<p>Протоиерей Валентин Свенцицкий</p> <p>Преподобный Серафим</p>

ПРЕПОДОБНЫЙ СЕРАФИМ

Храм Св. Панкратия

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Приступая к беседам о преподобном Серафиме, я испытываю чувство особого волнения…

И это не потому только так, что вновь как бы переживаешь все недавно пережитое при нашем паломничестве в Саровскую пустынь.

Да, все пережитое останется навсегда в нашей памяти. И при имени преподобного Серафима мы всегда будем ощущать особое движение души. Нам будет вспоминаться дорога в Саров, песнопения в открытом поле, Саровский лес, в котором жил преподобный, дорога, по которой ходил он, пустынь, источник, камень, на котором он молился. Нам будет вспоминаться и вновь будет охватывать нас то чувство радости и умиления, которое было пережито нами.

Но причина не только в личных воспоминаниях, она лежит в самом отношении к преподобному Серафиму каждого православного русского человека.

Из всех угодников Божиих преподобный Серафим как-то особенно близок нам. Это было всегда. А последние годы достигло необычайной силы.

Почему так близок нам преподобный Серафим?

Если хочешь узнать народ, смотри на него не тогда, когда он беснуется, а тогда, когда он молится.

Образ преподобного Серафима – это есть образ святости русского народа. Он близок нам так потому, что мы в нем чувствуем лучшее, что есть в самом русском народе. Преподобный Серафим – наш национальный русский святой.

Ни в одном угоднике Божием так не воплощается дух нашего православия, как в образе убогого Серафима, молитвенника, постника, умиленного, всегда радостного, всех утешающего, всем прощающего старца всея Руси.

Он близок нам потому, что он кровь от кровей наших и плоть от плоти нашей. Он – это мы сами, но поднятые из грязи, очищенные подвигом, просветленные благодатью Божией. Он не только близок нам, он нам родной.

Так было всегда.

Но человек ценит и с особой силой чувствует то, чего ему не хватает. И святость преподобного Серафима стала особенно близка и необходима русскому народу в эпоху нравственного упадка. Ныне исполняются слова преподобного Серафима, сказанные им Мотовилову.

Оправдываясь, что до канонизирования для себя называет преподобного Серафима «угодником Божиим», Мотовилов говорит:

– Но о канонизировании великого старца никого не просил и не прошу, ибо сам он при жизни своей из уст в уста мои сказал ив сердце запечатлелись слова его, что «Господь не иначе воздвигает святых своих, заставляя Церковь свою канонизировать их, как только тогда, когда она в членах своих тяжко страдает каким бы то ни было нечестием.

Вот потому-то мы как бы вновь открываем мощи преподобного Серафима, как бы вновь прославляем их через 25 лет после причисления его к лику святых.

В наших беседах мы постараемся «всмотреться» в образ ныне вновь прославляемого нами угодника Божия. А в этой вступительной беседе хотелось бы сказать лишь о самом главном.

Основная черта духовного облика преподобного Серафима – его постоянное умиление, радостность, веселость.

«Когда в сердце есть умиление, тогда и Бог бывает с нами»,

В сердце его всегда было умиление, потому и Бог всегда был с ним.

«Радость моя, что нам унывать. Погляди какой у нас собор-то будет, – при этом, бывало, поднимет ручки да и скажет: «Во, во, матушка, чудный собор. Вельми, матушка, чудный». И сделается при этом личико его необыкновенно светлое, благодатное, и станет он такой веселый и радостный, точно весь уйдет в небеса. Даже жутко станет глядеть на него.

С необычайной силой и ясностью это состояние благодатной радостности нам открыто в одной из бесед преподобного Серафима с Мотовиловым. Вот в отрывках этот главный момент беседы.

– Истинная цель жизни нашей христианской есть стяжание Духа Святого Божьего. Пост же, бдение, молитва, милостыня и всякое Христа ради делаемое добро – суть средства для стяжания Святого Духа Божьего.

– Каким же образом, – спросил я батюшку о. Серафима, – узнать мне, что я нахожусь в благодати Духа Святого?

И когда Мотовилов не мог уразуметь ответа, преподобный Серафим взял его весьма крепко за плечи и сказал:

– Мы оба теперь, батюшка, в Духе Божием с тобою, что же Вы глаза опустили, что же не смотрите на меня.

Я отвечал:

– Не могу смотреть, потому что из глаз Ваших молнии сыпятся. Лицо Ваше светлее солнца сделалось, и у меня глаза ломит от боли.

И далее преподобный Серафим спрашивал:

– Что же чувствуете Вы теперь?

– Необыкновенно хорошо.

– Да как же хорошо-то, что же именно-то?

Я отвечал:

– Такую тишину и мир в душе моей, что никаким словом-то выразить не могу.

И дальше:

– Что же Вы еще чувствуете?

Я отвечал:

– Необыкновенную сладость.

– Что же Вы еще чувствуете?

Я сказал:

– Необыкновенную радость в сердце моем.

И он продолжал:

– Когда Дух Божий приходит к человеку и осияет его полнотой своего наития, тогда душа человека преисполняется неизреченной радостью.

– Что же еще чувствуете Вы, Ваше Боголюбие?

Я отвечал:

– Теплоту необыкновенную.

Преподобный Серафим сказал:

– Состояние, в котором мы оба с Вами теперь находились, есть то, про которое сказал Господь: «Суть неции от здесь стоящих, иже не имут вкусити смерти, дондеже видят Царствие Божие пришедшее в силе», вот что значит быть в полноте Духа Святого.

Преподобный Серафим молился перед иконой Божией Матери «Умиление». И Владычица призвала его, наименовав высоким званием «сей из рода нашего»… Чувством умиления и радостного восторга так обильно наполнены и все пророческие слова преподобного:

«Небесная Царица, батюшка, – сказал он протоиерею Василию Садовскому, – Сама Царица Небесная посетила убогого Серафима и во радость-то нам какая, батюшка. Матерь-то Божия неизъяснимой благостию покрыла убогого Серафима.

“Любимиче мой, – рекла Преблагословенная Владычица Пречистая Дева. – Проси от меня чего хощещи”. – Слышишь ли, батюшка, какую нам милость-то явила Царица Небесная».

И угодник Божий весь так сам и просветлел, так и сиял от восторга:

– А убогий-то Серафим, Серафим-то убогий и умолил Матерь-то Божию о сиротах своих, батюшка. И просил, чтобы все, все в Серафимовской пустыне спаслись бы сироточки, батюшка. И обещала Матерь Божия убогому Серафиму сию неизреченую радость, батюшка.

Мы читаем эти слова преподобного Серафима, и нам кажется, что мы слышим самый голос его, видим его живым пред собой. В белом полотняном балахоне, в кожаных рукавицах, в кожаных бахилах, поверх которых надеты лапти, в поношенной камилавке, с крестом на шее, которым благословила его родная мать.

И самих нас охватывает чувство умиления и радости, что не только жил когда-то среди нас угодник Божий преподобный Серафим, но что и ныне он живет среди нас, слышит молитвы наши, утешает нас, исцеляет и вразумляет.

Будем же с чувством благоговения и молитвенной радости внимать его словам и читать о его великих подвигах, молитвах и чудесах.

Аминь.

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Не может мир относиться безразлично к святости. То злое, что есть в мире, всегда восстает против духовного пути, наипаче когда этот путь достигает таких высот, как в жизни святых. Не представлял исключения и преподобный Серафим Саровский. Не для того, чтобы вызвать осуждение, а для того, чтобы во всей полноте уяснить себе его подвижнический путь, мы должны в начале наших бесед о преподобном Серафиме Саровском со скорбью сказать подробно о тех тяжких условиях, в которых протекала его подвижническая жизнь. Это важно и для нашего назидания. Нам надлежит коснуться тех монастырских условий, в которых протекала жизнь преподобного Серафима, ибо, уйдя из мира, уйдя в монастырь, в пустыню, все-таки не убежал он дыхания мирского, проникающего и за монастырские стены. Как говорит описатель жизни преподобного Серафима архимандрит Чичагов, ныне митрополит Серафим, «было бы несправедливо и исторически неверно, если бы мы промолчали о гонениях, которые претерпел отец Серафим».

Законы земли не могли измениться там, где жил такой великий и святой старец. Наоборот – враг человечества всегда возбуждает вражду окружающих против праведников с наибольшей силой.

Чем же соблазнялись окружающие, видя подвиги преподобного Серафима? Что соблазняло их в его личности?

