этим, как доказательством моей честности; на самом же деле, когда меня будут надувать, я буду думать, что делаю выгодное дело, а потом мне скажут, что я проштрафился, и так как признаться в растяпистости нелегко, то я и предпочту изобрести для собственного успокоения легендишку о честности. Но обмануть себя мне не удастся).
Пиши. Обнимаю крепко
Твой
Дорогая Аля!
Вчера получил твое письмо от 6.11–42. Ты пишешь, в связи с ожиданием получения моей фотокарточки, что «ужасно подурнела»… Какие пустяки! Разве человек «дурнеет»? Он может истощиться ― но тогда он когда-нибудь и поправится; может постареть, но, во-первых, разве это так уж «ужасно», а во-вторых, он от этого не «дурнеет» ― «дурнеет» он лишь тогда, когда внутренне преображается в худшую сторону: допустим, алчность, скупость, хитрость ― все это уродует человека действительно. А в данном случае, с тобой, это не так, так что эти «ужасы», верь мне, и поправимы и изгладимы; будущее все сумеет смыть. Самое трудное ― исправлять внутренние повреждения ― внешние, это ― сущие пустяки, о них не стоит тужить; не в них суть.
Хорошо, что получила фотокарточки мамы и мою с тобой. Еще бы, конечно помню, как мы стояли на вышке, под синим небом, у пляжа! И помню подъем, который вел в гостиницу, потом на дачи, и можно было пройти берегом; помню так же и бесконечный гул цикад, и как они, слепые, хлопались о прохожих. И наши прогулки помню, через горы. И Голю Лопато!
Впрочем, слишком впадать в слюнявые воспоминания не следует. Ох, если бы ты знала, как мне напортили эти самые воспоминания! Не знаю ничего более разъедающего и обезволивающего, чем они. Все развивается, и нельзя останавливаться на одной точке; ― это нелепо и наивно. Забывать тоже не следует; золотая середина в вопросе о воспоминаниях очень важна ― необходимо как не превращаться в старуху, болтающую о кринолинах, Мишелях, белых ночах и тройках, так и в скучнейшего резонера-практика, бескрылого обывателя.
Ты спрашиваешь, осталось ли на память что-нб. из маминых любимых вещиц. Конечно, остались! Целая шкатулка в Москве ― всякие бусы и т. д. Боюсь, что Лиля немного украсила меня в письмах к тебе чертами бездушного человека или что-либо в этом стиле. Но это отнюдь не так на самом деле, и я настолько любил маму, что, верь мне, никаких прав не превзошел в отношении обращения с ее наследством (пишу на случай, если такое предположение было заронено Лилей; ведь Лиля ― очень взбалмошный человек, и ей могло показаться, что она имеет какие-то права в деле распоряжения рукописями и т. д. ― хотя никто ничего не оспаривал. Ведь ты знаешь ее, с ее вывертами).
7 го ноября я как раз возвратился из колхоза и шагал среди парада домой ― с матрасом, в кожаном пальто и в грязнейших ботинках. Меня чуть не задавили в трамвае, но все-таки я из него вылез и пришел домой в самый разгар парада, под звуки труб и барабанов. В тот же день началась обычная суетня-беготня и все вошло в колею.
Надо сказать, что начиная с сентября прошлого года вся моя жизнь почти что целиком поставлена под знаком огромного аппетита и прямейшим образом связана с желудком и его требованиями. Теперешнее мое существование занято на 90 % добыванием пищи; большинство сил и энергии уходит на это, и голова забита заботами о питании. Это соответствует тому, что главной задачей для меня сейчас является, прежде всего, сохранение возможной доли здоровья и чисто-физическое продолжение существования. Все остальные проблемы отходят на второй план. Еще надо учесть то, что, во-1х, я, в силу отсутствия времени и пособий, лишен возможности серьезно заниматься историей литературы ― единственным, чем я когда-нб. смогу заняться, а, во-вторых, у меня нет никакой среды, никакого общения ― я одинок абсолютно, и тем более приходится хоть физически восполнять физическую пустоту. Основное ― жить и дожить до победы над немцами. Потом все будет сразу легче.
1943й г., помимо его важнейших военно-международных грядущих решающих событий, важен для меня очень и очень: в 1943м г. я окончу (надеюсь окончить) 10й кл., и встанет вопрос об армии, университете, о том, где буду жить ― в Ташкенте или в Москве. Это будет для меня переломный год ― как 1941й, когда умерла мама. 1942й г. был для меня не богат внешними событиями: окончил 9й кл., жил в Ташкенте, поступил в 10й кл., был в колхозе, старался не заболеть и не голодать. Внутренне ― мучало одиночество. Вот и вся недолга.
Уже смеркается. Пора кончать. Крепко обнимаю. Пиши.
Твой брат
Дорогая Аля!
Вчера получил твое письмо от 22/XI-42. Большое тебе спасибо за нажим на Лилю; он, так же как и Мулины настояния, возымел эффект ― Лиля недавно прислала мне 500 р., что существенно помогло моему положению.
Ты пишешь, что сердишься на меня за то, что я «старательно миную в письмах все «неприятные» вопросы» и т. п. Это выходит у меня почти естественно ― и беспокоить человека не хочется, да и так надоели трудности и неполадки материального характера, к ним, в сущности, так привык, что писать о них в письмах нет охоты; письма ― «клапаны», но клапаны, все-таки, не для кухонных или стиральных испарений. Впрочем, прекрасно знаю, как тебе близки все мои дела, как тебе хочется в них участвовать и мне помогать. Обещаю обо всем тебя извещать, что бы со мною ни происходило.
Пишешь ты, что организовала новое производство ― игрушечное. Не сомневаюсь, что у тебя это должно получаться вполне успешно ― не даром ты «матерая художница», да и чисто-женский вкус, подкрепленный умением мидинеток ― не в обиду будет сказано ― делать из ленточки шлейфы ― способствует тебе в успехе работы.
Я свинья, что до сих пор не выслал тебе журналов, как обещал, но обязательно это сделаю завтра же ― на этот раз «без обманства».
Пишет ли тебе Лидия Григорьевна? Она все говорит, что напишет, но, по-моему, так и не сделает этого ― слишком уж, пожалуй, поглощена она… гм, творчеством, болтовней и предстоящей поездкой в Москву (они с Дейчем едут-де в командировку, но думаю, что, как все, постараются там остаться окончательно). Она с Дейчем написала книгу о Навои; вообще они говорят только о Навои, о разных ханах и баях, консультируют узбеков и т. д. Свифт, Гейне, Навои, лекции о гитлеровской шайке ― Дейч воображает, что этот наружный космополитизм тем показателен для его, Дейча, культуры и разносторонности; на деле же он и Л. Бать ― просто дилетанты, преуспевающие средние литераторы.
Неоспоримое достоинство города Ташкента заключается в бесспорной мягкости его климата. Кстати сказать, гениальный и знаменитый Гете писал сплошь такими фразами ― плавными и сытыми… Да еще в придачу на каждую страницу с десяток «Ах»! – ов и «дорогих Альбертов» и «милых девушек». Но действительно климат в этом году очень милостив, даже дождя еще не было, а все солнце и сухо. Как ни говори, а это очень приятно, и настроение соответствующее. Лишь сегодня полил дождь, в воскресение, и я подозреваю, что вся хорошая погода лишь была предлогом для серии дождей. 2 раза «лишь» ― но ведь пишу я не для услады потомства и без помарок à la Буало (помнишь, в «Поэтическом искусстве»).
Вчера мне повезло ― завоевав симпатии библиотекарши (она мнит себя единственным культурным человеком во всей школе и сразу «расчухала» во мне союзника) я взял четыре номера «Интернациональной литературы» сразу, за 37 й год. В двух номерах помещены, во-первых, 12 й том «Людей Доброй Воли» ― «Творцы» (Ж. Ромэн) и «Лето 1914го года» (из «Семьи Тибо») Дю Гара. Теперь я читаю «Творцов», потом возьмусь за Дю Гара, и будет очень любопытно сопоставить творчество этих двух крупнейших современных французских романистов. Вообще я собираю сведения, все, какие только могу, по литературе Франции конца XIXго и XXго вв. и всячески пополняю мой багаж знаний по этому вопросу. Я мечтаю когда-нибудь написать историю французской литературы конца XIXго и первой половины XXго века; во всяком случае я намерен стать самым первым специалистом по этой части, намерен, так сказать, взять монополию на современную французскую литературу, открыть читателю «новых» авторов ― т. е. доселе ему неизвестных, «снизить» одних, и, наоборот, отдать другим их место по рангу. Замысел честолюбивый и выполнимый только через довольно большой промежуток времени. Но я не тороплюсь ― все придет в свой черед, а пока надо читать и читать. Кстати, в номере 6м за 37й год я нашел несколько карикатур Жана Эффеля. Какой талант! Помнишь все эти завитки, пауки, цветочки, всех этих академиков? Сколько книг хочется прочесть и перечесть! Неоспоримое достоинство Москвы для меня состоит в том, что там возможна, благодаря Центр<альной> Библиот<еке> Иностр<анных> языков и читальному залу, систематическая работа в деле все более и более широкого познания необходимого количества авторов ― а здесь это невозможно. Насколько приятнее и важнее было бы прочесть тех же Ромэна и Дю Гара в оригинале! Но и то хорошо, что хоть это я достал. Теперешние номера «Интернациональной литературы» содержат, главным образом, английские и американские стихи, новеллы, рассказы и романы на военные темы, репортажи и публицистику. Всего этого очень много, но я бы не сказал, чтобы эти произведения были особо выдающиеся ― на всем лежит печать спешки. За время войны я не читал ни одного произведения (новых) крупных современных западных писателей. Ничего не дали (по крайней мере, у нас не переведено) ни Уэллс, ни Шоу, ни Хаксли, Олдингтон, Томас Манн. Правда, Эптон Синклер написал большую трилогию, и Хемингуэй ― книгу об Испании, но все это скорее публицистика. Жюль Ромэн работает в Америке над «Людьми Доброй Воли», новые произведения (публицистика ― о разгроме Франции) пишут в Америке же Моруа и Маритэн, в Англии ― Бернанос и Мориак. Анри-де-Кериллис идет впереди всех в этом деле: под псевдонимом Андрэ Симона он написал книгу «Я обвиняю» (против предателей Франции) и «Люди Европы» ― о европейских «квислингах» всех стран. Все это ― блестящие фельетоны, сатиры, памфлеты и статьи. Пока «больших форм» нет, но это неудивительно ― время переходное, неверное, и только потом можно будет создавать что-то длительное.
Из русских авторов очень увлекаюсь Блоком и Достоевским. Блок ― действительно поэт с большой буквы. Очень любопытно то, что у него количественно гораздо больше гениальных, замечательных и т. п. стихотворений, чем у любого другого поэта. Он сочетает мистику и остроумие, урбанизм и чувство пейзажа; он исключительно человечен, но и возвышен, он многогранен, но глубок во всем. Достоевский же, как какой-то чародей, завлек меня в свой магический круг и не выпускал из него, несмотря на то, что читал-то я первый том его произведений; особое впечатление произвел на меня «Двойник» ― своим языком и особым колоритом мрачности и бреда; нечто вроде синтеза Гоголя и Гофмана. Необыкновенный писатель! И о нем надо будет сказать когда-нибудь совсем иное, чем говорилось и говорится.
Весьма заедают дела хозяйственные; даже не знаю, радоваться или плакать. Дело в том, что в отношении питания мое положение несколько улучшилось ― но чтобы получить какие-либо продукты, необходимо терять такую бездну времени, что нет времени и в школу пойти. У любого школьника и проблемы-то этой нет ― пойдут мама или кто-либо еще. А я одновременно и домохозяйка и ученик X го класса. В самом деле, говорят тебе: сегодня будут выдавать то-то и то-то. Ведь жить святым духом невозможно: вот и пойдешь, а пока получишь, смотришь ― ан глядь уж и время утекло, и опоздал. Впрочем, все это не трагично, но в школе иногда трудно это втолковать так, чтобы не выходило, будто ты обжора и лентяй ― просто, очень необычное положение, и как-то не верится, что некому пойти, принести, приготовить, и что я выполняю функции, очень для меня, моего возраста странные. Хоть, по крайней мере, я научился готовить. Предстоят быть может тяжелые испытания, перемены и передряги, так я и хочу, раз есть пока возможность, поправить здоровье. Это необходимо. Впрочем, в школе отметки все те же, как и всегда у меня за эти три года ― отлично по истории, литературе и языкам, посредственно по точным наукам. Это ― неизменно, изо дня в день, из года в год.
Я уж заранее прикидываю, где буду встречать Новый Год ― так, чтобы было возможно удовлетворительнее. Я формалист, и почему-то такие даты и праздники играют для меня огромную роль, и мой скепсис прекрасно уживается с некоторыми приятными традициями.
У нас в Ташкенте идет американская комедия (кино) «Три Мушкетера» с бр<атьями> Риц. Я в 1939м г. видел этот фильм ― очень смешной, и все восторгаются им сейчас. И еще, говорят, к Новому Году, будет выпущено два американских фильма. Это очень хорошо (если не наврали).
Очень давно ― почти полгода ― не имею никаких вестей от Митьки. Он ― в Свердловске, на IIм курсе классического отделения факультета литературы и языка МГУ. Очевидно, занятия заели, да и помещаются все они за городом, а сейчас зима, не выберешься в город. Может, и забыл ― все бывает; но не думаю.
Пора кончать, день уже стареет, утро умерло и тянется полоса «апрэмиди́». Прощаюсь и обнимаю крепко. Пиши. Твой брат
Дорогая Алечка!
Пишу тебе, как и в прошлый раз, в воскресение. Но если 13 го числа впервые пошел снег ― впрочем, жиденький ― то сегодня погода совсем расцвела: вовсю светит солнце, небо ― синее, и даже подмораживает; что-то вроде ранней подмосковной осени.
Улицы Ташкента оживлены; всюду очень много снует всякого народа, образуя узлы скоплений у кино, афиш и висячих газет. Я, собственно говоря, должен был бы чертить ― в понедельник надо сдать учителю форматки, ну да чорт с ним, с черчением; успею, а писать могу только утром да после обеда ― на свежую голову; вечером же всякий талант пропадает, да и ложусь я рано (9 часов).
Муля пишет мне, что он работает «как два вола», мало спит. Охотно верю; счастливый человек! По крайней мере, жизнь интенсивная и сознание приносимой пользы.
В школе дела идут более или менее равномерно, без изменений. Вот только загружают разными докладами под предлогом «выдвижения молодых», а на деле просто все сваливают на меня как на наиболее способного не ударить носом в грязь перед всей честной публикой. Сейчас по литературе проходим Горького; проходим очень тщательно. К 25 у числу надо приготовить домашнее сочинение на тему «Горький ― учитель молодых советских писателей». И сейчас я штудирую томище литературно-критических статей Максимыча. Очень многие из них устарели, в некоторых есть стилистические ошибки, но, в общем, все эти статьи ― здравые, нужные, честные и полезные. Конечно, 99 % содержания их ― «взлом открытых дверей», но в данных условиях это, по-видимому, было необходимо. Но блеском, блеском покойный Максимыч, надо прямо-таки сказать, не обладал. Впрочем, «не суди да судим не будешь». Так или иначе, Горький скучен.
Какое-то подобие желанной гармонии создает хорошая погода. Сияние солнца, синее небо, отчетливость контуров зданий с бликами света на них, все это вместе создает умиротворенное настроение, смягчает слишком острые углы и выступы собственных мыслей. И можно бездумно идти по улице, все забыв, кроме внешней благосклонности настоящего дня, который тебе улыбается, не слишком много обещая, но симпатично, без претензий и ни на что не обязывая. И ты вдыхаешь чистый, свежий воздух и чувствуешь, что много еще хорошего впереди. Впрочем, на следующий же день серые тучи, дождь и грязь превращают меня в крота, очень неохотно выходящего из своей норы и склонного к проклятьям против милого города Ташкента.
Получил недавно зимний паек; продержится он недолго, благодаря накопившемуся аппетиту. До 1939го года меня занимали и заполняли мой ум три явления: пресса, радио, кино. Я жил только ими и купался в этих трех элементах. С 1939го по 1941й г. я жил во власти внешних событий, торопливо коротая каждый день и пытаясь разобраться в виденном, услышанном, прочитанном, хватая развлечения и мысли. С 1941го по 1942й желудок выступил на первый план, в первый ряд забот и проблем; ум же занялся переработкой, усвоением ранее приобретенных идей и понятий. Что даст 1943й год? Все-таки, годы 37ые ― 39ые ― самые счастливые в моей жизни. Никогда, ни до, ни после, я не жил так полно, интенсивно, никогда так не увлекался; в те годы скука была мне неизвестна и внешняя блестящая оболочка событий своей заманчивостью заставляла меня трепетать и радоваться. Конечно, была мечта о «норвежском домике», но она ― теперь я это вижу ― существовала лишь как способ окунуться в более новое, в более интересное; на деле мечта оказалась тягчайшим испытанием и мое представление о счастье продолжает быть связанным ― для меня ― с 37–39м гг. Потом были испытания, мучения, встречи, отдельные радости, но прежнего удовлетворения уже не было. Впрочем, все меняется, все принимает новые, иные формы, и я достаточно умен, чтобы понять, что как моя прежняя жизнь не могла вечно протекать без изменений и конфликтов, так и нынешнее мое существование выльется во что-то более интересное, оживленное, человеческое. Меньше, чем кто-либо, я склонен ставить вопросы о смысле жизни и т. п.; избитость, «замшелость» этих готовых форм вопросов мне противна, да и чисто-интеллигентского пустомельства я не выношу: в 1942м г. я на практике смог убедиться в физической склонности к празднословию и болтовне наших недо- и пере-интеллигентов. Повторения, скороспелость выводов, легкомыслие ― вот они, песенки репертуара вышеназванных героев и героинь литературного мира. Все они ― чеховские герои, и ими по сей день остались, увы. Обожают нескончаемо пить чай (буквально все время; это меня раздражает), говорить «М-да…» и вспоминать, что в таком-то году в «Национале» был удивительный поросенок с хреном. Да, он-таки был удивительный, но зачем о нем вспоминать? Все эти господа лишены и чувства юмора, и той глубокой способности к самокритике, которая необходима в каждом истинно-культурном человеке, в каждом интеллигенте, претендующем на это звание.
Быть может я, как всегда, чересчур строг, и эта строгость происходит от молодости: «молодежь так строга…» Но лучше ли добродушная снисходительность, похожая ― извини ― на отрыжку? С другой стороны, человек, заботящийся о «золотой середине» во всем ― мещанин, и приходим к выводу, что не следует насиловать себя, и что подлинные чувства всегда бесспорны.
К сожалению, всякие такие выводы чаще всего скрывают неспособность человека по-настоящему разобраться в чрезвычайной сложности жизненных явлений; по-моему, всякое определение нравственного порядка, принятое за руководство, есть чаще всего отнюдь не плод честных размышлений, а лишь компромисс, самое удобное решение, сделка с совестью или с умом. И в искусстве самообмана человек ― мастер.
Сейчас уже часов 10 вечера. Так как, по случаю воскресения, я ходил в гости (к теще Толстого, к Дейчам), то, вследствие ходьбы и свежего воздуха я довольно бодр и оттого могу еще кое-как мыслить (именно кое-как; ― так сказать, рывками.)
Да, читал я сегодня «Правду» и «Известия» и сделал курьезное открытие: ― все слова, где буква
Просмотрел я «Три Мушкетера» ― так, пустячок. В театрах что-то не бываю, хотя у нас в Ташкенте театр Революции и театр Берсенева (им. Ленинского Комсомола.) В репертуаре «Фронт» Корнейчука, «Васса Железнова» Горького, «Нора» Ибсена, «Валенсианская Вдова» Лопе-де-Вега и т. д.
Начинаю подумывать о возвращении в Москву ― все-таки там ― Муля и Лиля, а здесь я совершенно почти одинок, а если уедут Дейчи и родственники Толстых ― то и стану одинок окончательно. Такой переезд осуществить, конечно, очень трудно, но я попытаюсь сделать все возможное. Уж очень надоело писательское общежитие, в котором я живу; надо переменить бы воздух.
Ну, Алечка, пора мне кончать. Что-то ты хотела написать о Лермонтове? Недавно мне пришлось втолковывать одной соседке почему Печорин ― гениальный образ. Но я уверен, что ты не окажешься этой соседкой! ― Хотя, впрочем, лучше было бы не соглашаться насчет Печорина, да быть вместе. Но, как говорится в приказе Сталина «будет и на нашей улице праздник!»
И этим я кончаю мое письмо.
Крепко целую и люблю.
Твой брат
<Приписка на полях:>
P.S. Только что получил твое письмо от 1/XII-42, вместе с поздравительной открыткой. Спасибо, Алечка! Хорошо, что ты меня не забываешь и я думаю, что мы больше поняли и узнали друг друга за последнее время, чем за всю нашу предыдущую жизнь. Мы вместе будет идти вперед.
Дорогая Алечка!
Пишу тебе в несколько приподнято-торжественном настроении, причиной которого служат два факта: во-первых, как-никак, сегодня ― 1й день наиновейшего из годов, а во-вторых я завтра должен призываться «на действительную» в Красную армию. Совпадение начала нового года с началом новых событий в моей жизни, наличие чистой белой рубашки с монпарнасским зеленым галстуком и то, что сегодня ― выходной день, ― все это и создает эдакое подобие разреженной атмосферы. Ну, не горные высоты, не Альпы какие-нибудь, но все-таки так, ничего, не плохо ― момент интересен.
Вероятнее всего, что касается призыва, то меня, в качестве учащегося десятилетки, да еще выпускника, оставят «до особого распоряжения» ― т. е. до окончания 10 го класса, когда и возьмут в армию. Но возможно также, что (если медкомиссия признает годным, конечно) сразу определят в какое-нибудь училище. Во всяком случае, извещу тебя своевременно о результатах моих военкоматских дел.
Новый Год только встретил один; встретил хорошо: без ложной торжественности, без шумихи. Выпил ровно столько, чтобы опьянеть без неприятных последствий; продукты были все те, о которых желал. Поражала ― и приятно поражала ― тишина: соседи по общежитию собрались вместе где-то в дальней комнате коридора, и моему поединку с мыслями, продуктами и книгой Жана Жионо «Радость» не мешало ничего. С одной стороны, было немного досадно, что во всем Ташкенте не нашлось ни одного человека, который бы меня пригласил на встречу Нового Года ― я производил себе впечатление девушки, которую не пригласили танцовать; с другой ― в сущности, мне по-настоящему приятно было бы встретить Новый Год только с тобой, папой и Мулей. Так что беда была невелика ― и зато сегодня утром не болит голова, язык не кажется тяжелым, и я встал раньше других, и я тебе пишу письмо. И сегодня солнце. Так себя утешает вышеупомянутая девушка: «Да, но зато я понравлюсь человеку, в сто раз красивее всех тех болванов, которые были вчера на балу, и мое платье все же заставило лопнуть от зависти многих франтих».
Все твои письма регулярно получаю; последнее было от 5/XII-42. Насчет Павлика я, по всем признакам, ошибся, и тот, кого я принял за него, по-видимому, не он.
Кончилась вторая четверть учебного года. Отметки мои ― те же, что и раньше, безо всяких изменений.
Во всех твоих письмах сквозит неподдельная горечь по поводу утраты семьи, дома, чего-то солидного, настоящего. У меня в этом отношении совершенно такое же чувство, что и у тебя. Но лишь теперь я понял, какое колоссальное положительное значение имела в моей жизни семья. Вплоть до самой смерти мамы я враждебно относился к семье, к понятию семьи. Не имея опыта жизни бессемейной, я видел лишь отрицательные стороны семейной жизни, по ним судил ― и осуждал. Мне казалось, что семья тормозила мое развитие и восхождение, а на деле она была не тормозом, а двигателем. И теперь я тщетно жалею, скорблю о доме, уюте, близких и вижу, как тяжко я ошибался. Но уж поздно. Впрочем, нечего впадать в замогильный тон ― ведь сегодня воскресение, солнце, Новый Год «и прочая и прочая».
Недавно, с целью проверки истинных знаний учащихся, у нас в классе устроили сочинение, которого никто не ожидал. После проверки (а проверял Гор. Отдел Наробраза) я получил свое сочинение (тема: «Жизнеутверждающее начало в ранних романтических произведениях Максима Горького».) Я был весьма польщен: «Автор обнаружил превосходное знакомство с историей русской литературы конца XIXго ― начала XX го вв.»… «Безукоризненно владеет письменной речью»… «Безупречный стиль» ― подобные фразы пестрили в конце моей импровизации на жизнеутверждающие темы.
Впервые познакомился с творчеством двух первоклассных писателей: Ш. Л. Филиппа и Жана Жионо. И конечно мечтаю читать эти книги не в переводе (сколько теряется!), а в оригинале.
Ну, Алечка, пора кончать. Пусть этот Новый Год станет годом победы, годом нашей встречи, годом решающим в нашей жизни.
Крепко обнимаю. Твой брат
Дорогой Муля!
Пишу тебе большое, откровенное письмо, точная доставка которого для меня исключительно важна, ибо это письмо имеет, в известной степени, значение итога всей моей жизни за три с половиной года ― начиная с 1939 г. Оно тебе многое объяснит и откроет, а я чувствую непреодолимую потребность в том, чтобы кто-то знал побольше обо мне ― и это не эгоизм, а попытка обмануть кромешное собственное одиночество, абсолютную внутреннюю пустоту.
Л.Г. <Бать>, которой поручено передать это письмо, выполнит это поручение, я уверен, с максимумом добросовестности.
Ты уже знаешь по моим последним телеграммам, во-первых, о том, что я призываюсь на военную службу, во-вторых, ― что я мобилизован на трудовой фронт и уже десятого должен явиться на сборный пункт с вещами. Пишу сперва лишь о фактах.
Приказ о призыве граждан 1925 г. рождения появился еще 31го декабря 1942 г. Прочитав его, я решил пойти в военкомат 2 го января нового года, из соображений чисто-символического характера: новый год, начинается новый, неведомый этап жизни. Утром 2 го января я отправился в военкомат. Сначала пришлось отвечать на анкетные вопросы призывной карточки. Я не счел возможным скрывать того факта, что отец и Аля ― арестованы и что я жил до 1939 г. за границей. Был ли я прав, поступив таким образом, или, наоборот, об этом следовало умолчать? Я до сих пор не могу ответить на этот вопрос положительно или отрицательно. Я последовал собственной интуиции, быть может, ― себе на погибель.
Так или иначе, я дал ответы по всем графам анкеты, и в тот же день прошел медицинскую комиссию. Ты знаешь, как эти комиссии действуют сейчас, так что не буду распространяться об осмотре. Как я, впрочем, и ожидал, комиссия признала меня годным к строевой службе. Этим закончилось мое первое посещение военкомата, и в 7 час. вечера я возвратился домой, изрядно измотанный (военкомат помещается в Старом Городе, а трамваи не ходят.) Паспорт был у меня отобран, как и у других призывников, и было сказано явиться на следующее утро в 10 часов.
На следующий день, 3 го числа, я вновь отправился в военкомат. Лишь часам к 5ти, предварительно остригшись под машинку, я предстал перед призывной комиссией. До этого я успел увидеть то, что те, кто работает на оборонных заводах, получают отсрочку до 1го июля; тех же, кто окончили 8 классов, направляют в различные военные училища. Каждому сообщали род войск, куда он определен.
Председатель и члены призывной комиссии ознакомились с содержанием моей анкеты, задали несколько типичных вопросов (кто осужден, когда приехали в СССР и т. п.) и сказали, чтобы я ожидал решение комиссии; род войск, куда я определен, не сообщили.
После трехчасового ожидания в чайхане призывники были собраны в большом зале военкомата, выстроены, и военком Октябрьского РВК, майор Коканбаев ― толстый узбек в орденах ― произнес соответству-ющую речь, сначала на русском, потом на узбекском языках. После этого началась раздача документов. Ремесленники, ФЗО-шники и рабочие с оборонных заводов получили обратно паспорта и приписные свидетельства с отсрочкой. Мне же, как и большинству остальных, вручили явочную карту на 10ое число ― «явиться остриженным, с вещами и в годной для носки одежде» и т. д. Я заметил, что все, получавшие эти явочные карты, зачислялись в две команды: № 1 (пехота) и № 2 (училища), а у меня в графе «и зачислен в команду №» было написано «тр». И тут кто-то сказал: «трудармия».
Возвращаясь домой вместе с товарищем по классу (его определили в артучилище), я узнал от него, что «обязательную трудармию» называют более часто просто каторгой, что там занимаются тяжелой физической работой ― строят железные дороги, роют каналы, работают на заводе и в поле, на комбинатах и новостройках. Туда зачисляются те лица, которые по каким-либо причинам не могут находиться в армии: нестроевики, лица, имеющие в семье заключенных, выходцы из Зап<адной> Украины, и даже заключенные; ― в общем, всякий сброд. Кормят там очень плохо (об этом говорили все). Определенной формы трудармейцы не имеют. Впоследствии эти сведения подтвердились: из разных источников о трудармии говорили одно и то же, сводящееся к вышеупомянутой характеристике.
Понятно, все это меня испугало и огорчило. 4го числа я снова был в военкомате и добился вторичного разговора с призывной комиссией. Я захватил с собою свидетельство о рождении, справки Союза писателей об эвакуации из Москвы, профбилет Марины Ивановны ― все документы, свидетельствующие о том, что я ― действительно советский человек и в Ташкенте очутился не случайно. Я сказал комиссии, что не моя вина, что я родился и жил за границей и что у меня арестованы близкие, говорил, что хочу поступить в артучилище и защищать родину. Члены комиссии выслушали все, что я им сообщил, и тут один из них сказал мне: «Вы говорите, что хотите защищать родину. В училище мы вас направить не можем никак; эта возможность исключена. Что бы вы сказали, если бы мы вам предложили пойти просто в армию?» Я сообразил, что все-таки лучше быть рядовым в тылу, чем рядовым на фронте, и ответил уклончиво, что я бы хотел в училище, а дело решает комиссия. Посовещавшись минут 10, комиссия вызвала меня и сообщила: «Решение призывной комиссии остается прежним». Вот и все.
Возможно, что надо было пойти обжаловать это решение в облвоенкомат, возможно, что надо было хлопотать через Союз Писателей ― или попытаться хлопотать. Но я этого не сделал ― не сделал потому, что совершенно не был уверен в целесообразности этих попыток и не захотел ради пустых хождений портить себе остающиеся дни.
Вся ужасная моя трагедия заключается в том, что в эти ответственнейшие, решающие дни моей жизни я был совершенно и окончательно одинок. Около меня не нашлось ни одного человека, голос которого был бы достаточно авторитетен, чтобы я внял ему без колебаний, чтобы те советы, которые мне этот человек дал бы были мною восприняты как безусловно бесспорные и послужили руководством. Около меня не нашлось ни одного человека, который, взяв меня за обе руки, внятно произнес бы мне: «Жизнь ― впереди, война ― кончится; не горюй, ничто не вечно, трудности закалят тебя, все идет к лучшему; терпение, терпение, все для тебя впереди, все еще будет». Ты видишь, я знаю эти слова; они мне были очень нужны, но никто их не произнес, и вокруг меня был тот же человеческий хаос, что и вокруг Марины Ивановны в месяцы отъезда из Москвы и жизни в Татарии. Так же и в области материальной: в советах по этому поводу царила полная разноголосица; я не знал, кому поверить, не знал, кто более прав, не знал, и это очень грустно, что брать с собой, что продавать и покупать, не знал, что делать. Я был один с сознанием, что мне предстоит нечто очень страшное и незаслуженное, один с сознанием того, что произошло нечто неотвратимое.
Я думал о том, что с моим отъездом нашу семью окончательно раскассировали, окончательно с ней расправились, и меня, роковым образом, постигло то, чего я так боялся, ненавидел и старался избежать: злая, чуждая, оскаленная «низовка» ― низовка тяжелого труда, дикости, грубости, низовка страшной отдаленности от всего того, что я любил и чем жил. Прощай, музыка, прощай, литература, прощай, образование: завод, полевые работы, грубость и вонь, грязь и глупость ― вот теперь мой удел. И я даже не знаю, так ли я собрался в дорогу, как надо, не знаю, смогу ли писать, куда пошлют ― и на что. Если бы ты был около меня, то все было бы по-иному, тебе я поверил бы, тебя бы послушался; ты ― мой друг, и тебя в эти подлинно трагические для меня дни, тебя-то мне очень недоставало. Итак, круг завершен ― Сережа сослан неизвестно куда, Марина Ивановна покончила жизнь самоубийством, Аля осуждена на 8 лет, я призван на трудовой фронт. Неумолимая машина рока добралась и до меня. И это не fatum произведений Чайковского ― величавый, тревожный, ищущий и взывающий, а Петрушка с дубиной, бессмысленный и злой, это мотив Прокофьева, это узбек с выпученными глазами, это теплушка, едущая неизвестно куда и на что, это, наконец, я сам, дошедший до того, что начал думать, будто бы все, что на меня обрушивается, ― кара за какие-то мои грехи.
Я ненавижу грязь ― и уже вижу себя в разорванном, завшивленном ватнике, в дырявых башмаках, бывшими когда-то заграничными туфлями (подарок Толстых). Я ненавижу грубость ― и уже вижу себя окруженным свиными рылами уголовников и шпаны. Я жду издевательств и насмешек; ибо сразу увидят, что я не похож на других, менее чем другие, приспособлен к различным трудностям, сразу увидят, что я слаб физически, сразу обнаружат тщательно скрываемое внутреннее превосходство ― и всего этого не простят. Я ожидаю самого худшего. Но я не сдамся; меня сломит только болезнь, эпидемия. Основное ― выжить, и если искать хорошую сторону случившегося, то шансы мои на смерть неизмеримо меньше, чем если бы я пошел по военной части; на фронт меня не допустят, снарядов, трупов я не увижу, и, по крайней мере, вот эта сторона жизни, страшная по-своему, будет мною избегнута. Я не трус, я этого не желал, я просился в артучилище, но так уж вышло, и так как все в один голос говорят об ужасах трудармии, то я хочу найти хорошую сторону медали, и гарантия от насильственной смерти и есть эта хорошая сторона.
Я выживу, Муля, но знай, что очень мне повредит этот удар судьбы, очень озлит, очень испортит. Все, пожалуй, могло быть хорошо, но все для меня с самого начала пошло плохо, ненормально. Мне чисто-объективно жаль себя. Я бы мог принести пользу, а выходит так, что обстоятельства объединяются против меня и упорно этому препятствуют и бросают в нелепейшие ситуации. Бог ведает, когда я вернусь из этой трудармии и, главное, в каком виде и состоянии. Не по мне такая жизнь. Я боюсь, что предстоящее испытание сильно меня покалечит физически, испортит морально.
Впрочем, считаю, что предаваться чрезмерным ламентациям ― недостойно и скучно. Кроме того, бессмысленно бередить свою рану ― и тут подтверждается то, о чем я всегда говорил: что самый худший враг человека ― это он сам; иными словами, очень многое в моей судьбе зависит от меня самого, от того настроения, которое я буду поддерживать или, наоборот, с которым буду бороться.
Надо быть мужественным, но это ― не все. Переносить испытания ― не так уж тяжело, но надо еще иметь веру во что-то, надо уметь надеяться, надо мечтать о будущем, и это-то мое слабое место. Я умею лишь вспоминать о прошлом, ибо лишь в нем я был счастлив, а настоящее, так сказать, подвело. Прошлое ушло безвозвратно; настоящее, хоть и понято, но, по-видимому, недостаточно, чтобы быть принятым и прочувствованным; будущее же для меня ― лишь конгломерат пустых слов и понятий, лишенных конкретного содержания: да, все будет лучше, но как, кому и когда лучше ― знак вопросительный.
Я вспоминаю Марину Ивановну в дни эвакуации из Москвы, ее предсмертные дни в Татарии. Она совсем потеряла голову, совсем потеряла волю; она была одно страдание. Я тогда совсем не понимал ее и злился на нее за такое внезапное превращение… Но как я ее понимаю теперь! Теперь я могу легко проследить возникновение и развитие внутренней мотивировки каждого ее слова, каждого поступка, включая самоубийство. Она тоже не видела будущего и тяготилась настоящим, и пойми, пойми, как давило ее прошлое, как гудело оно, как говорило! Я уверен, что все последнее время существования М.И. было полно картинами и видениями этого прошлого; разлад все усиливался; она понимала, что прошлое затоптано и его не вернуть, а веры в будущее, которая облегчила бы ей жизнь и оправдала испытания и несчастья, у нее не было.
Мне кажется, что для нашей семьи эта проблема взаимосвязи трех величин: настоящего, прошлого, будущего, ― основная проблема. Лишь тот избегает трагедии в жизни, у кого эти величины не находятся в борьбе и противодействии, у кого жизнь образует одно целое. У С<ергея> Я<ковлевича> всегда преобладало будущее; только им он и жил. У М<арины> И<вановны> всегда преобладало прошлое, многое ей застилавшее. Об Але не говорю ― не знаю. Я же всегда хватался за настоящее, но в последние времена это настоящее стало сопротивляться, и прошлое начало наступление. И в том, что у каждого из членов нашей семьи преобладала одна из этих трех величин ― в ущерб другим, в этом-то наша трагедия и причина нашей уязвимости, наших несчастий. У всех нас отсутствовала единая мера, которая бы измеряла явления всех трех величин. Вполне возможно, что такой меры вообще не существует, но мы это отсутствие осознали с особой силой.
Очень хочется верить, несмотря ни на что, что мне удастся сохранить человеческий облик, что не все окончательно потеряно. Если бы ты только знал, как я люблю цивилизацию и культуру, как дышу ими ― и как ненавижу грубость и оскал невежества, как страдаю и мучаюсь от них.
Дневники, книги, документы и шубу Л.Г. тебе передаст на сохранение. Часть вещей (кожпальто, пиджак) пришлось продать, чтобы снарядиться в дорогу и иметь свободные деньги на первое время, самое трудное. Знай, что я к тебе всегда очень хорошо относился и считаю тебя прекрасным человеком, прекрасных качеств и свойств. Если я тебе кажусь растерей, нытиком, не суди меня слишком строго; вспомни, что было и произошло и происходит со мной, как я жил и как буду жить; вспомни все ― и пойми, что быть другим я не мог.
Итак, начинается новая жизнь. «С Новым Годом, с новым счастьем…» Насчет счастья не вышло. Что ж ― пускай. Пожелай мне сил, не забывай обо мне и пойми меня. Не теряй меня из виду; ведь ты ― единственный человек, к которому я могу обратиться за помощью, в случае надобности.
Радуют наши победы. Хочется, чтобы де Голль взял власть в Африке. Остается сказать, как бретонские моряки перед выходом в море: «A Dieu vat»[634]. Дорогой Франции тоже плохо пришлось, и я себе не мыслю счастия без ее восстановления, возрождения. И последняя мысль моей свободной жизни будет о Франции, о Париже, которого не могу, как ни стараюсь, которого никак не могу забыть. Самое тяжелое ― одинокие слезы, а все вокруг удивляются ― какой ты черствый и непроницаемый.
Прощай. Обнимаю. Прочти это письмо Лиле и Зине, обними их за меня. Авось поймут и простят ― если есть, что прощать.
Твой
Дорогая Алечка!
Итак, судьба моя решена. Десятого числа я должен явиться с вещами в военкомат: я мобилизован на трудовой фронт (ввиду моих обстоятельств, в военное училище меня, как других десятиклассников, не взяли). По-видимому, буду работать на заводе (я так думаю), где, конечно, неизвестно.
Начинается для меня новая, неведомая жизнь, и перелом в моем существовании будет не менее глубок и радикален, чем тот, который пришлось испытать тебе; вообще, вероятно, моя дальнейшая судьба будет схожа с твоей, и низовка настигла и меня тоже.
Я не горюю; конечно, хотел пойти в военное училище и обжаловал решение призывной комиссии, но ничего не вышло ― очевидно, моя статья не позволяет мне идти на фронт, и потому прежнее решение ― о мобилизации в трудармию, подтвердили. Конечно, мне будет очень тяжело; не знаю, смогу ли вынести физически предстоящие испытания; готов ко всему.
По крайней мере, последние дни я провел хорошо; кое-что продав из ставших ненужными вещей, замечательно питался, был на двух школьных вечеринках, и успел освоиться с мыслью о предстоящем. Стоит ― тьфу-тьфу! ― замечательная погода, и это очень улучшает настроение.
Работать буду в тылу, не на фронте ― это совершенно точно известно. Таким образом, если мы с тобой не свалимся от болезни какой-нибудь, то теперь уверены в том, что увидимся. И это ― очень хорошо.
Я написал Мульке большое письмо, которое вместе с моими дневниками, шубой и прочим, переправлю в Москву через Лидию Григорьевну, которая скоро туда отправится в командировку.
Прощай, музыка, литература, школа! Но все еще будет вновь, и скорее, чем мы думаем.
Буду писать, как только смогу. Пожелай сил и счастья.
Целую крепко. Твой брат
P.S. На ул. Маркса уж больше не пиши.
Алечка дорогая!
Вообрази, что мои мытарства, связанные с призывом, все еще не окончились, и вот скоро уже месяц, как тянется это дело. Как тебе я писал, меня определили в Трудармию. Затратив немало ценного времени на то, чтобы убедиться в бесполезности что-либо предпринять со стороны Союза Писателей в плане изменения этого решения, благо Союз, не отказываясь решительно, все же так ничего и не сделал, хотя помочь мне в этом деле мог, я решил действовать сам, и кое-куда написал. Через два дня меня вызвали и обещали дать соответствующие указания в военкомат. Но какие это указания ― о том я так до сих пор не знаю. В военкомате ничего неизвестно, время идет, я названиваю по телефону и получаю неопределенные обещания (абсолютно как папа в Болшево, помнишь?), а между тем я все еще определен туда же, ничего еще не изменилось и день отправки медленно (я получил 4 отсрочки!), но верно приближается и тревога моя возрастает пропорционально моему бессилию убедить тех, кто может помочь, сделать это возможно скорее и эффективнее. Если бы Алексей Николаевич был здесь, все бы мигом было бы сделано; какая досада, что он сейчас ― в Москве! Не везет мне очень. А все могло так хорошо обойтись, и летом я был бы в Москве (так мне пишет его жена)! Завтра надо опять явиться. Буду держать в курсе дел. Крепко целую. Твой брат
Дорогая Лиля!
Получил Вашу открытку. Не писал я в последнее время потому, что совсем замотался с делами призыва ― целый месяц, со 2го января по 2ое февраля, я мог отправиться каждый день в Трудармию. Только 2го я узнал окончательно, что зачислен в резерв до особого распоряжения и, таким образом, могу продолжать заниматься в школе.
А 4го числа я тяжело заболел рожистым воспалением ― опять! ― и той же ноги, что и в 1й раз. Сейчас выздоравливаю, и 15 го думаю уже приступить к занятиям в школе. Все эти дни лежал и не выходил.
Очень беспокоит собственный несуразный аппетит, возвращающийся по мере выздоровления! Но ничего ― как-нибудь переживем. А победы, победы какие! И жить становится легче и веселее.
Напишите про Кота ― я о нем ничего не знаю. Не болейте; желаю Вам сил и здоровия. Не забудьте, что Людмила Ильинична не должна ничего знать о моей истории с хозяйкой. Она мне очень еще поможет. Целую крепко. Ваш
Алечка дорогая!
Сегодня опять удалось урвать кусочек времени ― и вот я тебе пишу.
С каждым днем я все более оправляюсь от последствий моей болезни, и если я еще и хожу с палочкой, то делаю это, так сказать, для очистки совести и потому что мне понравилось ходить с палкой ― надо же себя чем-то тешить, время от времени. У меня чинный вид: темно-синяя фуражка, черное пальто, «шотландский» шарф, калоши, портфель, палочка… И я иду, медленно хлюпая по тающему снегу ― и мне смешно, что у меня вид такого пай-мальчика. То ли было дело, когда я ходил в желтом плаще, рыжем костюме, блестящих башмаках и, облокотясь на буфет Концертного Зала им. Чайковского, обозревал медленно прогуливающихся меломанов! Теперь хочется сказать: «То-то было весело!» ― А, между прочим, было прямо-таки скучновато, и эти концерты были скорее нечто вроде какой-то «светской обязанности» ― «людей посмотреть и себя показать» и особенно последнее: делай скидку на юношеское тщеславие.
Теперь же я бываю почти исключительно в кино; как самое доступное удовольствие, оно меня больше всего устраивает; театр же я вообще не люблю, а концерты в Ташкенте осуществляются чересчур слабыми силами, чтобы на них тратиться. И исполняются-то в большинстве случаев слишком известные произведения, которые надоело слушать. Вот Фейнберг недавно исполнял III й форт<епианн>ый концерт Рахманинова ― это мне очень понравилось. Вообще же всему предпочитаю слушать концерты по радио (хорошему); в этом смысле я ― вполне современный человек.
Недавно прочел в №№ 8 и 10 1 книгу «Изгнания» Л. Фейхтвангера; очень интересно и правдиво… но все-таки Арагон пишет лучше и Синклера и Фейхтвангера.
Если бы ты знала, как я мечтаю о Читальном Зале на Столешниковом пер. в Москве! Все свободное время я проводил бы там, собирая материал, пополняя пробелы, систематизируя свои знания. Сколько еще надо прочесть!.. И как хочется избавиться от навязчивого гоголевского лейтмотива: «Скучно жить на свете, господа!»
Я живу один с чужими людьми в общежитии, перебиваясь со дня на день в материальном отношении. Я хожу в 10й класс средней школы, школы, которую я бесспорно перерос в области гуманитарной культуры и жизненного опыта. Непропорциональность моих переживаний и знаний с переживаниями и знаниями моих одноклассников порождает отсутствие общих интересов, а, следовательно, и отсутствие общей среды, которое ничем не компенсируется, кроме чтения и болтовни. Так как уж не раз доказывалась абсурдность построения каких-либо планов на будущее, мне не хочется лишний раз испытывать разочарование, и потому мечтать и представлять себе приятные перспективы является делом нелегким, и приходится довольствоваться скудным настоящим ― погоней за едой, школой, чтением, болтовней. Иногда ощущение пустоты достигает такого предела, что самые обыденные явления представляются какой-то бессмыслицей, а слова режут как нож по стеклу. Остается надежда на победу, твои письма, вера в свою звезду, что эта звезда не подкачает: кто однажды был наверху ― в моем возрасте ― тот будет наверху и вновь, и уж культуры и личности испытаниям и неприятностям никак не отнять.
Я уверен, и твердо уверен в том, что буду писателем, но для этого надо неутомимо повышать свои знания, свой культурный уровень, изучать историю. Если обстоятельства ― время ― это позволят, то я в Москве серьезно примусь за дело.
Ну, я кончаю. Пиши мне. Крепко обнимаю.
Твой брат
Алечка дорогая!
Получил недавно твое письмо от 22/I-43. <…>
Ты пишешь, что хвораешь, и мне очень больно за тебя, и так жалко, что я ничего не могу сделать, ничем не могу помочь. В смысле утешения, если в таковом нуждаешься, могу сообщить, что я тоже болею, и даже собираюсь лечь в больницу. Болею уже месяц, и все ― нога и это неотвязное рожистое воспаление, возобновляющееся с завидной регулярностью. Полежишь-полежишь, начнешь ходить; походишь-походишь, и опять начинаешь хромать, и, в конце концов, опять ложишься. Это очень мешает моим занятиям в школе; не знаю даже, удастся ли мне кончить десятый класс к лету, именно в связи с болезнью. Очень прошу тебя не беспокоиться: пишу тебе об этих обстоятельствах единственно с целью дать правильное представление о «текущем моменте» моей жизни, и также для того, чтобы ты не думала, что я живу, как сыр в масле в солнечном Ташкенте ― ты работаешь, болеешь, а я снимаю сливки и горя мне мало. Нет, это не так, и мне тоже приходится много, много переносить тяжелых испытаний. Но я, как и ты, не жалуюсь, ибо это ― бесполезное занятие, и конечно, когда-нибудь, как в моей, так и в твоей судьбе настанут коренные изменения к лучшему. Я не скажу, что за это говорит здравый смысл, потому что я не очень-то верю в этот самый здравый смысл; но все же есть, несомненно, некая логика вещей и логика событий, которая и позволяет надеяться на будущее, не впадая, конечно, ни в какие розовые или золотые утопии.
Пишу тебе в постели, в своей полутемной комнате без окна и почти, следовательно, без воздуха, что и определяет мой цвет лица ― увы, не совсем тождественный идеалу классической кинозвезды; помнишь ― «до» и «после», и всему причиной был крем или мыло. А у меня только «до» и причина ― ну, конечно же глотательно-желудочного характера!
Жду доктора. Доктора очень неохотно дают направления в больницу, а соседям очень хочется, чтобы я отправился в больницу, т. к. они страшно боятся заразиться рожей ― еще, чего доброго, перейдет она на лицо, а ведь соседи ― почти все стареющие или уже постаревшие дамы, тем более трепещущие и опасающиеся за свою наружность и за свое здоровие! Я, впрочем, и сам не прочь лечь в больницу ― как-никак «перемена декораций», но, обычно, когда, наконец, приходит доктор, то я нахожусь на стадии выздоровления, и доктор скептически смотрит…
Порою мне начинает казаться, что меня подвел Достоевский. Да, сам Федор Михайлович! Как раз в дни, предшествующие моему новому заболеванию, я занялся чтением его романа «Подросток». Вещь эта бредовая, ультра-напряженная ― сплошная лихорадка! Вообще, когда я читаю что-либо Достоевского, то впечатление от прочитанного остается чрезвычайно глубокое; и на этот раз оно, пожалуй, тоже оказалось эффективным: озноб и почти 40° t°! Книгу я кончил; сегодня у меня 37°! Прямая зависимость!
Между тем, по-видимому, московские перспективы становятся все более и более конкретными. Собирают сведения о писателях-москвичах и их семьях, проживающих в Ташкенте, составляются списки, очень многие получают вызовы, и вся писательская братия совершенно определенно рассчитывает быть к лету в Москве. Я, конечно, очень рассчитываю на Толстых, благо А. Н. помогает мне из-за мамы, его жена ― из-за личного расположения ко мне, теща А. Н. ― из-за доброго сердца и указаний своей дочери. Эх, хотелось бы окончить 10 й класс и приехать в Москву с аттестатом, чтобы сразу поступить в ВУЗ. Не знаю, удастся ли это ― опять-таки, болеешь, как идиот, и это все портит.
Читал «Семью Тибо» Дю Гара. Скучно. Жюль Ромэн в том же жанре длиннейшего романа пишет интереснее.
Эге-ге, что-то докторша не идет! Вот и лежи в бездельи. Да, я решительно выздоравливаю, потому что аппетит-таки возвращается, чорт бы его побрал!
Ну, Алечка, кончаю. Желаю всего, чего только можно желать ― и даже еще больше того!
Обнимаю крепко. Твой брат
Дорогая Лиля!
Сегодня, впервые за долгие дни, вышел из моей комнаты: рожистое воспаление кончилось; тромбофлебит, однако, остался, и нужно лечиться кварцем. Опять возобновлю занятия; очень хочется, чтобы этот учебный год не пропал даром из-за призыва и болезней.
Во что бы то ни стало буду пытаться окончить десятый класс. Не знаю как будет с колхозом и весенне-летними работами: я колеблюсь, поеду или нет; с одной стороны, боюсь, что заболею очень серьезно, с другой ― опасаюсь рисковать из-за неотъезда не получить аттестат за 10 й класс.
С Алей регулярно переписываюсь; вообще, это единственный человек, с которым я переписываюсь: Митька в Свердловске молчит как убитый, Мулька ― занят, очевидно, по горло, Валя, между нами говоря, писать писем… не того, все больше жарит телеграммами, Вы, наверное, очень заняты и болеете.
Очень много читаю, охочусь за «Интернациональной Литературой», мечтаю о Читальном Зале на Столешниковом, о книгах, оставленных в Москве.
Дает ли о себе знать Людмила Ильинична? Я уверен, что она и А. Н. вытянут меня в Москву.
Пишите чаще. Обнимаю крепко.
Ваш
<На полях:>
P.S. Двести рублей получил; благодарю, они разрешили несколько насущных проблем.
Алечка дорогая!
Денька два-три тому назад получил твое письмо от 2/III-43. Спешу сообщить, что посланные тобою 100 рублей давно получил, о чем, кажется, писал тебе в одном из предыдущих писем. Еще раз пользуюсь случаем, чтобы поблагодарить тебя за твою помощь, и, пожалуйста, не думай, что сто рублей для меня мало; по ташкентским тарифам это ― пять венских булочек, или двести грамм масла среднего качества, или кило шестьсот-семьсот хлеба. А в данное время вышеназванные блага ― это «не фунт изюма».
Сегодня ― первый день весенних каникул, которые должны длиться до первого апреля. Что-то даже не верится, что будет семь свободных дней, и я подозреваю, что в одну прекрасную минуту придет повесточка, приглашающая отправиться в колхоз на работы или на какое-либо строительство. Но я уже твердо решил непоколебимо сидеть дома, ибо такие экспедиции окончатся для меня совершенно ясно: драные ботинки, которые не заменишь, и очередное рожистое воспаление, которое неминуемо произойдет от инфекции через нарывы и царапины. Нет, как говорят французы, ― это «очень мало для меня».
Удовлетворительно, несмотря на то, что пропустил, в связи с призывом, два месяца, окончил IIIю учебную четверть. Но будут ли испытания; когда произойдет выезд на работы и удастся ли мне получить аттестат за ср<еднюю> школу, и не пропадет ли зря этот год ― все это неизвестно.
Мои хлопоты о возвращении в Москву как будто вступили в новую, более благоприятную фазу: Людмила Ильинична недавно говорила по телефону из Москвы со своей мамашей (которая должна возвратиться в конце апреля) и, между прочим, сообщила о том, что она говорила в Союзе Писателей обо мне, и там ей сказали, что мой вызов в Москву возможен; нужно мое заявление, которое А.Н. апробирует и, возможно, дело будет в шляпе и будет послан вызов. Сегодня мое заявление отправляется в Москву к А.Н. для апробации и, если надо, и необходимой корректуры. Конечно, пока все это ― лишь слова, но есть надежда, что они претворятся в действие, думаю, что рука А. Н. сыграет здесь решающую роль.
Не знаю на каком году жизни, но, по моему мнению, в расцвете сил, скончался один наш знакомый; а именно журнал «Интернациональная литература». Очень жаль ― это была большая отрада. И много оттуда можно было узнать. А теперь ссылаются на сложность обстановки.
Я занялся интересным делом: переводом на русский язык книги Валери «Взгляды на Современный Мир». Я сразу взялся за самое трудное, ибо язык Валери и в оригинале труден. Делаю это я для практики перевода, собственного удовольствия и для того, чтобы как-то почтить эту исключительно умную и тонкую книгу и ее замечательного автора.
Говорят, МГУ к августу будет в Москве. Т. к. ИФЛИ слился с МГУ, то мое место ― там. И, может быть, с Митькой опять встретимся в Москве. Здесь очень надоело.
Ну, Алечка, кончаю и обещаю чаще писать, благо ― каникулы. Пожелай добра. Целую крепко.
Твой брат
Алечка дорогая!
Пишу тебе, так сказать, в каникулярном состоянии; ― как уже писал тебе, весенние каникулы длятся с 25го марта по 1ое апреля. Признаться, я им рад: я не терплю точных наук, а они составляют 90 % обучения в 10м классе. Мне очень и очень скучно в школе; я давно перерос ее интересы, и линия, по которой я пойду в самом недалеком будущем, настолько ясно очерчена, что вышеуказанные 90 % тяготят меня не только своею трудностью для усваивания, но также и полнейшей непригодностью; так что выходит так, что я просто теряю время ради бумажки: «аттестат за 10 классов»; на деле так оно и есть. И, держу пари, не получить мне этот аттестат: я так уж и вижу всю прелестную картину ― директорша говорит мне: «Ну, собирайтесь»… (т. е. на работы), а я ей отвечаю, что не поеду по таким-то и таким-то причинам (о которых ниже)… Директорша ― рыжая, флегматическая, плотная женщина; преподает химию ― возразит совершенно спокойно: «Тогда не получите аттестата». Тут, бесспорно, с моей стороны последует тирада о необходимости гуманного отношения к людям и о том, что надо же уметь различать обыкновенных лодырей и лентяев от тех, кто действительно не может ехать. Всего вероятнее, химичка (у которой я едва вытянул на «пос») не будет вдаваться в эти «тонкости»… Впрочем все это ― «если бы во рту росли»… и т. п. Возможно что за меня постоит завуч (преподает математику) ― постоит, конечно, не в силу моих успехов по ее предмету (тоже ― «пос»), а потому, что когда я был в колхозе «Красный Хлопкороб» на сборе хлопка, то она смогла на опыте убедиться в моей малой сопротивляемости болезням и низкой выработке, тесно связанной как с этим свойством, так и с отсутствием талантов в отношении физического труда. И кроме того мы с ней вместе сетовали на отсутствие электроэнергии (был такой период в Ташкенте) и освещения ― т. е. сетовала она, а я поддакивал, довольный тем, что отвлек от себя внимание путем этих поддакиваний. Постоит и литератор, и историчка ― по понятным причинам: «такой культурный, знающий, толковый» и пр. и пр. Но что-то, все-таки, кажется мне, что не видать мне аттестата (точь-в-точь русская баба: «чует мое сердце, лопни мои глаза!»).
А не поеду я на Фархадстрой или в колхоз потому, во–1х, что во время моего отсутствия может прийти вызов (поскольку заявление написано и послано в Москву, Толстой поддержит и все больше и больше москвичей возвращаются восвояси), и это так, вероятнее всего, и будет, и рисковать не попасть в Москву из-за собственного отсутствия в Ташкенте я не могу. Основное ― вернуться в Москву. Во-2х, мне не в чем ехать: нет ни одежды, ни ботинок на смену, а я на опыте знаю, что там все изнашивается буквально до нитки. А в-3х, я там тотчас же, как по писанному, изволю заболеть рожистым воспалением, учитывая мое предрасположение к этой болезни.
Ну, довольно об этих мрачных материях: я не оптимист, но скорее фаталист, чем пессимист: авось все устроится, а не устроится ― ну и чорт с ним, с этим «всем».
С большим увлечением занимаюсь сейчас переводом Валери, его книги: «Взгляды на Соврем<енный> Мир». Перевод этот труден, потому что труден, как известно, язык Валери, но работа эта интересная и мне по душе. И вообще, я лишь теперь понял, что, вероятно, моей основной профессией будет профессия переводчика. Я это дело люблю и уважаю, оно меня будет кормить, а параллельно с этим я буду писать свое. И до поры до времени будет действовать переводчик, а потом появится Автор с большой буквы. И впоследствии будут уже писать: «приобрел известность также в качестве переводчика ряда произведений, написанных…» и т. д. и т. д. Наивные мечты, верно? А вдруг они осуществятся?! Такое сейчас времячко, что даже вот так может все повернуть, что мечта возьмет ― да и осуществится, чорт бы ее подрал! Да и мечты-то у меня, на первое время, ― вполне разумные. Их предел… о, их предел, увы, самый труднодостигаемый, быть может, ― никогда! Этот предел ― спокойствие. Этот предел ― уединение, возможность работать одному, чтобы никто не смел мешать и лезть со всякой белибердой. О боже, сколько надо прочесть и перечесть, перевести, исследовать, подвергнуть критике, пересмотреть и низвергнуть, восстановить! И как все это трудно осуществимо! В сущности, оттого я и стремлюсь в Москву, что там много книг, мне необходимых. Теперь я уже не могу откладывать: надо собирать материал, познавать максимум и не останавливаться в самоуспокоении. Никакого «благородного пыла» во мне нет; есть только сознание того, что если я как-либо смогу крепко утвердиться на земле, то это будет именно в области литературы, перевода, критики. Начну с перевода, как с самого нейтрального и непреходящего; а остальное подождет до поры до времячка.
После того как ты мне написала об Эренбурге, я констатировал, что еще не читал ничего, кроме его статей, и взялся за роман «Не переводя дыхания» (действие происходит в Сыктывкаре в 1934м г., впрочем, ты, может, читала.) Я с тобой согласен ― неважно, неокончено, слишком бегло, слишком много скачков, слишком все упрощено, а ведь материал богатейший! Отдельные удачи, а в общем, ― несерьезно, тема третируется, и книга о Котласе и лесах писалась в Париже в течение 2х месяцев! (так и сказано в конце: Париж ноябрь 1934 ― январь 1935 гг.!) А «Падение Парижа» не читал, хоть и хотелось: не достал. Сейчас читаю роман добротного Шеллера-Михайлова и хочу достать № 11 «Интерлита» ― там роман Синклера: «Зубы Дракона» (он написал новую антифашистскую трилогию: «Конец мира», «Между двумя мирами», «Зубы дракона», действие происходит в 1913–1933 гг. в Европе и Америке; говорят, очень интересно; эх, если бы издали у нас все три романа!)
В Москве мой аппетит желудочный переключится на аппетит книжный: там не стоит продавец пирожков или конфет на каждом шагу, и жизненный импульс будет подхлестывать жажду познания, а не жадность к продуктам питания!
Ну, прощай, скоро напишу вновь. Целую крепко.
Твой брат
Алечка дорогая!
Довольно давно не получал от тебя писем; впрочем, быть может, ты меня избаловала их изобилием, и теперь мне малейший перерыв кажется чувствительным.
В конце каникул я ничего не нашел лучшего, чем вновь… заболеть рожистым воспалением ― в пятый раз, начиная с осени 1942го г. Правда, на этот раз все обошлось в три дня: пресловутый «покой» и глотание таблеток стрептоцида сделали свое дело. Прошу тебя не беспокоиться о моем здоровье; в сущности, все это ― пустяки, и если я тебе и пишу о них, так это для того, чтобы ты знала всю, или максимум всей моей жизни. Не пиши Муле, что я тебе сообщаю о моих физических невзгодах: он меня съест, т. к. подумает, что такие сообщения тревожат тебя и затрудняют и так уж не легкое существование твое; я же уверен, что наш уговор «правда прежде всего», единственно он, делает нашу переписку осмысленной в отношении содержания.
Стоят c 1го апреля очень теплые дни, совсем ташкентские. Люди начинают одеваться легче, больше пьют морс у киосков, больше болтаются по улицам. У кино ― большие скопления народа. Продают семечки, папиросы, конфеты. Я люблю ходить гулять к вечеру, часам к 7; мой обычный маршрут: улица Маркса, Сквер, улица Пушкинская и обратно. По улице Маркса я выхожу из дому около Совнаркома и памятника Ленину; по правую руку ― широкая площадь, которую я пересекаю, когда иду в школу. Потом я миную ограду сада Дома Пионеров, кино «Хива», ряд магазинов (галантерейный, ювелирный, комиссионка, книжный, где я тщетно спрашиваю французские книги); перехожу налево и заглядываю в распределитель (если до 6 ч.); потом продолжаю идти по длинной улице Маркса, прохожу около Главунивермага, превращенного в какое-то общежитие, около Русского Театра им. Горького (сейчас там идут всякие патриотические пьесы: «Нашествие» Л. Леонова, за которую он получил 100.000 ― Сталинскую премию 1й степени, «Всегда с Вами» А. Ржешевского и пр.). Прохожу мимо бюллетеней УзТаг’а (последние известия), к которым жадно прилипаю, если за день не успел их прочесть. Много идет по улице студентов с книгами и котелками для обеда, компаний девиц, рабочих, женщин в платках; идут скучные профессора и работники Академии Наук, интеллигенты, несколько разложившиеся в Ташкенте и болтающие лишь о том, что им сегодня не удалось получить свеклу в распределителе. Впрочем, торопливо семенит какой-то совсем маленький чеховский интеллигентик в пенснэ; он судорожно сжимает в руке «Вестник Древней истории» и уж конечно интересуется он только древними дрязгами и ест как попало и что попало: в голове у него Шуйские и Сенеки, Русь и Византия, Греки и Римляне; в голове у него все те обыкновенные люди, которых отдаленность от нашей современности возвела в ранг Очень Интересных и Загадочных. Так и нас когда-нибудь будут изучать с охами и ахами. Прохожу мимо САГУ (Ср<едне>-Азиатского Гос. Университета) и выхожу на дорожку сквера. Гремит радио. На дорожке узбеки-продавцы продают папиросы, конфеты, семечки, бублики, пирожки с рисом. Привычным движением я потягиваю носом и прохожу прочь ― что хорошо ― или, наоборот, трачу последние гроши на какую-нибудь дрянь. Дорожка сквера выводит меня на Пушкинскую улицу ― тоже длинную и «центральную». На углу ― наркомат торговли, горком ― напротив, дальше ― распределитель, такой же как на ул. Маркса; потом Наркомпрос и Управление по Делам Искусств при СНК УзССР, дальше ― аптека, гостиница, Первомайская улица, на одном конце которой ― Союз Писателей и столовая, на другом ― дом, где жили Толстые.
Непрерывным потоком движутся люди. Тут и солидные москвичи, и ленинградцы из консерватории, и командированные инженеры с Урала, и вульгарные одесситы, и ростовчане, киевляне и прочая и прочая. Это ― глубочайший тыл, и это-то и неприятно ощущать: все говорят о жратве и только о ней и днями пропадают на базарах. Я прохожу мимо бывшей балетной школы им. Тамары Ханум, теперь ― здание Академии Наук; захожу на Главпочтамт в смутной надежде, что «вдруг письмо, деньги от кого-нибудь»; потом поворачиваю назад, возвращаясь домой.
Ох, Алечка, кáк мне здесь надоело, кáк я задыхаюсь, как хочется переменить воздух, уехать в Москву, в город настоящей жизни, прочь от этих ежеминутных разговоров о сахарной свекле, пайках и прочей дряни! Люди здесь, ввиду большого изобилия продуктов и малого количества денег в собственных карманах, заняты всякими ухищрениями, проникнуты стремлением ― как бы не прозевать, что выдают в распределителе. По крайней мере, я говорю так о тех, кого знаю ― о средней интеллигенции. И я чувствую, что и я только об этом и думаю, и знаю, что это ― по заражению от других. И потом я совсем один; не для кого ничем жертвовать, никого не можешь активно любить, никому не можешь активно помогать. Я часто-часто иду по улице до того опустошенный, и все внешние проявления жизни до того потеряли для меня всякий смысл: гудок автомобиля, хромой с палкой, афиша, ГЛАВСАХАР, ― что я очень печально говорю себе: «В сущности, ты ― труп, т. к. ничто не отвечает в тебе человеку. Ты не смеешься, потому что то, что смешит других, тебя не может рассмешить; ты не грустишь, ибо, когда-то достаточно нагоревавшись, ты перестал быть способным на это; ты интересуешься тем, что отстоит на колоссальном расстоянии или в километрах, или во времени, или в области мышления, от соображений и интересов тех, кто тебя окружает; а то, что интересует их и заставляет их выкидывать самые различные фортели, тебя не затрагивает. Друзей у тебя нет, близкие ― недосягаемы; перспективы будущего ― самые зыбкие, самые неясные. Ты не связан кровно ни с одной группой, ни с одной средой; ты морально свободен от всяких пут; ты почти что спокоен; ты ― почти умер». Но иногда ирония берет верх, и я разговариваю с воображаемым собеседником (чаще всего я подразумеваю Митьку), и мы с ним шутим и веселимся. Впоследствии я узнал (Чуковский читал свои воспоминания), что А. Блок в конце своей жизни говорил: «Я умер, я ― труп». И еще одно совпадение ― в трамвае, о людях: «Разве вы не видите, что все это ― обезьяны?!» А вообще ― поэт огромный, какой «Соловьиный Сад», какие стихи о городе! А «Возмездие»! Я часто декламирую, вернее, ― читаю вслух стихи Бодлера, Верлена, Валери, Малларме; они мне придают более силы, более бодрости, чем вся сахарная свекла на свете, о которой, кстати, вот сейчас опять заговорили у соседей (все слышно). Сейчас читаю «Воспитание Чувств» Флобера. Перевожу Валери (прозу); мечтаю перевести Монтерлана; и Грина на французский язык. Хочется прочесть «Замок» Ф. Кафка, «Алису в стране чудес» и «Через Зеркало», «Жизнь Mme Кюри» и многое еще; все это ― в Москве. Курс на Москву! Мечтаю и о свидании с Митькой, раз должен приехать МГУ. Но все это мечты. Они дают силу переносить скуку и гадость, мелочи жизни и пошлость людей. Ох, как злит, что надо притворяться, что хорошо относишься к некоторым людям, и нельзя над ними насмеяться и сказать им правду в глаза! Ну, пора кончать. Пиши мне обо всем.
Обнимаю крепко. Твой брат
Алечка дорогая!
Получил твое письмо от 18/III-43 г., очень ему обрадовался, т. к. довольно давно ничего от тебя не получал. Болел я рожей ноги ― оттого и ходил с палочкой (причем болел 5 раз!) Но теперь это миновало, и я вновь шагаю исполинскими шагами если не на пути… к чему-либо, то во всяком случае по ташкентской мостовой, которая, кстати сказать, становится все раскаленнее и раскаленнее с наступлением летней жары (хотя еще, собственно говоря, весна).
Ты пишешь, что в противовес мне, тебе никогда не бывало скучно. Я несколько неточно выразился, говоря о «скуке». Вот что значит неосторожно пользоваться закоснелыми понятиями и обозначениями. Если угодно, то ощущение, о котором я писал, может быть названо по-разному: и скукой, и тоской, и грустью. Если бы я захотел возможно точнее определить природу этого ощущения, то я мог бы сказать, что это, ― прежде всего, ― чрезвычайно острое восприятие действительности (всей ее совокупности: прохожих на улице, разговоров, возгласов, выражений лиц и т. п.) как необъяснимого хаоса явлений; этот хаос порождает внутреннюю пустоту, которая сама дает начало грусти, сожалению о том, что уже сбылось когда-то, что уже вновь вряд ли сбудется… Настроение в течение дня меняется у меня бесчисленное количество раз; самые незначительные явления, перерабатываемые игрой ума, определяют эти изменения, и случается так, что в предыдущую минуту голова была полна самыми черными мыслями, а в данное время чувствуешь себя бодрым и уверенным… Проклятая мысль! Постоянная ее работа очень затрудняет жизнь. Но, по крайней мере, я честен с самим собой, ― и то хлеб.
Теперь о писателях. Эге-ге, мы с тобой «в этом плане» сразимся! Впрочем, это хорошо; все такие пресные и мягкие, что и «сражаться»-то не с кем, да и самому редко охота ― к чему? А в данном случае это необходимо.
Ты пишешь, что у меня «очень неписательский подход к жизни»: я-де мало наблюдаю жизнь, иногда в ней совсем не участвую. Откуда ты это взяла? Во-первых, я очень и очень пристально наблюдаю все, что происходит вокруг меня ― и я бы не был «критиком», если бы эти критические способности не основывались именно на наблюдении, на нахождении самого характерного и существенного в данном явлении. Это ― раз. Второе ― это то, что в жизни я «участвую» в такой степени, в какой это позволяют объективные условия. Сейчас я ― ученик 10го класса, скоро буду студентом, буду, вероятно, где-нибудь работать или подрабатывать, т. е. буду делать то, что является наиболее для меня разумным и целесообразным при учете всех условий существования. Как же я могу еще более «участвовать»?! О жизни вообще ― и в СССР и за рубежом я информирован очень хорошо (кто читает больше газет, чем я?!), сведения экономические у меня тоже наличествуют весьма полно, о мировых событиях я имею представление, как ты сама это понимаешь, тоже весьма полное, так что твой тезис «неучастия» проваливается. А играть в Горького, бросаться, очертя голову, в какие-то авантюры, ― нет, мерси, себе дороже; каждый по способностям, ― ведь так, кажется, сказано; ну и верно.
В-третьих, ты пишешь, что писателю, плюс к уму, необходимы страстность и «спонтанность». Это ― неверно. Что, по-твоему, страстны А. Жид, Валери, Монтерлан, Хаксли, С. Льюис, Ж. Ромэн? «Спонтанны» они? А Флобер, наконец? ― А ведь все это ― большие писатели. Жизненный опыт, ― да, пожалуй, он необходим; но ни страстность, ни «спонтанность» (sic)[635] не являются необходимыми качествами писателя.
В-четвертых, ты пишешь: «Писатель в первую очередь пишет, пишет, т. к. не может не писать. А потом читает, сравнивает, анализирует». Почему не допускать у писателя большей доли «сознательного отношения» к труду, почему представлять себе писателя, обязательно облаченного в тогу вдохновения и страдающего непременной болезнью графоманов: чернильно-словесным недержанием? И потом, в отношении меня, дело обстоит вот как: я, бесспорно, буду писателем. Но, конечно, не сейчас. Я неустанно повышаю свою культуру (чтение), веду подготовительную работу к будущей книге (для «пробы» я написал две ее первые главы); эта работа выражается в ведении дневника, в составлении заметок. Для написания книги необходим период спокойствия, в течение которого события перестанут влиять на нашу жизнь так, как они это делают сейчас, и такое необходимое «внешнее» успокоение породит не менее необходимое успокоение внутреннее: тогда, может быть, можно будет производить качественный анализ явлений, а не только количественный, и будет почва более тверда под ногами, нежели сейчас. Но подготовку я веду; она обязательна. Конечно, не надо в этой области впадать в крайность: в этом отношении гениален образ отца героя романа «Контрапункт» ― Сиднея Куорлза, помнишь? Он все так и продолжал до самой смерти «собирать материалы», а книгу и не думал написать. Чрезвычайно удачен и «жизненен» в этом романе эпизод с диктофоном и мнимой смертью Сиднея Куорлза.
Что касается подражательности, ― согласен. Это неизбежно и небесполезно. Вот, например, я написал сочинение (то самое монументальное) на тему: «Какими душевными качествами должен обладать молодой человек, вступающий на путь самостоятельной жизни?» Тема старомодная, но все-таки ― ничего, написать можно. Я так увлекся этим сочинением, что целый день писал, не замечая, как пролетает время. Сочинение получилось хорошее, толковое; была написана целая тетрадка (15 страниц) и все произведение было разделено на 8 глав (одноклассницы ужасались: «Как ты мог ― столько?» А я коварно усмехался, предвкушая «отлично»!) И это сочинение написано под влиянием Валери! Как я уже писал тебе, я занялся переводом его книги, и вот, бессознательно, некоторые из его идей перенес в сочинение (правда, несколько их преобразив.) Но я горжусь таким влиянием, ибо все больше и больше люблю и понимаю Валери.
Вообще, в области истории Литературы, я все больше прихожу к выводу о коренной необходимости пересмотра (вернее, о необходимости коренного пересмотра!) той главы, той части, которая трактует о современной французской литературе. На материале некоторых современных произведений можно проследить тот путь, который привел к поражению Франции; современная французская литература ―
Что тебе писать о конкретной моей жизни? Ведь конкретное ― это, пожалуй, наименее существенное, и именно тут-то и можно говорить о «форме и содержании», что совершенно недопустимо для литературы (как очень верно доказал это Жирмунский в свое время.)
Встаю я часов в 8–9; учусь (более или менее интенсивно, смотря по угрозе опроса и собственному настроению); потом приходит молочница-узбечка, у которой я прикупаю хлеб, и следуют разговоры о продлении кредита, «деньги будут завтра» и т. д., причем если долги растут, а денег нет, то я ухожу «гулять» и молочница остается перед лицом «совершившегося факта» замка на двери, что не мешает ей, несмотря на горький опыт и по собственной глуповатой алчности, давать «хлебные изделия» мне в кредит (ей за молоко дают хлебом, бубликами, а ей нужны деньги, и она мне и продает эти «изделия».) Вот-с. Потом иду смотреть, есть ли что в распределителе, занимаю, если что, очередь, смотрю последние известия, захожу в букинистический магазин, захожу в «столовую для эвакодетей и сирот» (неважная, но все-таки сэ тужýр сá[636]; устроил через Наркомпрос); оттуда ― домой за книгами ― и в школу, где скучаю и острю. Вечером съедаю обед из столовой Союза и иду совершать вечерний моцион до Почтамта. Потом возвращаюсь, читаю с час, и часов в 11–11.30 ― ложусь спать. Мне эта жизнь несколько надоела; конечно, в Москве, вероятно, будет хуже с питанием (хотя и здесь-то не ахти как), но там будет шире круг интересов, там будут любимые книги. Из нашего дома многие уже уезжают в Москву; я тоже надеюсь в мае-июне уехать отсюда. Все может быть, апрэ тý![637]
Кончаю, Алечка; целую крепко. Пиши обязательно.
Твой брат
Алечка дорогая!
Получил сегодня твое письмо от 23/III. Долго идут, однако, письма! Но и то хорошо, что идут.
Ты пишешь о звездах… Очевидно, в связи с тем, что мои галоши протекают, также потому, что настроение мое теснейшим образом связано с климатическими изменениями, я привык всегда радоваться звездному небу, предвещающему хорошую погоду и отсутствие дождя. Кстати сказать, я не переношу неизменных рассуждений о человеческом ничтожестве перед всеми этими звездными «мирами»; обычные мещански-интеллигентские разговоры о нашем мире как «песчинке», пылинке (по сравнению опять-таки с этими «мирами») кажутся мне глупыми попытками создать какие-то удобные философские суррогаты, доступные для всех ― и особенно для самых ничтожных людей. Ни чрезмерное возвеличение, «раздувание» человека («песчинка») и упивание своим собственным ничтожеством не приходятся мне по вкусу. Ибо все же мерилом остается лишь мой вкус ― и ничего более. Нравится, не нравится ― и баста. Охотно буду доказывать, что прав именно я, еще более охотно откажусь от выдвигаемых мною пять минут тому назад положений. Ибо, прежде всего, я сохраняю за собой право выбора; ибо, прежде всего, я свободный человек, и в своем внутреннем мире могу отвечать лишь перед собственной совестью. Я ничего не утверждаю и ничего даже не предполагаю; я лишь высказываю определенные суждения, оставляя за собой право считать их относительными в отношении правильности, но зло защищая их против нападок извне ― т. к. эти нападки происходят по большей части со стороны людей, не имеющих достаточно ни прав, ни оснований для их производства.
Что тебе сказать о моей жизни? Как это ни грустно, но приходится признаться, что, несмотря на огромное количество приобретенных знаний и опыта, я остаюсь приблизительно в таком же положении, как 4, 5, 6 лет тому назад. Как и в те годы, я одинок, не имею друзей и среды. Как и в те годы, хожу по улицам и наблюдаю, что происходит вокруг меня. Сейчас я меньше смеюсь, меньше (гораздо меньше) развлекаюсь, меньше ем и больше хлопочу о делах материальных. Но, в общем, ощущения все те же (минус увлечение прекрасным полом, происходящее от лени и чересчур развитого в этом отношении «критического вкуса».)
Но зато взгляд мой на все это ― иной; жизнь свою я воспринимаю в литературном плане, и все в ней служит материалом для будущего романа. Каждая фаза моей жизни превращается в главу будущей книги. Не надо ничего забывать, возможно больше наблюдать. Моя цель (главная, разумеется) ― книга. Она, эта книга, ни одна строчка которой еще не написана, будет медленно зреть и принимать определенные очертания. Я не тороплюсь; все в свое время. Но процесс усвоения и переработки идет и идет, и лишь последняя точка перед словом «конец» завершит его окончательно.
Надежды на какие-то счастливые моменты в жизни, бесспорно, есть, но на них базироваться нельзя; увы, надо быть трезвым и даже злым; а быть злым противно, когда не слишком злишься: всякая игра мне претит.
Возможно, что ты весьма скептически относишься к моим писательским способностям. На это отвечу ― ни в коем случае не суди по письмам. В моих письмах к тебе я совершенно не забочусь о форме и не рассматриваю письма мои как произведения литературы. Тебе пишу быстро, порой неряшливо, всегда откровенно. А произведение искусства (роман, рассказ) в моем представлении рождается, вернее, должно рождаться, очень медленно. «Тысячи тонн словесной руды»… И не только словесной, а руды фактов приходится отбрасывать, а это требует времени.
Возможно, что ты считаешь меня эгоистом. Да, я эгоист, т. к. думаю преимущественно о себе самом, но эгоист не в плохом смысле этого слова: я способен на самопожертвование, способен помогать и отказываться в пользу другого. Но не в пользу человека случайного, тем паче, не в пользу каждого. И опять-таки
Я замечаю, что я слишком много пишу о себе; но это лишь следствие моего одиночества, одно из следствий его. Не думай, пожалуйста, что я безразличен к твоей судьбе. Я очень часто думаю о тебе, я очень тебя люблю и уверен в том, что ты сумеешь все перенести и впоследствии выплыть на поверхность как ни в чем не бывало (внешне). Но я не люблю об этом писать; все равно ничего в словах не выразишь и не прибавишь.
«Мысль изреченная есть ложь».
Написал колоссальное сочинение на тему: «Какими душевными качествами должен обладать молодой человек, вступающий на путь самостоятельной жизни». Колоссальное по размерам ― целая тетрадь. Сочинение произведет эффект, что и требовалось доказать. Я там орудую таким языком, абстрактность и трудность которого и не снились учителю.
Погода у нас установилась солнечная, даже жаркая; хожу уже без пальто и фуражки. Появился зеленый лук. В огромном количестве, т. к. она дешева и доставляется большинством организаций, потребляется населением сахарная свекла. С ее соком пьют чай, едят ее в вареном виде с солью, в винегрете, делают из нее икру, начиняют ею пирожки, вместо повидла. Но я с ней дела не имею: она страшно долго варится, а что-то с ней комбинировать, <…>; да и к тому же нужно ко всему масло, а оно, когда и бывает у меня изредка, то очень быстро расходуется.
Жизнь провожу за беготней по «пропитательным делам», чтением, хождением в школу. В сей последней ― скука. Очень трудно даются математика, физика. Учусь с большим отвращением. Питаюсь скачкообразно ― то хорошо, то плохо; вообще предпочитаю совсем ничего не съесть, чем съесть мало, а то аппетит дьявольски начинает давать себя знать. Впрочем, все сосредотачиваю на покупке хлеба; это ― главное.
У нас в доме многие уезжают в Москву; что-то кажется мне, что я останусь, в итоге этого, один-одинешенек в Ташкенте. Уезжает и Академия Наук. Хотелось бы верить в собственный отъезд, да как-то не получается (не верится.)
Читаю замечательный «Успех» Л. Фейхтвангера. Прекрасная вещь. Прочел «Воспитание чувств» Флобера; тоже превосходное произведение.
Пора кончать. Пиши, Алечка. Целую крепко.
Твой брат
Алечка дорогая!
Поздравляю тебя ― хоть и несколько запоздало ― с 1м Мая. У нас в Ташкенте парад не состоялся, ― и демонстрации также не было; зато народа было на улицах очень и очень много, все приоделись, принарядились; много было смеха и улыбок, и крику и гаму (или крика и гама?) Были лозунги и украшения, плакаты ― все как следует. Открылись парки. Я провел день в беготне; сегодня, вероятно, тоже придется бегать по хозделам.
С большим интересом и удовольствием читаю «Бесов». Замечательно! После «Бесов» перечту прекрасные новеллы Томасы Манна, прочту «Время, вперед!» В. Катаева, перечту «Холостяков» Анри де Монтерлана.
Сообщил ли тебе, что мое заявление о возвращении в Москву передано в Союз Писателей с письмом Алексея Николаевича? Секретарь Союза Скосырев обещал меня включить в первый же список возвращающихся в Москву писателей. Не знаю, как к этому отнестись ― «верить аль не верить»; пока все это ― лишь слова, да и только; но предполагаю, что письмо А.Н. определит осуществление этих слов на практике. Но строить какие-либо предположения, иметь какие-либо планы на будущее мне невозможно, ― и я живу сегодняшним днем, нимало не беспокоясь о том, что может произойти впоследствии. В самом деле: все может быть. Во-первых, меня могут в любую минуту мобилизовать по военкомату в трудармию (то самое «особое распоряжение», о котором говорится в приписном свидетельстве). Во-вторых, я отнюдь не уверен в том, что выдержу выпускные экзамены, на которых 90 % занимают ненавистные мне точные науки: математика трех сортов (алгебра, тригонометрия, стереометрия), физика, химия. Надеюсь лишь на то, что мои успехи в истории и особенно в литературе, то, что я много болел и призывался, что мне очень помешало в учебе; то, наконец, что я живу один и вынужден иметь дело со множеством хлопот, с которыми другим одноклассникам сталкиваться никогда не приходится, ― все это, я думаю, вернее, надеюсь, должно уравновесить мои неуспехи в области точных наук. Но я в этом не уверен, как не уверен ни в чем. В-третьих ― вопрос о работах (сель. – хоз., строительства и пр.) Окончив школу, мне ведь надо будет поступить в какой-нибудь ВУЗ в Ташкенте ― а вдруг я не получу вызова в Москву, и пропускать срок приема в ВУЗ бессмысленно. До конца экзаменов я вряд ли получу вызов в Москву ― и тогда определиться в какой-либо ВУЗ будет необходимо. Определившись же, допустим, в САГУ (Ср. – Аз. Гос. Университет), я буду, естественно, подлежать общему порядку мобилизации на летние работы. Пропуская даже то, что ехать мне на работы
Но я пока, до времени, придерживаюсь политики страуса. Много читаю, занимаюсь пустяками (издание альманаха). Кстати об альманахе: в хлопотах о его выпуске я усматриваю прообраз будущих издательских и авторских хлопот! Бумагу достали хорошую, эстонскую; ― вернее, ее дает наш художник-оформитель, он же дает несколько портретов, которые «оживят» альманах и сделают его литературно-художественным. Он же и оформит альманах, переплетет, напишет титул. Но тут ― расхождения начинаются! Он хочет чтобы титул шел диагональю снизу вверх ― а я называю это безвкусным и утверждаю, что это годится лишь для альбомов с фотографиями, что это «конфетно» (тем более, что титул будет написан буквами из станиоля, фу!). Предлагаю свой контр-проект: название альманаха ― сверху вниз в середине крышки, по вертикали. Другим, меньшим шрифтом (курсивом), наверху горизонтально: литературно-художественный альманах, а внизу, под названием, тоже горизонтально, Ташкент 1943 г. А он не хочет, говорит: вычурно. Наконец, порешили все написать горизонтально ― ни по его, ни по-моему! Так как он выполняет значительную часть работы: дает бумагу, переплет, хорошие портреты, то надо помещать его плохие стихи, и моя душа ответственного редактора ноет, ноет! Кроме того, ужасно хочется «протащить» в альманах максимум своей собственной литпродукции, а места мало, и другие, вероятно, заартачатся. Кончится тем, что каждый выпустит свой собственный «альманах»! И как всюду и как всегда, не хватает организованности: даже еще не было общего собрания, на котором бы порешили сроки сдачи материала и выпуска альманаха. Вообще это ― глупейшая затея, но я ею тешусь и упиваюсь сознанием того именно, что тешусь такими вот глупостями в то время как мог бы писать, если было бы время, интереснейшие статьи по западной литературе. Но всему свой черед, и в Москве я разверну свою творческую деятельность, благодаря обилию материала.