Многое. Начиная с его одежды. Одежда преподобного Серафима описывается так:

«В продолжение всего подвижничества отец Серафим постоянно носил одну и ту же убогую одежду: белый балахон, кожаные рукавицы, кожаные бахилы, вроде чулок, поверх которых надевал лапти, и поношенная камилавка».

Вот вам и соблазн осуждения. Мы поклоняемся ему, как преподобному, а там, небось, говорили: почему не как все, зачем этот балахон, зачем эти бахилы, почему не одевается так, как отец Иван или отец Петр?

Некто вошел в церковь, дабы увидеть преподобного Серафима, а обедня еще не начиналась.

– И вот, – говорит он, – увидел я его, до ранней еще обедни придя в церковь: Серафим сидел на правом клиросе на полу. И братии казалось каким-то странным чудачеством: почему не как все, почему уселся на полу? И так до всего было дело этому мирскому духу.

Когда преподобный Серафим удалился в пустыню, стали смущаться монахи мыслью: почему это он не ходит из своей пустыни причащаться в монастырь, хотя, как говорит описатель жизни, ни на минуту никто не сомневался, что он без вкушения Тела и Крови не оставался, т. к. кто-то, но тайно от других, приходил со Святыми Запасными Дарами и причащал преподобного. Но вот почему не так, как все, молится, почему не так, как все – подвизается, почему не ходит в монастырь причащаться из своей пустыни и затвора?

Собрали монастырский собор и постановили: предложить отцу Серафиму, чтобы он или ходил, буде здоров и крепок ногами по-прежнему, в обитель по воскресным и праздничным дням для Причащения, или же если ноги не служат, то навсегда бы перешел жить в монастырь из пустыни. Когда первый раз принесший ему пищу послушник передал это постановление, Серафим ничего не сказал. Тогда было приказано вторично передать его преподобному Серафиму. И тогда преподобный Серафим молча последовал за послушником, исполнив смиренно требование братии. Но он пришел в монастырь после пятнадцати лет пребывания в пустыни для того, чтобы уйти в затвор. Ему продолжали приносить Причастие в келью. Преподобный Серафим жаждал уединения в лесу и потому испросил разрешения у игумена, чтобы ему было позволено из затвора, по мере надобности, уходить в ближнюю пустынь. И опять начался ропот среди братии: в церковь не ходит причащаться, а в пустынь за две версты ходит. Дошло дело до епископа Тамбовского. Епископ прислал указ, чтобы преподобный Серафим ходил в Церковь для причащения Святых Таин. Ему говорили: ты всех учишь. Преподобный Серафим смиренно на это отвечал:

– Я следую учению Церкви, которая повелевает – не скрывай словес Божиих, но возвещай Его чудеса.

Другой осуждал: «Зачем он всех, кто к нему приходит, помазывает маслом из своей лампады?» Третий говорил: «Зачем ты в такое рубище одеваешься?» – И ему ответил преподобный Серафим:

«Иосаф царевич данную ему пустынником Варлаамом мантию считал выше и дороже царской багряницы».

Но это все было ничто по сравнению с теми нападениями, которые пришлось пережить преподобному Серафиму из-за Дивеевских сестер. Описатель жизни говорит: «Вражда не оставляет человека в покое до самого гроба, поэтому преподобный Серафим во многих возбуждал злобу и зависть. Слова осуждения сказал ему на этот раз игумен Нифонт. Преподобный смиренно поклонился в ноги, но строго сказал игумену, что не подобает ему делать такие замечания. Произвели обыск.

«Раз пришло нас семь сестер, – говорит сестрица Ксения Кузьминишна, – к батюшке, работали у него целый день, устали и остались ночевать в пустыни. Часу эдак в десятом увидела наша старшая из окна, что идут по дороге с тремя фонарями прямо к нам. Догадались мы, что это казначей Исаия, и поскорее навстречу, отперли мы дверь. Вошли они, не бранили ничего, оглядели нас, зорко и молча чего-то искали, и приказали нам тут же одеться и немедленно идти прочь».

Преподобный Серафим относился к этим нападкам, как и должен был относиться: с великим смирением, с великим терпением, но умел, когда это находил нужным, и дать надлежащее назидание. Не только так, как это сделал с Нифонтом, которому прямо сказал, что не надлежит ему делать таких замечаний, была и другая форма этих назиданий, она столь характерна для преподобного Серафима, что я позволю себе сделать большую выдержку, рассказав все это происшествие словами самой монахини Евпраксии, которая была действующим здесь лицом.

– То всем уже известно, – говорит монахиня Евпраксия, – как не любили саровцы за нас батюшку, даже гнали и преследовали его за нас постоянно, много, много делая ему огорчений и скорби. А он, родной наш, все переносил благодушно, даже смеялся и часто сам, зная это, шутил над нами.

И далее передает одну из таких «шуток» преподобного Серафима:

«Пришла я однажды, наложил он мне, по обыкновению, большую суму-ношу, так что насилу сам ее с гробика-то поднял и говорит:

– Во, неси, матушка, и прямо иди во святые ворота, никого не бойся.

Что это, думаю, батюшка-то, всегда бывало сам посылает меня мимо конного двора, задними воротами, а тут вдруг прямо на терпение да на скорбь святыми воротами посылает. А в ту пору в Сарове-то стояли солдаты и всегда у ворот были. Саровские игумен и казначей с братией больной скорбели на батюшку, что все дает де нам, и приказали солдатам-то всегда караулить да ловить нас, особенно же меня им указали.

Ослушаться батюшку я не смела и пошла сама не своя и тряслась вся, потому что не знала, чего мне так много наложил батюшка. Только подошла я это к воротам, читаю молитву, солдаты-то двое сейчас тут же меня за шиворот и арестовали.

– Иди, – говорят, – к игумену.

Я и молю-то их, и дрожу вся, не тут-то было.

– Иди, – говорят, да и только.

Притащили меня к игумену в сенки. Его звали Нифонтом, он был строгий, батюшку не любил, а нас еще пуще. Приказал он мне, так сурово, развязать суму. Я развязываю, а руки-то у меня трясутся, так ходуном и ходят, а он глядит. Развязала, вынимаю все, а там – старые лапти, корочки сломанные, трубки да камни разные, и все-то крепко так упихано.

– Ах, Серафим, Серафим, – воскликнул Нифонт, – глядите-ко, вот ведь какой, сам-то мучается да и Дивеевских мучает, – и отпустил меня.

Так вот в другой раз пришла к батюшке, а он мне сумку дает: ступай, говорит, прямо к святым воротам. – Пошла, остановили же меня и опять взяли и повели к игумену. Развязала суму, а в ней песок да камни. Игумен ахал-ахал, да отпустил меня. Прихожу, рассказываю я батюшке, а он и говорит мне:

– Ну, матушка, теперь в последний раз ходи и не бойся. Уже больше трогать вас не будут.

И воистину, бывало идешь, и в святых воротах только спросят:

– Чего несешь?

– Не знаю, кормилец, – ответишь им. – Батюшка послал.

Тут же пропустят».

Когда преподобный Серафим жил в пустыни, это вызывало не только смущение мирское в смысле злых нападений на него, было и другое. – «Отче, – спросил инок, – говорят некоторые, что уединение от общежительства в пустыню есть фарисейство, что этим оказывается пренебрежение к братии или еще бросается на нее осуждение».

Преподобный Серафим ответил:

– Не наше дело судить других. А удаляемся мы из общества, это не из ненависти к нему, а больше для того, чтобы мы поняли, что носим на себе чин Ангельский, которому не место быть там, где словом и делом прогневляется Господь Бог.

И вот, с одной стороны, монастырь – с просачивающейся туда суетой мирской и с этими суетными вопросами: зачем делаешь то и зачем делаешь это, зачем мажешь маслом, зачем носишь бахилы, зачем принимаешь сестер? А с другой стороны – Саровский лес, который и до сих пор ограждает от здешнего бесовского мира, великая пустыня, молчание, уединение и молитва.

Что оставил за собой преподобный Серафим, уйдя в Саровскую пустынь?

Он оставил хорошую благочестивую семью, оставил детские воспоминания, в которых такое место должно было занимать явление ему Божией Матери, исцелившей его болящего. Он оставил там и мать свою любимую, благочестивую. На всю-то жизнь запечатлелось у него, как она благословляла его тем медным крестом, который потом он всю свою жизнь носил поверх своего белого балахона.