А теперь буду читать «Бесов». А потом пойду «бегать». Не вини за то, что пишу лишь о себе. Очень тебя люблю и крепко обнимаю.
Твой брат
Алечка дорогая!
Позавчера получил твое письмо от 29го марта. Я продолжаю по-прежнему жить в Ташкенте на том же месте; учусь в 10м классе, который надеюсь окончить. 1го июня начинаются выпускные экзамены ― до 1го июля. Экзамены будут по всем предметам, что не устраивает многих (в том числе и меня). Впрочем, я спокоен, что вряд ли слишком явно провалюсь ― успехи в гуманитарных науках компенсируют неудачи в науках точных. Кстати, все кроме меня боятся лишь 3х предметов и толкуют о том, что «обязательно засыплются» по ним: это история, литература и иностр. язык. Как раз то, что мне нипочем! Итак, пока что продолжаю учиться.
Насчет возвращения в Москву дело обстоит неясно и, в сущности, кроме обещания Скосырева включить меня в список ближайших возвращающихся, я ничего не имею. Впрочем, через некоторое время, я напишу Людмиле Ильиничне, чтобы она «провернула» это дело; впрочем, все равно раньше, чем через месяца полтора я не уеду, ибо все-таки важно окончить 10 классов. Да и до этого срока вряд ли что-либо и выйдет в плане вызова, пропуска и пр.
По-прежнему много читаю. Прочел удивительных «Бесов» (по прочтении их остается сказать лишь: колоссально!), прочел «Холостяков» Монтерлана; очень талантливый писатель, и я мечтаю перечесть «Девушек» и последующие книги этой серии. Мне Монтерлан симпатичен, меня интересует его путь. Читала ли ты его книгу «У истоков желания»? Страшно хочется познакомиться с творчеством Рембо, Аполлинера, Лафорга, Пеги, Клоделя, хочется перечесть книги Сименона, вновь и вновь почитать Валери и проникнуться его умом ― и восхититься тем, что он пишет. Нет ни одного писателя, которого я бы так уважал и любил, как его. Он и первый поэт, и первый критик и эссеист, и первый знаток искусства, и тончайший политик… А какой язык! Н-да-с, все это так, но лишь в Москве я смогу полностью насладиться моими любимыми авторами и полностью заняться изучением французской литературы. И то там маловато материалов; но уж, конечно, больше, чем здесь.
Я страшно жаден до некоторых книг. Может, я тебе говорил, что в 1939м г. на меня произвел ошеломляющее (буквально ошеломляющее) впечатление один роман, который и до сих пор является моим любимым произведением литературы: это роман Ж.-П. Сартра «Тошнота». Я, как дурак, не купил его тогда ― то ли не было денег, то ли думал, что найду этот замечательный роман в московских библиотеках (вернее всего ― и то и другое.) Так или иначе, но я его не купил. И не удалось прочесть сборник рассказов этого же автора «Стена». Как сейчас помню ― прохожу по Буль’Мишу перед витриной книжного магазина (недалеко от улицы Суффло́) и смотрю, чуть ли не облизываясь на две эти выставленные книги… В Москве я ни той, ни другой не нашел. Впоследствии Сартр получил «при попюлист» за эти две книги, ― т. е. они пользовались небывалым успехом. Как мне хотелось, о Боже как мне хотелось прочесть одну и перечесть другую! Я каждый день хожу в букинистический магазин в Ташкенте. Я, конечно, не думаю найти там эти книги, но если я думаю о чуде, то именно и всегда в отношении этих книг. Самое большое счастье, которое я могу себе представить ― это даже не приобрести эти две книги, а хотя бы перечесть одну из них. Недавно мне приснилось, что я перечитываю «Тошноту», причем все происходило, как наяву: я читаю, причем «узнаю» вновь начало каждой главы, читаю, радостно проникаясь ощущением, что я вновь вхожу в какие-то родные двери, иду по родной дороге! Я проснулся, вспотев, и ужасно, конечно, злой и разочарованный. Суждено ли мне когда-нибудь перечесть мой любимый роман? Прошло четыре года, а он действует: вот уж «замедленное действие!» Я считаю этот роман чрезвычайно интересным и показательным, считаю настоящей вершиной современной французской литературы. Как я мечтаю написать целое исследование этого романа! Я даже помню последнюю строку романа ― так сильно она мне врезалась в память: «Идет дождь над Бувиллем». В этом романе, если говорить конкретно, описывается жизнь, вернее период жизни какого-то архивариуса в городе Бувилле (очевидно, ― в Гавре). Прогулки, работа, встреча с любимой когда-то женщиной, кафе. В конце концов он уезжает в столицу. Вот внешняя канва романа. Но он ценен своим психологизмом ― таким раскрытием человека, его внутреннего мира, таким его показом, ох матушки-батюшки! Из всего мною прочитанного, этот роман оказал на меня самое непосредственное и прямое влияние. Мне ничего не надо ― дайте только его перечесть. «Тошнота» Сартра, потом «Богатые кварталы» Арагона, «Путешествие на край ночи» Селина и «Фальшивомонетчики» А. Жида ― вот мои любимые книги, причем Сартр возвышается над всеми ими. Кстати он ― профессор философии.
Писал ли я тебе о нашем альманахе? Он-таки выйдет, несмотря на инертность членов редколлегии. Материалы я собрал, художник-оформитель есть, бумага есть; мне же и переписка поручена. Долго искали название. В конце концов я «протащил» самое подходящее: «Улисс». А то художник предлагал: «К мастерству»! А так ― и Джойс и мифология, очень хорошо. Альманах сам будет не ахти, но ничего.
Ну, Алечка, о́-ревуáр. Желаю всего, всего хорошего, главное ― здоровья. А мне пожелай ― Москвы, и когда-нибудь найти «Тошноту» (sic)!
Крепко обнимаю. Твой брат Мур.
Алечка дорогая!
Вчера получил твое письмо от 17/4-43 г. Пусть мое «молчанье» тебя не тревожит, ибо это не молчанье, а просто, вероятно, почтовые темпы. Я давно выздоровел от всяких рожистых воспалений, давно получил твои 100 рублей. На них можно купить 10 баранок или 2 кг картошки, ― 170 г масла или пять венских булочек; как видишь, они мне весьма были полезны.
От тебя узнал про Алешу; любопытно! Мулька мне ничего об этом не писал. Впрочем, мне несколько (даже очень) досадно, что такому балбесу повезло; впрочем, это ― старая истина: дуракам счастье. Но, все-таки, мириться с ней неприятно ― ибо мы, как-никак, умные люди!
Да, у нас ― «совсем тепло и солнечно». Погода такая прекрасная, что сама по себе доставляет радость. Все улицы засажены деревьями, и проходишь иной раз под лиственным куполом. Весь город пропах акациями, что напоминает мне известные стишки о белых акациях, цветах… и т. д.
Иногда думаю о нелепостях: эх как было бы хорошо придти как-нибудь в школу в новом костюме, заткнуть всех к чорту за пояс! А то мое летнее одеянье следующее (впрочем, оно и зимнее, и какое угодно): синие рабочие брюки, черная спецовка навыпуск с кожаным поясом, полосатая матросская майка, ботинки, начинающие разлезаться на все четыре стороны… И я глупо мечтаю «всех заткнуть за пояс», появившись вдруг, одевшись с иголочки. Точно так же я мечтал лет пять назад, что доказывает, что я не очень-то подвинулся вперед. Я неизмеримо выигрываю от хорошего костюма, а Ташкент ― город шикарно одетых людей, и как-то странно мне ходить вот так одетым. Может ― сила привычки, вследствие которой я чувствую себя в сто раз увереннее в соответствующем одеяньи. Так-то так.
Живу спокойно (более или менее), чему благодарен судьбе. Учу уроки, читаю книги, делаю альманах, готовлю доклад, пристально слежу за событиями. Как и несколько лет назад я был всегда всеобщим «рупором новостей», так и сейчас: стоит мне появиться, как все начинают спрашивать, что происходит в мире, что нового и т. д.
В общежитии ко мне все не могут найти устойчивого отношения. В общем, если все суммировать, то ― боятся. Даже недавно мне передали, что на вопрос: как вы воспринимаете такого-то, одна пожилая особа (сестра, нет, вернее ― дочь Чуковского) ответила: я его боюсь. Все признают мою начитанность и культуру (я не хвастаю; ведь я, все-таки, выше среды общежития) и отдают первенство в вопросах политики и международного положения. Но когда мне случается с кем-либо заговорить, то наипервейшее выражение лица собеседника ― какое-то пойманное, смутившееся. Так ― даже с учителями (с большинством) в школе. В общем, можно прямо сказать: в общежитии меня не любят. Но боятся почему-то, и каждый раз, когда хотят сделать гадость, то делают ее возможно более окольными путями; например, никогда ничего не говорят в лицо, в то время как с той же моей соседкой (а ей уж 60 лет!) не церемонятся. Казалось бы ― «юнец», «научить», «чего миндальничать», и пр., а выходит ― почему-то нет, не так!
Я совсем не похож на остальных; я очень зол на язык; трудно понять, что мною движет; трудно добиться от меня «доброго слова»; всех смущает, что при всем том плохом моем материальном положении, которое наличествует, я кажусь беззаботным и даже вылечиваюсь от болезней, продолжаю учиться. Хотелось бы, чтобы я заболел всерьез, чтобы меня мобилизовали на завод ― тогда можно было бы и пожалеть, и почесать кстати языки: а то ни за что не ухватишься, а всем хочется мелодрамы. Смущает также мое упорство в достижении цели, раз намеченной, смущает то, что «облапошить» меня никак нельзя. Смущает отсутствие «юношеских пороков»: отсутствие девчонок, вечеринок, патефонов и прочих атрибутов среднего молодого человека. Смущает некуренье папирос, непристрастье к вину.
Им и жалко меня, и опасливо как-то. И хочется и колется.
Пусть колется; они правы; они чувствуют, что я отнюдь, о отнюдь! не симпатизирую ни к кому из них; они чувствуют, что я всех их ни на грош не ценю и презираю от всего сердца. И когда я чего-нибудь прошу ― никто мне не отказывает (нельзя! неудобно!), нельзя же основываться на догадках и предчувствиях. А за спиной ругают! Да, я мещан не люблю; увы ― это так.
1 го июня начнутся испытанья; будут они длиться до 1го июля. Думаю, что их выдержу. Делаю быстро обрывающиеся и прекращающиеся знакомства; в общем, одинок как и прежде, как всегда. Это ― не трагедия, но противно и досадно.
В театр и в концерты не хожу (я понял, что если я ходил когда-то в них, то лишь, чтобы прогуливаться в антрактах, рассматривая дам и демонстрируя благородную голову на фоне рыжего костюма; это был «свет»). А теперь костюм ― тю-тю, и ходить незачем. В кино хожу. И вообще предпочитаю кино.
До свиданья, Алечка. Целую крепко.
Пиши. Твой брат
Алечка дорогая!
Пишу тебе вновь «с одра болезни»: опять на несчастной ноге та же рожа корчит гримасы. Попринимаю стрептоцид ― и мигом пройдет. Кварцем я лечил, но радикальным это лечение не оказалось. Нет времени серьезно заняться своим здоровьем, да и сейчас, к тому же, все объясняется недостатком калорий, и те советы, которые даются, невыполнимы на практике. До смерти М.И. я никогда не болел серьезно; по природе совсем немогучий, я пребывал в равновесии здоровья благодаря хорошим общим жизненным условиям; теперь же природа мстит и показывает себя. Недостаток калорий, ничего не поделаешь!
Впрочем я, со свойственной некоторым циникам ясностью взгляда, почти что уверен в том, что мое психическое состояние, все мое мироощущение и поведение обуславливаются именно этим самым «недостатком». Ведь я раньше был другим ― энергичным, упорным, падким до удовольствий. Смешно сказать, но уверяю тебя, без всякого хвастовства (я, к счастью, полностью изжил это чувство): сколько девушек хотело бы завязать со мною интрижку! Было б это в 1940–41 гг., я себе ясно представляю, как быстро я бы втянулся в этот омут. А теперь я в себе не чувствую никаких сил для «авантюр»: они мне представляются ненужными, скучными, пошлыми. И когда я смотрю на некоторых сверстников и сверстниц, бегающих с высунутым языком, мне становится приятно, что я хоть этого-то избежал, всей этой любовной кухни сплетен, улыбок, провожаний и прочей дряни. Все это, по-моему, происходит от избытка сил; а когда кричит желудок, то все остальное отходит на самый задний план. А стоит мне поправиться ― и я стану таким же балбесом, как и остальные. Я и пессимизм мой, и приступы отчаяния и пустоты, и неспособность на чем-либо серьезно сосредоточиться и чем-либо серьезно увлечься объясняю все теми же чисто-физическими причинами (не только ими, конечно, но в значительной части). Все обстоятельства моей предшествующей жизни, сложенные вот с этими расслабляющими обстоятельствами физического порядка, и определяют собой тот факт, что я просто-напросто барахтаюсь в жизни, и то что мне мешает окончательно потерять рассудок ― лишь надежды да воспоминания, в сущности.
15/V-43 г. Сегодня уже выздоровел и по сему случаю гулял по городу. Пошел на почту, в столовую, зашел в литкружок при ЦДХВД, руководимый женой ― кажется, первой ― Мандельштама. Эта женщина ― длинноносая, с выдающимися скулами, с толстенными губами и кривоногая. Эх, потеха! Говорит она проникновенно, взрывами (я смеюсь: поэтический мотоцикл!) Бесконечные разговоры о стихах, искусстве, жизни, войне, родине, чувствах, культуре, прошлом, будущем, чести… Уф! И все это ― с большой буквы. Неизлечимая интеллигенция, всегда ты будешь разглагольствовать! Я ненавижу все эти словопрения;
А в общем, Алечка, а в общем… Ну да, ты уже, конечно, знаешь ― а в общем, скучно. И пусто. Надеюсь я все на какое-то моральное возрождение, которое меня выведет хоть сколько-нибудь из лабиринта собственного «я», в котором я блуждаю, не находя выхода, без света и радости.
Необходима Москва; насущна эта перемена декораций. Мне осточертело сидеть на одном месте; я здесь совсем скисну от одиночества и скуки.
Прочел прекрасные новеллы Томаса Манна, замечательные «Холостяки» Монтерлана, интересное «Дамское Счастье» Зола. Попытался прочесть «Время, вперед!» В. Катаева, но на 50й странице бросил ― халтура, гадость. Сейчас читаю Писемского. Обещают «Идиота» принести.
Ну тэк-с. Сумерки. До свидания, Алечка, целую крепко.
Твой брат
Письмо нелепое, но это из-за плохой бумаги: не могу писать.
Алечка дорогая!
Прости, что долго не писал; вина тому ― вплотную надвигающиеся выпускные экзамены, неумение писать письма вечером, беготня по хозяйственным делам и усталость, результатирующая от повседневной суматохи. Мне так надоели точные науки, что я ежедневно засыпаю в школе на несколько минут, потом опять просыпаюсь ― и начинаю сначала. К вечеру я возвращаюсь домой более утомленный, чем от беготни по городу. Сегодня, т. к. имею почти по всем предметам четвертные оценки, я решил воздержаться от посещения класса; тем лучше я завтра примусь за работу, сделав в ней перерыв.
Испытания меня не очень пугают; основное ― чтобы дали аттестат. Думаю, что преподаватели учтут мои успехи по гуманитарным наукам и потому, видя, в какую сторону я пойду в будущем, не будут слишком строги в отношении оценки моих знаний по остальным предметам. Так что всего вероятнее ― аттестат за 10 классов мне дадут, а это ― главное.
У нас объявлена поверочная регистрация всех военнообязанных, призывников и т. д.; я ей подлежу; думаю, что она вряд ли внесет какие-нибудь изменения в мои планы и расчеты; впрочем, все может быть.
Лидия Григорьевна на днях с Дейчем уезжает в Москву; вообще все уезжают туда. Я же еще не знаю, включен ли я в список Литфонда или Союза Писателей, и если да, то когда пришлют пропуск. Уезжает на днях также вся Академия Наук, в том числе и 3 профессора, живущие в нашем доме: Цявловский, Благой, Бродский (один ― с седой бородкой, другой ― лысый в очках, третий ― с закрученными усами и пенснэ.) Они поедут все целым поездом. Москва, Москва! Сильнейшим образом туда, пожалуй, надо возвращаться. Но я фаталист и скептик, и потому не сетую на судьбу, задерживающую меня здесь. Написал письмо Людмиле Ильиничне; по моим соображениям это письмо ей должно понравиться и побудить ее к действиям полезным делу моей реэвакуации.
От Митьки по-прежнему ничего не имею. Что с ним такое? Вероятнее всего ― ничего особенного, просто трудно живется, да и сам он довольно-таки легкомысленный и, думаю, не так уж ценил нашу дружбу. Но если он будет в Москве (и если я, конечно, там буду), то ничто не помешает нам возобновить наши отношения; мы нужны друг другу, ибо имеем слишком много общего, чтобы долго не видеться.
Прочел хлесткую и занимательную книжку Эренбурга: «Трест Д. Е.»; наверное, читала. Сейчас читаю «Падение Парижа»; поверхностно, все-таки; опять-таки ― материал для романа, а не роман; очень малохудожественно. Но интересно; видно, что человек знает хорошо то, о чем он пишет; масса верно подмеченных черточек. Но все же общее впечатление ― недостаточно глубокого, серьезного, вдумчивого отношения к теме, недостаточно последовательной и упорной проработки ее.
Был в кино, видел английский фильм «Леди Гамильтон»; американцы сделали бы лучше, пожалуй; а здесь все уж чересчур скудно, даже скромно (вернее ― наоборот.)
Живу я как птичка, как былинка, живу очень странно; даже мне самому смешно. Ботинки дырявые, одет как рабочий, говорю о Валери, бегаю по базару и хожу в школу! Сущий бред, в котором я сам, главный участник и солист, мало разбираюсь.
Самое тяжелое время наступает вечером. Жарко. Писать не могу, т. к. башка утомлена, читать и учить уроки тоже не могу (весь день почти этим занимался). И вот сидишь перед столом в совершенном бездействии, и все начинает казаться безысходным и бессмысленным. И, кроме того, желудок тоже поет свою арию. Эти одинокие, мрачные вечера, когда ничего не придумаешь и все кажется конченным, ― это мой ежедневный бич. Еще утром ничего: учишь глупейшие уроки, думаешь: «А вдруг макароны в распределителе?!», надеешься, что в бюллетене последних известий будут какие-нибудь интересные новости… А потом выходишь на жару, и становится стыдно за дырявые ботинки, но т. к. утро и настроение все-таки неплохое, то бодро шагаешь по мостовой и даже радуешься, что несмотря на давно нестиранные брюки, ты все-таки наподобие магнита, притягиваешь взгляды иногда красивых девушек и женщин. И я иду по улице Маркса энергичным шагом, среди многочисленных прохожих, и солнце шпарит, и опять взгляд на ботинки… В столовой я теряю остатки хорошего настроения, потею от злости, внешне оставаясь спокойным, выхожу из себя и чуть не падаю в обморок от той же злости. Приходится ждать, ждать и ждать стоя, и ложек нет, и подают бурду, и главное, все это можно было бы организовать, но никто ничего не хочет делать… И так далее и тому подобное. Почти бегом иду в школу, злой… и неудовлетворенный. В школе, конечно, начинаю спать; потом оправляюсь и стоически сижу на уроках и гляжу оловянными глазами на черную доску с крючочками формул. Досидеть до конца ― для меня подвиг, и я его осуществляю только ради того, что через пять дней учение кончится, и того, что все-таки надо постараться не провалиться. Прихожу домой; съедаю суп и второе (лапша или селедка длиной в 8 см с 1/2); одновременно что-нибудь читаю, и что бы я ни читал, все кажется интересным и занимательным (такое уж действие супа.) Вылизав тарелку так, что она превращается в нечто блестящее (вроде миража) я продолжаю читать. Но скоро читаемое мне надоедает; я перестаю внимательно следить за смыслом и взаимосвязью прочитанного и, через час или два чтения, откладываю книгу в сторону. Начинаю придумывать способы добыть денег на завтрашний обед: у кого занять, что продать? Ничего не придумав и давно забыв про съеденный обед, начинаю себе представлять, какие славные баранки продают на базарчике поблизости, и как было бы приятно читать эту книгу, конечно, при условии наличия этих баранок. Но тут опять ничего не придумываю, и начинаю злиться, скучать, вспоминать, все это в душной малюсенькой комнатушке без окон и без воздуха. Так и сижу, пока не беру опять книгу; переставая понимать читаемое, вижу ― пора спать. Мигом в кровать ― и тотчас же засыпаю, чтобы проснуться утром со смутным сознанием того, что ночь прошла чересчур быстро и что опять предстоит день, подобный дням, всем дням предыдущим. Вечером я вообще несколько невменяем, и случайный посетитель меня в эти вечера не узнает: я совсем не тот, что утром, совсем развалившийся и острящий через силу; кажется: вот-вот рассыпется в прах.
Альманах я бросил ― ни к чему он. И раз нет желания, то ну его в болото. Да, я плыву по течению; пора в Москву; там, может, обновлюсь, чем-нибудь увлекусь, а то этак свихнуться можно, варясь в соку собственного пустого пессимизма.
Сейчас пущусь в странствия: распределитель, известия, столовая, почтамт, солнце, лестницы, мостовая и убегающее время, которое никак не ухватишь за фалду.
Посылаю тебе мою самую недавнюю фотокарточку; надеюсь, дойдет.
В путь, в путь, как та самая знаменитая белка.
Радует победа в Тунисе ― второй генеральный разгром немцев. Может, скоро ― конец?
Пиши. Целую крепко. Твой брат
Алечка дорогая!
Вчера получил твое письмо от 11/V-43. Всякий раз твои письма для меня праздник ― праздник потому, что они суть части чего-то неразрывного и длительного, они дают надежду на то, что предстоят нам времена лучшие; они сохраняют воспоминание обо всех нас как о семье, как о целом; а в эти дни, про которые можно сказать подобно Гамлету: «Распалась связь времен», совершенно необходимо делать все, чтобы найти именно эту связь ― и вот твои письма «восстанавливают времена» по линии простых человеческих отношений.
Я особенно чувствую всю остроту гамлетовского изречения потому, что я живу один. Сейчас, я это понял, необходимо жить скопом, тесно прижавшись друг к другу; «золотому индивидуализму» невозможно существовать, особенно если субъект, его исповедывающий, лишен, как я, материальной базы. В эпоху Готье и Мюссе, в эпоху Малларме и Лотреамона, в эпоху даже омнибусов, Полэр и расцвета Мистенгэтт, быть индивидуалистом ― было легко. А с тех пор, быть им ― на практике ― становится все труднее и труднее. Основное, конечно, найти себе место и дело, которое любишь и уважаешь. И потом, возможно, что все мои «искания», «падения» и разочарования, ― все это в порядке вещей; только причудливые стечения обстоятельств еще более усугубили, обострили и углубили тот процесс переоценки ценностей, который всегда возникает у молодого культурного человека при жизненном становлении.
Завтра начинаются выпускные экзамены; они будут длиться плоть до 3го июля включительно: свыше месяца. Как я тебе уже писал, исход их мне неясен. Я прекрасно могу провалиться на них по всем без исключения предметам, кроме литературы, истории и иностр. языка (здесь обеспечены отличные отметки.) Уж слишком непохоже на других жил я в этом учебном году. Все мои одноклассники ― обеспеченные люди, живут в семье, и не заботятся ни о пропитании, ни об одежде, ни о деньгах; они учатся, и в этом их главная жизненная функция. Кроме того, я потерял вчистую 11/2 месяца (когда был призыв, и потом я заболел.) Сидишь за математикой; вдруг ― известие: в распределителе дают селедки! Если не пойдешь туда и не станешь в очередь и не получишь и не продашь на базаре и не купишь, скажем, хлеба и лука, то вечером, придя из школы, будешь сидеть голодным и злым, и предаваться воспоминаниям, мечтам и прочей мистике. И все так. Жить-то нужно! А тут башмаки совершенно износились ― и приходится продавать хлебную карточку, чтобы их починить прилично, ибо я предпочитаю сидеть без хлеба, чем ходить в продранных ботинках. И болезни, болезни, болезни. Сидишь в школе при наличии недостатка калорий, и уж никакие биномы, структурные формулы и обратные круговые функции не способны тебя очаровать. Так что я вполне допускаю, что мне по одному или по нескольким предметам дадут переэкзаменовку на осень. Конечно, я сделаю все, чтобы этого не было, чтобы возможно лучше ответить по «опасным» предметам. Кроме того, надеюсь, что учтутся призыв и болезни, и явные наклонности и способности к т<ак> н<азываемым> гуманитарным наукам. Было бы глупо из-за математики лишать меня возможности поступить в тот ВУЗ, где точные науки не требуются, и где я бы мог, учитывая мою гуманитарную целеустремленность, приобрести специальность. Но, увы, логика не является уделом всех смертных, и я совершенно не уверен в том, что мои педагогические воззрения являются также воззрениями тех, кто решают «быть или не быть». Бесспорно, можно утешаться тем, что Шопена не приняли в Консерваторию, что все гении плохо учились и получали сплошные колы, ― но все-таки это скудное утешение, и такое, которое практически ничего не даст.
Скоро я должен буду проходить перерегистрацию в военкомате. Эта перерегистрация может повлечь за собой и мобилизацию.
Так что видишь, Алечка, как все неясно! При таких туманных обстоятельствах и перспективы более чем туманны; не хочу сказать ― облачны.
Вслед за греческой историей купил эссе Монтеня издание 1846го г., на старофранцузском языке. Кстати, все это стоит гроши; я совсем не тот человек, который все тратит на книги; да и мало их (и это и определяет то, что я не «тот человек».) Но теперь не до чтения, хоть и самого полезного, и все внимание придется сконцентрировать на экзаменах. Альманах я бросил, т. к., опять-таки, основное сейчас ― испытания, и, кроме того, я был «единственным исполнителем» ― и художником, и переписчиком, ― нет, мерси, я не столь этим увлекся, чтобы тратить на такие пустяки драгоценное время ― ибо время всегда драгоценно.
Позавчера встретил приятельницу Нины ― Лидию Максимовну, помнишь? Она была проездом через Ташкент, и я ее поразил сообщением о пребывании Алеши в Москве. Вчера же встретил дядю Митьки ― Арсения Николаевича; он ― военный, на курсах связи. Он мне сообщил, что Алеша живет в Москве и работает на прежней работе. Кроме того, он мне сообщил, что бабушка Митьки вместе с Софой выехала в Москву. Митька в Свердловске в МГУ, работает на заводе; кажется, особой популярностью не пользуется. Его отъезд в Свердловск был обусловлен разрывом с бабушкой, желанием выйти к самостоятельности. Вероятно, он скоро будет в Москве, т. к. МГУ уже частично переехал туда. Да, судьба, что она нам готовит?
Таким образом, три моих теперешних самых главных вопроса суть экзамены, перерегистрация и возвращение в Москву. Все три вопроса теснейшим образом связаны между собой, и ответы на эти три вопроса представляют собой вопросительные знаки. Разве можно что-либо писать в таких условиях, что-либо любить, чем-либо увлекаться? Конечно ― нет. Какая-то, хоть минимальная, устойчивость необходима. А так вырастаешь каким-то авантюристом, только и всего.
Сегодня буду натаскивать одноклассника по литературе (а он меня, впоследствии, будет натаскивать по точным наукам.) Самое смешное заключается в том, что все ― абсолютно все ― панически боятся завтрашнего сочинения; это ― основной камень преткновения всего класса. Пытаются угадать, выпытать, какие именно будут темы к сочинению, сочиняют шпаргалки… Боятся двух предметов ― литературы и истории; также и иностранного языка. Характерно то, что и до 39го г. я наблюдал то же самое ― легкое усвоение точных наук и неспособность самостоятельно ворочать мозгами. Большинство наших девочек идет в медицинский, индустриальный, транспортный, архитектурный институты. Никто не идет ни в университет, ни по гуманитарной части или по части языков. При всем, в общем, хорошем отношении, на меня смотрят немного как на человека, живущего в мире четвертого измерения. Никто не интересуется международным положением, большинство читает совершенно случайные произведения большей частью неизвестных авторов.
Ну, Алечка, увы, пора кончать, хотя и хочется еще поболтать. Надо идти отдать чинить ботинки, ну и конечно, сдерут же за это! Основное ― чтобы держалось.
Прости, что я все время пишу о себе. Но я принимаю во внимание то, что мне всегда очень интересно читать о том, что с тобой происходит. Следовательно, думаю, что и тебе интересно то, что я пишу о себе.
Утро неуклонно движется вперед; пора действовать; предстоит ежедневное круговерчение.
Пожелай мне, Алечка, успехов и счастья. Не сомневаюсь, что пожелаешь! Верю, что пожелания, даже издалека, могут очень много сделать. Пиши мне.
Целую крепко. Твой брат
Алечка дорогая!
Сегодня мне предстоит весьма ответственный день: сегодня ― день прохождения военной проверочной регистрации. На эту регистрацию придется, вероятно, потратить большое количество времени: эдак так часов от 12 дня до 11–12 ночи. Опять медкомиссия, анкеты и прочее… Мне лишь хочется, чтобы вся процедура длилась не более 1 дня, т. к. в противном случае она сможет повлиять в отрицательном смысле на исход экзаменов, а ведь 7го уже экзамен по алгебре письменной, 9го ― по алгебре устной, 11го ― по физике и, конечно, хочется не сесть в калошу.
День у меня сегодня начался неудачно: я должен был поехать на консультацию по французскому языку (в моей школе ― английский, но его так плохо преподают, что я не счел нужным его изучать) куда-то к чорту на кулички, в какую-то школу 147ую. Сел я благополучно на трамвай, поехал, проехал одну остановку ― и слез вместе со всеми, т. к. произошла на пути следования авария, и сказали, что трамваи долго не пойдут. А идти пешком 6 остановок не имело смысла, тем более что консультация начинается в 9 ч., а в 12 мне уже надо быть на регистрационном пункте в другом конце города. Так я и не попал на консультацию; придется ехать завтра прямо на экзамен, без предупреждения!
Пока что сдал два экзамена, два самых легких для меня и самых трудных для остальных: литературу письменную (сочинение) и устную. По письменной было 3 темы на выбор: 1) «Нас голос Родины на подвиги зовет» (Лебедев-Кумач); 2) Коллективизация в романе Шолохова «Поднятая целина» и 3) Свободолюбивые герои в романтических сказках и рассказах М. Горького. Я писал первую тему и так много написал, что не успел все переписать в чистовик и пришлось сдать черновик и то, что я успел переписать. Тем не менее успел получить «отлично», что и требовалось доказать. По устному экзамену попались 3 вопроса: 1) Жизненный и творческий путь М. Горького; 2) Расцвет советского фольклора; 3) Стихотворения Сулеймана Стальского. Мне-то хотелось отвечать самое интересное: образ Гамлета, допустим, и особенности новеллы Чехова. А попалось то, что я совсем не учил! Тем не менее, в первом вопросе я ловко обошел точные даты и подробности биографии М. Горького (которых я не знаю), говоря преимущественно о разных периодах его жизни, связанных с периодами творчества: я делал вид, что «обобщаю». Это мне вполне удалось. Кстати, учитель, старичок в лавальерке, спросил меня, читал ли я «Клима Самгина». Я ответил: «Да, 1ю часть» (что и есть в действительности), на что он сказал, что «для него эта книга явилась откровением, своего рода “Войной и Миром”». Да, конечно, это очень значительное произведение, но скорее в исследовательско-историческом, нежели в художественном отношении, потому что композиция этого романа ― просто страшная: все течет, главы ― колоссально-растянутые, и получается какой-то гигантский литературный студень. Во втором вопросе я блеснул общими местами, которые так понравились, что меня даже не стали спрашивать по третьему вопросу.
Сейчас почитываю «эссэ» Монтеня, и дивлюсь, насколько он не устарел и в некоторых местах даже совсем актуален. Но язык, конечно, перегружен, засорен и труден ― это было первое начинание французских «эссэ», первая французская проза, не считая Раблэ́.
Сегодня Академия наук возвращается в полном составе в Москву; скоро уедет Группком Драматургов; может, когда-нибудь уеду и я?! Дом наш пустеет: все новые, незнакомые въезжают люди. Лида и Дейч уехали вчера.
Любопытно, как пройдет этот день. Пожелай мне счастья!
Пиши. Крепко обнимаю.
Твой брат
Алечка дорогая!
Мое положение все еще не выяснилось: буду ли я работать на заводе в самом Ташкенте, пошлют ли работать куда-либо в другое место или же ― что тоже возможно ― направят меня в какую-нибудь военную школу. Очень досадно то обстоятельство, что эта перерегистрация происходит именно тогда, когда начались выпускные экзамены; теперь они у меня сорваны, т. к. приходится часто (чуть ли не ежедневно) ходить в военкомат (а он далеко, в Старом Городе) ― как раз в те дни и часы, когда идут в школе экзамены. Но все же я постараюсь получить свидетельство об окончании десяти классов; не знаю, удастся ли мне это сделать. В понедельник вечером (14го числа) узнаю, вероятно, что меня ждет. Но мне все безразлично, т. к. ничто от меня не зависит, и я по-прежнему бодр, много читаю и даже закончил 4й окончательный пробный вариант моего романа. Я живу эти дни беззаботно, наслаждаясь чувством легкости ― пылинки, которую может отнести куда угодно, но сознавая, что впереди еще много хорошего ― когда, неизвестно, но когда-то ― это уж во всяком случае. На чем и кончаю.
Крепко обнимаю. Твой
Алечка дорогая!
Вновь пишу тебе, несмотря на то, что уже написал, кажется, вчера или позавчера. Но писать надо; для меня это важно и насущно, и мне страшно хочется, чтобы ты возможно яснее и точнее представила бы себе мою жизнь. Говорит ли тут тщеславие, или чрезмерное одиночество, стремящееся вырваться из своих же собственных пут ― не знаю; во всяком случае, знаю лишь то, что писать тебе стало для меня необходимым. Даже мой дневник, начатый мною 28го августа 1939го г., и упорно, изо дня в день, с тех пор продолжаемый, отступает на второй план перед моими письмами к тебе, и я в него гораздо меньше вкладываю «своего», личного, чем в эти письма.
Сейчас, должно быть, часа 4 утра, любимое мною время; ― любимое потому, что кругом царит абсолютная тишина: общежитие дрыхнет почем зря. Лишь изредка подаст голос с соседнего двора нелепый петух. Самое милое время для вдохновения. Общежитие спит… Но и вознаграждает же оно себя днем! Буквально целый день стоит крик и гам; никто не смущается соседями и все кричат о своем, ругаются, пищат, читают вслух, пререкаются. А сейчас тихо ― и можно думать и соображать, не будучи сбитым с толку назойливой чужой болтовней, слишком доходчивой благодаря тонкости стен.
Я живу в неприятной компании: в самом деле, началу моего жизненного пути сопутствуют не друг (он далеко, и друг ли он?), не родители («иных уж нет, а те далече»), не «любимое существо» (очевидно, где-то поджидающее своего часа и своей судьбы), ― а клопы, мыши и тараканы. Последние ― чрезвычайно проворные и безобидные существа; грешат они лишь безобразием и величиной, внушающей отвращение. Клопов я регулярно травлю кипятком и солнцем, но несмотря на эти санкции, они (клопы) регулярно появляются снова, как ни в чем ни бывало. Впрочем, это не трагедия, так как они не едят меня поедом, а только изредка покусывают, для острастки. Но все-таки неприятно. Мыши же скребутся за тумбочкой, преимущественно ночью, когда пора заснуть, и все эти поскрипывания и шелесты иногда меня раздражают.
Раздражает меня, кроме того, собака, которая вечно лает ― и на своих и на чужих, и порой, совершенно беспричинно, ка-ак тяпнет за икры! Я бы давно с ней разделался, если бы ей не протежировали соседи-актеры, с которыми не хочется вступать в конфликт. Я вообще собак не люблю: они слишком похожи на человека ― и льстят, и грустят, и улыбаются, и подличают. Если уж животное, то пусть будет оригинальное, а не имитирует человека. Моя нелюбовь к собакам шокирует чувствительные души («песик, песик?»)
Сегодня предстоит день… как день, очень характерный для моего ташкентского образа жизни последнего периода. Вынужденное безделье меня тяготит и утомляет. Беготня в столовую и в распределитель, очереди, базар, глупые разговоры, а вечером комната, готовая взорваться от духоты. Но сегодня хоть довольно радостно на душе, так как я должен получить из стирки и глажки брюки и белье, что позволит мне избавиться от очень жаркого черного одеяния (единственной смены) и хоть некоторое время подобающим обрамлением заставит еще ярче сверкать мою классическую красоту. Эх, люблю, грешным делом, приодеться! Впрочем, это (как говорит Митька) лучше, чем водку пить.
Сегодня, после долгого перерыва, пойду в театр ― в оперетту: «Цыганский Барон» И. Штрауса. Дрянь, наверно (говорю о постановке). Но потащили члены литкружка. В литкружке Дворца Пионеров я делаю добрые дела: во-первых, постоянно оживляю его заседания пустейшей, но по мнению присутствующих ― остроумной болтовней, во-вторых, всегда безжалостно критикую плохие произведения; вообще стараюсь сделать эти заседания возможно менее серьезными (ибо серьезность слишком часто напускная), и часто в комнате, где мы заседаем, стоит «сплошной хохот», причем и сам руководитель кружка ― журналист-халтурщик, заливается не хуже других. И мне приятно сознавать, до какой степени различны представления, которые имеют обо мне различные люди или группы людей. Для общежития я ― мрачноватый чудак, замкнувшийся в себе, бесспорно человек культурный и даже (о да!) знаток международной политики, но к которому следует относиться с оглядкой, ибо он такой фрукт, что никогда не скажешь заранее, что он может выкинуть. Для школы я ― странное явление человека, интересующегося только литературой и историей, какой-то феномен, который для собственного удовольствия пишет длиннющие сочинения, не ходит в театр, не танцует и ошарашивает девочек ироническим к ним отношением. Кстати о девочках ― метод ухаживания, прием флирта наших юношей: драка. Просто колотят девочек, а тем того только и надо. Право смешно ― куда делась цивилизация? Для литкружка я ― веселый парень, балагур, вечно с шуткой и анекдотом, в общем ― душа общества. А для себя я ― ничего не знающий, чрезвычайно неврастеничный человек, человек с развитой рефлексией… и слишком большим аппетитом. Моя философия ― эклектика. Это очень удобная философия: берешь у каждой системы все ее лучшее и получается недурная палитра, из красок которой можно мазюкать любую картину.
Начинает светать ― значит, мне надо ложиться спать. Чирикают птички. И как им не надоело, ведь каждый день одно и то же! Добро бы замычали или завыли, а то все: чирик-чик-чик. Вообще хочется перемены. Надо, надо в Москву. Скорее бы разрешились мои мобилизационные вопросы. А то так надоело ждать. Нельзя вечно ждать. Надо начать жить.
Целую крепко. Твой брат
Дорогая Лиля!
Давно Вам не писал, все было некогда: возня с военкоматом, возня со школой. Получил отсрочку до 1го сентября. Аттестат за 10 классов мне не дали, ввиду того, что я сдал только 3 экзамена. Остальные же я не сдавал потому, что меня каждый день ― в течение месяца ― собирались отправить (по военной линии), вызывали и т. д. и было не до школы. Но отсутствие аттестата не помешает мне поступить в ВУЗ. Надеюсь, в Москве, Толстые подсобят в этом плане. Вот что чрезвычайно тревожно, так это мое положение с отъездом; пропуск у меня до 15 августа, а ехать я не могу, т. к. невозможно достать билет. Думал ехать с драматургами; отказали: «для своих мест не хватает, не то что…» Не знаю, что делать и никто не знает. «Прозондирую» Ахматову, может, она что-нибудь сделает. А пока живу «между небом и землей», т. е. стараюсь уехать и не могу и жизнь кажется нереальной.
Обнимаю. Ваш
Алечка дорогая!
Сегодня, купив бумаги и улучив момент спокойствия, я вновь тебе пишу. Получила ли ты мое последнее письмо с приложением двух стихотворений Пастернака?
С тех пор ничего не изменилось. По-прежнему обещается броня на билет, по-прежнему жду денег, послав соответствующие телеграммы, по-прежнему пью в неимоверных количествах воду и читаю каждое утро бюллетень последних известий.
Впрочем, цепь небывалых происшествий, случающихся только со мной, продолжается. Помнишь, писал я тебе о том, будто бы встретил Павлика; встреча эта произошла при обстоятельствах столь необычайных, что я вполне законно подумал о Павлике, хотя это и не был он. Это ― одно. Потом другая встреча, тоже необычайная ― незнакомый человек остановил меня на улице, но, увидев, что я чрезвычайно спешу, назначил мне свидание; впоследствии оказалось, что он артист-гитарист и видел на мне когда-то какую-то необыкновенную рубашку, и хотел ее купить у меня для сцены; я, обозленный бесцеремонностью, осмеял его и ташкентские нравы и оставил его сконфуженного и бормочущего, что он-де живет своей профессией, этикета не знает и ищет обмундирования для сцены и т. д. и т. д. Позавчера у меня пропал один из дневников и книжечка моих стихов и прозы за 1941–1942 гг. Все это не совсем обычно, не правда ли? Впрочем, последнее происшествие имеет мотивом чисто-женское любопытство, сдобренное отсутствием у меня замка и надеждой на наличие каких-то экзотических приключений и похождений в дневнике и любовной лирики в сборнике.
А Рая не уехала в Янги-Юль! Она прождала 2 часа машину… и осталась. Наши отношения возобновились. Тут тоже все как-то необычайно. Ведь я ее встретил, познакомился с ней чисто случайно. А тут оказывается:
Во-первых, что она знакома с Мулей!
Во-вторых, что единственная поэма (некоего молодого поэта Аграновича), которая в Москве произвела на меня впечатление и которую я всюду расхваливал ― посвящена ей, и что «голубь» ― это она!..
В-третьих, что мой любимый пианист Флиер ― ее добрый друг! И он-то и изображается под именем Летаева в «Голубе».
С Мулей Рая познакомилась в Куйбышеве, в «Гранд-Отеле» при самых диковинных обстоятельствах; отзывается она о нем весьма хорошо; о его жене ― хуже.
Любопытный штрих о Флиере: когда ему случается играть где-нибудь в гостях, и когда около него сидит какая-нибудь вздыхающая и в экстазе обожательница музыки, то он обычно в самом патетическом месте какой-нибудь сонаты нет-нет да и подмигнет этой особе, чем повергнет ее в мучительнейшее недоумение, т. к. она-то думала, что он, наподобие ей, парит в этот момент в высочайших нимбах музыкального очарования!
Занятия наши продолжаются. Рая весьма талантлива, но ей претит система и порядок; она ― порождение богемы, хотя и говорит, что ненавидит богему (очевидно, последний шик.)
Она рассказывает мне колоссальное количество анекдотов (которые я, грешным делом, чересчур быстро забываю), рассказывает о своих похождениях, причем бахвалится своим нахальством, стараясь мне втемяшить, что без нахальства ничего нельзя сделать. Например, когда она уезжала из Куйбышева, и не было места в «международном» мягком вагоне даже для самых крупных лиц, хотя они и грозили и умоляли; и как она все-таки села туда и прекрасно ехала до Ташкента, в сказочных условиях (по удобствам и питанию.) Чего только не может сделать красивая женщина!
Но «внутри» Раечка совершенно опустошена и сознается, что ее режиссерство, актерство, театр и пр. ― то самое самоограничение, о котором я тебе уже писал. Единственное, чего ей хочется, как и мне, впрочем, это уехать отсюда поскорей.
Конечно, ей не хватает культуры, хотя она на голову умнее и остроумнее до сих пор встречавшихся мне женщин. Нельзя же замыкаться в драматургии. И вот я всячески «натаскиваю» ее по западной литературе и поэзии. Но что-то мнится мне, что я не заставлю ее любить ни ум А. Жида, ни силу и размах Ромэна. Слишком нравится ей Мопассан, «Сафо» (А. Додэ) и Анри де Ренье. Держу пари, что Клод Фаррер тоже ее бы устроил (человек, который достает мне билет, почему-то весьма ценит и любит и Ренье и Фаррера.)
Любопытно то, что Рая мне сейчас совершенно не нужна. Между прочим она чрезвычайно льстит моему тщеславию; когда мы идем вместе по городу, или в кино, или в театре, то мне доставляет великое удовольствие видеть завистливые взгляды одних, слышать восторженные шушуканья других; мы, как говорится, пара на славу. Но мое отношение к Рае в эти минуты не отличается нисколько от того ощущения, которое я испытал бы, надев шикарный костюм и американские ботинки. Я воспринимаю ее тогда чисто декоративно; она ― мое украшение. Подозреваю, кстати, что и она меня воспринимает так же! Любопытно также то, что она меня не воспринимает ни как друга, ни как товарища, ни как любовника… а как писателя, прежде всего как умного и проницательного человека. Она, такая развязная со всеми другими, такая решительная и неустрашимая, часто-часто пристально ко мне приглядывается, смутно ожидая, что я чем-нибудь ее ошарашу. Она опасается моего главного оружия: моего неприкрытого словесного скептицизма; сознавая, что, даже при наличии ее всемогущих чар, я сильнее ее, она меня уважает (а она никого не уважает!) Мои противоречия кажутся ей порождением какого-то четвертого измерения и нередко сбивают ее с толка, но это ей приятно, ибо логика ― не ее удел. Между прочим, я произвожу впечатление настолько уверенного в своем будущем писателя, что недавно она сказала: «О, так пожалуй скоро до Вас совсем не доберешься!» Это было шуткой, но тон ее был почти серьезен! Я обещаю ей, что придет день, когда я ей позвоню, скажу ей: «Хотите ехать со мной?» и мы уедем вместе. Но если она забудет обо мне, то я ее с собой не возьму; я ей советую быть расчетливой и поставить на меня, как на аутсайдера на скачках! Это все шутки, но ей, конечно, хотелось бы, чтобы они осуществились, и я говорю так убедительно и уверенно!
И тем не менее, эта слишком умная и цивилизованная особа мне сейчас не нужна. Она слишком нездорова для меня. Мне надо больше радости, меньше болтовни. Но если я и «позвоню» когда-нибудь, то именно ей (или подобной ей), а не той здоровой и веселой, которая мне нужна сейчас.
Читаю Леонова; прекрасный писатель, великолепный стилист, знаток России и наследник Достоевского. Вот это писатель, это я понимаю, это не Ильенков и не Первенцев.
Несмотря на Раю, урюк и солнце, надоел мне Ташкент хуже горькой редьки. Когда же я наконец уеду отсюда? Пора обновиться и возродиться, пора протряхнуться и переменить воздух.
Пиши уже мне на Лилин адрес, в Москву; я надеюсь, что буду там скоро.
Крепко обнимаю. Твой брат
Армия. 1944 г.
Милая Лиля!
Огромное спасибо за то, что, несмотря на трудности, Вы все-таки мне уже два раза помогли. Ведь пока я здесь ― самое важное ― это, чтобы ко мне приезжали. Пишу кратко, потому что спешу на обед, боюсь пропустить. Телефон Алеши В 1-56-41. Обязательно установите с ним связь, и с Буровыми ― чтобы помогли, пока я здесь: Д 1-77-90. Они помогут. 99 % «товарищей» по армии ― выпущенные уголовники. Мат, воровство страшное, люди абсолютно опустились, голодают все, все ношу с собой, иначе ― украдут. Есть 2–3 симпатичных человека, но не они «делают погоду». Разговоры только о еде, тюрьмах и лагерях, о людях, роющихся в помойках за объедками; дикая спекуляция всем. Я 2 недели болею только потому, что заставляют ходить на работы несмотря на освобождение, заставляют, например, обувать ботинок на больную ногу и рыть ― бессмысленно! ― 10 м снега. Ругают ― «интеллигент». Дураков и злодеев очень много; Вы бы содрогнулись, если бы слышали, как меня обзывают. «На дне». Отсюда все рвутся, патриоты этакие, на фронт ― исключительно из-за питания (дураки, а?!) Телогрейку, бумажник «сперли», а также ― в пересылке ― ту замечательную банку колбасы, которую Вы мне дали, когда я уезжал; такая досада! И здесь я ― иностранец, но в Москве ко мне благожелательно относились, а здесь ― я какое-то чужеродное тело. Чучело гороховое. Я
Ваш
Дорогие Лиля и Зина!
«Доминус вобискум» ― в некотором роде, конечно, ибо в буквальном смысле это было бы немного слишком. Итак, продолжаю практику писания писем ― пока есть бумага (-клочки-) и другие клочки ― времени. Пишу без абзацев (очень этого не люблю, но экономия, экономия!) Продолжаю болеть. Да будет проклята зловредная пятка! Из-за нее я очень много настрадался, не столько из-за боли, сколько из-за обвинений в притворстве и вытекающем отсюда отношении. Лишь сегодня я попаду в санчасть; интересно, что мне там скажут. Здесь есть некоторые симпатичные люди: агитатор, художник, кое-кто из комсостава. Пока что, несмотря на неприспособленность, «непохожесть» и пр., не получал ни одного т<ак> н<азываемого> «наряда вне очереди» (ночью мыть полы), быть может, благодаря перманентной тихости и безответности и понимания справедливости ― в данной обстановке ― (и необходимости) некоторых требований. Я уверен, что с течением времени приобретутся необходимые автоматические привычки и рефлексы; пусть внутренне человек будет каким угодно, но внешне он сумеет ― должен суметь ― быть на определенном уровне, и только на этом уровне. Продолжаю «впитывание» стихов и прозы Малларме; и те и другая совершенно замечательны; о стихах это известно, но прозы никто, по-моему, толком не знает и не читал по-настоящему серьезно. Небывалая проза; я никогда ― увы, впрочем! ― ничем особенно не восторгался (в детстве еще как восторгался, но теперь…) ― а вот на этот раз меня действительно пробрало. Иду на обед, допишу после.
Естественно, после обеда настроение несколько улучшилось. Увы! на короткое время, ибо пары насыщения рассеются очень скоро, и вместе с ними улепетнет и соответствующее благодушие. Сейчас пойду в санчасть; наверное придется простоять долго в очереди; самое главное ― что там скажут и дадут ли освобождение, а то надоело болтаться с кличкой симулянта; официальная бумажка донельзя нужна.
Кончаю. До свидания. Обнимаю крепко.
Ваш
Дорогая Лиля! Милая Зина!
Пишу Вам, так сказать, о самом свежем в моей новой судьбе. Вторично (даже ― 3й раз) я остаюсь здесь, в Алабино, на неопределенное время. Две недели тому назад, когда рота отправлялась в марш, я в последнюю минуту был выключен из списка из-за болезни и биографических данных. Командир роты написал рапорт по моему поводу; впоследствии я был вызван парторгом батальона и все ему рассказал о себе, но от этого ничего не выяснилось и не прояснилось: он сочувственно все выслушал, но никакого решения по моему поводу принято не было.
Пользуюсь тем, что, благодаря милому С. Шемшурину, письмо будет Вам передано в руки, чтобы наиболее полно написать обо всем. Кругом визг пилы и глубокомысленная болтовня плотников, так что письмо выйдет наверняка бессвязным; простите. Итак, жизнь мою в Алабине можно разделить на несколько периодов (нахожусь я тут уже с месяц). Первые две недели моего пребывания здесь я был здоров и ходил на занятия. Занятия ― строевая подготовка, т. е. «направо», «налево», «кругом», в общем, топанье, тактика ― ползать в снегу «в атаку», «в дозор», перебежки и т. д.; прошел саперную подготовку (мины, как минировать и разминировать местность; общие понятия по саперному делу.) Стрелял всего один раз на 200 м, на «пос.» (из 3х патронов один попал в цель). На занятиях я очень быстро зарекомендовал себя с неважной стороны; на фоне наших здоровяков я выглядел весьма плохо, отставал, когда другие бежали, и отсутствие, действительное отсутствие физических сил определило мой окончательный неуспех на занятиях. Правда, нельзя сказать, что я ― самый худший на занятиях, ― но один из самых худших ― абсолютно, как в школе по физкультуре и математике. Очень часто назначали наряд в баню за 3 км. Там я разгружал дезокамеру (я и еще 3 человека); обычно назначается суточный наряд; взвалишь кучу горячих шинелей, брюк и белья из дезокамеры (похожей на «душегубку») и тащишь в помещение. Голые люди набрасываются на тебя, разыскивают свои вещи и жалуются, что их еще нет, гам стоит невообразимый. В камерах вещи «прожариваются» 40 минут. В промежутках между разгрузками спишь. Кто колет дрова, кто носит эти дрова в котельню, кто просто спит на печке, кто… И так ― сутки. Часто посылают на чистку дорог, за дровами; последнее ― мой бич; я очень плохо пилю, и все ругаются по этому поводу, а как болят плечи под тяжестью толстых бревен! Однажды мы из бани тащили огромную корягу, так я просто не знаю, как я выдержал; помню только, что я энергично думал почему-то о Флобере (!) и шел в каком-то обмороке. Дрова ― самое сильное физическое страдание всей моей жизни. В конце концов я заболел ― почему-то заболела пятка (фу, как глупо звучит!), да так, что вот уж две недели, как я болею. 15го рота должна была отправиться на Украину: ее уже обмундировали в новое; но зачеты показали, что знания по военному делу очень слабы, пришел новый приказ, роту раздели и начали вновь обучать. После 15го очень сильно начали наседать по части дисциплины; ежедневны драмы с подъемом, когда нужно одеться в 4 минуты и идти без шинели на физзарядку; особенно канителят узбеки (т<ак> н<азываемые> «юлдаши»). Никому вставать не хочется, начальство кричит и угрожает… Некоторых заставляют вновь раздеваться и одеваться, дают «наряды вне очереди»: ночью мыть и «драить» полы, копать снег; это ― меры наказания. Очень много начальства, которое никак не согласует своих приказов; трудно сообразить ― кому же, все-таки, подчиниться. Каждый говорит, что надо выполнять только его приказание. Мое начальство: командир роты, командир взвода, парторг, старшина роты, пом. старшины роты, командир отделения, дежурный по роте, и это не считая батальонного и полкового начальства. Ротный старшина наш ― просто зверь; говорит он только матом, ненавидит интеллигентов, заставляет мыть полы по 3 раза, угрожает избить и проломить голову. Мне он втиснул больную ногу в ботинок, сорвав шнурки; с освобождениями он не считается; абсолютно как Павел: «Марш в Сибирь», так и он: «Марш за дровами», и длинной чередой плетутся совершенно больные, негодные ни к чему люди ― «доходяги» на местном арестантском наречии. Суп ― «баланда», мясо и хлеб ― «бацилльное» (!), очки ― «рогачи» и т. п. 99 % роты ― направленные из тюрем и лагерей уголовники, которым армия, фронт заменила приговор. Много больных, стариков, много страшных рож, каких можно увидеть лишь в паноптикуме, Musée Grévin. Все ненавидят интеллигентов и мстят; все думают так (примерно): до армии ты, интеллигент, нас не замечал, мы были для тебя ничто, а теперь ты ― в нашей неограниченной власти, и мы тебе мстим, как только можем, унижаем и издеваемся над тобой. Старшина роты ― что-то невообразимое; это хамство в кубе, злое, ликующее, торжествующее и безграничное хамство; просто удивительно. Воровство здесь совершенно небывалое; воруют все, все время, и даже воры друг у друга. В столовой стоит крик от спекуляции: меняют сахар на суп, продают хлеб и суп, делят, дают взятки поварам, ругаются почем зря, комбинируют всяческим образом, это Ташкент в кубе; ужасно противно и отвратительно. Опустились все страшно, да и некоторым опускаться нечего, они давно опустились. Проклятый военкомат, что направил меня на сборный пункт! Здесь собран какой-то поганый вшивый сброд; не все, конечно, но большинство. С 15го я болею (пятка) и не хожу на занятия. Переписываю пьесу для агитатора, помогаю художникам, стараюсь не попадать на глаза старшине (остальное начальство ― ничего), стараюсь побольше отдохнуть в тепле, почитать газеты, раз все равно ходить нельзя. Сижу в клубе и занимаюсь перепиской, в умывальнике на досках. Научился беречь свое имущество, зорко слежу за мешком и ношу его всегда на себе; ложась спать, прячу ботинки, обмотки, шапку, рукавички и пояс кладу под голову вместе с мешком. Очень боюсь, что кто-нибудь украдет мешок, а с ним и Малларме пропадет ― самое ценное. Здесь ведется интенсивная клубная работа, но, во-первых, я ― строевой, и это мне мешает полностью включиться в эту работу, а, во-вторых, сам характер этой работы очень чужд мне и, по-видимому, я так и ограничусь перепиской и окрашиванием рамок, подобно какой-нибудь благородной девице, умеющей только рисовать в альбоме и петь романсы. Для работы в художественной самодеятельности мне не хватает оптимизма, легкости, бодрости, подвижности. Я «расцветаю» только в определенных условиях, а в прочих условиях я очень замкнут, не в пример, например, Але. Нога моя выздоравливает, и завтра-послезавтра, пожалуй, кончится мой сравнительный отдых и придется вновь напрягать все физические и моральные силы. Все мое отделение отправляется, в составе большинства роты, на полтора месяца в Москву в жел. – дор. батальон, на работу по выниманию противотанковых надолбов. Нестроевиков направляют на заводы в Москву (преимущественно, стариков). Приказы быстро и противоречиво сменяются; ничего не поймешь. Я не еду, остаюсь здесь; говорят, что там ― тяжелая физическая работа. Но все с радостью отсюда уезжают ― «лишь бы вырваться из этого ада». А я придерживаюсь мнения, что это ― самообман, и нечего разъезжать попусту; может, в жел. – дор. бат’е еще хуже будет. Правда, там не будет старшины и муштры и занятий, но раз меня нет в списках, то лезть на рожон я не намерен; увидим. Много народа уехало в Наро-Фоминск таскать кирпичи; я остался здесь. Лишь бы только почаще приезжали; это имеет огромное значение; есть, что ждать, и этим живешь, надеждой, что придут и скажут: «К тебе приехали». Итак, я в таком же неопределенном положении, как и по-прежнему (т. е. как до призыва); судьба такая! Чувствую себя на дне; слава Богу, радуют победы. Жду, жду приездов. О необходимости установить связь с Буровыми и Алешей я Вам уже писал.
Крепко обнимаю и желаю сил и здоровья.
Ваш
<На отдельном листке:>
Нужны:
нитки, иголка
_______
те две деревянных ложки, которые я забыл, или хотя бы одну.
_______
преимущество денег ― их почти невозможно украсть, а продукты приходится таскать на себе (иначе ― украдут); когда ползаешь по снегу, то это очень неудобно. Но я «мужественно» все таскаю на себе; нужно все. Конечно, Буровы и Алеша помогут; может, Буровы, через Сельвинского, помогут в отношении какого-то изменения моей судьбы, потому что, все-таки, как я ни креплюсь, сейчас ―
Дорогие Лиля и Зина!
Пишу все из той же деревни Ушаково, в которую мы приехали из Алабино, и из которой мы должны уехать, вернее уплыть на катерах в какое-то Ерошино на лесозаготовки. Сейчас мы отдыхаем и ничего не делаем, ― но зато и кормят в соответствии; хорошо еще, что за последнее барахло поменяли картошки. Погода значительно потеплела, лед тронулся, солнце; снега нигде нет; и это-то хоть хорошо, что не холодно. Вдоволь начитываюсь, пропитываюсь Малларме; когда-нибудь я буду первый специалист по Малларме, напишу о нем книгу, и это не мечты, потому что именно это является для меня реальной действительностью, тем миром, где я буду занимать первое место. ― Сейчас же я занимаю одно из последних. Основное ― черпать и черпать бодрость. Обычно ее хватает у меня часов до 3х ― 4х дня; начиная с этого времени со мной начинает твориться неладное, и к вечеру я сижу скрючившись, в ознобе и схватившись руками за голову; меня охватывает какой-то непонятный страх всего и вся и я говорю отрывисто и боюсь двигаться с места. Не думайте, что я рисуюсь или «интересничаю» и не удивляйтесь, что пишу так откровенно о сугубо личном; я, наоборот, всегда удивляюсь тем Плюшкиным, которые, очевидно, так высоко ценят свои чувства, что ревниво их скрывают; по-моему, хотя бы в письмах надо стараться быть «одним куском». Мой организм продолжает выкидывать штучки ― нога не заживает, зато заболел палец правой руки ― нарывает и пухнет. Решительно не вижу, что я буду делать на этих самых лесозаготовках; норма ― 6 кубометров в день на человека: свалить, распилить, срезать и сжечь сучки, сложить деревья в штабеля. Мило, да? Итак, я в Рязанской деревне. Сплошной курьез. Впрочем, курьез ― не в окружающем, а во мне на фоне этого окружающего. Вообразите рододендрон на Аляске! ― Впрочем, признаюсь, не знаю, где растут рододендроны. Что слышно про Алю, про Митьку? Я очень страдаю от оторванности от всех вас, от Москвы и книг. Говорят, что мы останемся на лесозаготовках на все лето, а то и на целый год… Как только приедем на место и я узнаю точный адрес, куда писать ― обязательно сообщу. Я нахожусь в подчинении Мос<ковского> Воен<ного> Округа; может быть Сельвинский поможет (сообщите Буровым.) Обнимаю.
Ваш
Дорогие Лиля и Зина!
Давно Вам не писал ― по причине отсутствия бумаги и незнания местонахождения почты; впрочем, до сих пор не знаю, существовала ли таковая. Выехала наша группа из Москвы, вернее, из Алабино, 3го числа. 10го мы были в Сасово. До 16го мы находились в деревне Ушаково, под Сасовом, в ожидании катера. 16го мы тронулись в путь. 19го, после сорокакилометрового марша, мы пришли на место назначения ― в с. Нарма. Первое, что нам сообщили, было предупреждение о «некоторых особенностях Нармы», сводящихся к тому, что значительная часть населения давала отрицательную реакцию Вассермана (знаете, что за реакция?) Два дня там поработали (я ничего не делал, так как нарывал палец и я получил освобождение.) Потом приехали нам на смену 30 человек нестроевых ― и мы пошли обратно. На сей раз едем быстро, пассажирским поездом, и проделаем в 12 часов путь, пройденный в 7 дней. Рассказать интересного ― масса; в Москве постараюсь позвонить; так или иначе, очень прошу Вас, чтобы кто-нибудь приехал в Алабино поскорее ― мало ли куда я могу попасть после водворения в часть, а своим хочется побольше сообщить. Очень Вас прошу вот еще о чем: узнайте у Алеши (тел. В 1-56-41), что слышно о Митьке, где он, можно ли писать ему. Есть ли письма от Раечки? Вероятно, скоро поедем на юг. Я написал вступление к исследованию о Малларме; я все глубже его понимаю и знаю наизусть чуть ли не все его творчество; я задумал написать работу о современной французской литературе, основываясь на произведениях 25 писателей, и эссе о трех поэтах. Но это ― на досуге. Как Аля? Как и что ― Вы? Скоро напишу еще. Обнимаю. Ваш
Дорогие Лиля и Зина!
Пользуюсь случаем, что дорвался до чернил, и пишу Вам письмо. Вернувшись из Рязанской области, я угодил прямо в маршевую роту, и в настоящее время ежедневно хожу на занятия. Нога у меня почти прошла, но устаю я очень, благодаря незакаленности, а, главное, недостатку необходимых калорий. Не читаю ничего ― только твержу наизусть любимые стихи и поэмы Малларме, и не перестаю ими восхищаться. Сколько пробуду здесь ― сказать трудно; я думаю, что дней через 10–12 мы отсюда уедем; может быть, впрочем, что и останемся до конца месяца. По-прежнему пристально слежу за событиями; газет читать не успеваю; это стало лакомым блюдом. Живу со дня на день, причем настроение меняется по несколько раз в день, так что в итоге очень трудно сказать, как мне все-таки живется и как я все это принимаю и ощущаю. Погода все налаживается и никак толком не может наладиться ― все время дует надоедливый холодный ветер, а мы по летней форме уже без рукавичек и шапок-ушанок, а я все время стараюсь беречь руки, вроде пианиста; почему-то очень боюсь, что как-нибудь их поврежу и не смогу писать; как когда-то в Ташкенте я мрачно острил, что «я все продал, кроме своего пробора», так и здесь я тешусь тем, что, вымыв руки, смотрю на них с уважением и опаской. Это глупо и не по-мужски ― скажут мне; вполне возможно, скажу я, ― но у каждого свои отрицательные стороны. Живу в ожидании ― весьма тщетном ― чьего-нибудь приезда и глазею с завистью на счастливчиков, калякающих с приехавшими москвичами. Хорошо то, что дело идет к лету и будет тепло; это очень утешает. Получил открытку от Аси, на которую тотчас же ответил; в ней она пишет, между прочим, что «планы мои окончательно рухнули и я остаюсь здесь». Что слышно про Алю? Неужели ничего не слышно? Как живете Вы? Так же ли много занимаетесь с ученицами и учениками, и так же ли беспокоитесь о них и волнуетесь за их успехи? Какие театральные московские новости? В отношении кино знаю лишь, что выпущены на экраны цветной английский и новый американский фильмы и очень досадую, что не могу их посмотреть. Все так же жажду в Библиотеку Иностр<анной> Литературы, все так же мечтаю многое прочесть и перечесть; все это будет, будет обязательно, иначе все было бы бессмысленно. Все же надеюсь, что ко мне приедут; это необходимо во всех отношениях.
До свидания. Обнимаю.
Ваш
г. Москва
Покровка, 37, кв. 70
Озерову Льву Адольфовичу
––
от Эфрон Г.С. Моск. обл. ст. Алабино
п/п 07160/ М
Уважаемый Лев Адольфович!
Лишь вчера я получил Ваше письмо от 15/IV-44 г.; оно провалялось в подразделении, откуда я уже ушел в другое, и кроме того я был в отъезде.
Пишу Вам все из того же Алабино, в котором я нахожусь уже третий месяц. Меня очень тронуло, что Вы мне написали; я совсем не избалован письмами; и я помню еще, как Вы мне сказали после прочтения мною «Однажды осенью»: «надо верить»; это было правильно сказано и сразу же обнаружило мне Вашу чуткость.
Итак, я живу, по-прежнему, «на старом месте», причем мне кажется, что я здесь уже вечность ― куда вечность, гораздо больше! Обрисовывая в общих чертах мое пребывание в этих краях, скажу Вам, что, прибыв на место, я усиленно прозанимался по военному делу и проработал по физтруду в течение двух недель, после чего я заболел («охромел») и заболел эдак месяца на полтора-два. В начале апреля я уехал вместе с партией людей на лесозаготовки в Рязанскую область. Ехали мы долго, работали всего два дня, потом нас вернули обратно в Алабино; теперь я ― в маршевой роте, обучаюсь военному делу и скоро отправлюсь на фронт. Но все что я Вам сейчас написал ― лишь поверхность. По-настоящему вся моя жизнь здесь ― серия взлетов и падений, главным образом, впрочем, своего собственного настроения. А в общем, положение мое ― очень неопределенное ― точно так же как и в «гражданке». С любовью вспоминаю институт: мне там действительно было хорошо и интересно. Книг не читаю ― нет времени. До газет дорываюсь; по международному положению всех просвещаю. Побывал я на всяких работах: и выгружальщиком банных дезокамер, и лесорубом, и писарем, и чорт-те знает что. Жизнь продолжает меня кидать во все стороны, показывая мне то харю, то улыбаясь, то хмурясь. Но я, по-видимому, остаюсь все тем же. Как и встарь, все мои вновь начинающиеся дружбы почти мгновенно разлетаются; как и встарь я ― «гость» и зритель; как и встарь мои любимые писатели: Малларме, Эдгар По, Чехов и Валери; как и встарь… Но это мало кому ― никому! ― интересно.
В Рязанской области я все-таки добрался до пера и написал главку ― начальную ― задуманной мною работы о Малларме. Как только удастся переписать ― пошлю Вам. Теперь ― не обижайтесь и не удивляйтесь: я разахаюсь. Все в молодости ахают, у каждого свой кумир; почему бы и мне не иметь такового? Имя ему ― Малларме. Это совершенно удивительный
Но пора кончать; я работаю «негром» у писаря; если увидят, что я пишу письмо, то могут отправить в наряд в баню ― топить, выгружать камеры и пр.
Пишите, Лев Адольфович! Просите писать всех наших первокурсников!
Спасибо, что не забыли, не вычеркнули из памяти Того Кто Проходит Мимо (я ― эгоист и хвастун, видите, я себя пишу с больших букв!) Не судите слишком строго, но и не будьте снисходительным ко мне, и я Вам буду другом ― хотя бы эпистолярно.
Привет Корнелию Люциановичу!
Ваш
Дорогие Лиля и Зина!
Со времени приезда из Рязанской области получил две Ваших открытки. Я прекрасно понимаю все трудности, испытываемые Вами
в отношении помощи мне, и очень хорошо знаю, что и послать нечего, кроме того, что ― не с кем. Если я Вам и писал «просьбы о помощи», то это было сделано сугубо «под непосредственным влиянием момента», и Вы не должны беспокоиться о том, что не удается ничего предпринять с этой самой помощью. Возможности ― самые ограниченные, и я Вам, наверное, уже надоел, о чем прошу Вас извинения. Что ни Алеша, ни Муля ничего не сделают было ясно ― или почти ясно ― мне уже давно, и если я и старался, чтобы они мне помогли, то просто для очистки совести и опять-таки под влиянием этого проклятого «непосредственного влияния момента», к которому уже давно, в сущности, следует привыкнуть, и не завидовать другим, более удачливым в этом отношении. Мало ли что кому и кто привозил; зато у других нет Малларме и многого другого, что есть у меня, так что завидовать нечего. Еще раз извините, что беспокоил Вас. Если бы кто-либо, включая и Вас, написал бы мне упреки по поводу этих моих просьб, мотивируя эти упреки тем, что я ведь хорошо знаю Ваше положение и почти нулевые возможности, то я, возможно, и обиделся бы и разозлился; ― таков у меня характер. Но я сам «дошел» до этих упреков и таким образом избавил, быть может, Вас от необходимости, в известной степени, наставить меня на путь истины, вернее, на путь сдержанности. Я ведь думал, что Алеша и Муля, все-таки, и может, Буровы, помогут ― а так, конечно, и говорить нечего. В общем, простите, что надоедал, еще раз, и главное, не жалейте о том, что не смогли почти ничего сделать ― мне самому бы не следовало поддаваться «непосредственному влиянию момента» и беспокоить Вас обо всем этом, но я почему-то привык действовать сразу, вслепую, не беспокоясь о последствиях и всецело поддаваясь желанию; жизнь, вероятно, научит меня и ждать, и молчать, и экономить и многому прочему, чему она меня еще не в силах была научить.
Это все, мною написанное ― так сказать, характера предварительного; ― так сказать, расчет за старое. Новое же состоит в том, что примерно дня через два (максимум) я окончательно уеду отсюда на фронт: приспели сроки отправки. Конечно, по-видимому, до самой последней минуты (или, во всяком случае, до самого последнего времени) я не буду знать точно, состою ли я в списках, или остаюсь здесь. Но я лично думаю, что отправлюсь вместе с остальными. Будет, таким образом, новый поворотный пункт в моей пестрейшей биографии. По крайней мере, хорошо будет хоть то, что Вы, с Вашим добрым сердцем, перестанете беспокоиться об организации приездов ко мне; это будет бесспорно положительной стороной дела. Удивительно, все-таки, как «единодушно» все не пишут, все т<ак> н<азываемые> друзья: ни Рая, ни Муля, ни Алеша, ни Буровы, никто. Рая, вероятно, совсем завертелась в Ташкенте, да и надежды на пропуск, возможно, угасли; Муля вообще, вероятно, скис, да и совсем от нас отошел; Буровы раз написали; у них много дел и им не до меня; Алеша занят… Все это наука мне, но наука нехорошая ― негуманная, эгоистическая, воспитывающая сухого и жесткого человека, рассчитывающего только на себя; ничего тут хорошего нет.
Пишу сравнительно пространно, потому что это письмо вполне может оказаться последним перед началом ― неизвестно когда долженствующим наступить ― уже другой серии писем.
Книгу Валери на русском яз. читал; там очень мало, да и скучновато все это на русском; теряется соль языка, а у Валери это, все-таки, необходимый придаток выражению мысли.
Еще вот что: не думайте, ради Бога, что я хоть минуту просил Вас или Зину приехать; я не был до такой степени дураком и свиньей!
До свидания; до новых писем. Привет Дм<итрию> Николаевичу.
Ваш
P.S. Получил две открытки от Аси, на которые ответил тотчас же.
Дорогие Лиля и Зина!
Пишу Вам с фронта.
Адрес полевой почты ― тот же, с той только разницей, что мы перекочевали в другую деревню, и я теперь ночую на чердаке разрушенного дома; смешно: чердак остался цел, а низ провалился. Вообще же целы почти все деревянные здания, а каменные ― все разрушены. Местность здесь похожа на придуманный в книжках с картинками пейзаж ― домики и луга, ручьи и редкие деревца, холмы и поляны, и не веришь в правдоподобность этого пейзажа, этой «пересеченной местности», как бы нарочно созданной для войны. Погода беспрестанно меняется ― то солнце, то дождь, и нередко и то и другое. В данное время «обитаю» ― т. е. сплю ― в километре от места работы (я работаю писарем) и за день много исхаживаю, возясь со списками, бумагами и прочей писарской писаниной. Работы много; надо быть аккуратным и прилежным, иначе легко запутаться и запутать других; пока что я со своей задачей справляюсь неплохо и намерен и впредь с ней справляться. Каждый день что-нибудь меняется, так что живу со дня на день, довольно, в сущности, беззаботно, как будто это и не я, или лишь часть моего я. Не читаю ничего, кроме газет. А в общем ― все это очень интересно и любопытно, и я не жалею о том, что сюда попал. Привет.
Ваш
Дорогие Лиля и Зина!
Пишу, сидя в штабе. В комнате соседней слышны звуки патефона, передающие какую-то унылую песню, вернее, заунывную. Сейчас прошел дождь, теперь ― бледное солнце. Вчера я был на стрельбище, которое расположено в удивительно красивой местности, около разрушенной мельницы, на берегу прозрачной речки. Луга, луга и поляны… Мне эта зеленая и неприхотливая природа почему-то пришлась очень по душе; в ней нет ничего резкого и кричащего, и когда терпимая погода, то здешние места ― замечательны для прогулки. Другое дело то, что сейчас не до прогулок. Но просто-напросто идти по здешним полям доставляет удовольствие.
Часто думаю о Москве, об Институте, который мне понравился, а еще чаще все думы сливаются в одно безразличное впитывание всех извне идущих звуков, запахов и впечатлений (это ― в свободное время).
На столе ― истрепанная книга Стивенсона «О<стро>в сокровищ», которой увлекаются телефонистки и ординарцы.
Кстати, я подметил одну национальную особенность нашего веселья: оно не веселое в подлинном смысле этого слова. Элемент тоски и грусти присущ нашим песням, что не мешает общей бодрости нашего народа, а как-то своеобразно дополняет ее.
Писать свое хочется ужасно, но нет времени, нет бумаги… Успеется. Как только я начинаю остро ощущать недостаток в чем-либо, то я думаю о том, что придет время, когда мечты осуществятся, и они перестанут быть мечтами, станут в обыденную колею явлений, потеряют тем самым свой шарм и скоро начнут надоедать. И это-то и является несколько обескураживающим. Надо ведь мечтать о чем-то, а когда заранее предвидишь, что мечты превратятся в действительность, а последняя ― в рутину, то становится не по себе.
Хотелось бы мне написать Вам детально о своих приключениях (все это очень интересно!), но это еще успеется. Одно совершенно ясно теперь: все идет к лучшему, война скоро кончится и немцы будут разбиты. Это знают все, весь мир желает этого, добивается этого, ― и добьется.
Итак, пока, каков итог, каков баланс? Я всегда чувствовал потребность иногда подводить итоги ― и особенно в критические моменты моей жизни. 3 месяца запасного полка, 2 недели фронта (…ну и 19 лет жизни!) Что дальше? Всегда все спрашивают «что дальше» и, конечно, никто не может ответить!
Сейчас пишу в лесу, сидя на гнилом пне. Лес ― моя стихия, меня хлебом не корми, только бы в лес ходить. Хорошо в лесу, только опять-таки комары надоедают.
Скоро предстоят решающие бои и штурмы; пожелайте мне добрых успехов для участия в них.
Привет Алеше. Обнимаю.
Ваш
Дорогие Лиля и Зина!
Пишу, противу своей привычки, вечером ― под рукой чернило, ручка, и никто особенно не мешает. Погода за день менялась раз десять; теперь же небо спокойно-синее, и настроение соответственно-ясное (старая история продолжается: как плохая, серая погода, так настроение понижается до чернейшей меланхолии; как улучшается барометр, так и внутренняя стрелка указывает на оптимизм. А здесь погода меняется часто…)
Сейчас произошел смешной эпизод, который я наблюдал из окна: увидели зайца и начали палить в него из автоматов и ружей и гоняться за ним (человек 15!) и все же, кажется, так и не удалось его поймать.
Лишь здесь, на фронте, я увидел каких-то сверхъестественных здоровяков, каких-то румяных гигантов-молодцов из русских сказок, богатырей-силачей. Около нас живут разведчики, и они-то все на подбор ― получают особое питание и особые льготы, но зато и профессия их опасная ― доставлять «языков». Вообще всех этих молодцов трудно отличить друг от друга; редко где я видел столько людей, как две капли воды схожих между собой; это ― действительно «масса».
Как живет Москва сейчас? Вероятно, приблизительно так же, как и когда я был там? Вероятно, все идет своей колеей: магазины и карточки, работа и театры, кино и салюты… И Институт мой продолжает безмятежно работать. И все преспокойно идет своим чередом, как говорится, ничтоже сумняшеся, и будет идти своим путем невзирая на смерти многих и многих. Дешевенькие рассуждения, впрочем! Такими рассуждениями, увы, всегда пробавляешься в трудные минуты; редко-редко выскочит что-нибудь свежее и оригинальное: так уж человек устроен, что в большинстве случаев мыслит он по шаблону, и вырваться из шаблонных рамок стоит ему колоссальных усилий.
Что мне написать Вам конкретно о себе? ― То, что в боях я еще не участвовал, что сейчас я работаю по писарской части, но не знаю, будет ли это и впредь продолжаться, ибо все беспрестанно, ежедневно и ежеминутно меняется.
Встаю в 7 часов, отбой ― в 12 ночи, занимаются 10 часов в день, причем гораздо интенсивнее и плодотворнее, чем в запасном полку. Питание по качеству уступает алабинскому, по количеству ― лучше. Передовая ― близко; идет артперестрелка. Атмосфера, вообще говоря, грозовая, напряженная; чувствуется, что стоишь на пороге крупных сражений; все к этому идет. Если мне доведется участвовать в наших ударах, то я пойду автоматчиком: я числюсь в автоматном отделении и ношу автомат. Роль автоматчиков почетна и несложна: они просто-напросто идут впереди и палят во врага из своего оружия на ближнем расстоянии (действуют во время атаки). Я совершенно спокойно смотрю на перспективу идти в атаку с автоматом, хотя мне никогда до сих пор не приходилось иметь дела ни с автоматами, ни с атаками. Помните стихи Мережковского «Парки»? Перечтите их, и Вы поймете, отчего я совершенно спокоен. Вообще у Мережковского много превосходных стихов, просто замечательных, в духе Лермонтова; впрочем, Вы и сами, конечно, об них знаете.
Чрезвычайно радуют успехи союзников в Сев<ерной> Франции; Вы себе представляете, как, с каким захватывающим вниманием и интересом я читаю последние известия!
К вечеру на дорогах гудят американские грузовики, усиливается артперестрелка, и донимают комары. Воображаю, сколько будет здесь шума от артиллерии, когда начнутся решающие сражения! Вообще, настроение перед атакой, перед штурмом ― совсем особое, именно предгрозовое, и мы все сейчас его переживаем, и люди торопятся заниматься, писать домой, играть на гармошке, смеяться и даже спать. Все чувствуют, что вот-вот «начнется»… Когда точно ― никто не скажет, но что действительно скоро «начнется», это ― факт.
Пора кончать; совсем темнеет и скоро спать пора ложиться.
Привет! Желаю Вам всего хорошего. Передайте привет Алеше. Что от Али?
До свидания Ваш
Милые Лиля и Зина!
Пишу Вам после бурно проведенной ночи, вернее ― бурно начавшегося рассвета: впервые мне пришлось познакомиться со шрапнелью, которой нас задумали активно угощать. Знакомство было не из приятных, поверьте! Но ничего ― к счастию это было не слишком близкое ― и не личное! ― знакомство. Пришлось также переходить речку вброд; все перешли прямо в ботинках и обмотках; я же не мог на это решиться и триумфально прошествовал с ботинками в руке. Ночью орудовал лопатой, кстати сказать, весьма неважно, что обусловило кое-какие замечания о том, что я-де наверное «москвич». Вообще я здесь несколько в диковинку и слыву за «чистеху» и т. п. Но все это ― пустяки, поскольку все временно и настанет час, когда все, в том числе и мы ― станем на свое место. Играет штабной патефон. Как далека музыка от того, что мы переживаем! Это ― совсем иной мир, мир концертных залов, книг и картин, мир из которого я ушел, и в который я вернусь когда-нибудь, ― и который ― полностью ― никогда не существовал, ибо был разбавлен ежедневным бытом-бытием.
Времени совсем мало. Пора кончать. Воет и свистит ветер; погода что-то подражает вчерашней ночи!
Что меня ждет впереди? Я твердо уверен в успехе в жизни, который придет в свое время, как и общая наша победа, ― а ее уже видно.
Привет. Ваш
Милая Аля!
Давно тебе не писал по причине незнания твоего адреса; лишь вчера получил открытку от Лили, в которой последняя сообщает твой адрес.
26го февраля меня призвали в армию. Три месяца я пробыл в запасном полку под Москвой, причем ездил в Рязанскую обл. на лесозаготовки. В конце мая я уехал с маршевой ротой на фронт, где и нахожусь сейчас. Боев еще не было; царит предгрозовое затишье в ожидании огромных сражений и битв. Кормят несколько лучше, чем в запасном полку. Погода часто меняется, места ― болотистые, много комаров, местность холмистая; есть и леса. Все это ― сведения чисто географического характера, но здесь ― фронт и писать подробно, конечно, нельзя.
Физически я чувствую себя неплохо; в запасном полку месяца полтора болел (все ― нога), а теперь все зажило; бесспорно я слабее других в одном ― в отношении рук, которые у меня и малы и не цепки и не сильны. Пока что работаю по писарской части, но завтра пойду в бой автоматчиком или пулеметчиком. Я абсолютно уверен в том, что моя звезда меня вынесет невредимым из этой войны, и успех придет обязательно; я верю в свою судьбу, которая мне сулит в будущем очень много хорошего. Пиши обязательно; прости за бестолковое ― спешное! ― письмо. Крепко целую.
Твой брат
Дорогие Лиля и Зина!
28го получил Вашу открытку от 22го/VI, и обрадовался ей чрезвычайно, т. к. на фронте получал всего-навсего одну открытку ― от Вас же, а без писем здесь чувствуешь себя совсем оторванным от своих. Поэтому ― пишите! Письма очень помогают и радуешься им несказанно, как празднику. Впрочем ― вижу, что повторяюсь, ― а это никогда не рекомендуется!
Не знаю, писал ли я Вам (вернее ― получили ли Вы то письмо, где я об этом говорил), что меня перевели из моего подразделения, в котором я находился с самого начала пребывания на фронте, в другое, совсем новое. В прежнем я уже обвыкся и обжился, и в новое переходил неохотно. Я стал вновь работать писарем. Но у меня «движение карьеры» почему-то шиворот-навыворот и вместо того, чтобы с низу идти вверх, оно идет сверху вниз. Вы помните, что моя писарская деятельность в Алабино закончилась включением в маршевую роту. В моем прежнем подразделении здесь, на фронте, я тоже (не сразу, правда) стал работать писарем, но когда не хватило людей для пополнения в другое подразделение, то я послужил «затычкой». В новом подразделении я сразу был назначен писарем, но здесь моя писарская карьера была кратче еще более чем раньше и через несколько дней закончилась. После этого я некоторое время проработал на мифической должности связного старшины: после боя таскал оружие, носился с поручениями с передовой в «тыл», помогал носить раненых и т. д. Вчера и эта моя деятельность завершилась, и вот я из ячейки управления перешел в стрелковое отделение, простым бойцом. Во всех трех случаях видна явно нисходящая линия ― сверху вниз. Чем это объясняется? Было бы несправедливостью обвинять кого-либо в этом, кроме себя самого. Все зависело от меня. В сущности, от меня требовалась лишь аккуратность, исполнительность, терпение, т. е. те качества, за исключением первого, которых я абсолютно лишен. Ну и опыт, конечно, «бывалость». Вы помните, как я работал в Москве комендантом общежития? Писарская работа схожа с этой, и наводила на меня самую настоящую тоску и скуку, я от нее буквально засыпал. При таких условиях я, конечно, не мог прочно закрепиться на «писарских позициях», а для связного я слишком медлителен.