Оставил он и путешествие свое в Киев, все там виденное и слышанное, что дало ему окончательный толчок и определило его жизненный путь. В сердце его запечатлелись так укреплявшие его слова старца, которые и мы да запечатлеем в своем сердце:

«Гряди, чадо Божие, и пребуди тамо. Место сие тебе будет во спасение с помощью Господа. Тут скончаешься ты и земное странствие твое. Только старайся стяжать непрестанную память о Боге через непрестанное призвание имени Божия так: “Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго”. – В этом да будет все твое внимание и обучение. Ходя, и сидя, и делая, в церкви стоя, везде, на всяком месте, входя и исходя, сие непрестанное вопияние да будет и в устах, и в сердце твоем. С ним найдешь покой, приобретешь чистоту духовную и телесную и вселится в тебя Дух Святый, источник всяких благ и управит жизнь твою во святыне, во всяком благочестии и чистоте».

Как исполнил завет сей преподобный Серафим, об этом свидетельствует вся его подвижническая святая жизнь.

Аминь.

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

В первой беседе нашей о преподобном Серафиме Саровском мы говорили, что особенно близким, особенно родным стал сей угодник Божий именно за последние годы, как будто бы снова душа русского народа открывает преподобного Серафима. Далее, во второй беседе нашей, мы говорили о тех трудностях, которые на пути своем встретил преподобный Серафим в условиях монастырской жизни, куда и за монастырские стены как бы просачивался тлетворный мирской дух.

Все время он, как живой, стоит перед нами, согбенный старец, с топориком, с сумой за спиной, в своих бахилах, в своем белом балахоне с медным крестом на груди. Но преподобный Серафим не всегда был старцем, он пришел в Саровскую пустыню юношей, послушником Прохором, двадцати лет.

Вот описание его внешности: высокий ростом, несмотря на подвиги, полное, покрытое приятной белизной лицо, прямой и острый нос, светло-голубые глаза, весьма выразительные и проницательные, густые брови и светло-русые волосы.

Мы видим его смиренно совершающим подвижнический, послушнический путь – сначала в келлии устроителя монастыря, а потом, последовательно, в хлебне, в просфорне, в столярной. Впоследствии он несет послушание будильщиком.

В этих совершенно житейских хозяйственных условиях монастырской жизни он ведет себя так, как надлежало будущему подвижнику: с великим терпением, с великим смирением и с великим послушанием.

Современные послушники, которые удалялись в пустыню из ревности к исполнению обетов монашеских, с какой скорбью они говорят о трудностях духовной жизни при исполнении хозяйственных монастырских послушаний. Я помню, как один из таких пустынножителей говорил:

– Как только в монастырях заметят особую ревность в послушнике, то, точно назло, его посылают куда-нибудь в самое суетное место хозяйственных монастырских дел.

Да, труден путь послушания, но из жизни преподобного Серафима мы видим, что истинный подвижнический дух в послушнике всегда приведет к желанной цели. В этой первой главе жития преподобного Серафима мы видим, как закладывался фундамент в его духовной жизни. Раньше других он приходил в храм, он стоял в храме с великим вниманием, очи опускал долу, чтобы не развлекаться внешними впечатлениями; последним уходил из храма, как бы все время стараясь еще задержаться, еще побыть там. Он не бежал поскорее из храма, на том или другом формальном основании. Нет, ему хотелось побыть здесь подольше. Преподобный Серафим нес с полным смирением все возлагаемые на него послушания. В то же время он испросил разрешение, чтобы в часы свободные ему разрешили уходить в лес для уединенной молитвы. В лесу он делал себе некую кущу и пребывал там в эти уединенные часы в полном одиночестве. Он постоянно читал творения святых отцов, пел псалмы, читал Слово Божие.

Преподобный Серафим всегда был в труде. Вы помните, как сказал игумен Нифонт:

– Ох, Серафим, Серафим, ты себя мучаешь и другим тоже покоя не даешь.

Преподобный Серафим не давал себе покоя: однажды он был застигнут носящим тяжелые камни, которые он перекладывал с места на место. В сумке своей он носил камни и песок. В послушнические годы он всячески стремился к труднейшим физическим работам. Он ходил на порубку леса, работал не покладая рук, всячески умерщвлял плоть свою этими подвижническими трудами. Здесь же определилось и стремление его к пустынножительству. С благословения старца Иосифа он все чаще оставлял монастырь, уходил в лес для уединенной молитвы. В это время молитвенным его правилом было правило:

«Еже даде Ангел Господень великому Пахомию».

Правило Великого Пахомия – это есть: Трисвятое, Отче наш, Господи помилуй двенадцать раз, Слава и ныне, Приидите поклонимся, псалом пятидесятый, Помилуй мя, Боже, Верую, сто раз молитва Иисусова, Достойно и отпуст.

Это правило очень короткое, но, по Пахомию Великому, его надо творить каждый час, т. е. двадцать четыре раза в сутки и днем, и ночью.

В это же время преподобный Серафим делается и постником, и во дни своего постничества он уже не вкушает ничего в среду и в пятницу и в посты вкушает один раз, также вкушает один разивте дни, когда нет поста. Спит он в это время три часа ночью и потом несколько днем.

Таково было начало подвижнического пути преподобного Серафима. Но в этом пути было то, что сподобило его благодатного явления к нему Божией Матери, исцелившей его от тяжкого недуга. Он захворал, появляется на больном теле его опухоль, его готовили к смерти. Но преподобный Серафим обращается с просьбой, чтобы его не лечили, чтобы отслужена была всенощная и литургия с вознесением молитвы ко Господу о его выздоровлении и чтобы ему дали причаститься Святых Таин.

«Я предал себя, отче святый, истинному врачу души и тела – Господу нашему Иисусу Христу и Пречистой Его Матери, если же любовь ваша рассудит, снабдите меня, убогого, Господа ради, небесным врачевством».

И вот старец Иосиф отслужил о здравии его всенощное бдение, литургию, и выздоровел преподобный Серафим.

Впоследствии он рассказал об этом своем выздоровлении Ксении Васильевне, монахине Капитолине, следующее:

– После причащения Святых Таин явилась Пресвятая Дева Мария в несказанном свете с Иоанном Богословом и Петром, и оборотясь лицом к Иоанну Богослову и указывая на Прохора, сказала: «Этот нашего рода». – Правую-то ручку, радость моя, положила мне на лоб, а левой-то ручкой держала жезл и этим-то жезлом, радость моя, и коснулась убогого Серафима.

В 1786 г. Прохор был пострижен в иноки, а в 1787 – в иеродиаконы. На этом пути послушничества были свои искушения у преподобного Серафима.

Какое же искушение первое встречает на пути своем инок?

Это есть искушение уныния, скуки, является мысль, что зря тратит свои молодые годы, что жизнь идет, наслаждения уходят. Вспоминается оставленное довольство, вспоминаются прелести мира, привязанности, дом отчий и мать и родные, и впадает инок в уныние, в тоску.

«С духом печали неразлучно действует и скука. Скука нападет на монаха около полудня и производит в нем такое страшное беспокойство, что несносны ему становятся и место жительства, и живущие с ним братья, а при чтении возбуждается какое-то отвращение, и частая зевота, и сильная алчба».

И монах, одолеваемый скукой, подобен пустынному хворосту, который то немного остановится, то опять несется по ветру. Он, как безводное облако, гонится ветром. Сам демон, если не может извлечь монаха из кельи, то начинает развлекать его ум во время молитвы и чтения.

«Это, – говорит ему помысл, – лежит не так, а это не тут, надобно привести в порядок». И это всегда делается для того, чтобы ум сделать праздным и бесплодным. В сих иноках мы и себя узнаем, живущие в миру. Так же, как инока, по словам преподобного Серафима, гонит этот демон скуки и уныния к тому, чтобы заполнить свою пустоту души пустословием. Не он ли гонит в кинематографы, на гулянья, в гости?

На духу спросила меня одна девушка, как ей быть, она все время ходит вечером и гуляет по Сретенке, а когда возвращается, то мать ее ругает. И спросил я ее: «А разве вам не противно ходить по Сретенке?» И удивилась она сему вопросу. А через некоторое время спрашивает меня: «Помните, как вы спросили меня, не противно ли мне ходить по Сретенке?» – «Помню», – говорю. – «Так мне противно теперь».

Вот то состояние, которое все знают, не будучи ни подвижником, ни монахом. Но в монашестве нападение врага особенно сильно, особенно страшно.