В последнее время мы совершаем большие марши, следуя по пятам отступающего врага. Живем, т. е. отдыхаем и находимся, в лесах. Походная кухня, рытье окопов (чтобы уберечься от артогня), и все такое прочее. Бой был пока один (позавчера); постепенно вхожу в боевые будни: кстати, мертвых я видел в первый раз в жизни: до сих пор я отказывался смотреть на покойников, включая и М.И. А теперь столкнулся со смертью вплотную. Она страшна и безобразна; опасность ― повсюду, но каждый надеется, что его не убьет. Хожу уже с немецкими трофеями: большой нож-штык и кружка, ложка. Идем на запад, и предстоят тяжелые бои, т. к. немцы очень зловредны, хитры и упорны. Но я полагаю, что смерть меня минует, а что ранят, так это очень возможно.
Асе писал, Але ― тоже; напишите, что с Митькой, как он и где (Ириша скажет, тел. В 1-56-41). Раечке напишу обязательно, и очень обрадовался тому, что она заходила к Вам. Как она Вам понравилась?
До свидания. Пишите!
Обнимаю. Привет
Дорогие Лиля и Зина!
Довольно давно Вам не писал; это объясняется тем, что в последнее время мы только и делаем, что движемся, движемся, движемся, почти безостановочно идем на запад: за два дня мы прошли свыше 130 км (пешком)! И на привалах лишь спишь, чтобы смочь идти дальше. Теперь вот уже некоторое время, как я веду жизнь простого солдата, разделяя все ее тяготы и трудности. История повторяется: и Ж. Ромэн, и Дюамель и Селин тоже были простыми солдатами, и это меня подбодряет! Мы теперь идем по территории, находящейся за пределами нашей старой границы; немцы поспешно отступают, бомбят наступающие части, но безуспешно; т. к. движение вперед продолжается. Население относится радушно; народ симпатичный, вежливый; разорение их не особенно коснулось, т. к. немцев здесь было довольно мало, а крестьяне ― народ хитрый и многое припрятали, а скот держали в лесах. Итак, пока мы не догнали бегущих немцев; все же надо предполагать, что они где-нибудь да сосредоточатся, и тогда разгорятся бои. Пейзаж здесь замечательный, и воздух совсем иной, но всего этого не замечаешь из-за быстроты марша и тяжести поклажи. Жалко, что я не был в Москве на юбилеях Римского-Корсакова и Чехова!
Пишите! Привет. Преданный Вам
1941–1942
Москва – Пески – Татария – Москва – Ташкент
Préface[638]
В настоящий сборник входят все мои юношеские произведения, написанные начиная от шестнадцатилетнего возраста. Эти произведения носят на себе следы самых различных литературных влияний; большинство из них являются продуктами мучительных жизненных противоречий; во многих из них техника еще не самостоятельна; это ― первые произведения пера моего; отсюда и название сборника.
Меконг демонстрирует свою сомнительную нравственность. Покачивает бедрами, словно женщина, знающая себе цену (между нами, вот строго между нами, не меньше сотни франков).
Меконг! Чарующее название, в котором звенят медь и тайна. Индокитай! Тут же вспоминаются ритмы, желтые лица, кабаре, где танцуют обнаженными, рисовые поля, вся эта дешевая канитель.
Меконгу на нас плевать: куда нам до него. Нельзя представить себя купающимся в Меконге. Банды крокодилов сплоченно и целенаправленно бороздят реку. Интеллектуал и школьник грезят о Меконге.
Однако, жареная щука ― куда лучше. Не поспоришь. А как насчет минералки с гранатовым сиропом? А лимонад? А кружечка пива и долить, когда пена осядет?
Longues et les ramures de qui pendent les songes.
В некотором царстве, в некотором государстве жили-были король с королевою. И было у них двое сыновей: Иван-королевич и Семен-королевич. Живут-поживают король с королевою, ан глядь, уж и королевичи подросли, большими стали. Что с ними делать, как занять? И выдумали король с королевой такую штуку: позвали они лесную колдунью и, обещав ей богатое вознаграждение, спросили ее: «Ой ты, гой еси, лесная колдунья! Так и сяк, скажи, что нам делать с королевичами? Ведь они большими стали, выросли; настала пора чем-нибудь их занять да вдобавок и женить, а то бьют баклуши и с жиру бесятся…»
Призадумалась колдунья, призадумалась, а потом так ответила: «Добрые король и королева! Посылайте вы Ивана и Семена-королевичей в ту землю, что за тридевять земель, в дальнее царство, в тридесятое государство. Пусть добудут они там жар-птицу, и принесут живёхонько царю той земли. А у того царя ― две дочери, и пойдут они за тех молодцов, что принесут им жар-птицу; так вот и делайте…»
И обрадовались тому король с королевой да наградили колдунью щедро и отпустили с почетом. Позвали они обоих сыновей и сказали им о своем решении: «Так и сяк, мол, поедете вы за тридевять земель, в дальнее царство, в тридесятое государство, добудете жар-птицу и женитесь на царевнах».
Тут Иван-королевич и Семен-королевич переглянулись. «Чего?» ― кратко спросил Иван. «Ни черта!» ― заявил Семен. «Ничего не выйдет», ― сказали они хором. «То есть, как это… собственно говоря… понимать?..» ― спросили король с королевой. «Очень просто, ― ответили королевичи, ― сейчас всё объясним. Во-первых, мы ни за какой жар-птицей не поедем, так как нам и здесь хорошо. Во-вторых, насчет царевен можете не беспокоиться ― они нам не нужны; мы вполне удовлетворяемся нашими любовницами. А теперь перейдем к сути дела: ты, папаша, и ты, королева, давно уж нам надоели. Только мешаете жить и деньги тратить. Вот мы и порешили от вас избавиться: подкупили колдунью, чтобы она вам с три короба про жар-птицу наговорила. А ведь нужно же кому-то поехать за этой жар-птицей (между нами, никакой жар-птицы, конечно, и в помине не было; но все-таки, для виду…), иначе в сказках и не происходит. Вот вы и поедете. Собирайтесь». Тут король с королевой запротестовали: «Но ведь так в сказках не бывает, чтобы королевичи на печи сидели, а король с королевой за жар-птицею гонялись!»
Но Семен и Иван стояли в столь явно угрожающей позе, что пришлось повиноваться…
…Местные жители одной деревушки в тридевятом царстве, в тридесятом государстве рассказывают о том, что в округе скитаются старик со старухой, нищие, оборванные; они воруют куриц, говоря, что это жар-птицы, и всё твердят: «Без-зобразз-зие! Не сказка, а ччорт знает что такое!»
Поезд мчится по шахматной доске, как в «Traversée du miroir»[650]. Воздух совершенно прозрачен; облака отчетливо выделяются белыми барашками на голубом небе.
Красивый принц верхом на белом, фыркающем коне встречается с милой пастушкой; они любят друг друга; возникают препятствия к их счастию, но они устраняются при помощи лесного колдуна. Посадив пастушку на доброго своего коня, рано утром, в солнечном сиянии, принц приводит ее к за́мку, виднеющемуся в глубине цветущей долины…
Чудесные цветы плавают в бассейне внутреннего двора гарема во дворце султана… Одалиски поют протяжные песни; нега расстилается, подобно дымке, по пышным тепличным садам; цветут орхидеи; бассейн озарен отражением садов…
Бедняк взрыхляет почву около старого дуба для посадки скудных семян; лопата его наталкивается на что-то твердое; сундучок… клад!..
Я ушел от нее, чтобы завоевать мир; теперь мы вновь встретились; я ― победитель, она же ― осталась верна…
«Мечта!» ― А почему бы и нет?
Мечта, мечта! Почему, несмотря ни на какие издевательства и удары злой судьбы, скажи мне ― почему ты паришь, как и прежде, паришь, как всегда, неизменно и неуклонно, в чу́дных облаках воображения?
Ты ― сильнее судьбы, мечта! Твое золотое знамя ведет за собой и ум ученого, и сердце возлюбленного; благодаря тебе слепой ― все же видит, а смертельно больной ― уже выздоровел…
Мечта, мечта, не обман ли ты? Не ты ли ― Гаммельнский крысолов, уведший за собою в водные пучины добрых горожан ― мечтателей? Мечта, не призрак ли ты, манящий лишь туда, куда не суждено войти?
А хоть бы и так!.. Что ж! Все же ― мечта прекрасна; она доставила нам сладкие мечтания несбывшегося; она унесла нас от злой страны действительных фактов в область грез; в ту область, в которой нет обмана именно потому, что в ней все грядущее ― в воображении и никогда не свершится.
И счастие ― не в осуществленном желании, не в выпитой чаше; оно ― в том, чего не будет, но есть в самом тебе, в стране Кэрроля и Перро, Гофмана и Грина ― в МЕЧТЕ.
Ее пытались определить.
Ей очень хотели наклеить на лоб какой-нибудь научный ярлычок; ее страстно хотели опозорить насильственной классификацией; ее жаждали включить в какую-нибудь категорию; ее хотели «легализировать», чуть ли не оправдать.
По отношению к ней применяли все методы изучения, начиная с алгебры и кончая фотографическим аппаратом.
Ученые мужи и «специалисты» клали ее на операционный стол своей медленной или быстрой, неповоротливой или блестящей мысли, важно орудуя скальпелем.
Ей выдумывали сложные родословные, рылись в ее прошлом, трубили об ее кончине и возрождении, бегали и кричали вокруг нее, называя разными названиями.
…Но скальпель не помог ученым мужам.
Пациентка была здорова. Оперируя ее, они хотели ее смерти.
Но скальпель сломался. Даже шрама не осталось. И операция не удалась. Никакие теории не были оправданы, и пациентку умертвить так и не удалось.
Она не пожертвовала собою ради науки.
Не довольствуясь тем, что плод сладок и прекрасен, вы хотели раскусить, непременно раскусить его косточку.
Так и вы хотели «раскусить» сущность красоты. Именно потому, что вы ее не любили, именно оттого вы хотели объяснить ее сущность, забывая, что совершенство, сущность совершенства объяснить нельзя.
Как скальпель, зубы сломались.
В сущности, вы хотели покорить ее, сделать ручной, стерилизовать ее, записав в число ваших сторонников или друзей. Вы хотели проанализировать ее ― и показать удивленному миру ее квинтэссенцию. Но то, что вы сочли за квинтэссенции, оказалось лишь плохим суррогатом, «эрзацем», который никого не обманул.
…Сначала вы, впрочем, были сравнительно честны. Вы думали, опустошив ее и познав до конца, взять ее себе в жены.
Но она не разделила жесткое ложе никого из вас. Она вам изменила. Она изменила всем ― кроме самой себя и тех, кто ее по-настоящему любил и ценил. Для них она была настоящей подругой и любовницей.
Тогда вы разъярились… Но вы никогда ее не изнасилуете. В бессильной ярости вы будете над нею биться, но она никогда не отдастся вам.
И во веки веков вам ею не овладеть. В бесплодной лихорадке вы будете метаться вокруг нее…
Но она, многоликая и бессмертная, вечно юная и незабвенная, просто минуя вас, будет жить вечно ― вездесущая, непобедимая красота.
Сегодня – заседание Президиума Союза советских писателей Узбекистана. Заседание происходит в здании Союза, в крытой галерее с выходящими на двор широкими стеклянными просветами. Зимой в этой галерее находится столовая. Теперь, по причине жары, столы, стулья и буфет вынесены на волю, во двор, или, как принято говорить, в «сад» (в честь жиденького подобия фонтана). Обед начинается в два часа. Приходят проголодавшиеся писатели, их родственники, матери с детьми, сотрудники аппарата Союза, Литфонда, Охраны авторских прав.
Сегодня заседание Президиума. К двум часам заполняются столы. Но нет пока что признаков подавания. Со двора видны прения и выступления, происходящие в галерее, из открытых окон которой слышны отрывки речи, восклицания и валит табачный дым. Установка руководства Союза – максимальное присутствие писателей на заседании – все должны участвовать в общественно-творческой жизни Союза, знать задачи, стоящие перед писательским активом, выступать и говорить свое мнение о предыдущих высказываниях, en un mot[660], приносить свой вклад в дело выработки путей дальнейшего развития творческой мысли писателей, разработки бытовых вопросов и т. п. Все это прекрасно.
Но вот уже два часа, и значительная часть писателей вместо того, чтобы присутствовать на заседании, слушать речи и высказывать свое мнение по разным животрепещущим вопросам, начинает заполнять двор и сетовать на отсутствие обеда. Подавальщицы и кассирша спокойно сидят и едят суп, равнодушно поглядывая на сидящих за столиками творцов, семейства и служащих. Наконец появляется помощник отсекра Союза – быстрый, длинноносый, басистый и очкастый человек – и кричит подавальщицам: «Не подавайте писателям! Пусть идут на заседание Президиума! Только служащим!» Писатели возмущаются, начинают говорить, что никакого отношения к заседанию они не имеют, что их на это заседание не приглашали, что это безобразие, что им надо на срочное свидание, а тут сиди и дожидайся конца заседания Президиума. Толстая еврейка-подавальщица, жена какого-то украинского или еврейского писателя, картавя, кричит: «Очень интересное заседание! Товарищи писатели! Идите на заседание, подавать не будем!» Но у каждого из сидящих есть свой блат; начинаются шепотные мольбы официанток: «Подайте мне, я спешу, я не писатель». Во дворе гудит гул голосов, и этот гул мешает заседающим; подавальщицы кричат: «Тише!», что не мешает им поднять гвалт на кухне, споря из-за очереди на получение обедов. Бегают дети, лают собаки, жалуется библиотекарша: все места заняты, а у нее только полчаса перерыва, черт знает что такое. Кассирша наконец доедает суп, начинает выписывать чеки, и начинается обед.
Нет, решительно Президиум не может конкурировать со столовой.
Недавно зашел к одному известному профессору-пушкинисту. Собственно говоря, знаком я не с ним, а с его женой; встречал ее в Наркомпросе, болтаем с ней о политике; она знает мою биографию и немножко воображает, что я – знаток международной политики, что не так уж неверно.
Дело под вечер; только что прослушали вечернюю передачу Совинформбюро; сводка плохая; настроение – en conséquence[661]. В комнате – седоволосый и седобородый проф<ессор> Ц<явловский>, его жена – с кротким, чуть-чуть уныло-ироническим выражением лица. Когда-то она была, наверное, красива; теперь поблекла, но сохранила некое обаяние доброты сердца. Он и она – типичные дореволюционные интеллигенты, перестроившиеся окончательно на новый лад, но сохранившие прежние привычки, manières de parler[662], какие-то повадки прошлого. Кроме того, сидят племянник – красноармеец и племянница – сотрудница местной областной газеты. Красноармеец – молодой, чуть застенчивый, улыбающийся человек. Мадемуазель – вспыльчивая брюнетка. Разговор – скользкий. Все, кроме красноармейца, настроены оппозиционно. Хотя, вернее, это типично интеллигентская фронда. Особенно кипятится молодая девушка. Она несдержанна на язык и клеймит колхозную систему. «Я была в районе, я видела, я знаю, что это такое…» Они с красноармейцем пикируются; она защищает частную собственность: «изначальное» и т. д. Он – «правоверен». Родственники посмеиваются над ее агрессивностью, но в душе согласны; советуют закрыть окно. Разговор неизбежно переключается на thème du jour[663]: Второй фронт. Потоки высказываний, предположений, стратегических данных; в общем, все сходятся на том, чтобы клеймить англичан за бездействие, и разделяют убеждение (прежнее) И<осифа> С<талина> о «загребании жара чужими руками». Профессор и его жена, племянник и племянница плавают, явно плавают в море относительности; подобные «военно-принципиальные» разговоры неизбежно приводят в тупик. Дело в том, что совсем открыто никто не высказывается, и даже если высказываются, то опять-таки приходят в тупик, к неизбежному выводу: «Мы ничего не знаем, все впереди». Но какого черта было так долго говорить, обсуждать положение, кипятиться и волноваться, чтобы прийти к этому выводу? Мне кажется, что этот пессимистический исход, этот вынужденный фатализм, этот тупик напрашивался сам собой с самого начала; с самого начала можно было произнести этот вывод, не прибегая к длинным рассуждениям. Мне все это напоминает басню Фенелона о Pyrrhus. Я это высказываю; все смущены и удивлены. Ясно, что надо было просто поговорить, хотя знаешь, что из этого ничего не выйдет плодотворного. Иными словами: да, мы знаем, что можно было сразу сказать, что мы ничего не знаем и не можем знать, что у нас нет данных, что мы можем только ждать событий, но для чего же мы собрались здесь; о чем говорить? Отчасти они правы, но как это несерьезно! Другое дело – салонный французский блестящий разговор, искупающий свою бессмысленность, бесцельность, бесплодность и бессодержательность своей формой, переливами языка, блеском парадоксов и анекдотов. Но здесь все говорят искренне, кипятятся – в который раз! – как настоящие дети. Нелюбовь к четкости слова, к скупости в пользовании им, рыхлость, неопределенность; – passer le temps, causant de choses importantes, tout en sachant l’inutilité de pareilles conversations – et c’est tout[664].
Приходят два поэта: Павел А<нтокольский> и Владимир Л<уговской>. Павел А. – маленький, черноглазый, с обезьяньим лицом, живой человек. Владимир Л. – человек высокого роста, ходит с палкой, прекрасно одевается; густые брови, великолепная шевелюра, regard léonin[665]; курит трубку. Англофил, говорит медленно. Говорят, что он – дворянин, и называют какую-то знатную фамилию; en tout cas il en a tout l’air[666]. От него пахнет водкой. Все писатели пьют. В разных дозах, но скорее мало, чем совсем нет, скорее много, чем мало et ainsi de suite[667]. Пьют Толстой и Погодин, Луговской и Антокольский, Ахматова и Городецкий, пьют все. В.Л. рассказывает, как он побил человека, кричавшего «бей жидов», причем Павел А. будто бы это видел. Павел А. неуверенно поддакивает. Постепенно центр тяжести разговора переходит к двум писателям. Как большинство из своих собратьев, когда они соберутся вместе, они начинают говорить о недалеком довоенном прошлом. У этих двух в воспоминаниях явно перевешивает тоска по выпитому и съеденному. Все они ездили на съезды в республики, где их угощали; сколько выпито и съедено! Мне смешно. Представляю себе, как бы матернулся рабочий или крестьянин, слушая описание выпивок и пиров этих «паразитов» (обязательно бы так выразился!).
А. и Л. рассказывают, главным образом, о Грузии, драках в ресторанах, выпивках, имитируя акцент грузин. Все это занимательно, ибо Л. – прекрасный рассказчик, а А. – остроумный человек, но крайне примитивно. Нашли о чем вспоминать! О кафе и окороках! Ну и источники вдохновения. А ведь это официальные сливки интеллигенции. Все-таки насколько они ниже западной. А может, они правы? Ведь, действительно, описываемые наслаждения – «бесспорны». Это, конечно, так. Но это очень грубо и примитивно, и то, что наслаждения такого сорта перевешивают в их сознании, – показательно и характерно, hélas[668]. Такой «чувственный материализм» хорош и терпим только в гармоническом равновесии с préoccupations[669] и увлечениями высшего, даже иррационального порядка. Ce sont des poètes, que diables[670], надо быть тоньше! Не говоря уже о несоответствии облика их творчества и облика их жизни: прославление сурового труда, с одной стороны, ненависть к буржуазии и т. д., а с другой – идеалы жизни, тождественные с устремлениями капиталистов: хорошая выпивка, хороший обед, хорошая квартира. Это выходит очень неловко.
____________________________
Еще об интеллигенции. Интеллигенция советская удивительна своей неустойчивостью, способностью к панике, животному страху перед действительностью. Огромное большинство вешает носы при ухудшении военного положения. Все они вскормлены советской властью, все они от нее получают деньги – без нее они почти наверняка никогда бы не жили так, как живут сейчас. И вот они боятся, как бы ранения, ей нанесенные, не коснулись и их. Все боятся за себя. В случае поражения что будет в Узбекистане? Все говорят, что «начнется резня». Резать будут узбеки, резать будут русских и евреев. Страх перед этой резней. «Власть непрочна». Любопытно, как несдержанна и словоохотлива русская интеллигенция. С одной стороны, немец – «фриц», «мы их истребим», «сволочи» и т. д., с другой – «будет резня» и оханье при слухах об отступлении. А при победах – вы видите! Я это всегда говорил! Я это еще, помните, когда предвидел! Вот мы какие! Да мы без англичан обойдемся! Нельзя же такому человеку отвечать: «Позвольте, уважаемый! Тогда вы говорили о резне, и мрачно говорили, водя пальцем по карте: путь отрезан, отступление невозможно, что мы здесь будем делать, будет резня!» Это, конечно, сказать нельзя ни в коем случае.
Любопытно отношение интеллигенции к англо-саксонским союзникам. С одной стороны, все говорят о предательстве Англии, наживе Америки, «исконной вражде» этих стран по отношению к СССР. Говорят о «загребании жара», «политике non-intervention[671]», Гессе, капитализме. С другой стороны, наличествует симпатия к этим странам, ибо кто после войны будет «нас снабжать продовольствием, кто будет помогать восстанавливать промышленность»? Никому из них не хочется новых пятилеток. «Одни мы восстановимся только через 50 лет». Все мечтают о «condensed milk»[672], американском шоколаде, ширпотребе. И не только об этом. Многие фрондеры мечтают о том, что Англия и США сумеют сделать наш строй более гибким и либеральным, будет новый НЭП, увеличится свобода слова и печати и т. д. В интеллигентах борется сознание, что союзники слишком много говорят и слишком мало делают, и желание попользоваться в будущем благами, исходящими от этих же союзников. Из разговоров явствует, что жалеют не о Днепрогэсе и майкопской нефти, а о санаториях в Кисловодске и дачах. Им бы очень хотелось, чтобы союзники разбили немцев, восстановили границы СССР, а потом завалили продуктами, восстановили промышленность и немного смягчили «систему». И когда оказывается, что все-таки союзники не благотворительное учреждение, когда союзники медлят ли, мало бомбят ли, начинается возмущение, разговоры о предательстве. Это очень любопытно. Несмотря на интеллигентскую тенденцию к оппортунизму, к приспособленчеству, они отнюдь не трезвые политики. Их аппетиты и воспоминания их – главенствуют, и когда создается угроза этим аппетитам в настоящем или будущем, то вешаются носы и слышатся слова возмущения. Любят советскую власть гораздо больше за то, что она материально дала, дает и должна дать именно им, интеллигентам, чем за то, что она вообще сделала.
Вчера и сегодня в парке им. Пушкина (в Старом городе) организованы «грандиозные гуляния». Весь сбор – в фонд помощи эвакуированным детям. В комиссию по организации этих гуляний (привлечение артистов и т. п.) входят «дамы-сливки» Толстая, Иванова, Абдурахманова. Толстая, помню, говорила о неразберихе и кутерьме и порхала от одних к другим – днями – для организации всего этого дела. Вчера по просьбе Радзинской (делегированной бригадиршей всех дежурных в парке) дежурил у ворот парка. Etaient censées[673] дежурить также и многим другим дамам, но они выполняли чисто декоративную функцию. Я – modeste![674] – дежурил лучше всех. Все заключалось в том, чтобы не пропускать никого без билетов и по блату. Вся соль этого гуляния в том, что можно купить по дешевке разных продуктов. Это-то и должно всех привлечь и набрать деньги для детей. Это-то и привлекает народ. Делается же это в Старом городе потому, что узбеки в своей массе гораздо богаче русских, жадны на продукты и могут свободно тратить деньги, CQFD[675]. Усевшись на главных воротах входа, маленький узбекский оркестр начинает протяжно какофонить, завлекая прохожих. Я усмехаюсь: совсем сидят они, как на верху мечети. Раньше завлекали на молитву, теперь – на гуляние. Marrant![676] Я должен никого не пропускать без билетов и пропусков, но эта музыка настолько взвинчивает нервы, настолько влияет на всех, что я теряюсь, а посетители, обезумев коллективным помешательством, прут вперед с выпученными глазами. Вообще я часто наблюдаю, как толпа легко подвергаема самому настоящему помешательству, и понимаю, как могут воевать армии, понимаю штурм, и героизм, и штыковые атаки. Я сам в толпе теряю волю. До черта влияет скопление. В толпе становишься безвольным идиотом – боишься, радуешься, теряешь равновесие. Коллективная душа… Да, если хотите, но невысокого качества. Большинство дам, привлеченных комиссией помощи эвакуированным детям, приехали в парк для закупок пирожков, винограда, коврижки, булок. О детях никто и не знает, и не помнит. Но хоть деньги идут им. «Тугие на подъем» артисты хотят, чтобы им возможно больше платили, а устроители – ибо деньги должны идти на детей возможно больше – хотят платить возможно меньше. D’où[677] – «конфликт» (как любят выражаться наши учебники по истории литературы). Поражает количество инвалидов. Инвалиды – проблема. 99 % получают спецснабжение и спекулируют получаемым всюду – на базарах и улицах. Все инвалиды пьют. Очень много разложившихся военных – преимущественно из раненых или вернувшихся с фронтов из комсостава. Поражает огромное количество вульгарных «подруг» командиров. Проституция во Франции изящнее все-таки. Узбекская публика симпатичнее русской. Пьяные узбеки симпатичнее пьяных русских. Пьяный русский обязательно полезет драться, а узбек ограничится горланством. И уж конечно, le mauvais exemple[678] водки, пьянства исходит от русских. Нищие, хулиганы и темные элементы в Ташкенте – почти поголовно русские, армяне, евреи, а узбеки – почти совсем нет, или уж заразившиеся от вышеупомянутых. Узбеки – преимущественно торгово-земледельческий народ. На заводы идет сравнительно мало; много – в театры и оркестры. Конечно, в такой парк девушке нельзя пойти одной. Да и, в сущности, делать там – кроме жратвы и питья – абсолютно нечего. Галдеж, а выступления – низкокачественны (узбеки, конечно, поражаются жиденькими фейерверками). Я не имею понятия о том, как было раньше в Ташкенте, но развлекаться здесь средне-культурному человеку негде. Есть кино, есть театры. Есть парки. Театры дороговаты и утомительны. Дансингов, cabarets, boîtes de nuit[679] абсолютно нет. Ходить танцевать в парки считается – для людей, достигших некоторого культурного или материального уровня, – mauvais ton[680]. Там публика самая разношерстная, и тереться в ней не представляет никакого интереса. Все боятся поздней ночи; одна из постоянных, неизменных тем разговоров – ночные грабежи и убийства, чрезвычайно частые в Ташкенте. Итак, остаются только театры и кино. Зимой – концерты. В Москве часто устраивались вечеринки – танцы на дому у знакомых; иногда с выпивкой, иногда – без. Но в Ташкенте это не распространено в связи, очевидно, с трудностями материально-бытового порядка: и негде, и не на что. В Ташкенте, в связи с эвакуацией, живет явно чересчур большое количество народа. Улицы с утра до вечера полны людьми. Негде погулять одному, всюду скопления народа, как retour de manifestation du temps du Front Popu[681]. Раньше, начинает казаться, люди меньше покупали. Теперь все, страшась голода, спешат объесться – «что завтра будет», а потом ходят голодные и без денег. Никакой регулярной жизни. Впрочем, русские регулярностью не отличались никогда, а теперь особенно. Международно-политическое положение настолько запутано и непонятно, что все спешат насладиться, чем можно. Оттого так полны базары, оттого так полны театры и кино, оттого так безудержно пьют. Пили и раньше, но все-таки не в таких массовых размерах. Молодежь раскололась на два больших лагеря: одни соглашаются терпеть лишения и учиться или учиться и кое-как подрабатывать, другие – идут на завод и в армию, махнув рукой на образование и стремясь, аu détriment de leur avenir[682], к легкой наживе именно сейчас – «завтра могут мобилизовать», а на заводе, постаравшись, можно вышибить неплохую деньгу, а потом «гулять» и пить. Кроме того, для русских силачей легко дается физическая работа. И не надо думать – а это весьма существенно для большинства. Вопрос женщин. Нормального образованного человека поразит в Ташкенте чрезвычайная вульгарность, примитивность женщин. Огромное большинство из них (я говорю о молодых) исключительно верно воспроизводит тип уличных девок. Любопытно, что ужасно редко встречаешь красивых. Или это тип крикливой, вульгарной работницы, или «мамзель», подыгрывающаяся под дешевенькую актрису и напоминающая проститутку низкого пошиба, с подведенными ресницами и ртом; или тип ученицы, близко соприкасающийся с предыдущим типом. Есть тип девушки-мещанки, некрасивой, refoulée[683], работящей; из таких иногда выходят агрономши или наркомпросовки. Есть тип студентки, порой пренебрегающей своей внешностью, ушедшей в чертежи, книги, общественную работу. Женская молодежь, à des exclusions très rares[684], исключительно непривлекательна. Женщины лет 25–30 – уже лучше; среди них встречаются ничего себе. Но это тоже очень редко. Вообще народ очень, очень уродлив. Лучше, оригинальнее узбечки: изящнее, лучше одеваются. Но им, конечно, очень недостает культуры; они часто грубы и крикливы. Ташкент – царство дисгармонии.
Писатель Басов. Сед, как лунь, седая борода и усы. Толст, коренаст, мал ростом. Похож одновременно на Тургенева и на Чернова. Из народников. Член ВКП. Действительно светлая личность, идеалист, вера comme à 18 ans[685]; это – редко. Пишет, правда, плохо, но ничего. Явно честен. A côté[686], молодая работница ушла с фабрики…
1943–1944
Подготовка текстов этого и предыдущего разделов Е.Б. Коркиной и А.И. Поповой.
Я ― выругался.
Подняв голову, я увидел, что совсем близко надо мной нагло парил черный орел.
– Безобразие! ― сказал я.
Я схватил орла за крыло, свернул ему шею, как курице, сел на тротуар, ощипал орла и попытался съесть его так, сырым, ― но орел был жесткий, и я с отвращением вышвырнул его в ближайшее открытое окно ближайшего дома.
Я выругался вторично ― и пошел вперед, влекомый голубой далью, которая не существует и никогда не будет существовать.
Я шел по серой улице, между двумя рядами серых домов.
На линии горизонта улица сужалась до пределов точки. Я сказал:
– Я хочу, чтобы она была узкой там, где я иду, а не там, где меня нет, чорт возьми!
И улица сузилась, и дома приблизились друг к другу, и меня сдавило их стенами, и я превратился в лужицу, а потом в Ничто, ― а потом во Все.
Но это не был сон и я не проснутся вспотевший, но счастливый; я пошел дальше, я просто пошутил с улицей.
Я остановил дюжего рыжеволосого детину и, поцеловав его в лоб, сказал ему:
– Ты ― Ротшильд.
После чего я ему дал две звонких пощечины.
Рыжий меня избил ― но я был горд: я оскорбил Ротшильда.
сказала Татьяна. Слегка подурневшая и располневшая, конечно, но все же Татьяна.
О девочка, неповторимые черты. А муж кто? Одни говорят ― старый хрыч, другие ― молодой хрыч.
Ну и будь верна. А Пушкин был верен Арине Родионовне. Няня рассказывала сказки. Народные сказки Арины Родионовны, издание двадцатое. Мило, хорошо.
Прочь, цитаты!
Вот идет Франциск Первый. Ваше величество, что вы здесь делаете? Вам надо на свидание с маркизой, а вы идете в кино. Маркиза вас бессовестно надувает, сир, весь двор знает о ее связи с сенешалем, лишь Вы ни о чем не подозреваете. Долой с глаз моих; хоть вы и Франциск, но я почище король, чем вы.
Меня поджидает великолепный/великолепный/конь, белый, белейший ― Конь Смерти, Конь Жизни.
Опять цитаты!
Гоп-гоп, гоп-гоп, на коне по мостовой цок за мной ― свита, трубите, трубачи. Позади ― Франциск I. Прямо в замок, по мостовой цок, топ-топ. Цитаты как мухи!
Трубачи трубят… Но что трубят они? ― О ужас: ― похоронный марш Шопена. Мне устроили национальные похороны. Большое спасибо, но я хочу жить. Все подстроил Франциск Первый, ― знает ведь, что маркиза отдалась сперва мне, а потом уж ему. Вот и бесится, думает ― я не замечу, что меня хоронят.
… ― Дракон подан и ждет, Ваше сиятельство.
– Знаю. Идите.
Великолепный китайский дракон, зеленый, с выпученными глазами, распластался у подъезда; он был опоясан богатым седлом.
Я мигом вскочил на него ― тут я не рискую быть похороненным ― и сказал:
– В страну фей.
Дракон хрюкнул в ответ, и мы сразу поднялись вертикально в воздух, наподобие автогира; очень это удачно у нас получилось.
Мы летели, по часам Лонжин, ровно час и двадцать пять минут, летели в каком-то тумане, очень быстро.
Мы даже не летели, а просто поднимались; взмах крыльев ― и все вверх, вверх…
Потом мы так же стремительно стали опускаться.
Вот она ― жизнь: вверх, вниз, вверх, вниз. Сегодня ― ты, а завтра ― я. И прочее и тому подобное. Все вместе взятое называется философией.
Мы приземлились на лужайку перед большим зданием.
Лужайка была пурпурного цвета, а дворец (ибо здание было дворцом) был сооружен из разноцветных камней, каждый величиной с кирпич; эффект был весьма поразительным.
Я соскочил с дракона и быстро направился к дворцу.
Миновав двух неподвижных алебардщиц (в стране фей все должности исполняются женщинами), я прошел во внутренние помещения.
– Пропуск! ― заревела мегера у конторки, вооруженная здоровенным браунингом.
– Свои, ― спокойно ответил я, и она, присмиревшая, пропустила меня.
Впоследствии я узнал, что мегера убивала всех, пытавшихся войти во дворец.
Ведь во дворце жили Феи Судьбы, и никто не должен был их видеть, этих всемогущих правительниц, вершительниц наших земных начинаний.
Великий Случай помог мне ― и я произнес тот пароль, который спас меня от пули и открыл доступ во дворец.
Я поднялся по широкой лестнице… залы, залы, анфилады пустых зал и зеркал.
На стенах ― картины в золоченых рамах.
На потолках ― тяжелые люстры.
О стиль Ампир! Даже в стране фей ты преследуешь меня.
Наконец, пройдя через десяток пустых комнат, я очутился перед закрытой дверью.
На двери кнопками был приколот лист бумаги, на котором было написано:
НЕ БЕСПОКОИТЬ
РАБОТАЕМ
Недолго думая, я толкнул дверь и вошел.
Моим глазам представилась необычная картина.
За круглым столом сидели три красноносых растрепанных женщины в неряшливых кимоно.
Они пили вино в чайных стаканах и играли в карты. Это были Феи Судьбы. Они, казалось, ничуть не удивились моему нежданному появлению.
Я разозлился.
– Какого чорта вы в карты дуетесь, чорт вас возьми совсем! ― заорал я. ― Тут судьба человека, а вы…
Феи Судьбы поднялись разом.
– Молодой человек, вы ошибаетесь, ― сказали они хором. ― Нас три сестры. Старшая ― Фея Бед. Это она приносит людям болезни и несчастья всякого рода. Средняя ― Фея Будней. Она делает судьбу человека серой и обыденной. Младшая ― Фея Счастья. Она посылает людям все то светлое и хорошее, что они испытывают в своем существовании. Когда надо решить судьбу какого-нибудь человека, мы садимся играть в дурачки. Та фея, которая остается в дураках, получает неограниченное право распоряжаться жизнью этого человека.
Что-то в тоне этого сообщения мне не понравилось. Я тихо спросил:
– Чью судьбу вы сейчас разыгрываете?
Все три феи хором ответили:
– Вашу.
– Но кто же остался в дураках? ― спросил я еще тише, предчувствуя недоброе.
И Феи Судьбы мрачно ответили мне:
– Старшая ― Фея Бед.
– А-а-а-а!.. ― закричал я.
И проснулся. Это был сон. Но что не сон? Жизнь ― сон.
А я изрекаю афоризмы мудреца. Мне ― хвала и слава.
Не думайте. И я тоже любил когда-то. О, да. Ее прелестная головка была украшена не менее прелестной шляпкой, изображающей собой блин с гарниром из искусственных цветов. Вуалетка со шляпки спускалась до милого ротика, придавая некое обаяние тайны всему ее образу.
Она была изящна, смешлива, безрассудна. Она ужасно любила сладкое, катанья на лодке и японские веера.
Мы любили друг друга год, а потом она сказала мне: «До свиданья».
И больше я ее не видел.
Вот видите… И это была большая любовь ― подумайте:
– Целый год!
…Уже поздно. Круглые светящиеся часы на площади показывают полночь. Пора идти домой спать.
Раз, два, шагом марш.
Ночь тиха, на небе ― звезды.
Раз, два.
Однако сзади ― какие-то шаги. Оглянуться? –
Так и есть: ― идут два человека. –
Раз, два, три, четыре.
Раз, два, три, четыре.
Попробую пропустить их вперед. Нет, они тоже замедлили шаг.
Все ясно.
Они хотят меня убить.
Это ― тайный суд, хакенкрейцер, мафия.
Просто ударят ножом ― и конец.
Раз, два, три, четыре.
Я круто поворачиваю назад и иду в обратном направлении.
Тайное судилище продолжает свой путь.
Значит ― они охотились не за мной.
Ночь тиха, одиноко горят фонари.
Раз, два; раз, два…
Дом.
Лестница.
Дверь.
Спать.
…Дважды два ― четыре.
На горизонте мышления золотыми буквами горит это самое мудрое из всех наимудрейших изречений человека.
Дважды два ― четыре.
Человечество благодарит свой собственный гений, позволивший ему изобрести эту квинтэссенцию разума, это самое последнее из наипоследнейших слов цивилизации.
Благодарное человечество коленопреклоняется перед могуществом своего собственного ума.
– «Дважды два ― четыре» –
Как это просто!
проникновенно!
глубоко!
Благодарное человечество вполне довольно этой формулой бытия, сразу объяснившей все необъяснимое, разъяснившей все неразъяснимое, разрешившей все неразрешенное.
Прежде, ― давно, ― алхимики грезили о философском камне.
К чему он теперь? –
Мы все поняли, все знаем, благодаря математике.
Дважды два ― четыре.
Четыре? –
Нет. ― Миллион, три, нуль.
Дважды два ― всегда сколько угодно.
Но только не четыре.
…Слезы выступили у меня на глазах. О ком я жалел?
Ни о ком. Что вы! Я такой черствый ― разве могу я о ком-нибудь жалеть? Но слезы все-таки выступили у меня на глазах. С чего бы это?
Открою секрет: я выпил рюмку водки.
Жжет горло. Ничего не понимаю ― почему люди пьют водку? Слезятся глаза, глотка в огне… В чем же удовольствие?
Эффект второй рюмки уже менее ощутим, ― так сказать, физически. Бледная жидкость льется и пьется легче; глаза ― лишь блестят, а слез ― как не бывало.
Содержимое третьей рюмки поглощается совсем безболезненно, словно вода.
И так далее и тому подобное.
А в итоге ― человек пьян.
Я пьян, ты пьяна, мы все
безбожно пьяны.
Мы говорим глупости.
Впрочем, будучи в трезвом состоянии, мы также несем околесицу.
– Дда, очень ххорошо. И вообще.
– Я пьян, ну и лладно. Все сволочи ― ну и лладно.
А утром болит голова, и прескверный вкус во рту. Дело известное.
К чему пить? Пьют трезвые, пьют лишь те, кто думают вырасти духовно в пьянстве, отрешиться от скучного «я».
Я не пью –
я пьян всегда.
Я вышел из дому и пошел по широкой белой дороге. Я шел с котомкой на плече и с палкой в руке.
Светило солнце, пели птицы на деревьях. Небо было синее, солнце желтое, трава зеленая, дорога белая.
…Дорога белая. Путь далекий, дорога белая, куда ведешь ты меня? Я достигну забытого замка, где лежит спящая красавица, я достигну всего, я ничего не достигну.
Солнце закрыто тучами, дорога серая, трава поникшая. Замолкли птицы, и деревья бессильно склонились к земле.
Дорога серая, путь далекий… Я иду обратно.
Я иду обратно ― и все более и более углубляюсь в область неизведанного и непознанного, неожиданного и непонятного.
Я тверд и слаб, я человек.
В этой области ни солнца, ни неба, ни птиц.
Я все глубже проваливаюсь в пустоты мрака.
Я брожу по темным скалам, я плаваю в подземном море, я задыхаюсь. Но я говорю себе:
– Плыви дальше, иди глубже. Не смейся и не плачь.
Ибо силы нужны и бодрость и мужество.
Чтобы понять и принять
– и простить –
самого себя.
Литературный институт ССП СССР
Студент 1-го курса Георгий Эфрон
Творческие работы
Маленькое объяснение
Несколько предварительных слов о сдаваемом.
Прежде всего я скорее переводчик, чем прозаик. Писать прозу для меня не так «внутренне обязательно», как переводить.
Сдаю здесь в качестве т. н. «творческих работ» две вещи, носящие для меня фрагментарный характер. Они мне ценны и нужны как вклад во что-то бо́льшее; не сомневаюсь, что их самостоятельно-художественное значение очень низко.
Они ― только часть моего «диапазона», они ― не случайны, но односторонни.
Короче говоря и одним словом ― je le donne pour ce que ça vaut[687].
P.S.
Из готовых работ у меня есть еще сказка и два перевода с французского яз<ыка>. Не даю их, потому что еще не успел переписать набело.
В парк входили через распахнутые чугунные ворота. В будке на стуле сидел сторож и читал газету.
На площади перед парком торговка мороженым засыпала над своим лотком. Из ресторана не доносилось ни звука, и даже автомобили ехали как-то вяло в эти послеполуденные часы сентябрьского дня.
Этот день выдался истинно-парижским; погода не была ни холодной, ни жаркой ― она придерживалась разумного нейтралитета. В такие дни хорошо гулять по парижским пригородам, по так называемой «банлье».
В Медоне у меня жили знакомые, и утром я выехал из Парижа на электричке с расчетом зайти к ним и провести некоторое время в их обществе. Когда я приехал, то оказалось, что мои медонские знакомые как раз в это утро укатили в Париж, и планы мои рушились.
Возвращаться в Париж мне не хотелось; для дел время все равно было потеряно, и я решил пойти прогуляться, как говорят, куда глаза глядят. Я поднялся по круто идущей вверх улице и увидел ресторанчик на углу площади, от которой идет дорога в Бельвю. Пообедав, я пошел в медонский парк.