Чем же защищаться от злых нападений?

«Болезнь сия, – говорит преподобный Серафим, – врачуется молитвой, воздержанием от празднословия, посильным рукоделием, чтением Слова Божия и терпением, потому что и рождается она от малодушия, и праздности, и празднословия, ибо, по его словам, также сказанным впоследствии, уединение, молитва, пост и послушание – суть четырехсоставная колесница, возносящая дух на небо». – Вот почему, по словам матушки Капитолины, батюшка велел больше всего бояться, бегать, как от огня, и храниться от главнейшего – уныния.

«Нет хуже греха, матушка, и ничего нет ужаснее и пагубнее духа уныния», – говорил батюшка Серафим. Поэтому и приказывал всегда быть не только сытой и кушать вволю, но и на труды брать с собой хлеба:

«В кармашек-то свой и положи кусочек, – говорил он, – устанешь, умаешься, не унывай, а хлебца-то и покушай, да опять за труды». Даже на ночь под подушку приказывал он класть хлеба: «Найдет на тебя уныние да раздумье, матушка, – говорил отец Серафим, – а Вы хлебушка-то выньте да и кушайте, уныние-то и пройдет, хлебушек-то и погонит его, и сон после труда вам хороший даст он, матушка».

На этих первых ступенях своего духовного подвига преподобный Серафим сподобился также благодатных даров, которые открываются лишь на самых последних ступенях духовного совершенства.

В первые годы иеродиаконства он сподобился видеть при Богослужении Ангелов, блиставших, как снег, молниеносных видом:

– Вид их был молниеносен, одежда белая, как снег, или златотканная, пение их передать невозможно.

А состояние духа преподобного Серафима было таково в это время по его словам:

«Сердце мое, яко воск, тая от неизреченной радости, и не могу сказать в теле или кроме тела был я, не только помнить не могу, как входил в святую Церковь, да выходил из нее».

И вот что случилось, какого великого он удостоился видения. В Великий Четверг служил он литургию и после малого входа и возгласа: «Господи, спаси благочестивыя и услыши ны…» – он, обратясь к народу, повел на предстоящих орарем, возглашая: «И во веки веков», – как вдруг так изменился видом, что не мог ни сойти с места, ни проговорить слова. Два иеродиакона ввели его в алтарь. Простоял он три часа. После он рассказывал об этом так:

– Только что провозгласил я, убогий: «Господи, спаси благочестивые и услыши ны», и, наведя ораремна народ, докончил: «и во веки веков», – вдруг меня озарил луч, как бы солнечного света, увидел я Господа и Бога нашего Иисуса Христа в образе Сына Человеческого, в славе, неизреченным светом сияющего, окруженного Небесными силами: Ангелами, Архангелами, Херувимами и Серафимами, как бы роем пчелиным и от западных Царских Врат грядущего на воздухе. Приблизясь в таком виде, Господь благословил служащих и предстоящих, по сем вступив во Святый местный образ Свой, что по правую сторону Царских Врат, преобразился, окружаемый Ангельскими ликами, сиявшими неизреченным светом во всю Церковь. Я же, земля и пепел, сретая тогда Господа Иисуса на воздухе, удостоился от Него особенного благословения, сердце мое возрадовалось чисто, просвещенно в сладости любви ко Господу».

Преподобный Серафим о духовном пути сказал однажды настоятелю монастыря Никону:

– Смотри, напиши следующие слова мои не на бумаге, а на сердце: учись умной сердечной молитве, как учат святые отцы в Добротолюбии, ибо Иисусова молитва есть светильник стезям нашим и путеводная звезда к небу. К обыкновенной Иисусовой молитве добавляй: «Богородице, помилуй мя». Одна молитва внешняя недостаточна. Бог внемлет уму, а потому те монахи, кои не соединяют внешнюю молитву со внутренней, не монахи, а черные головешки.

Преподобный Серафим научает нас и на этих первых пройденных ступенях послушничества, как нужно начинать духовную жизнь. «Надо уйти от мира». Это завещание, которое оставил он нам. Может быть сейчас и места найти нельзя, где бы можно было предаваться уединению. Но все же этот призыв к уединению и к внутреннему уходу от мира стоит перед нами во всей своей силе.

Эти первые годы научают нас тому, что этого достигнуть нельзя единым актом воли, что здесь требуется подвиг всей жизни, здесь требуется смирение, здесь требуется тот послушнический путь, которым шел и преподобный Серафим. Для нас, может быть, ни для кого не лежит путь в монастырь, но все, кто хочет спастись, жить с Господом, служить Ему, кто хочет жить духовной жизнью, – для всех дорога одна – это дорога от мира в пустыню, в духовный внутренний затвор.

Аминь.

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Все по иному освещает и определяет учение Спасителя по сравнению с так называемой мирской моралью, мирским законом, мирской мудростью. И способ борьбы за истину, указанный Спасителем, совершенно иной. В миру ведется борьба внешними оружиями, внешними путями. Спаситель указывает пути иные, внутреннее сопротивление, преодоление зла силой любви, силой духа, молитвой, добродетелями и никак не этими внешними, лишь разжигающими большую злобу, большее зло, оружиями мирскими.

Преподобный Серафим дал нам образец этого Господом указанного пути для борьбы со злом.

Мы видели, с какими внешними препятствиями и нападениями встречался преподобный Серафим на пути своей великой подвижнической жизни. И хотя и наибольшей силой и злобой все эти мирские препятствия, отправляющие монастырскую жизнь, предстояли в конце его великого служения (он усматривал в этом даже признаки близкой своей кончины), но и на первых ступенях подвижнической жизни все это мирское и суетное, хотя и по-иному, но с неменьшей силой, старалось помешать его подвигам.

Преподобный Серафим боролся, но не внешними мирскими оружиями. Разве на клевету он отвечал свидетельскими показаниями? Разве на злобное посягательство на его заботы о Дивеевских сестрах он отвечал обращением к суду? И разве, когда речь шла о неправильном якобы помазании из лампады, он отвечал спором?

Все то он опровергал не внешней борьбой, а усилением своих подвижнических трудов. Посему эта борьба была для врага неравная, ибо на злословие о помазании из лампад, он отвечал тем, что это помазание исцеляло больных, на клеветы о Дивеевских сестрах он отвечал тем, что сделался старцем всей России. Этот путь подвижнической борьбы запечатлен для нас примером преподобного Серафима.

Но бывает такое положение, когда человек должен уйти от зла, и преподобный Серафим дал нам образ и такого ухода в пустыню.

Необходимо великое терпение, и великое послушание, и великая любовь, и в то же время указывается как правильный путь и возможность ухождения от зла – ухождения, совершенного преподобным Серафимом в дальнюю пустыню, отстоящую не так далеко от монастыря, всего в шести верстах, но тем не менее дававшую ему возможность, в смысле внутренней жизни, совершенно отделиться от всего того, что препятствовало его духовной жизни.

Предшествовала такому решению смерть настоятеля Пахомия и тяжелая болезнь самого преподобного Серафима.

От постоянной молитвы у преподобного Серафима стали болеть ноги. Болезнь мешала ему священнодействавать. Все это, говоря по-человечески, несчастье – явилось толчком для скорейшего осуществления внутреннего решения.

Так часто скорби и немощи, по милости Божией, по Его Святому Промыслу, делаются источником великих духовных для нас благ.

Пустынножительство на пути внутреннего духовного развития преподобного Серафима явилось необходимым условием дальнейшего совершенствования, но внешним толчком, одной из существеннейших внешних причин была невозможность по болезни ног совершать церковное священнодействие.

Здесь, в пустыне, преподобный Серафим сразу попал именно в те вожделенные условия, к которым стремилась его душа: он попал в темный лес, за зеленую стену, заграждавшую его от монастыря, он как бы вновь ушел еще раз от мира, от которого бежал, уходя в монастырь, и с которым все же вновь встретился в монастыре.

В этих местах уже жили тогда некоторые подвижники: Назарий, иеродиакон Дорофей, схимонах Марк.

Тут была река Саровка, тут были холмы, заросшие густым лесом. Преподобный Серафим наименовал их названиями, взятыми из слова Божия. Вот Афон-гора, вот Иерусалим, вот Вифания, здесь Иордан, и все это напоминает преподобному Серафиму те места, где или спасались подвижники, или где жил Сам наш Господь Иисус Христос.

Такова была атмосфера, таков дух этой новой жизни.

Можно ли сравнить с шумным монастырем? Здесь Божественная красота природы, которую он зрит своими очами, здесь святое уединение, которое не развлекает, а дает силы сосредоточения на внутренней жизни, здесь все напоминает ему святые места, где жил Господь.

Но и в пустыню начинают приходить люди. Это не могло не смущать его, особенно когда начали приходить женщины. В то время, когда преподобный Серафим подвизался в пустыне, он был еще очень молод, и опасность соблазна плотского для него, девственника, заключалась в том, что внутреннее пламя, которое он возжег перед Господом, могло потухнуть от воспламенения сих страстей. И для того, чтобы обезопасить себя от этого, он возымел намерение, чтобы был воспрещен ход к нему на гору женщинам.

Прежде чем решиться обратиться с такой просьбой о запрещении к настоятелю монастыря, он обратился к Господу, чтобы Господь дал ему знамение – угодно ли Господу его желание.

С дерзновенным ходатайством о знамении обратился он к Господу.

И вот на Рождество возвращался из монастыря после богослужения преподобный Серафим к себе в пустыню, а на следующий день вновь пошел в монастырь. И когда он вышел, он увидел, что ветви деревьев преклонились и завалили дорогу к нему на гору. Сие знамение дало ему твердость обратиться к настоятелю монастыря. Преподобный Серафим за литургией обратился к Исаии:

– Батюшка, – сказал преподобный Серафим, – отец настоятель, благослови, чтобы на мою гору, на которой живу, не было входа женщинам.

А настоятель должен был читать молитву предложения по перенесении Святых Даров на Престол и ответил на это с неким раздражением:

– В какое время и с каким вопросом подошел ты, отец Серафим!

– Теперь-то и благослови, батюшка, – просил преподобный Серафим.

– Как же я могу, – сказал строитель, – за пять верст смотреть, чтобы женам не было входа на твою гору.

– Вы только благословите, батюшка, – сказал преподобный Серафим, – и никто уже из них не войдет на мою гору.

Нечего делать, говорится в жизнеописании преподобного, подали образ Пресвятой Богородицы «Блаженное Чрево», и старец отец Исаия, благословляя отца Серафима, сказал:

– Благословляю, чтобы не было женам входа на твою гору, а ты сам охраняй.

Так было дано благословение преподобному Серафиму, дабы не входили на гору женщины. И вот началась там, в пустыне, подвижническая жизнь, молитва, песнопения, великие внутренние борения, великие духовные труды.

Мир считает эту жизнь эгоистичной, называет ее самоспасением, говорит, что здесь нет любви к людям, желания принести им пользу.

Какое ужасающее непонимание!

Подвижник душу свою посвящает Господу, отдает Ему ее. Ты, Господи, Сам распорядись душой, а я буду трудиться, чтобы отдать ее достойной Господа. Такую душу ведет Господь и Сам, когда это нужно, выводит на путь служения людям.

Преподобный Серафим не был юродивым, хотя и имел некоторые черты внешнего сходства с юродствующими.

Путь юродства один из труднейших, и преподобный Серафим предостерегал от самочинного вступления на него. Когда приходили к преподобному просить благословения юродствовать, он не только не давал благословения, но с негодованием говорил:

– Кто берет путь юродства на себя без особого звания Божия, все в прелесть впадают: из юродивых едва ли один отыщется, чтобы не в прелести находился, и погибали или вспять возвращались. Старцы наши никому юродствовать не позволяли. При мне только один обнаружил юродство, запел в церкви кошачьим голосом; старец же Пахомий в ту же минуту приказал юродивого вывести из церкви и проводить за монастырские ворота. Три пути, на которые не должно выходить без особого звания: путь затворничества, юродства и путь настоятельства.

Вот как относился преподобный Серафим к желающим юродствовать. Нам надо это особенно запомнить, дабы всегда относиться с особой осторожностью ко многим легкомысленным и самочинно дерзающим изображать из себя «юродивых» в наше время. Первый вопрос, который для проверки должен быть предложен юродивому, заключается в том, с благословения ли духовника он вступил на этот путь. И если самочинно, тогда все вышеприведенные слова преподобного Серафима непременно относятся к нему. В пустыне, кроме молитвенного подвига, начинается и другой подвиг – строжайший пост.

Преподобный Серафим был великий молитвенник и столь же великий постник.

Он вкушал сначала один хлеб, потом одни овощи, а в некоторые дни не вкушал пищи совсем.

Перед смертью вот что он открыл одной рабе Божией:

– Ты знаешь снитку. Я рвал ее да в горшочек клал, немного вольешь, бывало, в него водицы и поставишь в печку – славное выходило кушанье.

Я спросила его о снитке, что это значит. За притчу ли это принять или это действительное. Он отвечал: «Экая ты, экая. Разве не знаешь травы снитки. Я это тебе говорю о себе самом».

Я просила его, как зиму он ее кушал и где брал. Он отвечал: «Экая ты какая, на зиму я снитку сушил и этим одним питался, а братия удивлялись, чем я питался. А я снитку ел. И о сем я братии не открывал, а тебе сказал». Я спросила, а долгое ли время он кушал ее. Он дал мне точный ответ и на это, но я забыла, без скольких дней он вкушал тысячу дней одну снитку. Только помню, что более двух с половиной лет неотступно питался одной сниткой.

Преподобный Серафим считал, что учить других легко, так же легко, как бросать с соборной колокольни саровской камни, а самому исполнять то, чему учим – так же трудно, как эти камни поднимать на колокольню.

Но преподобный Серафим имел право учить: его труды, его пощение давали ему это право. Вот что говорил он после:

– Мы, на земле живущие, много заблудили от пути спасительного, прогневляем Господа и не храним постов. Ныне христиане разрешают на мясо и во Святую Четыредесятницу, и во всякий пост. Среды и пятницы не сохраняют, а Церковь имеет право: не хранящие святых постов и всего лета среды и пятницы много грешат. Но не до конца прогневляется Господь, паки помилует.

Некто спросил преподобного Серафима:

– Можно ли есть скоромное по постам, если кому постная пища вредна и врачи приказывают есть скоромное?

Преподобный отвечал:

– Хлеб и вода никому не вредна.

Преподобный Серафим в пустыне имел особые искушения, отличные от тех искушений, которые были, когда он проходил путь послушнический. Там были уныние, тоска и скука, а здесь то, что называется на языке святоотеческом «страхованием».

Это чувство во время молитвы иногда вызывается явными нападениями зверей, подобием врывающейся толпы и всевозможными иными устрашениями. Преподобный Серафим, силой молитвы и благодати Божией, все сие преодолел и стяжал особую силу видеть бесов. Так один мирянин, в простоте сердца, спросил:

– Батюшка, видели ли Вы злых духов?

И отвечал преподобный Серафим с улыбкой на эту простоту:

– Они гнусны; как на свет Ангелов взглянуть грешным невозможно, так и бесов видеть ужасно, потому что они гнусны.

Ко времени, когда уже преодолевает преподобный Серафим искушение «страха», начинается его величайший подвиг в пустыне: молитва на камне. Тысячу дней и ночей молился преподобный Серафим, стоя на камне с воздетыми руками, и творил молитву:

– Боже, милостив буди мне грешному.

Не дерзаем, не дерзаем представить себе то состояние духа подвижника, каковое было в этих его великих трудах, но умиляемся и благоговеем. Некто удивился, как мог он поднять этот труд, и сказал: «Не мог бы ты это сделать без помощи Божией». Преподобный Серафим смиренно ответил:

– Без помощи Божией сие было бы невозможно.

Ничего не мог сделать враг изнутри. Тогда начинается нападение извне. Три грабителя приступили к нему в лесу, требуя денег. «Мирские люди ходят к тебе, – говорили они. – Значит, у тебя деньги есть». Преподобный Серафим был силен, мог бы защищаться так, как защищаются в миру, но он решил все претерпеть во имя Господа и принял страшные побои и истязания, с проломленной головой, истоптанный ногами, едва добрел из пустыни в монастырь. Его окружили заботами, вниманием, начали лечить, но дух его обращался к Единственному Врачу, Которому он всегда служил и в монастыре, и в пустыни. И сей Врач исцелил его: вновь видит он явившуюся ему Божию Матерь во сне, и говорит Она, обращаясь к этим всем хлопочущим вокруг преподобного Серафима людям:

– Что вы трудитесь?

И вновь подтверждает:

– Сей от нашего рода.