Парк разбит на этажи. Первый из них, где расположены зеленые лужайки и бассейны с фонтанами, сообщается с медонским лесом, где некогда охотился Людовик XIV. Второй этаж, на который поднимаются посредством широких, в версальском стиле, каменных лестниц, почти целиком занят двумя аллеями, усаженными каштановыми деревьями, которые образуют над ними тенистый свод. Идя направо по гулкой железной лестнице в глубь парка, попадаешь в другой, кламарский лес.
Было тихо. В воздухе мерно жужжал самолет. Миновав древние бретонские менгиры ― огромные камни, по которым я в детстве любил лазать, ― я пошел по аллее вдоль каменной балюстрады. Я люблю парк именно таким, каким он бывает осенью, когда падают листья деревьев и можно спокойно вдыхать сырой запах трав и земли. Изредка промелькнет чей-нибудь силуэт, и кажется, что вот всю жизнь свою так и провел бы здесь, без забот и тягот, просто гуляя под тенью каштановых деревьев.
В парке никого не было, и лишь изредка попадавшиеся под ногами окурки или обрывки газет позволяли заключить, что здесь вообще кто-либо бывал.
Я шел неспешно, держа в одной руке шляпу, а другой помахивая тростью. Я ни о чем не думал, только впитывал в себя свежий, хороший воздух и наслаждался тишиной.
Мне захотелось покурить. Я набил мою трубку превосходным табаком ― виргинским ― и увидел, что забыл спички до́ма.
Мое мечтательное настроение сразу спáло. Что за чорт, подумал я, ― трубку и табак взял, а спички оставил на столе! Вот глупо! Я сел на ближайшую скамейку, положил ногу на ногу, плюнул и стал озираться по сторонам в надежде увидеть кого-нибудь, кто бы курил. Но парк, казалось, был пуст, и никто не появлялся.
Я сидел, повернувшись в сторону конца парка. Обернувшись, я с неудовольствием заметил, что позади меня, оперевшись о балюстраду, стоял человек. Всегда неприятно быть в некотором роде застигнутым врасплох, ― а этот человек был здесь, вероятно, давно. Я чувствовал себя обнаженным; мое одиночество оказалось фиктивным.
Человек, заметивший, что я его увидел, выпрямился, ― и тут я приметил, что он держит в руке зажженную папиросу. Я мигом вскочил и сказал:
– Э, мсье! Позвольте закурить.
Человек приблизил к моей трубке свою папиросу. Я закурил и с наслаждением пустил клуб пахучего дыма. Незнакомец поморщился.
– Тьфу! ― сказал он.
Я удивился.
– Как? Ведь это же превосходный виргинский табак!
– Да, мсье, ― ответил он мне. ― Но он не воняет.
На миг я растерялся: ответ меня озадачил. Я пристальнее посмотрел на этого человека. Он был среднего роста, плотного сложения, одет во все черное: черный котелок и черный галстук, черная пара и черные ботинки. Лицо его было брито, бледно и бесстрастно; оно ровно ничего не выражало. Светлые глаза полуприкрыты; маленький рот отчетливо цедит слова. На вид ему можно было дать лет сорок-сорок пять.
– То есть как же это? ― спросил я. ― Ведь это хорошо, что он, как вы говорите, не воняет!..
– Нет, это очень плохо. Я курю лишь для того, чтобы меня начинало тошнить от запаха дыма. Иначе нет никакого удовольствия.
– Вот так та-ак! ― заметил я. ― Это… гм… эксцентрично.
– Это… нормально, ― сказал человек в котелке. ― Так же нормально, как то, что этот парк гнусен, да, мсье, гнусен, ― прибавил он с ударением, хотя лицо его оставалось по-прежнему бесстрастным.
Я не находил этот парк, один из красивейших в парижском районе, гнусным, ― отнюдь нет. Он напоминал парки XVIII в., Версаль, Трианон.
– Так если он, как вы говорите, гнусен, зачем же вы тут гуляете?
– Чтобы пропитаться отвращением, мсье.
Я подумал ― что ж, это тоже резон, чтобы ходить по парку.
Между тем я курил, и настроение мое улучшилось. Мой собеседник своими неожиданными репликами заинтересовал меня, и мы медленно стали спускаться по лестнице вниз, к лужайкам и фонтанам.
Человек в котелке, очевидно, достаточно приведя себя в тошнотное состояние, бросил папиросу и заговорил:
– Вы видите, мсье, вот эти развалины, ― и он указал на руины королевского дворца. ― Здесь когда-то жили короли и знатные особы; здесь давали балы и пускались фейерверки; здесь кипели интриги… А потом все умерли, и даже костей не осталось от всех этих умных, блестящих людей. Все сгнило, мсье, и никому они не интересны больше, эти люди в париках и жабо. Все сгнило к чорту; так же сгнием и мы.
– Это не ново, мсье, совершенно не ново, ― сказал я. ― Это всем известно, что мы сгнием, и нет никаких оснований, чтобы это когда-нибудь не произошло. Рано или поздно мы будем трупами. Тут ничего не поделаешь, ничто не изменишь, ― и нечего об этом говорить.
– Нет, мсье, это не совсем так. Вам просто недостает ясности мышления. Вы, так сказать, находитесь в бессознательном состоянии. Вы не понимаете, что чем более «хорошо» вы будете жить, тем мучительнее вам будет умирать. Ведь вы ― потенциальный труп.
– Спасибо, ― сказал я.
– Пожалуйста, ― ответил человек в котелке, и продолжал: ― Вы уже наполовину разложились. Так сказать, одна нога в могиле. Вы еще не совсем труп, пожалуй, но вы не далеки от этого.
– Однако…
– Посмотрите на себя тщательно в зеркало. Вы уже начинаете увядать. Вам тридцать лет, но у вас коронка на зубе в нижней челюсти; двух зубов не хватает сверху. Коронка прикрывает мертвый зуб. Он умер и сгнил. Два зуба умерли, сгнили и были удалены. Ваши морщины ― это борозды смерти. Они заменяют собою живую плоть, которая умерла и расплылась. Вся поверхность вашего тела состоит из ороговевших мертвых клеток: вам об этом скажет любой учебник естественных наук. А потом вы сами весь ороговеете, сгниете, и вас похоронят с почестями, если вы занимаете подобающее положение в обществе, или выбросят в общую яму, если вы имели несчастье находиться внизу социальной лестницы.
– Так-то оно так, дорогой мсье, ― сказал я, ― но вы, мне кажется, забываете о самом существенном: о жизни как таковой. Вы забываете о том, что человек дышит, страдает, любит… Умирает он, в большинстве случаев, лишь предварительно проделав все это. Поскольку человек
– Тут все дело, как я вам говорил, в ясности мышления. Вам лишь
Я почти убедился в том, что человек в котелке являл собой тот тип тихого полусумасшедшего, который довольно часто встречается среди отставных чиновников и мирных рантье, но мне было интересно с этим человеком, и я продолжал с ним идти вдоль бассейнов с зелеными нимфами и лужаек с белыми Венерами и Аполлонами.
– Но все же, ― сказал я, желая хоть немного наставить человека в котелке на путь истины, ― есть на свете много прекрасных и увлекательных вещей и явлений, ради которых стоит жить и бороться. Это, быть может, звучит банально, но это действительно так…
– О чем именно вы говорите? ― спросил мой собеседник.
– Я говорю вот о чем, ― сказал я. ― Я говорю о любви и о природе, о картинах и книгах… Ну, о свободах и великих идеях. И, наконец, о людях, мсье, о наших подобных.
– А-ах, вы гуманист? ― протянул человек в котелке. ― Ну, тогда…
И он махнул рукой с тем видом, какой бывает у преподавателя математики, увидевшего на черной доске окончательное доказательство… полного отсутствия математических способностей у мальчика-ученика.
Я никогда не считал себя гуманистом, но сто́ило мне посмотреть на безнадежно-презрительную мину моего собеседника, чтобы внезапно себя им почувствовать.
– Да, мсье, я гуманист, ― сказал я, ― и, признаться, не вижу, что же именно может оправдать ваше, по-видимому, крайне отрицательное отношение к этому направлению человеческих умов.
– А вот что, ― все так же спокойно ответил человек в котелке. ― Вот вы тут говорите о природе и о любви, о великих идеях и прочее. Как и в предыдущем вопросе, вы обнаруживаете ― вы меня простите, мсье, ― поразительное нежелание глядеть фактам в глаза. Вы, должно быть, живете в мире приятных иллюзий, мсье, с чем вас и поздравляю. Но это дьявольски несерьезно. Ну, скажите мне на милость: чего сто́ит
– Вы, вероятно, хотите сказать, что все это сто́ит очень мало?
– И того меньше, ― сказал человек в котелке. ― Впрочем, будем говорить по порядку. Начнем… с чего же? Допустим, с любви. Как будто, ответственная тема, не правда ли?
– Н-да, ― пробормотал я.
– А дело плевое, дорогой мсье, и зря только, по-моему, об этой самой любви столько пишут и толкуют. А тем более, ничего такого, за что сто́ит бороться и чем надо восхищаться, любовь собою не представляет.
– Конкретнее, конкретнее.
Человек в котелке невозмутимо продолжал:
– Любовь, это прежде всего женщина плюс мужчина, так что именно о них мы и будем говорить. Конечно, некоторые предпочитают иметь дело с лицами своего же пола, но так как таких людей очень мало, то говорить о них мы не будем.
– Только ли из-за этого не следует о них говорить? ― спросил я. ― Разве понятие нравственности не играет здесь решающей роли?
– Нравственность! ― Человек в котелке иронически приподнял одновременно одно плечо и одну бровь. ― Я живу сорок пять лет на свете, мсье, но поверьте мне, что я до сих пор не понял, что такое нравственность.
– Тем хуже для вас, ― отпарировал я.
– …Или тем лучше. Даже рассуждая с вашей нравственной точки зрения, я не счел бы себя столь… ученым в этих вопросах, чтобы утверждать, что именно более нравственно: сходить с ума по плоскогрудым балеринам или увлекаться слюнявыми юнцами…
– Итак, о мужчине и женщине, ― продолжал он.
– Мы сейчас прослушаем пикантную диссертацию, ― любезно перебил я его. Но он даже не обратил на меня внимание. Он говорил очень убежденно и вполне серьезно. Я с ужасом подумал, что это, быть может, вполне нормальный человек.
– Все мы одинаковы, мсье, ― конечно, в основных чертах нашего существования. Все мы рождаемся среди мучений роженицы, все мы любим резвиться в детстве, а в юности бреем бороды, и все мы в конце концов отправляемся к праотцам. И все мы имеем дело, ― тут человек в котелке многозначительно поднял указательный палец правой руки, ― с женщиной. Поразительно, дорогой мсье, до чего последовательно человек повторяет жесты и поступки своих предков. И каждый думает, что он все делает по-другому, по-новому. Взять, к примеру, меня. Моя сентиментально-любовная биография типична и показательна для 99 % наших, ― тут он поморщился, ― добрых французов. Приблизительно годам к десяти, а то и раньше, благодаря нашему либеральному воспитанию, мы уже знаем абсолютно все, что можно знать о любви во всех ее проявлениях, от голубого романтического цветка до кнута мазохистов. Годам к 14–15-ти мы впервые совершаем паломничество в те дома, которые нашими предками стыдливо назывались домами терпимости (чуть ли не домами гуманности!), после чего мы хвастаем нашей возмужалостью в кругу товарищей, несмотря на то, что мы ничего не помним: выпитое вино, возвращаясь наружу тем путем, по которому оно шло первоначально, совершенно лишило нас способности что-либо удержать в нашей памяти.
Казалось бы, мы должны вырасти уникальными после всего этого? ― Нет, мсье, отнюдь нет. Обилие легких приключений, частое посещение дансингов, все это не мешает нам годам к 25–30 жениться, ― жениться, чтобы впоследствии горько жалеть об этом шаге, который уничтожил нашу свободу.
– Почему же мы женимся, все-таки? ― спросил я.
– Мы женимся потому, что нам надоедает ходить в грязных носках и есть в плохих ресторанчиках. Хотя при браке мы и думаем, что подпадаем под чары Жаннетты или Симоны, но в нас, в сущности, действует потребность комфорта, с годами все усиливающаяся.
Поженившись, мы предаемся сначала наслаждениям медового месяца, потом устраиваем так называемое «маленькое гнездо», причем начинаются первые стычки с жениной родней. Постепенно мы втягиваемся в семейную жизнь; рождаются дети, периодически возникают ссоры и примирения, и в один прекрасный день мы, еще недавно столь молодые, вдруг начинаем вспоминать о былом и утешаться за террасами кафе. И еще хорошо, мсье, если ваша жена лишена темперамента и не обманывает вас с вашим лучшим другом, или делает это настолько осторожно, что вы ничего не замечаете. А не то ― вы начинаете познавать муки ревности и живете, так сказать, на иголках.
И хорошо еще, если вы ладите с вашей тещей и она вам не угрожает отнять принадлежащий ей буфет стиля Louis XV, украшающий столовую и подаренный в день свадьбы.
Такова реальность, мсье. Такова жизнь. А то, что вы зовете «любовью», вы либо вычитали из книг, либо это действительно когда-то было, в те времена, когда люди не были такими мелкими мещанами, какими они являются сейчас, хотя я лично склонен полагать, что люди всегда были плохими сообразно эпохе.
Между тем, мы давно вышли из парка и шли уже по медонскому лесу. Прошедши вдоль пруда, мы зашли в закусочную, которая помещается на его северном берегу. Деревянные столы, деревянные скамейки. Закусочная пуста, будний день и неурочный час.
Мы сосредоточили свое внимание на Синзано[688] со льдом и некоторое время сидели молча. Слабо чирикали птицы в деревьях. Хозяин читал вслух газеты какой-то девушке в зеленом пальто, ― а мы сидели и пили. Потом человек в котелке заказал яичницу с салом, долго и презрительно ел ее, закусил сыром бри и выпил полбутылки красного.
Накопивши, по-видимому, новые силы, он вновь закурил одну из своих отвратительных папирос, и сквозь клубы зловонного дыма стал доноситься его спокойный, чуть скрипучий голос.
– Когда-то, в молодости, я голодал. Это происходило не в результате моей инертности или нежелания работать, а в силу социально-экономических обстоятельств, сложившихся для меня неблагоприятно. В то время, надо вам сказать, мсье, я был студентом и жил в Латинском Квартале. Это, быть может, было романтично, но я не знаю ничего печальнее и мучительнее, чем романтика пустого желудка. Я жил мечтой о хорошем обеде, а ведь я не могу считать себя ограниченным человеком. Но это время миновало, мне повезло, и я быстро перестал понимать, как это я так мог действительно придавать столь большое значение пище. И с тех пор я стал презирать себя, мсье. И не только себя. Я увидел на своем собственном примере, как все преходяще и как мало постоянных величин в нашей жизни. Я увидел, что жизнь ничему не учит нас; она лишь бросает нас из Харибды в Сциллу! Мы силимся объяснить жизнь, придумываем для этого словари и категории, рамки и методы, ― но вся трагедия заключается в том, что тому, у кого зоркий глаз и точный ум, не может быть не ясно, что жизнь всегда выше нашего понимания; она всегда опрокидывает наши расчеты и ставит нас в тупик. Единственно разумный вывод, который можно сделать, совершенно трезво рассмотрев фазы, условия человеческой жизни, ее специфику, это то, что лучше вообще не существовать. Но в нас с самого рождения заложен инстинкт, властно приказывающий нам жить во что бы то ни стало. И мы продолжаем двигаться по поверхности нашей планеты, подчиняясь этому инстинкту.
– Мрачно, мрачно, ― сказал я. ― А дружба, мсье? Что вы думаете о дружбе? неужели у вас никогда в жизни не было друзей? Неужели вы мне скажете, что дружба не существует?
Человек в котелке стряхнул пепел со своей папиросы и проговорил:
– Кто из нас не дружил с кем-нибудь, скажите мне? Но кто из нас сумел пронести незапятнанным это чувство? Кто из нас может похвастать тем, что его чувство сумело избежать все те капканы и ловушки, которые ему заготавливала сама жизнь? Ибо все мы дружили когда-то, дорогой мсье, ― но, увы, дружба никогда не бывает долговечной, а тем более постоянной; она, в конечном счете, неизменно терпит крах, как бы она ни была сильна в начале. Самолюбие, Ревность, Скука ― суть имена трех фей, незримо, но неизменно присутствующих при зарождении всякой Дружбы и определяющих ее плачевный конец. Человек превыше всего и всех ценит самого себя; ― рано или поздно, проснувшееся самолюбие придет в столкновение с интересами друга на арене какой угодно деятельности. Мы не прощаем нашим друзьям их качеств и осуждаем их недостатки; мы разочаровываемся от того, что наши друзья являются людьми, как и мы, а не куклами, которыми можно играть. Женщины чувствуют сильнее нас ― вот отчего дружба между женщинами обычно столь быстро приходит к своему логическому завершению. Женщины от искренних излияний быстро переходят к неприкрытой взаимной ненависти, в то время как мы еще долго притворяемся перед нашими друзьями ― и перед нами самими. Даже самая крепкая дружба не выдерживает, мсье, всякая настоящая дружба тиранична, ― а тиранов, как известно, свергают. Человек, кроме того, изменчив. Ему хочется нового подобно тому, как беременной женщине хочется «чего-нибудь кисленького». Старые друзья отпадают от нас, как мертвая корка запекшейся крови ― от зажившей раны. Да, мсье, человек грязен, а ведь дружба ― это самое человеческое чувство.
Я посмотрел на часы. Пора было возвращаться в Париж.
– Ну, мне надо отчаливать, ― сказал я.
– Куда? ― спросил человек в котелке.
– Я живу в Париже, ― ответил я.
Оказалось, что мой собеседник ― тоже парижанин и приехал в Медон по каким-то делам. Мы решили вместе возвращаться в столицу.
Солнце садилось. Мы шли лесом к Кламару. Мерно шумели кроны деревьев; лесная свежесть превращалась в сырость. Наш путь был устлан ковром опавших листьев. Мы прибавили шагу и теперь шли быстро, лишь изредка перекидываясь отрывистыми замечаниями. Хотелось дойти до Кламара прежде, чем наступит темнота.
Наконец мы достигли опушки леса и спустились от площади Марки́ к площади мэрии; там мы сели на скамейку под стеклянным навесом в ожидании 89-го номера автобуса, который должен был нас доставить к Версальским воротам, в вечерний Париж.
Я, признаться, был в отменном настроении. Как-никак, я пробыл за городом целый день, и этого было достаточно, чтобы вдохнуть в меня радость жизни. Я люблю Париж, а краткая разлука с любимым существом придает особое обаяние новым объятьям. Итак, я возвращался в город с приподнятым чувством: через некоторое время, очень скоро, я вновь буду сидеть в «Ротонде» и пить кофе с коньяком и глазеть на прохожих, записывать обрывки разговоров и впитывать в себя этот странный парижский воздух, до того пропитанный запахом цивилизации, что он кажется искусственным. Хоть я и не стар, но я чувствовал себя дьявольски помолодевшим; мне захотелось крикнуть: «Ура, жизнь хорошá!»
Но тут заговорил человек в котелке.
– Вот еще один день кончается; фактически, он уже кончился. Мы все знаем, что нам остается сделать прежде, чем лечь спать. И в этом-то ― весь ужас. Ничего не будет неожиданного, ничто не изменит предначертанного пути; если нам и случится иметь дело с чем-либо необычайным, то мы не удивимся, благо мы давно разучились удивляться. Наши умы давно усвоили скептицизм, который лишает нас сколько-нибудь острого восприятия и ощущения действительности. Да, вот еще один день кончился и, подводя итог, мы принуждены заметить, что ничего нового он нам не принес, ничего не объяснил и ничего не изменил в нашем существовании. Мы лишь на один день приблизились к тому, единственно существенному моменту нашего бытия, когда наши родственники обнаружат, что мы скапутились и бросятся рыскать по комнатам в поисках завещания. Вот тогда-то будут истинные переживания! Вот тогда-то наши близкие поймут, что значит ― интенсивно жить, подобно героям Жюля Верна и Буссенара!..
– У вас есть родные? ― вежливо спросил я.
– Нет, к счастью я рано освободился от бремени семьи, а оставлять после смерти мне все равно нечего. Мысленное мое завещание будет состоять в коротком послании, адресованном всему человечеству:
«Плодитесь и множьтесь, друзья мои. Вырастайте сильными и грубыми, потейте от тяжелой работы, горланьте песни и пейте вино; умирайте от удара ножом или от последствий алкоголя.
Вырастайте глупыми и хитрыми, усваивайте арифметику плутовства, работайте по торговому делу, копите гроши, основывайте рекламные бюро и фирмы скобяных изделий, умирайте от апоплексического удара, в святости и удовлетворении прожитой жизни.
Вырастайте упорными и прилежными, о инженеры! Стройте мосты и заводы до ближайшей войны, которая их разрушит, ― а потом начинайте сначала; ходите по воскресеньям в театр и умирайте в почете и в любви к науке и прогрессу.
Вырастайте умными и ловкими, пишите повести и стихи хотя бы для того, чтобы о них забыли, спорьте о великих проблемах литературы и философии, если только у вас язык еще не отвалился от всех ваших предыдущих споров! ― И умирайте с таким чувством, будто вы одни ― гении, ― а все прочие ― мошкара.
Любитесь и множьтесь, друзья мои! Ибо пока будет существовать наша земля, пока она не лопнет или не рассыпется в прах, вы ничего лучше сделать, пожалуй, не сумеете и не сможете…
Мир вам ― и чорт с вами».
– Вот каково́ будет мое завещание. Думаю, что оно не удовлетворит искателей посмертных кладов.
Между тем, была уже ночь. Автобус подкатил бесшумно. Он был приятно пуст, ― и когда мы уселись около широких окон и ощутили, что едем, то мне показалось, что автобус был подан специально для нас и мы исполняем некий обряд, двигаясь вместе с этой пустотой освещенной коробкой сквозь тьму, прорезая ночное пространство.
Автобус громыхал по гулкой мостовой пригородов, и мы подскакивали на своих сиденьях; постепенно начал набираться народ, и вот уже не было свободных мест, и автобус ехал медленнее.
Но вот он внезапно напряг свои моторные силы и понесся во весь опор по широкой улице.
Я выглянул в открытое окно. Пахнуло бензином. Розовое зарево поднималось над чернотой ночи, пронизанной бесчисленным множеством светящихся мерцавших точек. Это был Париж.
Через две минуты мы были на улице.
– Мне идти по Вожирару, ― сказал человек в котелке.
– А мне надо на метро к Монпарнасу, ― сказал я и приподнял шляпу. ― Было очень приятно познакомиться с Вами.
– Возможно, когда-нибудь увидимся еще, ― ответил он.
Я понял, что он не хотел, чтобы наше знакомство продлилось дольше, чем короткий осенний день.
Я вспомнил о том, что он говорил о дружбе: «…А дружба ― это самое человеческое чувство»…
– Вполне вероятно, ― сказал я. ― До свидания.
– Прощайте, мсье.
И он быстро пошел к улице Вожирар, пересекая идущий вниз широкий проспект, по которому мчались автомобили.
Меня обдало струей горячего воздуха, и я стал лишь частицей людского потока, которую быстро поглотила каменная глотка метро.
Метрополитен не стерпел, и – в который раз! ― его стошнило толпой, стремительно рвущейся наверх, к воздуху. Вместе с ней я очутился на поверхности земли. Даже не заметив, как я вышел из вагона, я взобрался по лестнице и машинально купил 6-ое издание «Пари-Суар».
Я вышел из метро на станции «Мэри́ д’Исси́» (Иссийская Мэрия). Станция помещается в бойком месте, на площади. Позади выхода из метро маленький сквер со множеством каштановых деревьев, направо проходит улица Феликса Фора, по которой раньше ездили трамваи, но теперь, когда они прекратили свое существование, по ней снуют зеленые автобусы, доставляющие вечером из Парижа целые легионы отработавших людей.
Магазины были переполнены; люди проголодались и шли, увешанные свертками с продуктами, и кассирша в мясной лавке не успевала даже попудриться. Кафе тоже были битком набиты посетителями: приближался час вечернего аперитива, после которого становится веселее, и который должен «протолкнуть» предстоящий обед. Впрочем, после обеда люди опять шли в кафе ― на этот раз аперитив должен был «помогать пищеварению», ― да и делать было нечего вечером. Некоторые уже начинали дуться в карты, другие довольствовались невинным домино, третьи поглядывали с вожделением на биллиард, предвкушая спортивно-виртуозные наслаждения.
На площади было шумно. Газетчики зычно выкрикивали: «Пари-Суар, Энтран, 6-ое издание!»; с ревом подкатывали автобусы к остановке; прохожие перекликались с разных тротуаров. Смутно и глухо гудело метро; автомобильные гудки раздавались повсюду; кричали и визжали мальчишки. В довершение всего, возвещая о конце смены, подавали свой голос сирены заводов Рено, Блока, Матфорда, расположенные неподалеку отсюда.
День подходил к концу. Солнце уже давно намеревалось исчезнуть совсем, но почему-то это ему не удавалось: садилось оно медленно-медленно, как будто жалело землю и не хотело лишать ее тепла и света. Последние рыжие тучи покрывали пятнами вечерней ржавчины стены домов, и порой, отражая лучи заходящего солнца, стекла какого-нибудь одинокого окна начинали блестеть очень ярко, нестерпимо для глаз. Я шел по тротуару улицы Фо́рта, круто поднимающейся вверх ― к Ванву и дальше, к Кламару.
– М-да, солнце, конечно, шикарно… Ничего не скажешь: этот оранжевый полудиск, опускающийся за гребнями серых домов на фоне голубоватого неба, производит довольно эффектное впечатление… В детстве я думал, что солнце садится в конце света. Но впоследствии я узнал, что конца света не существует… Если бы я был живописцем или поэтом, то, быть может, зрелище заходящего солнца вдохновило бы меня, и я создал бы какое-нибудь этакое произведение!.. Но, увы, я не способен чересчур остро реагировать на явления природы. Ну, красиво бесспорно, но… Но что? Но, вероятно, просто предпочитают читать газету за стаканчиком Бирр’а, чем ломать себе голову над вопросом о том, почему я не могу восторгаться заходом солнца!..
Я шатался по городу весь день, устал порядком, и мысли мои как бы налезали одна на другую и легко соскальзывали одна с другой. Внешний мир представлялся мне сложной и нелепой, но довольно приятной декорацией.
Меня не подавляло, как это происходит почти всегда со мной, томящее ощущение пустоты, хотя улица, дома и люди и воспринимались мною как некий бессмысленный хаос, бесцельное нагромождение предметов. Но этот хаос не был враждебен; усталость притупила мою нервную восприимчивость, и я готов был принять и простить даже хаос, который вдруг стал домашним и привычным. Та бессвязность мыслей, которая происходила от невидения закономерности и целесообразности воспринимаемых мною событий и явлений и которая была мне тягостна как ненормальность, теперь не задевала во мне никаких болевых струн и казалась естественной и удобной. Как обычно, я вел с собой своего рода разговор, но на этот раз не удивлялся ему и не возмущался им.
– Большой четырехэтажный дом… Сидит консьержка на стуле у порога. Консьержка ― извечно комический персонаж во Франции… Но я помню, как в день 1-го мая шли консьержки во главе своего профсоюза и размахивали метлами как эмблемами… У окон дома ― зеленые ящички с какими-то растениями. По сточной трубе, наверху, пробирается кошка… Звуки граммофона: поет Тино Росси. Поет он хорошо. Почему его ругают сторонники «хорошего вкуса»? ― Потому что он очень популярен. Всегда найдутся люди, которые скажут: раз популярен ― то пошл. Это неверно. А, впрочем, он может быть, действительно пошл и у меня нет вкуса? Чорт его знает. Смешно, что есть клуб почитательниц таланта Тино Росси. Все «почитательницы», конечно, влюблены по уши в черноволосого корсиканца-певца. В этот клуб входят всякие приказчицы, белошвейки… Глупые девочки! Я себя не вижу в роли члена какого-нибудь «клуба Вивиан Романс» или «клуба Кэтрин Хэпбарн». Все-таки, мужчины до этого не дошли… Но они зато дошли до войны, удушливых газов… Предпочитаю клубы обожательниц. Значит, женщины ― лучше? Гм… Вряд ли. В молодости они все думают лишь о женихах, потом, женившись, занимаются только детьми, к старости портят жизнь этим самым детям и вяжут никому не нужные носки… Иногда изменяют мужу. Слишком редко, на мой взгляд. Ну, а мы? Мы тоже хороши: начинаем с публичного дома, потом падаем в объятья какой-нибудь дурочки, оказывающейся впоследствии назойливой домовитой наседкой, пьем, служим… хорошо еще, если не голосуем за кандидата «Республиканского Центра»!.. Кончаем тем, что лечимся от геморроя и пишем завещание… Зайти в кафе, что ли?
Улица, после подъема, который меня утомил, проходила через перекресток, в левом углу которого приютилось маленькое кафе. Я иногда, изредка, захожу сюда.
Под полотняным навесом даже не было столиков; зато была потуга к каким-то украшениям: зеленели около входной застекленной двери кустики, стояла кадка с пальмой. На перекрестке, в куче песка, игрались дети.
Я открыл дверь и вошел в кафе. Дверь противно заскрипела, когда я отворял, но закрылась бесшумно. Я сел за ближайший столик.
За цинковой стойкой, нагнувшись, стоял хозяин заведения. Он был толст, лыс и кругл, в подтяжках поверх рубашки с закатанными рукавами и в фартуке поверх брюк и рубашки. За ухом у него потухал окурок; левой рукой он подпирал, облокотившись, румяную щеку, а в правой держал карандаш и что-то писал. Губы его, под рыжими усиками, шевелились. Очевидно, он подсчитывал дневной доход. Когда я вошел, он тряхнул головой и выпучил на меня глаза. Увидев, что я хорошо одет, он тотчас же подбежал к столику, где я уселся и прошептал, улыбаясь:
– Что прикажете, мсье?
– Один Перно́.
– Хорошо, сейчас, мсье.
Я оглядывал помещение. Оно состояло из маленького зала. Налево от входа ― цинковая стойка с батареями бутылок вдоль стены, направо ― ряд столиков и стульев. По стенам ― рекламы аперитивов: Бирр, Синзано, Дюбоннэ, Сент-Рафаэль. В глубине зала, налево, маленький стол с протянутой поверх зеленого сукна поперечной сеткой: вероятно, стол для игры в пинг-понг. Продолговатые окна вдоль левой стены занавешены когда-то белыми занавесками. В углу, около двери, ведущую во внутренние комнаты, спит, скрючившись, фокс-терьер.
В противоположность кафе на площади, это кафе было совершенно пусто. Быть может, здесь играл роль его неказистый вид, а может быть, сюда приходили лишь постоянные посетители, в определенные часы, как это иногда бывает. Так или иначе, но я был один и радовался этому обстоятельству, ибо потная толпа в метро и суета на площади заставили меня искать одиночество, которое было равносильно отдыху.
Хозяин вновь занялся вычислениями, а я с наслаждением потягивал холодную зеленоватую жидкость с привкусом аниса, она ударяла в голову; это был хорошо маскированный, но тем не менее сильный алкоголь.
Я ни о чем не думал, а только медленно пил свое Перно́, разглядывая синие прожилки на мраморной крышке столика. Тут я увидел газету, которую, сев, я положил на стол. Я развернул ее и стал читать.
Я всегда покупаю «Пари-Суар», подобно большинству парижан и жителей пригородов. Конечно, считается признаком аристократизма, «бонтона», серьезности читать «Тан», конечно, модно афишировать свои демократические симпатии, держа в руках «Се-Суар», конечно, можно соригинальничать, купив совсем недавно начавшую выходить газету ― вечернюю правых «Сэнк-Эр»; ― ну, а я предпочитаю «Пари-Суар». Эта газета дает всегда если не самую точную, то, во всяком случае, самую разнообразную информацию обо всем, достойном интереса, что происходит в Париже, во Франции и во всем мире. Ее сотрудники пишут легко и удобочитаемо, тогда как если заглянешь в «Тане» в какой-нибудь отдел иностранной политики, то так и завязнешь! Кроме того, «Пари-Суар» напечатан жирным черным типографским шрифтом, хорошо передающим все оттенки сенсации. «Пари-Суар» пестрит фотографиями; в нем сейчас печатается очередной роман Ж. Сименона «Завещание Донадье». В общем, эта газета наиболее парижская из всех парижских газет вечерних, и я, как истый парижанин, ее и предпочитаю.
Что сегодня интересного? Опять загадочное убийство в скором поезде. Процесс Вейдманна: он убил 7 человек. Ничего себе! «Тур-де-Франс». Последний этап: Кан – Париж. Помню, в детстве я всегда предполагал, что тот, кто выиграет последний этап, окажется победителем. Но оказалось, что это не так ― в течение всего тура подсчитывается количество очков, выдвигается лидер и этот лидер может даже приехать к финишу в Париже последним ― и все-таки остаться победителем. В этом году выиграет бельгиец Сильвéр Мас. Молодец Сильвéр! Он уже во второй раз выигрывает «Тур-де-Франс». Кстати, он где-то в Бельгии держит кафе.
Бокс. Негры, пожалуй, сильнее всех. Джо Луис, Генри Армстронг, Джон Генри Льюис, Лерой Хэйнз. А французы сдали. Их время в боксе прошло. Карпантье ― владелец модного бара, Марсель Тиль выдохся… Шикарно, что побили этого знаменитого немца, Макса Шмелинга. И кто побил? Негр! Вот вам и превосходство германской расы. И побил он Шмелинга в две минуты, побил научно, с финалом в виде классического нокаута, через прямой апперкот.
Футбол. Я стою за клуб Сэт’а. Почему-то он мне симпатичен. Сэтцы всех побеждают. В Сэт’е родился Поль Валери. Он, наверное, не любит футбола. А я люблю и футбол, и стихи Валери. Разве плохо:
Такого второго поэта нет во Франции.
– Хозяин, еще один Перно́!
– Хорошо, мсье.
Гм… Опять сплетни про этого бедного бывшего Эдуарда VII (а ныне опять «просто» принца Уэлльского) и его амуры с этой миссис Симпсон. Ну что здесь интересного? Втюрился в нее и баста, все понятно. А что ни он, ни она ― не красивы, это факт. Но ведь говорит же пословица: на каждого урода и т. д. À chaque vilain sa vilaine[689], особенно когда vilain ― член королевской семьи, а vilaine ― американская миллионерша. Звание и деньги подкрашивают потасканные физиономии протагонистов этой трагикомедии. Быть может, Георг ― заикающийся, но истый бритт, действительно более на своем месте у английского престола, нежели светский Эдуард, который не хочет расставаться со своей миссис Симпсон?
Чуть-чуть светской хроники. «Сегодня на скачках в Лоншане присутствовали Ван Донген, Андрэ де Фукьер, Тристан Бернар и Поль Ребу». Что и говорить ― соль земли. Дети, дети, развлекайтесь!.. Однако, Ван Донген уже порядком стар. Да и Тристан Бернар тоже. Ван Донген продолжает писать картины в фривольном духе, а Тристан Бернар все рассказывает, не мигая, двусмысленные анекдоты, и борода его смеется. Что ж! Париж остается Парижем, даже с бородой и под 70 лет! Кстати о Париже ― надо обязательно будет сходить в Казино-де-Пари, где выступает Морис Шевалье. Ведь я ни разу не видел его ― только слышал пластинки и по радио.
Театр… «Ужасные Родители» Жана Кокто. Сколько говорят и пишут об этой пьесе! Автор ― действительно талантливый человек. Я читал лишь одну его книгу: «Ужасные дети»; очень здорово.
«Электра» Жана Жироду. О, этот ― ловкач, и его романы, в сущности, одна лишь болтовня, но зато какая умная, блестящая болтовня! Так в жизни, пожалуй, не поговоришь.
Однако хозяин делает мне знаки. Пока я читал, он успел облачиться в пиджак, пригладить волосы на макушке и закурить новую папиросу. Возле него стоит его жена. Это брюнетка лет тридцати ― тридцати пяти, она на голову выше своего мужа; над верхней губой у нее пробиваются усики. Особа она пышнотелая, одевается во все черное. Она усердная католичка, и каждое воскресенье ходит в Иссийскую церковь, что не мешает ей быть энергичной любовницей двух-трех молодых людей, которых она угощает даром аперитивами и которые, по неопытности и боязни ужасов венерических болезней, не прочь попрактиковаться в искусстве любви с этой темпераментной, но комфортабельной южанкой. Хозяин, конечно, все знает, но кафе принадлежит жене ― и он и пикнуть не смеет, да и вряд ли хочет изменить свое положение рогоносца. Ему наплевать. Он циник, и любит только деньги, да нет-нет, иногда, рискнет на скачках.
– Мсье, мы идем сегодня в кино и потому должны закрыть кафе раньше, чем обычно…
Я расплатился, дал хозяину на чай и вышел на улицу. Мадам вела за ремень глупого белого фокстерьера, а мсье, закрывши железную раму на ключ, чинно взял свою супругу под руку и направился с нею к улице Жана Жореса, где помещается кино «Альгамбра». Фокстерьер тянул за ремень и лаял на прохожих.
Два стакана Перно́ подействовали. Я шел тяжелым шагом; немного кружилась голова. Пройдя две-три улицы, я, наконец, пришел к дому, где я живу, поднялся на второй этаж, открыл дверь, зажег свет в комнате и плюхнулся на диван. Часа через три я проснулся, ― и вот теперь пишу эти записки.
Я проснулся от шума, доносившегося снизу. Крики, озлобленная скороговорка, плач… опять семейные неполадки у этих русских, живущих в первом этаже во флигеле. Айкановы эмигрировали из России во Францию после Октябрьской революции, родом они из Таганрога, и старая бабушка знавала Чехова.
Я не знаю, что эта семья представляла собой до революции, но здесь члены ее, под влиянием пережитых несчастий, опустились. В квартире Айкановых царит полнейший беспорядок, хотя убирается она по десять раз в день. Уходя оттуда, вы можете быть уверены, что унесете на себе некоторое количество клопов, не говоря о блохах, которых множество. Несмотря на то, что семейство большое, и места в доме мало, Айкановы держат собак, которые шныряют по комнатам в поисках еды, бросаются всем под ноги, опрокидывают стулья и гадят где попало, после чего их избивают и выгоняют на улицу; но они через некоторое время возвращаются и все начинается сызнова.
В квартире Айкановых ― колоссальное количество старых, никому не нужных вещей, кипы ветхих газет и книг, рваные платья и тряпки, разбитые картины, вазочки и горшки, до́ски, поломанные ведра, куски железа. Весь этот хлам давно пора выкинуть, но, тем не менее, он бережно сохраняется ― мол, может пригодиться в хозяйстве.
Семья живет недружно, и ежедневно возникают ссоры, иногда переходящие в драки. Здесь все дело в большой запутанности семейных отношений: младшее поколение, переженившееся и переразведенное, предается сценам ревности и взаимным упрекам во всяких неблаговидных или неблагородных поступках, причем достается и старшему поколению, которое, хотя и тяжко охает, но в обиду себя дать не хочет… Но пуще всего здесь действует безденежье и чрезмерное употребление водки. Первое озлобляет этих несчастных людей, бьющихся в тисках нужды и голода, а второе еще более усугубляет их и без того истерические настроения. Так и живет эта семья ― вываливая все свои переживания, дрязги и скандалы наружу, к великому удовольствию прочих жильцов нашего дома, которые, будучи сами отнюдь не из богатых, ощущают в презрении к иностранцам, метекам некое моральное превосходство, и нравственное удовлетворение.
Я живу один и своего хозяйства не веду, и потому, умывшись и одевшись, я завтракаю в кафе напротив. Сегодня ― чудная погода ― нет дождя, солнце пробивается сквозь легкий туман, в общем, день таков, каким я его люблю. В кафе я пишу несколько слов Сюзи́, которые я потом отправлю пневматическим письмом. Вероятно, мы с ней встретимся вечером. Сегодня ― воскресенье, и днем я намерен обследовать бульвар Монпарнас: я там давно не был.
Привычным путем ― через улицу Бодéн и улицу Форта, я спускаюсь в Исси́, к площади мэрии. Захожу на почту, отправляю письмо Сюзи, сажусь в «89-й» автобус и через десять минут схожу у Версальских ворот. Я пройду «для моциона» пешком по улице Вожирар до бульвара Пастера, там сяду в метро и через одну остановку буду у вокзала Монпарнас.
Улица Вожирар ― чуть ли не самая длинная парижская артерия. Она тянется на протяжении десятков кварталов, прорезая «левый берег» от Версальских ворот до бульвара Сен-Мишель.
Улица Вожирар оживлена. Начинают открываться кассы кино, на террасах кафе появляются первые завсегдатаи, и обе стороны улицы заполняются тележками и лотками с овощами и рыбой. Торговки оглашают воздух своими криками и, вплоть до площади Конвенсион (Конвента) улица носит несколько базарный характер. Первый этаж почти каждого дома ― магазин: мясная лавка, универмаг, книжная лавка, магазин обуви, кафе, ювелирный магазин, второй магазин обуви, парикмахерская ― и так далее до бесконечности.
Народ здесь снует самый разношерстный, так как на улице Вожирар сливаются два совсем различных парижских округа: плебейски-торговый 15й и артистический богатый 6й. Мне нравится идти по улице Вожирар именно потому, что на ней всегда могу встретить любой человеческий парижский экземпляр. Смешно сказать, но я как-то раз сосчитал, что по всей линии метро Мэри дʼИсси до Монмартра и дальше именно на остановке «Конвенсион», то есть в центре улицы Вожирар, входит в вагоны наибольшее число красивых женщин!
Я иду среди добродушной парижской толпы, завороженный ее движением, завороженный дышащей, двигающейся, живой улицей, столь хорошо мне знакомой и такой неповторимой. Я здесь узнаю каждый дом, знаю каждую деталь перспективы, и каждый раз мне доставляет удовольствие ощущать свою связь с этим городом, который я ощущаю как родной, несмотря на то, что я родился не в нем.
Около кафе на углу улицы Конвенсион я натыкаюсь на моего друга Поля Лефора. Приветствие, рукопожатие; отрезок пути до бульвара Пастер мы проделаем вместе.
Я назвал Поля Лефора моим другом. Едва ли это верно. Он ― больше, чем знакомый, но меньше, чем друг. Дружба представляется мне истинной лишь тогда, когда каждый из партнеров готов для другого пожертвовать очень многим, очень многим поступиться. А ни я, ни Поль не способны на такое самопожертвование. Да и к чему оно? Это не в духе Парижа. Глубина чувств, пожалуй, удел провинции.
Лефор старше меня лет на пять. Я познакомился с ним довольно давно, еще тогда, когда мы учились в одной школе в Кламаре. Наше знакомство основывалось на моем обожании Поля и на его снисхождении ко мне. Не знаю до сих пор, почему-то он мне так понравился. Вероятно, у него существует какой-то талант обаяния. Внешне он из себя ничего особенно не представляет: довольно худой, умеренного роста молодой человек с рыжими волосами и карими глазами; одевается он всегда со вкусом; манеры у него обходительные, голос приятный и насмешливый. Как я его обожал лет в двенадцать! Мы с ним спорили о политике, говорили о женщинах. Ему было приятно видеть такое любование его персоной, и он потому не отталкивал назойливого мальчика, который всегда хотел идти с ним вместе в школу. Впоследствии, когда разница лет не давала уже себя знать и когда я стал зорче глядеть на явления и на людей, мое обожание рассеялось, но Лефор продолжал мне быть симпатичным, и я сохранил с ним связь. Любопытная деталь: Поль ― прямой потомок известного генерала Лефорта, находившегося на службе у Петра Iго.