После видения преподобный Серафим начал выздоравливать. Осталась у него после тяжких побоев только еще большая согбенность, еще больше тело его склонилось долу. Но это испытание еще больше подняло дух его горе. В это время впервые открывается в преподобном Серафиме благодатный дух прозорливости. Когда мы читаем о подвигах преподобного Серафима, мы испытываем чувство великой радости и отрады. Жаль отрываться от страниц его жития. Жаль, что чтение подвигается к концу. Хочется подольше побывать в лесу Саровском.

Ведь мы все так устали от вражды, от забот, от мирской суеты. Измученному и усталому человеку хочется припасть и напиться освежающей влаги. Вот именно такая благодатная освежающая влага для души нашей и есть труды и подвиги преподобного Серафима.

Аминь.

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Кому из вас в минуты усталости или душевных огорчений не грезился лес, и тишина, и уединение, где мы могли бы отдохнуть душой. Но эти грезы о тишине и отдыхе не имеют ничего общего с тем стремлением к лесу, уединению и тишине, которое живет в душе подвижника.

Если измученного мирского человека, мечтающего об уединении, оставить с самим собой не на один месяц и не на один год, а на пятнадцать лет, какой ужас создается у него в душе.

Уединение, безмолвие, молчание и затвор – это есть величайший подвиг и нельзя смотреть на него как на уединенное отдохновение. Оставшийся с собой человек, если его внутренняя жизнь не заполняется горним, будет охвачен тоской, унынием, перед ним раскроется лишь вся пустота его души, и это сделает ему невыносимым пребывание наедине лишь с самим собой. Не от этой ли тоски, не от этой ли скуки и пустоты душевной так стремятся люди к мирской сутолоке, которая, с одной стороны, доводит до изнеможения, а с другой, является для них, при их внутренней пустоте, совершенно необходимой.

Преподобный Серафим был избранник Божий, он был подвижник от самых своих юных лет. Его путь лежал через молчание и затвор. Если каждый человек, оглядываясь на прошлое, видит, что ведет его Господь ко спасению, то наипаче явственно это видится на судьбах вот таких избранников Божиих, каким был преподобный Серафим. Путешествие в Киев, беседа со старцем, подвиг паломничества – все это некий путь к тому высшему подвигу затворничества, к которому он смиренно приготовлялся в своих первоначальных трудах, как послушник, как иеродиакон, как иеромонах.

Мы видели уже, что преподобный Серафим удалился в пустыню, отстоящую недалеко от Сарова. Мы знаем, с каким терпением, с каким великим терпением нес все послушания монастырские преподобный Серафим. Мы со скорбью видели и те следы мирской жизни, которые, проникая и в монастырь, делали этот путь послушания и жития в монастыре Саровском скорбным для преподобного Серафима, и как он, наконец, удалился в эту пустыню. Но это было лишь преддверием к подвигу молчальничества. Мы знаем, что был внешний толчок, побудивший уйти преподобного Серафима в пустыню.

Пусть он внутренно созревал для этого постепенно, переходя от силы в силу, но внешним толчком ухода явилась его болезнь. Так был некоторый толчок и для того, чтобы в пустыне предаться подвигу молчальничества, это была смерть настоятеля.

По преклонному возрасту своему старец Исаия сложил с себя обязанности настоятеля, но не мог жить без бесед с преподобным Серафимом, и его из монастыря возили на тележке в пустыню. Смерть старца Исаии была великой скорбью и для преподобного Серафима, он в нем имел того именно собеседника духовного, о котором многократно, по разным поводам, говорил после, советуя своим чадам иметь друзей.

И вот непосредственно в связи с этим событием вступает преподобный Серафим на путь новых великих подвигов.

Вот что говорит преподобный Серафим о молчальничестве:

– Паче всего должно украшать себя молчанием, ибо, говорит святой Амвросий Медиоланский, молчанием многих видел я спасающихся, многоглаголанием же ни единого. И паки некто из старцев говорит: «Молчание есть таинство будущего века, словеса же орудия суть мира сего».

Так высоко оценивает значение молчальничества преподобный Серафим. От этого многоглаголания, которого, конечно, так много было и в монастыре, от этого многоглаголания стремился он уйти сначала в пустынь, а потом и в молчальничество.

«Молчание есть таинство будущего века» – в самом деле, в мирской жизни разве знают молчание? Там все основано на многоглаголании, там царствует язык, и злой язык, там люди живут шумно, говорливо, там постоянно есть стремление к тому, чтобы дать простор злословию, осуждению, клевете. Когда люди сходятся вдвоем, им неловко помолчать, они выдумывают темы для того, чтобы пустить в ход свой язык, они «занимают» друг друга. Молчание нестерпимо для людей, живущих внешней жизнью, наполняющих свою внутреннюю пустоту внешней трескотней и внешними впечатлениями, но там, в мире горнем, есть некое таинство бытия, для нас непостижимое, там царствует молчание, каковое и здесь, в минуты благоговения, в уединенных подвигах сподобились ощущать и переживать все наши подвижники.

Для того, чтобы не нарушать своего обета молчания, преподобный Серафим перестал ходить в монастырь. Раньше он ходил из своей пустыни к праздничным службам, а наложив на себя обет молчания, он перестал туда ходить вовсе. Раз в неделю ему приносил его послушник или хлеб, или капусту. Когда послушник приносил преподобному Серафиму это скудное пропитание, он выносил ему обратно посуду и давал знать, что принести в следующий раз, тем что оставлял в этой посуде или кусок хлеба, или немного капусты, это означало, что нужно ему принести в следующий раз – то или другое. Смиренный послушник, иногда в метели и вьюгу по снегу и сугробам, с трудом приходил в пустынь, неся преподобному Серафиму необходимое для его жизни.

Так, с внешней стороны, протекала жизнь преподобного Серафима в молчальничестве.

Каков же был внутренний смысл этого подвига, поскольку сам преподобный Серафим раскрывает его. Вот что говорит он:

– Когда мы в молчании пребываем, тогда враг диавол ничего не успеет относительно к потаенному сердца человеку: сие же должно разуметь о молчании и разуме. Оно рождает в душе молчальника разные плоды духа. От уединения и молчания рождаются умиление и кротость, действие сие сей последней в сердце человеческом модно уподобить тихой воде силоамской, которая течет без шума и звука, как говорит о ней пророк Исаия – «воды, текущие тихо». Плодом молчания, кроме других духовных приобретений, бывает мир души. Молчание учит безмолвию и постоянной молитве.

Всякому подвигу надлежит встретиться с врагом, это не подвиг, который вдруг был бы оставлен без вражеского нападения. Чем более велик подвиг, тем страшнее нападение. Самый робкий, самый первый шаг на пути духовной жизни и то встречает многообразные препятствия и самые неожиданные, самые злые нападения вражеские, но такие великие подвиги, естественно, влекут и великие нападения. О внутренних борениях, о том, что преодолел преподобный Серафим в этом молчании, кто знает, кроме Господа Бога. Ведь там чеканилась в этом молчании та драгоценность духа, которая потом была явлена миру преподобным, открывшим свой затвор.

Но мы знаем внешние злые нападения. Перед преподобным Серафимом поставили вопрос: на каком основании он не ходит в монастырь причащаться Святых Таин?

Собрали «собор» по этому делу и решили предложить ему ходить в монастырь по-прежнему. Раз пришел послушник и сообщил преподобному Серафиму постановление братии. Молча, ничего не ответив, выслушал это постановление преподобный Серафим и в монастырь не пошел. Снова повелел игумен повторить преподобному Серафиму это распоряжение, и, когда вновь сказал то же пришедший инок, преподобный Серафим молча последовал за ним в монастырь. И вот в 1810 году, после пятнадцати лет пустынножительства, преподобный Серафим вошел в ворота монастыря. Весь монастырь пришел в движение, это было событие для монастыря необычайное, но возросло еще больше общее изумление, когда преподобный Серафим в полном молчании, после службы прошел в покои игумена, а оттуда пошел в келлию, указанную ему, и там затворился.

Он исполнил распоряжение власти монастырской, он ушел из своей пустыни в монастырь, но здесь заключился в затвор. Началось смущение в братии по поводу такого упорного нежелания быть в общении с ними. Спрашивали: «Зачем он уединяется, когда, пребывая в близком общении с братией, мог назидать их словом и примером, не терпя ущерба и в благоустроении души своей?» Старец отвечал, говоря словами святых отцов:

«Возлюби праздность безмолвия предпочтительно насыщению алчущих в мире, – сказал Исаак Сирин. И святой Григорий Богослов рек: «Прекрасно благовествовать для Бога, но лучше сего, если человек себя очищает для Бога».