Поль-Анри Лефор, француз, 24х лет от роду ― маменькин сынок. Эта истина, увы, непреложна, но она мне не мешает дружить с Полем. Он живет в прекрасной квартире на улице Вуазамбер (около Версальских ворот), в отдельной комнате, которую он называет «моя гарсоньерка» (холостая квартира). Отец Поля ― высший офицер военно-воздушных сил; по-видимому, довольно крупная шишка в мире военных; много зарабатывает. Я его никогда не видел, так же как и мать Поля, да и не чувствую никакого желания с ними знакомиться.
Поль Лефор мало читает; в его комнате поражает отсутствие книг. Зато он очень тщательно следит за собой и за модой, любит шоколадные конфеты, и у него в шкафу всегда можно найти коробку отличных конфет марки «Маркиза де Севинье».
Учился Поль плоховато, провалился при сдаче башо (аттестата зрелости) и с трудом выдержал экзамен во второй раз, да и то под давлением родителей. В настоящее время он учится на юридическом факультете Сорбонны, но тоже очень вяло и нехотя.
Политических воззрений у Лефора нет. Я говорю, конечно, о твердых, продуманных воззрениях. Когда мы оба учились в католической школе в Кламаре, Поль был членом местного отделения коммунистической молодежи. Сейчас он ― член «французской популярной партии», вождем которой является Дорио́. Поль хочет все перепробовать; его можно назвать циничным политическим дилетантом. Он говорит мне, что надо расстрелять Марти, так как тот изменил Франции, восстав против военного начальства, изменил Родине. Несмотря на это, Поль часто повторяет крылатое словечко: «я предпочитаю жить немцем, чем умереть французом». В глубине души Поль, порядком отравленный пропагандой пятой колонны, ― ультра-пацифист и ему, конечно, наплевать на Родину и национальное знамя; эти слова лишь прикрывают его равнодушие к Франции.
Между тем мне кажется, что политические увлечения Поля чрезвычайно поверхностны и похожи на увлечения новым фильмом. В организации коммунистической молодежи велась кипучая пропагандистская деятельность. На некоторое время Лефор был захвачен этой интенсивной общественной жизнью, которая потом наскучила ему, потому что потеряла прелесть новизны, ― и он решил попытать счастья у Дорио́. Впрочем, и у Дорио́ он ничего не делает, а только ожидает, «что они такое выкинут», по его выражению.
Лефор меняет убеждения из-за формы значка, из-за цвета членского билета, так же как меняет ботинки или шляпу.
Большое пристрастие к внешним сторонам и проявлениям жизни ― вот что чрезвычайно для него характерно. Да Париж так богат этими чисто внешними блестящими атрибутами, что не увлечься ими очень трудно, и порой очень трудно отличить подлинное от фальшивого, тем более, что фальшивое зачастую «подается» в куда более заманчивом и привлекательном виде, чем подлинное…
Мы идем с Полем по улице Вожирара и перекидываемся фразами о политике: в самом деле, мы ― современные люди, а современные люди разговаривают о политике в любое время дня и ночи.
– Нет, старина, ― говорил Лефор. ― Все дело портят иностранцы. Их слишком много у нас. Они едят хлеб французов.
– Э, дорогой мой, эта песня стара уже стала; иностранцы тут ни при чем. Если Франция отстала от других стран в области вооружения и промышленного производства, то виной этому ее бесталанные руководители. Помнишь, что писал недавно Монтерлан: «Каждый раз, как Франция получает пинок в зад, она издает кукареку!» Вся наша внешняя политика, поверь мне, и есть серия получения пинков и «победных» кудахтаний после каждого из них. Мы отступаем перед врагом, а потом сами же прославляем это отступление, как победу мира. Разве тут до промышленности и вооружения?
Я говорю убежденным тоном и верю тому, что говорю, а между тем мой разум не в ладах с моими чувствами. Я знаю, что политика капитуляции перед Гитлером ничего хорошего не принесет, но я хорошо помню день 28-го сентября 1938 г. Казалось, все кончено, война неизбежна. Я шел по Итальянскому бульвару и повторял: «Нет, это невозможно. Неужели в такой райский день, когда такое синее небо, неужели разразится война?» И когда пришло известие о мюнхенской конференции, когда по Парижу и по всему миру пронеслось одно и то же слово: «сговорились», то оно принесло огромное облегчение, как глоток воздуха задыхающемуся. Даже те, кто сознавал, что Мюнхен ― обман, роковое для демократии отступление, даже они, я уверен, тихо сказали: «Слава Богу, на этот раз миновало».
Мы ― несчастное поколение, всосавшее пацифизм с молоком матери. Слишком много мы наслышались об ужасах войны, слишком много читали Ремарка и Дос Пассоса ― и скольких других! ― слишком много видели антивоенных фильмов. Мы были воспитаны на ненависти и презрении к войне. Все наши современные писатели ― пацифисты, все газеты пишут против мира, вся наша культура враждебна идее войны. Вот отчего приветствовали Даладье и Боннэ по их возвращении из Мюнхена, и это «кукареку», как говорит Монтерлан, было, пожалуй, увы, всенародным, и все мы радовались дарованному миру.
– Да, старина, ― продолжает Лефор, ― я согласен с тобой в том, что руководители наши ни к чорту не годятся. Все они ― дутые величины. Трусливый Блюм, осторожный Шотан, пыжащийся лжегерой Даладье, пустышка де ла Рок, ― разве это вожди?
– То ли дело Дорио́! ― иронически вставляю я, желая его подзадорить. Но Поль не реагирует.
– Что Дорио́? Он хороший оратор, а дальше я не знаю.
Наш разговор явно бесплоден, и Лефор ликвидирует политическую тему печальным высказыванием:
– Нет, старина, политикой не насытишься.
– Посмотрим, что ты скажешь, когда станешь депутатом, ― заключаю я.
…Поль смеется, и мы продолжаем идти, счастливые своей молодостью, довольные нашим молодым цинизмом, уверенные в том, что нас не проведешь и гордые тем, что стоим выше каких-то там политических разногласий. Мы ведь в Париже, и город-волшебник растворяет страсти в веселом водовороте скептицизма.
Поль рассказывает о своей жизни в Меце, куда был командирован его отец.
– Дорогой мой, там была одна чешка… Ох, чорт возьми, что за красивая девица! Право, я сделался ярым сторонником чехов, пока жил в Меце. Я быстро с ней сошелся и до сих пор храню о ней воспоминание. Воображаешь, когда она распускала волосы, то они опускались у нее чуть ли не до пят! Вот это я понимаю, вот это женщина!
У Лефора есть слабость ― он любит прихвастнуть своими дон-жуановыми победами. Я не верю в чешку, вернее, не верю в то, что он ею обладал, но делаю вид, что принимаю все, им сказанное, за чистую монету. Раз ему приятно хвастать, то почему надо лишать его этого удовольствия? Он скажет: «Не веришь ― не надо» и обидится, т. к. подумает, что, в сущности, он мог бы обладать этой чешкой, прояви он больше энергии, и что у меня нет никаких оснований ему не верить. Вероятно, он даже успеет себя убедить в том, что сам он не захотел тратить на эту чешку время, и тем более обидится на мое неверие, предполагающее отпор с ее стороны. Мне ясна игра его соображений.
Но вот уже бульвар Пастер, два угловых кафе друг против друга, вот лицей, метро…
– Ну пока, старина, прощай…
– До скорого!
Поль удаляется направо, вниз по бульвару, вдоль лицея, к улице Лекурб, а я вхожу в обдающий меня струей тепла вход в метро.
Через три минуты синий поезд мчит меня к Монпарнасу.
Станция метро «Монпарнас» имеет два выхода. Беря один из них, вы попадаете на улицу Ренн, ведущую от площади того же названия к центру Парижа и р. Сене; направляясь в другой, вы выходите прямо к монпарнасскому вокзалу.
С вокзала Монпарнас можно ехать в Бретань, в Нормандию, а также в близлежащие пригороды и в Версаль. Вокзал массивен, но не слишком велик, построен он в поздне-ампировом стиле и украшен круглыми часами, римскими цифрами, отмеривающими очередную порцию времени. В воскресные дни перед вокзалом соревнуются в крикливом рвении продавцы газет крайних политических направлений: от «Юманитэ» до «Аксион Франсэз». Эти люди довольно мирно уживаются друг с другом, несмотря на различие представляемых ими политических группировок, и драки между ними бывают редко. Тут же, у входа в вокзал, расхаживает продавец воздушных шаров, и кажется, что этот тщедушный старикашка еле-еле держится на земле, готовый с минуты на минуту улететь вверх, увлекаемый своей веселой разноцветной ношей!
Весь первый этаж вокзала занят так называемым пассажем: тремя, четырьмя широкими проходами, по бокам которых расположены магазины и кинотеатр «Синеак», который показывает французскую кинохронику, сдобренную американскими мультипликационными фильмами; программа идет круглый день с утра до ночи и меняется раз в неделю, причем в среду, день смены программы, можно даже, попав на шестичасовой сеанс, увидеть две программы и вдоволь насладиться дипломатическими улыбками, мышцами чемпионов и злоключениями Микки Мауса. В витринах магазинов выставлены самопишущие ручки, при помощи электричества бесконечно выводящие вензеля своими золотыми перьями, дорогие игрушки и маленькие поезда, которые покупаются не для детей, предпочитающих читать авантюрные романы и тайком курить надушенные папиросы, а скорее для богатых отцов семейств, отдыхающих от биржи, политики или административных тягот. Дешевые часы, духи, галстуки, патефоны и радиолы, ожерелья и браслеты, маленькие «сувениры» в виде Эйфелевых башенок или значков, ― вся эта парижская дребедень притягивает иностранцев, охотно опорожняющих свои карманы для приобретения «артикль де Пари́»[690].
У входа в вокзал ― киоск с книгами и журналами, большой пестрый киоск; ― и мне всегда хочется купить все его содержимое, столько в нем интересных книг и журналов. Ничто в мире так меня не привлекает и не притягивает, как книжные магазины и газетные киоски, да еще, пожалуй, букинисты на берегах Сены.
Я поднимаюсь по широкой каменной лестнице на второй этаж вокзала. Там царит отъездная суета. Носильщики тащат в тележках сундуки и чемоданы, снуют спешащие люди, пронзительно свистят и гудят паровозы, из радио-рупора раздаются громогласные объявления отхода поездов. Повсюду расклеены афиши с видами местностей, где можно провести уик-энд или отпуск. Сейчас ― как раз начало весенне-летнего сезона, и парижане охотно уезжают из столицы во все уголки побережья, гор и долин Франции…
Я купаюсь в тревожной атмосфере отъезда, и она целиком захватывает меня. Уехать! Детская магия этого слова все еще продолжает на меня действовать. Что ж, сегодня начинается мой двухмесячный отпуск; кончена на два месяца монотонная канцелярская работа, я свободен и могу уехать, куда мне вздумается. Моего жалованья, плюс маленькой пенсии, оставшейся мне после смерти родителей, вполне хватит на путешествие и покрытие каникулярных расходов. Ехать? Конечно, но куда? Впрочем, я успею об этом подумать. Надо будет умело выбрать место, где я проведу лето, чтобы не сожалеть потом о Париже, как это было в прошлом году, когда я жил в Морэ́-на-Луэ́не.
Морэ ― чудный старый городок, расположенный на берегу реки Луэн, притока Марны. В Морэ древняя готическая церковь, живописный полукрестьянский базар; в этот городок входят через старые-старые ворота из серого камня, полуразвалившиеся и пробитые снарядами, ― воспоминание о войне 1870–1871 гг. Тихо в Морэ… Протекает река под горбатым мостом, любители ловят, сидя на ее зеленом берегу, проблематическую рыбу, кафе пусты и в них пахнет пробкой и плесенью. Несмотря на все эти прелести, меня быстро охватила неподдельная скука. Что делать, чем заниматься? Страна плоская, скучная, с редкими деревеньками, гулять совершенно негде; лесов нет, лишь жиденькие рощицы; от отсутствия книг и развлечений клонит ко сну, и весь этот мирный Морэ какой-то заспанный… Одним словом, я затосковал ― я был рад, когда возвратился в шумный, порой утомляющий, но живой Париж.
Я спускаюсь обратно и через пассаж выхожу на площадь Ренн. Ну и движение же по этой площади! Меня чуть-чуть не умерщвляет ошалелый автомобиль ― но я благополучно пересекаю площадь наискосок и вхожу в сверкающий белой краской и стеклом «Мильк-Бар».
Изысканным монпарнасцам и скучающим иностранцам, всем этим пресыщенным людям надоели обыкновенные кафе. В самом деле, те, которые считаются лучшими из них, в сущности, совершенно подобны самым захудалым. В каком-нибудь маленьком заведении на Рошешуаре подают те же самые напитки, что в роскошных «Куполь» и «Ротонде». Конечно, последние обильно декорированы, их посещают иногда знаменитости, вроде Марлен Дитрих, но и зеркала в мраморном обрамлении, и длиннейшие ресницы «фатальной» актрисы перестали производить эффект на прихотливую публику Столицы Вкуса. Открытие «Мильк-Бара», пусть на миг, развлечет парижан, создаст иллюзию новизны.
В этом баре не подают спиртных напитков, зато вы можете там получить стакан превосходного молока, ледяного и бодрящего, и аккуратно приготовленный бутерброд с ветчиной. В «Мильк-Баре» можно отведать приготовленного по всем правилам искусства национального американского ice-cream soda (а парижане знают о нем только понаслышке), не говоря уже о какао и кофе с тем же milk.
«Мильк-Бар» ― кусочек США в Париже, и потому в нем часто можно услышать гнусавую речь англосаксов. Еще одно нововведение: у стойки можно сидеть, как в Америке и шикарных клубах, на вертящихся табуретках, прикрепленных к полу посредством длинной ножки. От белой краски, покрывающей стены и столики бара, от отсутствия винных запахов и полупьяной болтовни, от улыбающихся и деловитых молодых официанток, от всего этого веет здоровьем; «Мильк-Бар» свеж и не банален, ибо это здоровье, или впечатление здоровья, придает ему весьма заманчивое обаяние.
Впрочем, боюсь, что и «Мильк-Бар», этот кусочек заатлантического «просперити»[691], скоро так же всем надоест, как американские фильмы и разговоры о войне. Но сейчас я ― в первый раз в жизни! ― приобщаюсь к таинствам ice-cream soda, и хотя под этим трехэтажным названием кроется лишь мороженое 3-х сортов со сливками и содовой водой, все это в длиннейшем бокале, ― все же я испытываю некоторый трепет посвящения. Мороженое помогает мне одолеть несколько статей лондонской «Daily Mail»; эта английская газета скучна так же как наш «Temps», и так же весьма осведомлена и солидна. Не переношу я, признаться, всех этих добропорядочных, закованных в воротнички седовласых румяных стариков, коммерческих светил и реакционеров-редакторов. А «Daily Mail» ― их орган. Их голос монотонно струится сквозь чинные столбцы подвалов почтенной газеты. Американские газеты неизмеримо веселее.
Итак, я отдал дань хорошему вкусу, посетив «Мильк-Бар», и уравновесил природное свое легкомыслие чтением тяжеловесного политического вздора. День хорошо начинается, совесть моя спокойна, и я могу продолжать свой путь.
Выйдя из «Milk-Bar’a», я иду по бульвару Монпарнас в направлении к Латинскому кварталу.
Для меня Монпарнас ― символ Парижа. Некоторые возразят, что символом Парижа являются Елисейские Поля ― шикарнейшая улица в мире; Бродвей № 2, но плюс еще Вкус с большой буквы. Иные скажут, что Париж ― это поэтические пригорки сада Бютт-Шомон, кабачки улицы Фонтэн, площадь Пигалль в полночь, одним словом ― Монмартр… Каждый парижанин и каждый иностранец, приезжающий в Париж, избирает предметом своей любви какой-нибудь определенный округ или квартал города, и каждый из них становится ревностным патриотом именно этого квартала или округа.
И все-таки, как мне кажется, лишь Монпарнас достоин быть названным квинтэссенцией Парижа. Вожирар ― почти исключительно торговый район; Елисейские Поля, Отей, Пасси ― места жизни и действия только одних богачей, Монмартр превратился в искусственный увеселительный магнит, притягивающий иностранцев со всех концов мира, Латинский Квартал ― цитадель веселых, но чересчур откровенно-хамских да к тому же фашистски настроенных студентов… Другие кварталы Парижа ничем особенным, в сущности, не выделяются. А Монпарнас…
А Монпарнас подобен фокусу линзы, в котором собираются все лучи, проходящие через нее, чтобы потом рассеяться в окружающем пространстве. На Монпарнасе можно понять Францию, постичь ее секрет, полюбить противоречивый Париж, увлечься им как женщиной, увлечься так, чтобы зубы болели в час расставания.
Не верится, что не так уж давно Монпарнас был окраиной, почти деревней. Классические парижские каштаны мелькают там и сям, и это все, что осталось от наивного зеленого цветения былых времен.
Бульвар Монпарнас начинается от улицы Сэвр, но вплоть до вокзала он как-то бледен и невыразителен; лишь с площади Ренн начинается господство истинного Монпарнаса ― господство Духа и Плоти, Анализа и Синтеза. Что сказать об архитектуре Монпарнаса? Ее почти не замечаешь, и высокие серые дома, построенные в мрачновато-тяжелом стиле начала века, не задерживают взгляда, ибо жизнь кипит на земле, и человек поднимает глаза лишь ночью, когда зажигаются огни рекламного электрического фейерверка. Бульвар широк, что позволяет небу милостиво расстилать свой покров над человеческими страстями, пребывающими в душах многочисленной толпы, проходящей по асфальтированному тротуару Монпарнаса.
Ближе к вокзалу, т. е. в самом начале «настоящего Монпарнаса», превосходящее положение занимает простонародный элемент населения в лице, главным образом, шоферов такси, стоянка которых находится на юге треугольника, образуемого «Мильк-Баром» на востоке, вокзалом на северо-западе и кафе «Дюпон» на западе начала бульвара. Там слышны выкрики, шутки, ругательства. Это ― le bon people de Paris[692], уроженцы Сент-Антуанского предместья, Менильмонтана, бедных окраинных парижских округов вроде Клиньянкура или Белльвилля. Здесь вы еще можете встретить женщину с кошелкой, стекольщика, продавца мази против мозолей; близка оживленно-торговая улица Ренн, близки большие магазины…
Но вот уже, как изюминка в булке, проглядывает первая книжная лавка… Она еще скромна, и лишь в глубине магазина можно надеяться найти что-либо интересное. Она еще довольно бедна, эта лавка…
Но вот, на противоположной стороне бульвара, ― обыкновенные незамысловатые ворота. И маленькая вывеска. Вторая изюминка, второй аванпост Духа! За воротами помещается художественная выставка, артистическое ателье. Еще смотрят на вас заспанные домохозяйки в папильотках, еще слышен всплеск выливаемого помойного ведра, ― но уже вы входите в узкую дверь, спускаетесь по нескольким лестничным ступеням, ― и попадаете, как говорится, сразу же в самую точку, начинаете постигать одну из важнейших и характернейших сторон парижской жизни.
Напротив кафе торчало дерево, и тень от него достигала входной двери. Была такая жара, что официант с салфеткой на плече пошатывался.
– Дайте мне виски с содовой, ― промолвил Бэкстон.
– О Джек, милый, но ведь ты уже выпил пять коктейлей! ― сказала Фрэнсес.
– Дайте мне виски с содовой, ― повторил Бэкстон.
– Тогда и мне тоже дайте, ― сказала Фрэнсес.
Он посмотрел на нее так, словно он видел ее впервые, но тотчас узнал любимое, знакомое лицо, чуть— чуть лишь покрасневшее от пьянства, и он посмотрел на ее добротное тело и тоже узнал его.
– Джек, ― сказала Фрэнсес.
Он не отвечал. Он слишком хорошо знал, что она скажет.
– Джек, ― повторила Фрэнсес.
«О боже», ― подумал он. Она сейчас опять начнет про это.
– Джек, я хочу ребенка.
– Ну и хоти, ― сказал Бэкстон.
Фрэнсес расплакалась. «Как она уродлива, когда плачет», ― подумал он.
– Я уйду к Уилкоксу, если так, ― сказала Фрэнсес.
– Я всегда знал, что ты сука, ― разозлился Бэкстон.
Фрэнсес уже не плакала. Она подозвала официанта.
– Сколько я вам должна? ― спросила она.
Официант сказал. Она заплатила и вышла из кафе.
Бэкстон даже не посмотрел ей вслед. Вот и кончено, ― подумал он. Ну и тем лучше.
По площади повели быков на корриду. Они медленно шли, подгоняемые гиком уличных мальчишек, и лишь изредка мычали. Жара усилилась. Солнце было в зените.
– Что-то в горле почесывает, ― подумал Бэкстон.
И он залпом выпил виски, который оставила Фрэнсес.
В 1940 году, в Москве, готовя к изданию сборник своих избранных стихов, Марина Цветаева включила в него стихотворение 1924 г. «Под шалью». Оно было написано в Чехии, молодая Цветаева тогда ждала ребенка и была полна одновременно и пугающих, и радостных ожиданий.
Вот с этим «Будущим» и познакомился теперь читатель, закрыв последнюю страницу книги Георгия Эфрона.
Общее впечатление от чтения, несомненно, тяжелое. Но спросим себя: а случалось в последние годы или в более давние времена прочесть нам книгу или публикацию о Цветаевой без того, чтобы скорбь не охватила нашу душу, возможны ли вообще такие публикации? Да, на этих страницах мы узнали еще одного страдальца из этой страдальческой семьи. С ним было тяжело общаться и еще тяжелее расставаться. И возможно, чтобы оттянуть это неизбежное расставание, нам как первым (по времени) и усердным (по долгу) читателям хочется попытаться дать самим себе отчет о личности героя этой книги.
У одного французского писателя есть наблюдение над портретами людей, кому суждено рано уйти из жизни. На фотографиях, снятых в самые благополучные периоды, их лица грустны, если не мрачны. Можно сказать, что судьба написана у них на лице. Из-за этой печати они всегда выглядят старше своих лет.
Внешность Георгия Эфрона с младенчества поражала окружающих.
«Я пошла смотреть на маленького Мура. Я уже наклонилась над кроваткой с деланной улыбкой. И представьте себе: на меня оттуда смотрело чудовищное, абсолютно взрослое лицо четырехмесячного ребенка».
Это самое раннее впечатление. Вот другое, о нем ― дошкольнике.
«Мне он напоминал одного из императоров времени упадка Рима ― кажется, Каракаллу. У него было жирное, надменно-равнодушное лицо, золотые кудри падали на высокий лоб, прекрасного ясно-голубого цвета глаза спокойно и не по-детски мудро глядели на окружающих».
И еще одно.
«Я этого мальчика знала до 12 лет, и я никогда не видела, чтобы он улыбнулся. В нем было что-то странное. Но про ребенка, который до 12 лет никогда не улыбался, нельзя сказать, что у него было счастливое детство!»[693]
От его школьных лет сохранилась тетрадь сочинений 1936–1937 гг. Одно сочинение мы приведем полностью (в русском переводе В. Лосской). Заданная тема: «Опишите дом, в котором Вам хотелось бы жить. Где бы он находился, как был бы расположен». Вот текст этого произведения, автору которого, напомним, неполных 12 лет.
«Я бы хотел жить в доме, построенном исключительно из хромированной стали и строительного камня. В нем было бы два пулемета против авиации и два простых, чтобы защищаться против наступления, если бы началась война.
Он бы находился на плоской территории, вокруг него был бы большой аэродром, полно авионов, танки, арсенал.
Внутри мебель была бы самая современная и удобная. Снаружи он был бы обнесен огромной стеной в сто метров высотой. Сам дом был бы высотою в двести метров. Кроме пулеметов, и танков, и авионов, было бы пять пушек самой последней модели. Мои авионы были бы распределены вот так: 10 истребителей, 10 транспортных, 10 бомбометов и 10 скоростных. Мои танки были бы русскими, очень быстрыми, и они стреляли бы так, что не поздоровилось бы тем, кто бы на меня нападал. У меня были бы запасы воды и еды.
Мой дом находился бы в России, у самой японской границы. Четыре входные двери были бы толщиной в 10 метров и высотой в 12 метров. В них было бы два окошка для надзора, и в этих окошках были бы всажены два страшных револьвера высокоскоростной стрельбы: они стреляли бы в тех врагов, которые решились бы перейти ограду.
Ограда была бы высотой в 100 метров, толщиной в 10 метров, и по моей воле установленные пушки безостановочно обстреливали бы японцев, которые на меня нападали.
Аэродром был бы размером в 1 километр. В него был бы только один вход, через который суперавионы смогли бы пролезть. После вылета открывались бы специальные «ворота» из дюралюминия и хромированной стали. Эти ворота были бы размером в 50 метров.
Живя в этом доме, я всегда носил бы с собой два револьвера. Горе тем японцам, которые хотели бы на меня напасть, им бы не поздоровилось; узнав о том, что один из его полков погиб, Микадо потеряет свой бинокль и упадет с разукрашенного своего трона».[694]
Оценка сочинения ― 8, что по двадцатибалльной системе ниже средней, т. е. почти двойка. Напротив первой фразы на полях ремарка учителя: «У Вас невозможные мечты», напротив последнего абзаца: «Это экстравагантно и не относится к заданной теме». Мы же, в свете дальнейшей судьбы Георгия Эфрона, бездомной и беззащитной, видим в этой крепости символ его жизненной позиции ― одинокого противостояния враждебному миру.
Здесь, может быть, уместно сделать отступление о двуязычии автора. Знание французского языка у него абсолютное, он выражается на нем почти так же свободно, как на русском. В обоих языках встречаются, правда, стилистические ошибки, во французском в употреблении прошедших времен, артиклей и т. п., в русском нередки галлицизмы. Детям русской эмиграции следующих поколений воспрещалось в разговоре переходить с одного языка на другой внутри одной фразы или русифицировать французские слова, ― так сохранялась чистота русской речи. Георгий Эфрон тоже следит в дневниках за правильностью языка (того и другого), однако позволяет себе часто запрещенные вольности, вставляя французские слова в русский текст или русифицируя их. Отметим также наличие во французском тексте дневников огромного количества грубостей. Их источник ― общение со сверстниками в кламарской школе, точно так же, как русские непристойности появляются в его записях после голицынской школы. Как любой жаргон, это средство самозащиты и разрядки напряженного состояния. Разумеется, устно так выражаться в той среде, где он жил, было невозможно. И тут невольно задаешь себе вопрос: читала ли Марина Цветаева дневники сына? В семье не было принято ничего прятать, и его тетради, как всю жизнь и ее собственные, конечно, лежали открыто на столе. Что она могла их открывать, свидетельствует ее запись на пустом месте внизу страницы в дневнике № 9 о подарке сыну красно-синего карандаша.
Читателя дневников, возможно, удивит полное отсутствие в записях Г. Эфрона веселости, юмора, смеха. Он не описывает ни одного комического положения, сценки, не приводит ни одной шутки, анекдота, остроумной реплики. Конечно, жилось ему очень невесело. Но все же были в его жизни и спокойные, относительно стабильные месяцы, когда он был поглощен школьной жизнью и, казалось бы, жил ее интересами. Но даже тут он не рассказывает ни одного смешного случая, а в школе, каждый это по себе знает, они бывают почти ежедневно. Когда он пишет «я острю» ― это просто сухая констатация, ни одной своей остроты он не приводит. И остается впечатление, что в любой среде он подобен капле масла в воде ― неслиянен, отделен своей оболочкой, своим удельным весом. Он очень тяготится этой своей отдельностью, анализирует ее, видит корни ее в своей биографии, в воспитании, в драматических семейных обстоятельствах. Одиночество, повторим, это навязчивый лейтмотив его короткой жизни. На обороте одного из сохранившихся конспектов по языкознанию мы обнаружили фрагмент его письма с подписью «твой друг Мур», но без начала, ― в нем зимой 1944 г. он исповедуется неизвестному нам адресату: «Одному жить очень трудно; но гораздо хуже общаться с чуждыми и непонимающими людьми. Вся беда в том, что я веселый и общительный человек; смех я ценю исключительно высоко, «общество» ― великая вещь; но что же делать, если мне не смешны анекдотцы, а «им» не смешны мои выпады; что же делать, если «общество» оказывается решительно не на высоте, исключительно примитивно, некультурно? К тому же работа ― скучная и нелюбимая, быт ― заедает, семьи (семья нужна хотя бы как «фон») ― нет. Остаются книги и «низшие» радости материального порядка. Но без людей жить невозможно и противоестественно. И ужас, ужас, что время бежит безвозвратно. Лишь есть надежда на ложность утверждения того, что «молодость ― лучшее время». Американцы говорят ― «жизнь начинается в сорок лет». Даже есть фильм того же названия. Может, надо через это пройти, через эту мучительно затянувшуюся безрадостную молодость, чтобы впоследствии хоть что-то обрести, хоть спасительную глупость и дешевку.
Впрочем, у меня, возможно, болезнь воли. Если я не знаю, куда идти, и решаю почему-либо идти направо, то я тотчас же пойду налево, так как первоначальное решение, как решение ― насилие. И я всегда все делаю наперекор себе, прямо какое-то извращение, часто во вред себе, лишь бы избежать ненавистного благоразумия, системы, целесообразности».
Последнее утверждение противоречит, кажется, общему впечатлению от чтения дневников Георгия Эфрона, в которых он предстает человеком весьма прагматичным и вовсе не спонтанным. И это заставляет нас взглянуть на его записи не только как на документ самовыражения и самопознания, но в большой степени ― и самовоспитания, и самообороны ― от чуждой среды, от страшного мира вообще. И в этом упорном отстаивании себя он воистину сын своей матери. Как он бесстрашен в своих записях! Мальчик, у которого арестованы отец, сестра, почти все знакомые отца, который не может не загадывать о своем будущем («неужели и меня ждет судьба Али?»), свободно пишет свои мнения о международной политике, о людях, их судьбах, об октябрьских днях 1941 г. в Москве, и это не юная непуганность, не самонадеянная уверенность в собственной сохранности, это отстаивание себя ― не дать себе струсить, залениться, махнуть рукой на себя, опуститься («Неужели стал опускаться?» – реплика самому себе в эшелоне). «Надо мной все издеваются, что я пишу дневник», ― в том же эшелоне, во время бесконечной дороги в Ташкент. Но он все-таки его пишет, на виду у всех, а потом убирает тетрадь в портфель и уходит на три часа в очередь. И в Ташкенте, в общежитии, в комнатке без замка тетради стоят на полке… Сколько мы слыхали-читали про то время, когда сосед доносил на соседа, сослуживец на сослуживца, но есть хотя бы одно утешение при взгляде на его горькую жизнь: на него никто не донес, ― эти неорганизованные, некультурные, распущенные (а он не скупится на такие эпитеты) простые советские люди его не предали.
Отметим и еще одну чисто цветаевскую черту: у него исторический взгляд на собственную жизнь. «Но я полон любопытства к своей собственной судьбе, и мне объективно интересно, с точки зрения историка и романиста, как она будет в дальнейшем развертываться», ― и в этом, кстати, разгадка объективного, т. е. не эмоционального, тона его записей.
Совсем другой тон у его писем, особенно к сестре. Понимая, что они оба переживают трагедию семейного рока, напрягая свои силы для самосохранения и осуществления своего призвания, он старается приободрить сестру-узницу надеждами на лучшее будущее, ждущее их обоих.
Сохранившиеся литературные опыты Георгия Эфрона почти все вошли в эту книгу. Это наброски начинающего писателя, которому не исполнилось еще 19 лет, который только полгода пожил московской студенческой жизнью, из которой был вырван воинским призывом. «Он начал робко с ноты “до”, и не допел ее, не до… Не дозвучал его аккорд, и никого не вдохновил…»
Но нам хочется привести одно шуточное стихотворение, которое написано на обороте листка конспекта с записями грамматических категорий и форм, ― оно показывает совсем другого Георгия Эфрона, милого и наивного.
Своей начитанностью Георгий Эфрон поражает и современного читателя. Он принадлежал к той части русской эмиграции, где читали много и на разных языках. Он тоже читает много и умно: Монтерлан, Бергсон, Валери, Клодель, Жид, Сартр, Малларме, Шекспир, Достоевский, Писемский, Леонов ― это совсем не легкое чтение.
Обращает внимание отсутствие в дневниках упоминания о «семейной» Москве ― ни разу не говорится о Музее на Волхонке, созданном его дедом, И.В. Цветаевым, нет речи и о посещении семейных могил на Ваганьковском кладбище. А ведь это могло бы его как-то укоренить в Москве! Но ведь той, «семейной Москвы», с «Пасхой в Кремле» в реальности уже не было, и в «Стихах к сыну» Цветаева не видела его наследником всего, что было ей дорого: «Наша совесть ― не ваша совесть! / Полно! ― Вольно! ― О всем забыв, / Дети, сами пишите повесть / Дней своих и страстей своих». И мы видим в дневниковых записях его, как он обживает
Одинокий при жизни матери, после ее смерти, в Москве, в Ташкенте, снова в Москве, в Алабине, на Западном фронте до последнего дня своей жизни, он успел рассказать о своей судьбе в дневниках, письмах и первых литературных опытах так искренно, что к сегодняшнему читателю этих «Записок парижанина» нам остается только обратить завет его матери, Марины Цветаевой: «Любите как сына ―
Дневник № 10
РГАЛИ. Ф. 1190. Оп. 3. Ед. хр. 226. Л. 2–82
С. 15.
С. 16.
С. 18.
С. 39.
С. 40.
С. 41.
С. 48.
С. 50.
С. 51.
С. 52.
С. 53
С. 56.
С. 59.
С. 67.
С. 68.
С. 69.
С. 71.
С. 73.
С. 77.
С. 79.
С. 80.
С. 98.
С. 103.
С. 105.
Дневник № 13
РГАЛИ. Ф. 1190. Оп. 3. Ед. хр. 227. Л. 3–19.
Тетрадь в линейку, без обложки; отдельные листы писчей бумаги; фиолетовые, черные и синие чернила.
С. 105.
С. 106.
С. 108.
С. 109.
С. 110.
С. 111.
С. 113
С. 114.
С. 116.
С. 117.
С. 118
С. 119.
С. 121.
С. 123.
С. 126.
С. 127.
С. 129.
С. 132.
Дневник № 14
РГАЛИ. Ф. 1190. Оп. 3. Ед. хр. 227. Л. 20–42.
Школьная тетрадь в линейку в голубой обложке; заполнена до конца, синие чернила.
С. 138.
С. 140.
С. 141.
С. 158.
С. 160.
С. 163.
С. 164.
С. 164–165. «Jimmi Higgins» и «100 %» ― «Джимми Хиггинс» (1919), «100 %. Биография патриота» (1920) ― романы американского писателя Эптона Синклера (1878–1968). Далее упоминается его роман «Автомобильный король» (1937).
С. 166.
Дневник № 15
РГАЛИ. Ф. 1190. Оп. 3. Ед. хр. 227. Л. 43–55.
Школьная тетрадь в линейку в розовой обложке; заполнена до конца, синие чернила.
С. 171. «La Nausée», «Le Mur» ― «Тошнота» (1938), «Стена» (1939) ― роман и сборник рассказов Жан-Поля Сартра (1905–1980).
С. 180.
С. 182.
«Возможно, что я, он и человека два-три еще будем
С. 184.
С. 189.
Дневник № 16
РГАЛИ. Ф. 1190, Оп. 3. Ед. хр. 227. Л. 56–82.
Самодельная тетрадь из сложенных пополам листов писчей бумаги, отдельные листы разного формата; черные чернила.
С. 190.
С. 193.
С. 201.
С. 203.
C. 208.
С. 213.
С. 216.
С. 217.
Е.П. Дурново-Эфрон, вырастив детей (трое умерли в раннем возрасте), снова отдалась революционной деятельности. В 1905 г. она вступила в партию социалистов-революционеров (максималистов), на собрании которой и была арестована летом 1906 г. Дети навещали мать в Бутырской тюрьме, ей грозила каторга; психика заключенной стала сдавать, и после медицинского освидетельствования родным удалось добиться ее освобождения до суда на поруки семьи. По чужим документам Е.П. Дурново-Эфрон с младшим сыном Константином уехала в свою вторую и последнюю эмиграцию.
В 1910 г. их жизни трагически оборвались в Париже ― после самоубийства сына мать тоже покончила с собой.
С. 224.
Дневник № 17
РГАЛИ. Ф. 1190. Оп. 3. Ед. хр. 227. Л. 83–124.
Самодельная тетрадь из сложенных пополам листов писчей бумаги, отдельные листы разного формата; черные чернила.
С. 228.
С. 230.
С. 232.
С. 248.
С. 260.
С. 269.
С. 271. «Elle se porte bien» ― см. примеч. к стр. 163.
С. 275.
С. 276.
Отметим, что приведенный рассказ опровергает свидетельства мемуаристов, приведенные в последних изданиях книги М.И. Белкиной «Скрещение судеб», о том, что Д.В. Сеземан и Г.С. Эфрон зимой 1943–1944 гг. в Москве совместно посещали ЦДЛ и дома общих знакомых.
С. 284. «…
Письма печатаются по следующим источникам. Письма к Е.Я. Эфрон (часто с одноименным обращением к З.М. Ширкевич) ― по оригиналам: РГАЛИ. Ф. 2962. Оп. 1. Ед. хр. 157.
Письма к А.С. Эфрон печатаются по копиям, сделанным Е.Б. Коркиной в 1975 г. во время совместной с А.С. Эфрон работы над архивом М.И. Цветаевой. Из трех известных писем к С.Д. Гуревичу публикуются два: письмо № 2 ― РГАЛИ. Ф. 1190. Оп. 3. Ед. хр. 230, письмо № 22 ― по любезно предоставленной А.А. Саакянц ксерокопии оригинала, хранящегося в частном архиве.
В примечаниях поясняется только событийный ряд и реалии.
Принятые сокращения:
ГЭ ― Г.С. Эфрон
АЭ ― А.С. Эфрон
МЦ ― М.И. Цветаева
ДМ ― Дневник Мура (Г.С. Эфрона)
Письма к дочери ―
Москва. 1941
Письмо написано в Чистополе, куда ГЭ приехал из Елабуги после смерти МЦ.
10 сентября из Москвы приходит телеграмма директора Литфонда Хмары с распоряжением о зачислении ГЭ в детский дом Литфонда в Чистополе. К этому времени относятся оба публикуемых письма. Дальнейшее развитие истории было таково: 21 сентября в Чистополь приехал Хмара, ГЭ был у него на приеме и получил совет возвращаться в Москву. 22-го Хмара дал ГЭ записку в Управление железных дорог в Казани. И 30 сентября, «после кошмарного путешествия», ГЭ добрался до Москвы.
Письмо Д.В. Сеземану, сохранившееся в архиве Е.Я. Эфрон, видимо, так и не попало к адресату.
Ташкент. 1942–1943
С
С. 297.
С. 298.
С. 299.
С. 300.
С. 301.
«Инцидент с книгой» МЦ произошел в конце 1940 г. Он достаточно освещен в биографической литературе (см., напр., книги М. Белкиной, В. Швейцер). ГЭ тем легче было спустя полтора года «великодушно простить» Зелинского, потому что и в момент «инцидента» он относился к его позиции достаточно объективно. ДМ: «23.XII.40. <…> Те стихи, которые мать понесла в Гослит для ее книги, оказались неприемлемыми. Теперь она понесла какие-то другие стихи ― поэмы ― может, их напечатают. Отрицательную рецензию, по словам Тагера, на стихи матери дал мой голицынский друг критик Зелинский. Сказал что-то о формализме. Между нами говоря, он совершенно прав, и конечно я себе не представляю, как Гослит мог бы напечатать стихи матери ― совершенно и тотально оторванные от жизни и ничего общего не имеющие с действительностью. Вообще я думаю, что книга стихов ― или поэм ― просто не выйдет. И нечего на Зелинского обижаться, он по-другому не мог написать рецензию. Но нужно сказать к чести матери, что она совершенно не хотела выпускать такой книги, и хочет только переводить. <…>».
С. 302.
С. 304.
Я все еще не переехал, но перееду на днях, по-видимому в дом Писателей на ул. Маркса ― там живет Ахматова, которая мне очень много помогает и оказалась человеком не соответствующим своей репутации “непроницаемости”: когда ее хорошо знаешь, то видишь, что это остроумный, трезвый, культурный и хорошо осведомленный человек, отнюдь не “сфинкс” или “богиня”. <…>».
С. 305
Дорогой Георгий Сергеевич,
Ваше письмо дошло удивительно быстро. Хочу Вас успокоить, что о Вас я не забыла и не забуду. Алексей Николаевич решил хлопотать о Вашем возвращении в Москву к середине августа и сейчас наводит справки как это сделать. Я тоже думаю, что это целесообразно и просто необходимо для Вашего благополучия.
Ваше письмо я передала Вашей тетушке лично. Она очень расспрашивала о Вас и очень озабочена Вашей судьбой. О Вас лично я ничего кроме хорошего сказать не могла, а говоря об условиях жизни не щадила черных красок. Мы по-прежнему думаем в конце июля побывать на несколько дней в Ташкенте. Сообщите моей маме, как Вас разыскать, если Вы уедете на полевые работы. Шлю Вам искренний привет. Пишите о себе.
С. 308.
«12.7.42. Случилась катастрофа срочно ликвидируйте всю библиотеку Новодевичьем высылайте деньги вещей не трогайте продолжение следует»; «12.7.42. Все подробности письме жду денег ликвидации библиотеки помните серьезности вопроса Ташкента главпочтамт востребования Эфрон»; «12.7.42. Людмиле Ильиничне не сообщайте ничего деньги решат вопрос всей моей езды не беспокойтесь действуйте».
С. 312.
С. 313
С. 314
С. 317.
С. 318. «Насчет смерти мамы Лиля и Муля решили сначала почему-то играть комедию и ничего тебе не сообщать…» ― Инициатива этой лжи, по-видимому, принадлежала С.Д. Гуревичу. Его переписка с АЭ, оборвавшаяся в июле 1941, возобновилась в мае 1942 г. Получив три ее письма, пересланные ему в Куйбышев, в своем первом ответном он, в частности, писал: «<…> Твой брат и мать вместе с группой писателей отправились в турнэ. Мать и сейчас колесит, а с братом я держу связь, сообщил твой адрес, и он, наверное, уже написал тебе, судя по его последней открытке. О Сереже слыхал несколько месяцев тому назад от одного его бывшего соседа по квартире. Сережа был здоров, хотя и нервен, как всегда. <…>». О смерти матери АЭ узнала только в июле 1942 г. от Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич. «Дорогие мои Лиля и Зина! ― откликалась она 13 июля на эту весть. ― Ваше письмо с известием о смерти мамы получила вчера. Спасибо вам, что вы первые прекратили глупую игру в молчанки по поводу мамы. Как жестока иногда бывает жалость!». В письме от 30 июля 1942 г. С.Д. Гуревич в свою очередь написал АЭ правду о МЦ, извинившись за свое первоначальное умолчание: «<…> Мама умерла 31 августа 1941 г. в г. Елабуге, где она жила с группой других писателей. На первых порах у всех не очень ладилось с устройством жизни на новом месте. Мама уехала туда вопреки моим самым категорическим возражениям. Она могла привести только один довод ― безопасность Мурзила. Он был все время с нею, но однажды отлучился на воскресник. В этот день мама покончила с собою. <…> Произошло это очень скоро после того, как ее литературный авторитет стал восстанавливаться и она уже прочно входила в жизнь. Война этому помешала. Мама не сумела преодолеть общее и личное ощущение тревоги и опасности и привела в исполнение свою давнюю угрозу. <…>».
«…с тобой это произошло после отъезда из Болшево
С. 320. «Барнрн» ― Имеется в виду «баран» ― детская игрушка ГЭ.
С. 321.
С. 322.
С. 323.
Чтобы закончить о библиотеке МЦ, приведу все известные факты. По настоятельным просьбам АЭ освободить архив и библиотеку матери от Садовских С.Д. Гуревич начал действовать и в марте 1943 г. сумел это осуществить. В письме от 11 марта он сообщал АЭ: «<…> Аленька, сегодня я наконец вырвал мамин архив из лап этих двух безумцев. <…> По транспортно-техническим причинам пришлось везти его не к Лиле, а к себе. К тому же сундучище огромный, и в Лилином утлом ковчеге он бы едва ли и поместился. Внимательно я его не рассматривал, но т. к. на последнем этапе путешествия мне пришлось сперва выгрузить и перенести в дом содержимое, а затем снова уложить его в сундук, я бегло оглядел всё. Похоже, что архив весь в сохранности. В том числе рукописи, письма, книги, рисунки, фото, гравюры. <…>». Впоследствии рукописи и часть книг были перевезены к Е.Я. Эфрон в Мерзляковский пер.; книги, оставшиеся на хранении у С.Д. Гуревича, постигла печальная участь. 7.X. 1949 он писал АЭ в туруханскую ссылку: «<…> Что касается Марининых книг (рукописей у меня нет и не было), они, вместе со всеми моими книгами и прочим земным достоянием погибли во время пожара, о коем ты знала еще до отъезда. <…>».
С. 335.
С. 338.
С. 341.
С. 343.
С. 345.
«
Дорогого братишку Мурзила поздравляю с наступающим 1943 годом, желаю ему:
1) встретиться со своей сестрой, и со всей семьей, в 1943 году.
2) встретить на своем пути девушку еще в двадцать раз прекрасней, чем на моей картинке, ― в 1943 году.
3) жить, учиться, отдыхать и работать в нормальных, мирных условиях ― с 1943 года и далее.
4) и так до бесконечности, ибо пожеланий у меня ― для тебя (да и для себя!) столько, что бумаги не хватит определенно, поэтому целую тебя крепко, крепко, и твердо надеюсь, что 1943 год принесет тебе всё вышеизложенное.
Настоящее письмо опубликовано впервые в газ. «Русская мысль» (Париж. № 3894), с незначительными купюрами.
С. 355.
«
Дорогой Георгий Сергеевич, ужасно спешу т. к. хочу послать письмо с оказией, иначе оно будет идти 3 недели.
Ал<ексей> Ник<олаевич> очень хочет Вам помочь и обещает это сделать, я со своей стороны обещаю Вам помогать всегда по мере сил и прошу Вас писать мне о Ваших нуждах. Но Ал<ексей> Ник<олаевич> говорит, что вызвать Вас, кончающего школу, сейчас, среди года, невозможно. Нечем аргументировать для официальных демаршей такой вызов. Но мама моя уедет не раньше конца марта ― начала апреля. У нас нет еще здесь достаточного помещения для всей семьи. Я ей пишу и прошу помогать Вам, что она всегда делает с удовольствием. После ее отъезда Вам, до окончания школы, останется потерпеть месяца два. На это время я Вам вышлю денег. Напишите мне ск<олько> Вам будет нужно чтобы не голодать. А как только вы окончите школу А. Н. поможет Вам выехать в Москву.
Пишите мне. Желаю всего наилучшего, сил и здоровья. Жму руку. Л. Толстая
<На полях:> Ваше не датировано, получено оно позавчера. Интересно ск<олько> оно шло ― на штемпелях ничего не разобрать».
С. 369.
С. 374.
С. 377.
С. 379.
С
С. 388.
С. 391.
«
Дорогой Георгий Сергеевич, я о Вас не забывала и хлопотала всё время. Обращалась в разные места и счастлива, что наконец в этом письме посылаю Вам ПРОПУСК В МОСКВУ. Я с большим сочувствием и интересом читаю Ваши письма. Люди одаренные, находящие в себе силы преодолевать большие трудности в жизни, обычно получают от нее в конечном итоге гораздо больше, чем те, кто легко живут. Конечно рассуждать об этом легче, чем переживать это. Но я надеюсь, что с переездом в Москву жизнь Ваша изменится к лучшему, Вы найдете интересную работу, будете жить у родных, учиться, а также найдете круг ценных для Вас людей.
От души желаю Вам успеха. Как только приедете в Москву, непременно зайдите к нам ― мы с Вами близкие соседи. Желаю Вам счастливого пути и всего-всего лучшего.
Жму руку.
P.S. Мама и Алексей Ник<олаевич> шлют Вам привет.
Вместе с пропуском посылаю Вам в этом письме 700 рублей».
С. 391.
С. 394.
С. 395.
С. 398.
Переписка ГЭ с сестрой прервалась, и только в самом конце года АЭ, кочевавшая по лагпунктам, окликает брата нижеследующим письмом.
«
Дорогой мой Мурзил, не писала тебе целую вечность, и от тебя за всё время получила только одно письмецо, да на днях вернулось мне на Каменку одно посланное мною тебе месяца 4 тому назад, еще в Ташкент, письмо. Только от Нины узнала, что ты жив, приблизительно здоров и работаешь на заводе. Новая страница в твоей биографии. Что касается меня, то я наконец выбралась с чудесной Каменки, которую ввек не забуду. Выбиралась я оттуда целый месяц ― 26 ноября прибыл на меня наряд в Княжпогост, или, выражаясь по-почтовому, в поселок Железнодорожный. И вот с тех пор я все ехала ― с сельхоза Каменка до станции Каменка и обратно. То вытряхну сено из матраса, то опять набью. То соберу вещи, то опять разложу. Издергалась до крайности, совсем перестала спать, бегала ко всем начальникам и заместителям, молилась все богам и святым, и наконец уехала, как всегда бывает ― неожиданно, прямо с работы, в мокрой одежде и обуви. Ехала в самом настоящем поезде, на самой верхней полке, с еще двумя девушками (каменскими) и с бойцом, а вокруг дремала коми-молодежь, белокурые ребята, будущие ученики военной школы. Они шли пешком 600 километров до поезда, из самых глубин Коми-республики, и, как сам себе представляешь, намерзлись и устали, а поэтому спали, как убитые. Я ехала, радовалась, и мечтала, что еду домой. А ведь должен настать и этот день, правда?
В общем пока что я осталась на полдороге, между небом и землей, между Каменкой и Кн<яж>-Погостом, в Ижме. Прибыла туда вчера, 25 декабря ― помнишь наши елки? а сегодня вышла на работу с бригадой плотников. Где, где только ни приходится работать! Через несколько дней рассчитываю тронуться в Кн<яж>-Погост. Пиши по адресу Ж. Д. район, Поселок Железнодорожный, ЦОЛП, мне. Мульке передай, что за 4 месяца имела от него только 2 открытки, а писала ему постоянно. Нине передай, что получила от нее письмо и открытку, ответила немедленно. Жду с огромным нетерпеньем весточек от всех. Не могу тебе передать, как я рада, что уехала с Каменки ― у меня как гора с плеч. А главное, что к дому ближе. Мульке скажи, чтобы он писал Ксеше, не забывал ее. И пусть пришлет, если можно, немного денег. Крепко тебя обнимаю и люблю, привет всем.
<На полях:>
Только об одном сейчас мечтаю ― как бы мне здесь не застрять!»
Армия. 1944
Дата письма установлена по содержанию. Написано в начале пребывания ГЭ в 84 запасном полку в подмосковном Алабине, где в ускоренном порядке проходилась военная подготовка и формировались маршевые роты для отправки на фронт.
С. 399.
С. 399.
Дата письма устанавливается по содержанию. Письмо передано с оказией.
Дата устанавливается по содержанию.
С. 405.
Дом-музей Марины Цветаевой. КП-6540. Письмо подарено музею родными Л.А. Озерова в 2014 г.
Примечания к этому письму подготовлены М. Уразовой.
Лев Адольфович Озеров (1914–1996) ― поэт, переводчик, литературовед. Родился в Киеве. Окончил семилетку и рабфак, подростком работал на заводе «Арсенал» чернорабочим. Рано начал писать, работал в многотиражке, республиканских газетах. Год проучился на филфаке Киевского университета, публиковаться начал в 1932 году. В 1934 году переехал в Москву, поступив в Московский институт философии, литературы и искусства (МИФЛИ); занимался классической и русской филологией. Институт и аспирантуру закончил в 1941 году, в 1943-м защитил диссертацию.
С начала Великой Отечественной войны стал журналистом, работал на радио и в печати. Л.А. Озеров начал преподавать в Литинституте в 1943 году. Из воспоминаний Л.А. Озерова: «Однажды ко мне на занятия пришел студент ― застенчивый, бледный, молчаливый. Это был Георгий, в семье его называли Мур, сын Марины Ивановны Цветаевой. Он сказал, что переводит французских поэтов, хочет составить небольшую антологию. Мне понравился этот юноша, одновременно холеный и неухоженный. Вскоре его мобилизовали в армию и он попал на фронт. Он написал мне открытку. Поздней мы узнали о его гибели»
Лев Адольфович очень внимательно относился к своим студентам. Об этом свидетельствует и письмо Георгия ― ответное и полное симпатии и уважения к адресату.
С. 407.
Рекомендацию написал А.Н. Толстой. Сохранилось заявление ГЭ на имя директора Литинститута Федосеева от 12 ноября 1943 г.: «Прошу зачислить меня в число студентов Вашего института на факультет прозы». Резолюция от 26 ноября: «Зачислить студентом 1-го курса» (цит. по:
Имеется свидетельство А.А. Реформатского, в то время заведующего кафедрой языковедения, читавшего курсы «Введение в языковедение» и «Современный русский язык»: «Как студент он был образцовый: скромный, дисциплинированный, любознательный и очень хорошо воспитанный. Отвечал на экзамене отлично и точно и доставил удовольствие не только мне… <…> А остался он в моей памяти как очень красивый, изящный, благовоспитанный, умный и талантливый юноша. <…> И он был умен» (
С. 408.
Упоминания о Малларме как любимом поэте часто встречаются в дневниках и письмах ГЭ: «Любимые поэты: Пушкин, Лермонтов, Валери, Готье, Расин, Маяковский, Малларме» (А.С. Эфрон. 24.05.1941); «Теперь я очень хорошо знаком с творчеством Бодлера, Верлена, Малларме и Валери. Я знаю целые поэмы Малларме наизусть и считаю его первым, лучшим французским поэтом. Он гениален» (А.С. Эфрон. 17.08.1942); «Продолжаю “впитывание” стихов и прозы Малларме; и те и другая совершенно замечательны; о стихах это известно, но прозы никто, по-моему, толком не знает и не читал по-настоящему серьезно. Небывалая проза; я никогда ― увы, впрочем! ― ничем особенно не восторгался (в детстве еще как восторгался, но теперь…) ― а вот на этот раз меня действительно пробрало» (Е.Я. Эфрон. 18.03.1944).
В Доме-музее Марины Цветаевой в Москве хранится книга стихов С. Малларме: Stéphane Mallarmé. POESIES. Paris, 1926. 174 с. Владельческая надпись: «Г. Эфрон Moscou 1941». Книга переплетена, на втором форзаце имеется штамп букинистического магазина: «Узкитаб. Маг. № 7. Букинистическая книга. 25–43». Историю бытования у ГЭ этой книги можно проследить по его дневникам (здесь и далее цитаты приводятся по изданию:
Сборник стихов Малларме, проданный ГЭ, очевидно, купил в ташкентском букинистическом магазине профессор Р.С. Гершенович. Рафаил Самойлович Гершенович (1889–1960) ― ученый-педиатр, основоположник педиатрической науки в Узбекистане. Родился в семье одного из первых фельдшеров Самарканда, учился в гимназии в Ташкенте и на медицинском факультете парижской Сорбонны. С 1914-го до конца жизни жил и работал в Узбекистане, похоронен в Ташкенте. Через потомков Р.С. Гершеновича книга попала к Ирине Штейнвас, жившей в Дрездене, которая передала ее Дому-музею Марины Цветаевой.
По возвращении в Москву осенью 1943 года ГЭ, очевидно, купил другой сборник стихов Малларме ― тот, что был у него в Алабине. Из письма от конца марта 1944 к Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич: «Научился беречь свое имущество, зорко слежу за мешком и ношу его всегда на себе… Очень боюсь, что кто-нибудь украдет мешок, а с ним и Малларме пропадет ― самое ценное».
С. 410.
С. 410.
Дата письма установлена по почтовому штемпелю.
С. 413.
С. 416.
Письмо написано на воинской открытке с изображением бойца с винтовкой и девизами: «Бью врага без промаха», «Смерть немецким захватчикам!». Штемпели: «Воинское», «бесплатное», «Просмотрено военной цензурой 08875», «6.7.44». Адрес: Москва, Мерзляковский пер. д. 16 кв. 27 Эфрон Е.Я. ― Полевая почта 11126/А Эфрон Г.С.
Через три дня после написания этого письма ГЭ принял участие в бою ― одном из бессчетных боев так называемого «баграмяновского прорыва» (прорыва обороны немцев между Витебском и Оршей) ― и, как записано в книге учета личного состава «убыл по ранению 7.7.44». 183 медсанбат, обслуживавший 154 дивизию, в июле-августе 1944 г. не имел возможности вести учет раненых, поэтому сведения о ГЭ на этом обрываются.
РГАЛИ. Ф. 1190. Оп. 3. Ед. хр. 228 Л. 1-30.
Французская записная книжка в клетку в картонном желтом переплете с черным матерчатым корешком. Сохранилась не полностью, в конце отсутствуют листы приблизительно трети объема книжки. Заполнена до конца, черные чернила, последние страницы вырваны, поэтому последняя запись обрывается на полуфразе.
На обложке надпись, имитирующая заглавие книги:
ГЕОРГИЙ ЭФРОН
ПРОБА ПЕРА
Сборник стихов и прозы
1941
1942
Эта же информация дублируется на титульном листе с добавлением мест, где писалось: «Москва ― Пески ― Татария ― Москва ― Ташкент».
На отдельной странице, обороте листа с предисловием, значится: «Посвящается Парижу».
В книжке автором выделено несколько пронумерованных разделов:
1. Московский период 1941 года
2. Пребывание в Песках 1941 г. лето
3. Период поездки в Татарию 1941
4. Ташкентский период 1941–1942 гг.
И последний, ненумерованный раздел «Ташкентские зарисовки», который в первом издании «Дневников» (М.: Вагриус, 2004) был включен в дневниковые записи, поскольку других записей за 1942 год не сохранилось.
Под этим заглавием Г. Эфрон поместил в эту записную книжку несколько фрагментов своих дневниковых записей.
О ташкентской жизни Г. Эфрона сохранились другие документы и свидетельства современников. Рекомендуем читателям следующие издания:
С. 462.
С. 463.
С. 466.
«…Е.П. и Н.А. Пешковы, Л.И. Толстая, Г.И. Абдурахманова и многие другие <…> подают пример неустанной работы по оказанию помощи детям: систематически ведут учет эвакуированных детей, восстанавливают потерянную связь с родителями (если есть хоть малейшие данные о том, что они живы), работают по трудовому устройству детей и т. д.» (П. Махмудова, депутат Верховного Совета СССР, заместитель Председателя Президиума ВС Узбекской ССР «Они стали детьми Узбекистана» // Правда. 16 авг. 1942. Цит. по кн.: Великая Отечественная в письмах. М.: Политиздат, 1980).
С. 467.
С. 470.
Виктор Михайлович
РГАЛИ Ф. 632. Оп. 1. Ед. хр. 2557. Л. 1–33.
Сохранились заявление Г.С. Эфрона о приеме в Литературный институт от 12 ноября 1943 года, его автобиография, табель за 10 класс, рекомендация А.Н.Толстого, повесть «Записки сумасшедшего», датированная февралем 1944 года, и два рассказа: «Однажды осенью» (датирован: декабрь 1943 ― январь 1944) и «Из записок парижанина» (не датирован и выглядит незавершенным). Два рассказа помещены в папку с надписью: «Литературный институт ССП СССР. Студент 1го курса Георгий Эфрон. Творческие работы. Москва 1944 год».
«Записки сумасшедшего»
С. 474
С. 475
С. 477.
Маленькое объяснение
С. 481.
«Однажды осенью»
С. 482.
С. 485.
– Любви и красоты! – кинул кто-то из нас, необидно, негромко, чтобы не задеть самолюбия Эфрона. Он все-таки считал нас, советских студентов 1943 года, не дюже начитанными и грамотными… А мы ведь кое-что знали!» (
«Из записок парижанина»
С. 493.
С. 493.
С. 494.
С. 495.
С. 496.
С. 497.
С. 499.
С. 500.
С. 501.
С. 502.
С. 503.
С. 504.
С. 505.
С. 506
С. 507.
«В полдень»
Ф. 1190. Оп. 2. Ед. хр. 284. Л. 11.
Рассказ написан на бланке «Army and Navy Young Men’s Christian Association» (YMCA), с пометой «в манере Хемингуэя» (à la
Сохранилась «антология цитат» Г. Эфрона «Разнообразные квинтэссенции модернистского духа».
Приводим ее состав:
Анри де Монтерлан. «У фонтанов желания» (фрагменты, во
Поль Верлен. «Мой давний сон», «В пансионе», «Сентиментальная беседа» (во
Эрнст Хемингуэй. «Иметь и не иметь» (фрагмент, в русском переводе).
Шарль Бодлер. «Воспарение», «Сумерки утра», «Плаванье» (фрагмент) (во
Андре Жид. «Новые яства» (фрагменты) (во
Стефан Малларме. «Явление», «Наказанный паяц», «Морской бриз» (во
Олдос Хаксли. «Контрапункт» (фрагмент, в русском переводе).
Поль Валери. «Ария Семирамиды» (фрагменты), «Пчела», «Шаги», «Набросок змея» (фрагменты), «Морское кладбище» (фрагменты), «Сильф», «Льстец».
Анри Бергсон. «Творческая эволюция» (фрагмент, во
Ипполит Тэн. «Заметки о Париже» (фрагменты, во
Луи-Фердинанд Селин. «Путешествие на край ночи» (фрагмент, в русском переводе).
И.С. Тургенев. «Senilia»: «Деревня» (фрагмент), «Житейское правило», «Услышишь суд глупца», «Дурак», «Посещение», «Лазурное царство», «Коррепондент», «Молитва» (фрагменты).
О. Мандельштам. «Камень»: «Невыразимая печаль…», «Silentium», «Образ твой, мучительный и зыбкий…», «Казино», «Кинематограф», «На луне не растет…», «Ахматова», «Теннис», «Американка».
Анна Ахматова. «Лотова жена», «Мурка, не ходи…», «Вечером».
Н. Гумилев. Из книги «Огненный столп»: «Лес», «Слово», «Шестое чувство».
Кроме этой тетради в бумагах Г. Эфрона есть переписанные от руки фрагменты романа Ж.-П. Сартра «Тошнота» в оригинале (Ф. 1190. Оп. 2. Ед. хр. 284. Л. 2–4) ― ср. в дневнике: «Самое сильное желание мое, за исполнение которого я отдал бы все: перечесть “La Nausée” Жан-Поля Сартра» (17 апреля 1943 г.); а также фрагмент из «Календаря природы» М.М. Пришвина (Ф. 1190. Оп. 2. Ед. хр. 284. Л. 12).
к разделу «Дневники» – Е.Б. Коркиной, В.К. Лосской, А.И. Поповой;
к разделу «Письма» – Е.Б. Коркиной;
к разделам литературных опытов – А.И. Поповой.
Георгий Эфрон (Мур) в возрасте полутора лет. Сен-Жиль-сюр-Ви, 1 августа 1926
Дом, в котором родился Мур
Вшеноры, пригород Праги
Георгий с родителями – Мариной Цветаевой, Сергеем Эфроном – и сестрой Алей
Мур с родителями. Сен-Лоран, 1930
С сестрой Алей. 1928
Париж
Мур в Версальском парке. 1930
На прогулке. 1930
Георгий среди одноклассников. Франция, 1930-е
На прогулке. Франция, 1933–1934
М. Цветаева, Мур и Х. Балтер.
1936–1937
На берегу Средиземного моря. Фавьер, 1935
Фавьер, 1935
Марина Цветаева
Сергей Эфрон
Железнодорожная станция в поселке Болшево
Ариадна Эфрон
Георгий Эфрон
Бродельщиковы – хозяева дома, у которых жили М. Цветаева и Мур
Елабуга со стороны реки Камы
Кровать М.Цветаевой в их с Муром комнатке в Елабуге
Рукописные сборники: «Проба пера» и антология цитат «Квинтэссенции…»
Эту фотографию Мур послал Але в лагерь. 1942
Пропуск Г. Эфрона на проезд из Ташкента в Москву.
1943
Ташкент. Улица Карла Маркса
Алексей Толстой содействовал Муру в поступлении в институт, прося директора принять юношу на переводческое отделение. 1943
Москва. Литературный институт
Заявление Мура директору с просьбой зачислить его на факультет прозы. 1943
Обложка тетради для творческих работ. 1944
Памятник Георгию Эфрону.
<1939–1941>
РГАЛИ
Одинокий (1939)
Абсурдный рисунок (1939)
Спекулянты
Силуэты: политическое дерево (1939)
(1941)
Господин (1939)
Силуэты. Человек с черными ушами
(1939)
(1941)
Сенатор
Преподаватель Монье
(1939)
Странный господин и странные деревья (1939)
Геркулес и арбитр (1939)
Велосипед немного великоват (1939)
Лорел и Харди (1939)
Силуэты. На прогулке (1939)
Игрок в гольф (1939)
Обед психа (1939)
Г-н мэр произносит речь (1939)
Кошелек или жизнь (1939)
Гляди-ка, тот же цвет! (1939)
Спор (1939)
На прогулке (1939)
Состав сборника «Разнообразные квинтессенции…» помещен в конце Примечаний, см. с 553–554.
Сведения об этой февральской записи 1939 г. из черновой тетради 1939-40 гг. предоставлены Е.Б. Коркиной.
до отказа.
Не беда.
одобрение.
что делать ― выбора нет.
авантюра.
Терпение.
я буду действовать соответственно.
в дороге на Москву.
Это тайна.
это было бы здорово.
А от этого просто тошнит.
во что бы то ни стало.
в дороге.
Надеюсь, что будет хорошая погода, когда я поеду.
удобоподъемен.
установить.
Что Бог даст.
чтобы тот передал письмо, уже в Елабуге.
А это дело непростое.
по ухабам.
без учета неожиданных трудностей.
к.
в 5 ч. к.
в чем дело.
не будут слишком растрачены.
действительно.
Поживем ― увидим.
иными словами.
мне совсем не хочется.
портить руки.
по отношению.
И на том спасибо.
по правде говоря.
Дудки.
сам выпутывайся.
придется платить из своего кармана, и 2 500 рублей растают.
Что касается.
Вообще-то, стыд и срам.
относительно перспектив.
Больше, чем когда-либо.
Ничего не поделаешь.
Итого.
дела все хуже и хуже.
Вот уж фиг!
По существу.
Москва, Москва!
вверяюсь.
первый порыв всегда лучший.
посмотрим.
с другой точки зрения.
надо признать.
во что бы то ни стало.
ввиду того.
С Богом; посмотрим.
«шапка».
тревожные.
в стиле.
Зале Чайковского.
жратвы.
4 часа утра.
То, что принято называть «покоем несказанным».
по поводу.
как кажется.
попытать счастья.
стихотворения.
более очищенная от ужасов.
больше, чем когда-либо.
Кстати.
понятно.
дожить до надежного мира без особых.
физических и материальных.
Период надежного мира, никто не знает.
пирожные.
реакция.
7 банок консервов.
Я не обольщаюсь никакими иллюзиями.
тот же день.
То.
на перепутье.
пути.
Я здесь, здесь и останусь.
Здесь и далее другой гарнитурой шрифта выделены фрагменты текста, которые были написаны Г. Эфроном по-французски. Слова, обозначенные в них курсивом, давались автором по-русски
Последнее сообщение.
в общем.
я определенно и решительно никуда не собираюсь.
практически взята войсками Рейха.
поражений.
всего можно ожидать.
Кто бы подумал.
Просто чтобы время провести.
Это не комфортно
я чистенький, как новая монетка.
по правде говоря.
в направлении Таганрога ― Ростова-на-Дону.
все это не очень утешительно. Ну, ладно… не стоит загадывать.
не особенно хорошо.
кампания прессы.
признайтесь, что это помогает жить.
победа.
с оттенком, что «я остаюсь в Москве, ты же можешь уезжать, если боишься», но мне наплевать. По крайней мере, можно не бояться холода в Ташкенте и окрестностях.
это обязывает.
У меня впечатление.
Тот же день.
Что я теряю? Ничего особенного.
почтенная.
Я твердо намерен.
Но ведь в России иногда бывают такие сюрпризы…
на повестке дня.
чтобы соединиться с мужем.
Франция.
Понтайяк.
здании.
Лесу.
на улице Парижа.
на улице Союза.
Затем ― Ванв, улица Жан-Батиста Потена.
Жарища в конце учебного года и раздача ученикам годовых наград ― в жюри, рядом с директором Майяром, сидит усач, генерал Дурмейер, эльзасец… Школьные товарищи и друзья: Этьен, Лефор, Жоли, Танрон, все ― лентяи, любители деньжат, хороших папирос и «секс-апиля».
«симпатизирующих» большевистскому режиму.
«Народного Фронта».
это вершина его деятельности.
проявляя чудеса изобретательности в делах.
Что до меня, то я испытываю на себе огромное количество самых разных влияний.
и т. д., и т. д. вплоть до американского кино, которое мне внушает любовь к деньгам и роскоши.
Советский Союз, Морис Торез, Хлеб, Мир, Свобода.
Лебедевы и их симпатичная квартира.
«Соблазн».
к иллюстрированным журналам (приключения и детективы), к Шарлю Трене.
дело Рейса.
в Леваллуа-Перре.
Универсальная выставка, паническое бегство на автомобиле папы вместе с Балтерами, которые его сопровождают. Руан; разлука… Возвращение в Ванв; обыск; целый день в Государственной Безопасности: «У Вашего мужа была ошеломляющая деятельность».
приезд в Москву.
Смотрю Кремль.
пребывания.
все-таки жизнь.
отъезд в Среднюю Азию с Кочетковыми.
с надеждой попасть на Средний Восток, в Ашхабад, где я во что бы то ни стало разыщу Митю. И вот.
Сегодня 9 дней путешествия.
делать нечего.
наркотики.
около 73 км в день.
какие там сейчас.
я не шучу.
пушечного мяса.
Моя ставка на окончательное поражение Германии, которое неизбежно произойдет, рано или поздно.
меня бросить.
предоставив мне выкручиваться одному.
возможности.
силы;
12 дней путешествия.
речь Сталина.
6 ноября.
Октябрьской революции.
означает ли это возможность.
Он говорит прямо, без обиняков.
Между нами.
ее.
пожившие.
Кстати.
в миниатюре.
целая история, чтобы добиться, что кто-нибудь сделает необходимую работу.
удача.
Повсюду царствуют.
хлопот.
поскольку мы уже тут, надо устраиваться, как можем.
не золотой юности.
какова она есть.
а целить дальше.
разлада.
неудачников.
все это возможно и, конечно, может случиться.
Я себя знаю, и это уже немало.
Я это раньше предвидел, с одной стороны, а с другой, я получил удовольствие от всех этих надежд, хотя знал, что все может полететь к черту. Это парадоксально, но удобно. А кстати, мне кажется, что нынче ночью будет так же холодно, как вчера, а может, и хуже.
Уж раз мы тут, тут и останемся.
вместе с тем.
копченая ветчина.
не более.
Лига Наций
на Красной площади в Москве.
Октябрьской революции.
рядом.
Бедные грезы! Они ни к чему.
«Андалузка».
будет.
Я не питаю иллюзий.
Правда, что.
17 дней путешествия.
Эта манна небесная пришла как раз вовремя.
право.
президент Чехословацкой республики.
нацистов.
официальными.
товарищи.
18 дней путешествия. Вчера мы получили хорошую партию хлеба.
белого и черного, хорошего.
9.30 утра.
наконец вымылся ― очень приятно и полезно, право.
во что бы то ни стало.
возможно.
прося советы.
Отсутствие такта, деликатности, самое абсолютное.
неудачник.
посмешище всего вагона.
возможный и невозможный.
подумайте, дорогая! Какой класс.
бывший Оренбург, куда.
широко.
он должен стать.
главным образом.
убежище.
в смысле.
по крайней мере, я знаю, что попробовал сделать, что мог. Не вышло; я не виноват.
В смысле.
сопровождаемый.
Борющейся Франции, генерал Астье де ля Вижели.
С Богом.
В данный момент.
открыл.
«Квинтессенции».
хватит.
начат.
не беда.
я не хочу потерять.
ни одного куска.
получатся деньги.
От
у меня с этим дело не задерживается.
хотя бы.
на закуску.
свою порцию.
От
прекрасной идеей, которая приходит слишком поздно.
это в двадцать лет, подумать только.
голод так терзает.
это же разорение.
по явным причинам.
на что могу рассчитывать.
Вечером того же дня
Рыба породы макрель.
Чуть позже.
за неимением сливочного и растительного масла.
Да здравствует де Голль!
«Маделон»! «Маделон»! Неприятно то, что придется мыть кастрюлю после шамовки, ― ее надо отдать соседям чистой.
это мне урок.
шикарно.
убогом ложе.
и это все.
ей ничего не стоит.
С<еверной> А<фрике>.
республиканских свобод.
Хоть это.
я останусь как дурак.
отрезаны средства к существованию.
чтобы показать, в некотором смысле, мою добрую волю.
действительным.
в компании.
Вот уж действительно.
а я не изменился.
Единственная разница в том, что.
интеллектуальных интересов.
это длинная история.
возможность.
кофе с молоком.
вот уж действительно.
история повторяется.
нельзя злоупотреблять.
и то хорошо.
целая история.
и то хорошо.
с глазу на глаз.
правда.
Вечером того же дня.
Надо будет.
сентября.
хороший знак на будущее.
начата.
правда.
и то хорошо.
От
закуска.
на сладкое.
как только встаю.
я нахожу какую-то неугасимую прелесть.
доставка на дом.
От
что составляет.
на закуску.
не меньше.
ах! страсбургские сосиски.
он этим страшно гордится и думает, что ему все позволено.
ведущая идея.
больше, чем когда-либо.
в чем, собственно, дело.
мое будущее.
едва.
чтобы я ел без всякого удовольствия.
Чтобы дать почувствовать всю цену этой жертвы.
потому что
в ж…
уж это ― дудки, еще чего.
Мои дела хорошо!
тушеная кислая капуста.
Это было бы уж слишком.
не следует злоупотреблять.
благополучно
вследствие которого.
пройдя и.
поесть.
неимущий студент.
и не меньше-с.
не надо опускаться.
я остался на бобах.
что меня совсем не устраивает.
что меня устраивает еще меньше.
роли изменились.
И то хорошо.
Не везет.
тяжелый день.
уф.
не меньше-сс.
кредиторши.
Некрасиво.
Ничего особенного и не слишком уж культурный, но надо уметь довольствоваться малым.
тем самым.
Забавно!
на что пожрать.
Все-таки.
чертова вонь.
суп из щавеля.
кредиторши.
естественно.
итого, моего долга выходит 250 рублей, и не меньше-сс.
я оказался облапошен по всем фронтам.
это меня ужасно злит.
таков закон.
утечет под мостами.
во что бы то ни стало.
За меня заплатила в кино девчонка.
«сожалительности».
иными словами.
я себя обслужил, н-да-сс!
право.
Хорошо, что.
в данный момент.
чистых.
суп из щавеля.
полночь.
эту послелнюю.
Ладно. Но главное.
Он себе представляет.
если так будет продолжаться.
тайком.
будет абсолютно.
что бы об этом ни говорили.
Я был несколько обижен.
питал надежды.
обкручен насмерть.
правы ли они.
Победа! Союзные войска заняли Тунис и Бизерту. Сталин принимал английского посла Арчибальда Керра.
деликатность.
за это держусь.
печально.
точнее.
Она была весьма довольна.
тошнота.
итого, моего долга.
Кагор.
Это постыдно, но это так.
Не меньше-сс!
Да здравствует де Голль.
в раздумье о том о сем.
неизбежно.
я знаю ему цену, и, может быть, цену исключительно для меня.
ничего особо хорошего.
«Греческую историю» В. Дюрюи (Ашетт, 1876); надо освежить свои познания в этой области.
главное.
не меньше-сс.
Красиво!
принимая во внимание упрямство поляков.
погоним их в ж…
и это ее приводило в бешенство.
Все это весьма хреново.
это меня совсем не устраивает, ввиду того, что я продал.
фу!
красиво.
кредиторша.
будут все же выиграны 50 р.
кредиторша.
Это было бы катастрофично.
От
надо согласиться.
верна себе.
в ином случае.
по необходимости.
раз экзамены продолжаются до 3 июня.
Но я был ему должен хоть это.
«Греческую историю»? Вот до чего я дошел.
Ничего.
не давая.
видеть.
судьба нами играет.
В случае проверки цифры у первой.
Ладно! Пусть только хорошо кончится, на остальное начхать, на подробности тоже.
из-за его происхождения.
что мне позволило.
День начался довольно плохо!
полетела насмарку.
Но будем надеяться, что все пройдет благополучно, ― это все, что мне остается.
вкалывать.
по причине 10 классов.
По крайней мере, из-за всего этого я выиграл свободный день ― сегодняшний.
что мне повезло.
всего-навсего.
за и против.
проглотить горькую пилюлю, не поморщившись.
огрызок.
все это.
требовать свои 240 рублей.
Всего-навсего 410 рублей. Хорошенькое дело!
повестке дня.
хорошенькое дело.
мне ее оплатил.
И это уже неплохо.
От
Борющейся Франции.
Алжир.
рублей.
вот это неожиданность!
не преминет.
Словом, бесконечно и скучно, как все… как всякий долг, в общем.
что мне повезло.
Ног и Пейрутон подали в отставку. В Комитете Народного Освобождения много сторонников де Голля: Массижель, Андре Филипп, Катру.
я пошел на очень рискованный шаг, но который, как мне кажется, был необходим.
дружбы.
Она очень быстро заметит исчезновение часов, и, вероятно, поскольку в комнате были только мы с ней, она подумает (это будет ее первая мысль), что я украл эти часы.
виновности.
до милиции.
она меня не видела.
кражи.
какой у нее будет вид.
как можно себе представить.
покойный Маяковский.
что мне позволило.
надо, чтобы это изменилось.
красиво.
Необычайное происшествие.
Это было бы действительно жаль.
наличествующий.
Во всяком случае, было бы огромным невезением.
Меня это не устраивает, ввиду того, что из 700 рублей.
останется не больше 50 рублей.
в ожидании.
когда пробьет мой час.
это не настоящие.
поскольку я решительно ни черта не делаю.
на это духу.
то время, которое мне осталось прожить более или менее независимо.
следующая.
что позволило мне хорошо провести вечер.
пускание пыли в глаза.
беседа.
с 1936 по 1940.
рю Эрланже.
гостиницах «Кларидж», «Ритц» и «Георг V».
у нее вид.
что она много видела и пережила.
Может быть, продолжить и углубить это знакомство?
социальное положение.
в конце концов.
насколько это возможно.
факт.
по случаю.
Дружественным Согласием.
по крайней мере, у меня такое впечатление.
за деньги.
Ничего нового.
быть нахлебником.
От
До чего же мне осточертело быть все время голодным.
Я у нее стрельнул 60 рублей.
около 50 рублей.
Мой случай.
это сказано без всякого бахвальства.
довольно на эту тему.
Дружественное Согласие.
сорви-голов.
бесконечно.
Не то что я думаю, что эти визиты и беседы могут изменить то, что есть, и принести успех ― но я хочу это сделать для очистки совести.
Это ничтожно.
ее памяти.
поскольку меня терзал голод.
И это тоже вопрос
Будет ли этого достаточно.
Сильно сомневаюсь.
меня оставили в покое с военными делами.
От
у кого стрельнуть.
неизбежно.
они обессилели Европу.
благодаря тому, что я.
который меня надул.
Приходил ко мне с визитом.
Удалось у него стрельнуть 40 рублей (итого, мой долг ему ― 70 рублей).
день исключительного везенья.
(той, которая дала мне немного шишей, когда в январе я уходил ― ах, да! ― в армию). Я королевски.
Я стрельнул 30 рублей у В.И., что мне позволит сегодня обедать.
стрельнуть 50 рублей.
только 30 рублей.
этого нельзя терять.
«Нашем море»
Это все, что остается.
ни черта не делает, как мне кажется.
обедаю или ужинаю с ней.
так мне нравится.
покойный король Франциск I.
так мне нравится.
начхать.
он еще будет действительным.
сверх того.
я не представляю.
женщина.
и этим все сказано.
требует.
измученный.
измученная.
ничего не поделаешь.
14 июля
Но мне нечего жаловаться.
случай.
с точки зрения.
на остальное мне плевать.
Оливье цирюльника и Людовика XI.
хотя слишком осовременено.
Но не важно.
твердо.
мне плевать.
и все такое.
Вечером того же дня.
иронически.
фаршированные помидоры.
мне здорово надоели.
Будем надеяться.
Пусть Рая знает.
старую книжечку.
женщина.
вместе.
Всего.
все за и против.
чего бы это ни стоило моей гордости.
в этой истории.
и следят за перипетиями этой истории.
впавшую в детство.
Вечером того же дня.
что увеличило мой долг ему до 150 рублей.
Например.
я был занят.
неизбежно.
последующих.
хорошо
большое письмо Але
так скоро.
Вечером того же дня.
дружбы.
добрые друзья.
В конце концов.
свободно.
долг в 40 рублей, что мне позволило купить хлебец.
сегодня все в порядке.
Дай Бог, чтобы я смог ее использовать.
можно подумать.
Это очень угнетает.
это может быть хорошим знаком.
это нелегкая задача.
на все про все.
долгожданных.
пропустить возможность уехать.
раз возможность представилась.
чтобы военкомат оставил меня в покое и дал уехать и чтобы я завтра-послезавтра нашел 600 рублей ― это тот минимум, при котором я могу уехать.
действительно.
итого.
что я ей должен.
и стрельнуть у него максимум, который он сможет дать.
будущих.
Ее дела хорошо.
Мне кажется.
и все такое.
а если нет, то.
серьезные причины.
противовес.
надо пойти на этот риск.
Пятница, тринадцатое. Разве я суеверен, что не люблю такие пятницы? Вероятно.
я сижу без гроша.
для этого.
это.
Итого у меня.
чтобы он свел меня.
раз уж я буду.
не так уж это невозможно.
если судить по.
стиль «фэн де сьекль» (букв. «конец века»).
очень парижское.
во что бы то ни стало.
мое положение.
славянская душа.
Дневники Л. Федотова легли в основу сценария документального фильма «Соло для трубы» (сценарий Л. Рошаль, режиссер А. Иванкин).
Имеется в виду полная победа над Францией после того, как 14 июня немцы без боя вошли в Париж.
РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 6. Д. 279. Л. 62.
РГАСПИ. Ф 17. Оп. 125. Д. 119. Л. 59–65. Вопросы литературы. 1991. № 4.
Записка наркома НКГБ СССР Меркулова опубликована в ж. «Родина». 1992. № 1. С. 92–96.
Указ. соч. Т. 2. С. 138.
Здесь и далее выделенные курсивом слова в оригинале подчеркнуты. Слова, выделенные разрядкой, подчеркнуты красным карандашом. ―
Письмо Д. Сеземану было написано по-французски. ―
Тещей.
В курсе.
Солнечный удар.
Необыкновенные рассказы.
Отвращение.
Дела.
Неужели!
Светская женщина
Волей-неволей (
На волю Божью
Так! (
С’est toujours ça (
Аprés-tout (
Предисловие.
Перевод текста выполнен Алиной Поповой.
Фраза (в духе П. Валери)
Длинные ноты и ветви, с которых свисают грезы.
Так убирайся! И спи, спаги ты этакий (Спаги ― солдаты, набранные во фран
цузские колониальные войска в Африке из местного населения).
Господин (
Товарищ
Торжественно, патетически…
Тягучая мелодия взмывает.
и опадает.
Маски спадают
Начинается жизнь
Приходит надежда.
Название первого французского перевода (1931) «Алисы в Зазеркалье» Л. Кэррола, в котором эту книгу, вероятно, читал Г. Эфрон.
Ночной бред.
Свидание.
улице Вожирар.
Моя вина
Странная любовь.
Герб города Парижа изображает корабль парусный, плывущий на волнах, с надписью: fluctuat nec mergitur (
И еще один фриц!
Перед войной
Подстрочный перевод стихотворения Алины Поповой
Полное название ― Pari mutuel urbain, организация, устраивающая тотализатор на скачках, видимо, этой же аббревиатурой называли и сами скачки.
Лоншан ― ипподром в Париже в Булонском лесу.
одним словом.
соответствующее.
манеру выражений.
тему дня.
проводить время, говоря о важных вещах, одновременно сознавая тщетность подобных разговоров, – и это все.
львиный взгляд.
во всяком случае, у него именно такой облик.
и так далее.
увы.
заботами.
Это же поэты, черт возьми!
невмешательства.
сгущенном молоке
Полагалось.
скромный!
Сокращение от
Забавно!
Отсюда.
дурной пример.
кабачков, ночных баров.
дурной тон.
при возвращении с демонстрации во времена Народного фронта.
в ущерб своему будущему.
скованной.
за редчайшими исключениями.
как в 18 лет.
А рядом.
Французское произношение названия итальянского вермута. –
Модные товары, парижские сувениры.
Процветание (
Парижский люд.
Все три цитаты см.:
РГАЛИ. Ф. 1190. Оп. 2. Ед. хр. 282.
РГАЛИ. Ф. 1190. Оп. 2. Ед. хр. 285. Л. 24 об.