Вот ответ, который дал преподобный Серафим на эти искушающие вопросы. В его келлии не было ничего, кроме икон и обрубка дерева. В это время преподобный Серафим под рубашкой носил большой железный крест на веревке. Носил ли он вериги, с точностью сказать трудно, в некоторых житиях указывается, что он носил их, в некоторых говорится, что вериг у него не было, и что за них принимался железный крест. А вот что сам преподобный Серафим говорил о веригах:

«Кто нас оскорбит словом или делом, если мы перенесем обиды по-Евангельски, вот и вериги наши, вот и власяница».

В это время питанием преподобного Серафима была вода и рубленая капуста. Послушник, носивший ему воду, уже встречал преподобного Серафима иначе, чем когда он был в молчании.

Преподобный Серафим, находящийся в затворе, не показывал ему своего лица, он выходил к послушнику, закрытый полотном, и простирал лишь руки, чтобы принять от него посуду, в которой он приносил пищу, а иногда вовсе не выходил, вовсе не принимал принесенного, т. е. оставался некоторое время совершенно без всякой пищи. В это время молитвенным его правилом было, кроме обычного его правила, особенно усердная молитва Иисусова.

О молитве Иисусовой преподобный Серафим говорит так:

«За рукоделием или будучи где-либо на послушании, твори беспрестанно молитву: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного. В молитве внемли себе, т. е. ум собери и соединяй с душой. Сначала день, два и якоже твори молитву сию одним умом раздельно, внимая особо слову. Потом, когда Господь согреет сердце твое теплотою благодати Своея и соединит в тебе оную в един дух, тогда потечет в тебе молитва оная беспрестанно и всегда будет с тобою, насаждая и питая тебя…»

Преподобный Серафим причащался Святых Таин в своей келлии. Ему приносили Причастие в его затвор. К этому времени относится его усиленное желание иметь всегда в сердце память смертную. Память смертная – это совсем не постоянный страх и ужас, это есть постоянное памятование о часе смертном, дабы ничтожной казалась мирская жизнь и дух устремлялся к вечности. Для того, чтобы сделать память смертную постоянной, преподобный Серафим поставил в своей затворнической келлии гроб, в котором и завещал похоронить себя.

Пробыл преподобный Серафим в затворе пять лет. Потом понемножку начал ослаблять затвор: сначала, не выходя из келлии, отворил свою дверь и стал виден для братии, хотя и жил, и подвизался так, как будто бы никого кругом не было. Но иногда он вновь надолго затворял двери. И вот однажды, кода двери его были заперты, приехал архиерей Иона и пожелал обязательно увидеть преподобного Серафима. Пошли сказать ему об этом. Преподобный Серафим двери не отворил. Тогда решительный игумен Неофит, тот самый, который впоследствии не допускал Дивеевских сестер к преподобному Серафиму, предложил ему меру решительную: снять с крюков дверь, но архиерей Иона воспротивился и сказал, что если преподобный Серафим не считает возможным сам отворить дверь своего затвора, то его надо оставить в покое. Наконец, наступило время выйти преподобному Серафиму на путь общественного служения. Явилась преподобному Серафиму Божия Матерь и повелела ему отворить двери и сделаться для всех наставником и старцем. Так кончился затвор преподобного Серафима.

Преподобный Серафим научил братию свою понимать, что есть подвиг и ради чего он совершается. Он решительно отметает суетные мирские укоры, что подвижничество – это эгоистическое самоспасание, что надо не Богу молиться, а приносить людям пользу. Много ли подвижников? И сколько людей в миру занимается принесением пользы?

Лишь отдельные люди избирают путь, каковой избрал преподобный Серафим.

Жизнью своей преподобный Серафим засвидетельствовал и утвердил ту пользу, которую приносит человек, когда он достигает духовного совершенства. Не для самоистязания, не для того, чтобы умертвить себя, а для того, чтобы в этом огне подвижнических борений создать душу чистую и служить Господу, совершаются подвиги, потом уже Господь Сам распорядится, что и как делать этой душе.

Был преподобный Серафим в послушании, был преподобный Серафим в пустыне, был он в молчании, потом перешел в затвор, во всех подвигах пребывал десятки лет и лишь под самый конец жизни, лишь последние семь лет он служил людям. Но эти семь лет были так плодоносны в деле служения ближним, что они, конечно, оправдали бы и не одну человеческую жизнь. Да и мы сами разве на себе не испытываем правду подвижнического пути преподобного Серафима. Разве сейчас каждый из нас не испытывает на себе благодатного действия его праведной жизни, наипаче же те, которые были в Сарове на поклонении святым мощам?

Ведь и сейчас, через сто лет после его кончины, каждый со своей скорбью, со своей тоской идет к нему. Не идет он туда, к обещающим «принести пользу», ибо какое он там найдет себе утешение. Мы все устали душой, благодаря отсутствию истинной жизни, один изнемогает от внутренних своих борений, другой изнемогает от всевозможных житейских скорбей. И когда сделается так тяжко, так нестерпимо больно, куда он пойдет за исцелением? Пойдет он вот к таким подвижниками, к таким угодникам Божиим, каким был преподобный Серафим.

Аминь.

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Не ставят зажженный светильник под спуд и не может укрыться город, стоящий на вершине горы. Но для того, чтобы возжечь светильник, и для того, чтобы городу вознестись на вершину горы, для этого требуется положить много трудов, нужно совершить великую работу Господню.

Преподобный Серафим Саровский подвизался более сорока лет, делая эту работу. Какие труды, какие борения, какие искушения и трудности были на этом пути, мы уже видели в наших прошлых беседах, какое послушание, какое смирение, какое терпение, какая любовь ко Господу воспламеняла дух преподобного Серафима, не все сие видели. И вот ныне перед нами открываются двери келлии преподобного Серафима. Перед нами его труды, как светильник, светящий людям, перед нами город, который виден всем – это период старчества преподобного Серафима. Здесь ответ на все суемудрые вопросы о том, зачем нужен был его затвор, зачем были нужны все его труды и уединенные подвиги, пустыня, затвор и молчание. Все для того, чтобы душу отдать на служение Господу. Как Он распорядится этой душой – человеку думать не надлежит. Ты лишь думай о том, чтобы привести ее в достойный Господа порядок, чтобы ее отдать всю на служение Господу, потом уже Сам Господь укажет, как надлежит тебе служить людям.

Старческая деятельность преподобного Серафима по времени невелика – 8 лет, а подготовлялся он к ней 16 лет в иночестве, 15 лет в отшельничестве и 15 лет в затворе, всего 46 лет.

Внешняя жизнь старца Серафима была иной, чем в затворе. Каждый мог приходить к нему – братия во всякие часы, во всякое время, а люди мирские, посторонние – после ранней обедни и до восьми часов вечера.

В житии рассказывается, как принимал посетителей.

После беседы преподобный Серафим покрывал епитрахилью и заставлял повторять за собой следующие слова:

«Согрешил я, Господи, согрешил душой и телом, словом, умом, делом и помышлением и всеми моими чувствами: зрением, слухом, обонянием, вкусом, осязанием, волею или неволею, ведением или неведением».

И за сим читал разрешительную молитву, каковую читает священник на исповеди:

«Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего Человеколюбия да простит ти, чадо, вся согрешения твоя, и аз, недостойный иерей, властию мне данной, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих воимя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь».

Помазывал он чело елеем из лампады и, целуя в уста приходившего к нему, говорил всегда:

– Христос Воскресе, – и за сим давал прикладываться к иконе Божией Матери.

С самыми тяжкими духовными и житейскими затруднениями приходили к нему. Он был близок ко всей жизни, не гнушался нашими слабостями и житейскими заботами и скорбями. В житии рассказываются трогательнейшие случаи таких к нему обращений с житейской нуждой. Однажды прибежал к преподобному простой крестьянин с шапкой в руке, с растрепанными волосами и упал в ноги преподобному:

– Батюшка, у меня лошадь украли, я теперь совсем нищий не знаю, чем кормить буду семью. А говорят, ты угадываешь.

Преподобный Серафим ласково взял его за голову и, приложив к своей голове, сказал:

– Огради себя молчанием и поспеши в такое-то село (назвал село). Когда будешь подходить к нему, свороти с дороги вправо и пройди задами четыре дома, там увидишь ты калиточку, войти в нее, отвяжи свою лошадь от колоды и выведи молча.

Все так и исполнил и получил крестьянин свою лошадь.

Прежде чем нам перейти к рассмотрению самого основного делания преподобного Серафима в этот период его жизни, разумею заботы его о Дивеевской обители, – нам надобно рассмотреть отношение его к семье Мантурова и Мотовилову. Мантуров был богатый помещик. Он захворал тяжкой болезнью и был почти при смерти, уже начали выпадать у него от разложения кости из ноги. В таком состоянии крайнего изнеможения он приехал в Саровскую пустынь к преподобному Серафиму. Преподобный Серафим встретил его словами:

– Что, пожаловал посмотреть на убогого Серафима?

Мантуров со слезами стал просить его об исцелении. Тогда преподобный Серафим спросил его:

– Веруешь ли ты в Бога?

И повторил это три раза.

– Веруешь ли ты в Бога? Веруешь ли ты в Бога? Веруешь ли ты в Бога?

И ответил ему болящий Мантуров:

– Верую, верую.

– Радость моя, – сказал ему тогда преподобный…[1]

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Не похоже ли наше отношение ко всему, что связано с жизнью преподобного Серафима, на некие воспоминания наши о нем, как будто мы рассматриваем не житие его, а вспоминали то, что видели своими глазами?

Это то же чувство, которое испытывают решительно все, побывавшие сами в Саровской пустыне. Не верится, что преподобный Серафим жил сто лет тому назад.

Когда идешь по дороге от монастыря в дальнюю пустынь, проходишь источник или место, где на камне молился преподобный Серафим, то кажется тебе, что ты посещаешь места, совсем недавно освященные благодатной его жизнью, таким близким, совсем близким кажется тебе преподобный Серафим.

Отсюда и в нашем рассмотрении жизни его эта потребность подольше остановиться и поподробнее рассмотреть отдельные факты, наиболее значительные в жизни преподобного Серафима.

В прошлую беседу нашу мною было сказано, что прежде чем нам перейти к рассмотрению отношения преподобного Серафима к Дивеевской обители, мы должны подробно рассмотреть его отношения к Мантуровым и Мотовилову.

О Мантуровых мы говорили в прошлый раз. Ныне переходим к Мотовилову. Как знакомство и начало отношения к Мантуровым связано с исцелением от болезни, так же связано с исцелением начало и этих, более внутренних, отношений с Мотовиловым.

Мотовилов о своей болезни говорит так:

«За год до пожалования мне заповеди о служении Божией Матери при Дивеевской обители, великий старец Серафим исцелил меня от тяжких, неимоверно великих ревматических и других болезней с расслаблением всего тела и отнятием ног, скорченных и в коленках распухших, и с язвами пролежней на спине и боках, коими страдал неисцельно более трех лет.

1831 года 9 сентября батюшка отец Серафим одним словом исцелил меня от всех болезней».

Преподобный Серафим исцелил Мотовилова. Для нас, почитающих преподобного Серафима и ведающих о его чудесах, это так же естественно, как сказать о человеке, умеющем говорить, что он сказал слово. Но рассмотрим подробно, как все это произошло, дабы нам воскресить перед собой живой образ преподобного Серафима.

Четверо принесли Мотовилова к преподобному Серафиму, а пятый поддерживал ему голову. В это время преподобный Серафим сидел на лужайке на большой поваленной сосне, которая, как говорит Мотовилов, и сие время лежит на берегу Саровки. Ивот на просьбу об исцелении, обращенную к преподобному Серафиму, преподобный сказал:

– Да ведь я не доктор, к докторам надо относиться, когда хотят лечиться от болезней каких-нибудь…

«Я, – говорит Мотовилов, – ответил ему, что испробовал все лечения у докторов, был у самых известных, у самых прославленных и теперь надеюсь только на одного Господа Бога».

И тогда преподобный спросил:

– А веруешь ли в Господа Иисуса Христа, что Он есть Богочеловек, и в Пречистую Его Божию Матерь, что Она есть Приснодева?

– Верую.

– А веруешь ли, что Господь, как прежде исцелял мгновенно, так и ныне легко и мгновенно может по-прежнему исцелить требующих помощи.

– Истинно верую всему этому всею душою моею и сердцем моим верую.

– А если веруете, то Вы и здоровы уже.

– Как же здоров, – спросил я, – когда люди мои и Вы, батюшка, держите меня в руках?

– Нет, – сказал преподобный, – Вы совершенно, всем телом Вашим, теперь уже здоровы вконец.

Он приказал державшим меня на руках своих людям моим отойти от меня, а сам, взявши меня за плечи, приподнял от земли и, поставив на ноги, сказал мне:

– Крепче стойте, тверже утверждайтесь ими на земле, вот так, не робейте, Вы совершенно здоровы теперь.

И потом прибавил, радостно смотря на меня:

– Вот видите ли, как хорошо Вы теперь стоите.

Я отвечал:

– Поневоле хорошо стою, потому что Вы хорошо и крепко держите меня.

И он, отняв руки свои от меня, сказал:

– Ну вот, уже и я теперь не держу Вас, а Вы и без меня все крепко же стоите.

Взяв меня за руку одной рукой своей, а другой в плечи мои немного подталкивая, повел меня по траве и по неровной земле около большой сосны, говоря:

– Ну вот, Ваше Боголюбие, как Вы хорошо пошли.

Я отвечал:

– Да потому, что Вы хорошо меня вести изволите.

– Нет, – сказал он мне, отняв от меня руку свою, – Сам Господь совершенно исцелить Вас изволил и Сама Божия Матерь о том Его упросила. Вы теперь и без меня пойдете и всегда хорошо ходить будете, идите же.

И стал толкать меня, чтобы я шел.

– Да этак упаду я и ушибусь, – сказал я.

– Нет, не ушибетесь, а твердо пойдете.

И, когда я почувствовал в себе какую-то свыше осенившую меня силу, приободрился немного и твердо пошел, то он вдруг остановил меня и сказал:

– Довольно уже, – и спросил:

– Что, теперь удостоверились Вы, что Господь Вас действительно исцелил?

И дал совет:

– Так как трехлетнее страдание Ваше тяжко изнурило Вас, то Вы теперь не вдруг помногу ходите, а постепенно, мало-помалу, приучайтесь к хождению и берегите здоровье Ваше, как драгоценный дар Божий.

Мотовилов пошел в монастырь исцеленный. Люди его пошли отдельно лесом, славили Господа, а молва о том, что произошло исцеление, уже бежала вперед в монастырь. Там, в монастыре, вышли навстречу исцеленному Мотовилову и игумен, и иеромонахи, которые поздравляли его с великой милостью Божией.

Вот как началось отношение Мотовилова с преподобным Серафимом. Могут ли отношения, начавшиеся так, пройти безразличными для человека, может ли совершившееся такое великое благодеяние Божие остаться бесследным, коренным образом не изменить всю последующую жизнь человека. Какое для этого нужно было бы иметь каменное сердце и величайшее легкомыслие.

Мотовилов, пережив это чудо, сделался послушником Божией Матери, как его называл преподобный Серафим. Если отношения с Мантуровым были более делового характера, то отношения с Мотовиловым, напротив, имели знамение глубокое, внутреннее. Именно ему преподобный Серафим раскрыл многие духовные тайны, и мы обязаны Мотовилову не только тем, что он сохранил многие предметы, оставшиеся после кончины преподобного Серафима, с любовью сохранив в Дивееве, даже некоторые выкупив у Саровских монахов, но он еще более имеет значение для нас тем, что сохранил ту духовную драгоценность, преподанную ему в беседах с преподобным Серафимом. Вот об этой внутренней стороне надлежит сказать нам.

Преподобный Серафим говорил Мотовилову, что первейшей целью человеческой жизни есть стяжание Святого Духа Божия. Что исполнение заповедей, совершение богослужений, посты, все это есть как бы русла, по которым течет человеческая жизнь, дабы потом все это соединить в некоем благодатном мире того духовного состояния, которое он именует стяжанием Духа Святого Божия. Мы, обыкновенные смертные, по самому естеству нашей природы, способны видеть отблески высшей Правды в разрозненных явлениях человеческой жизни.

Когда людей тянет мирская жизнь, это не всегда значит, что мир соблазняет их злом. Нет, видя в мирской жизни отблески правды, они принимают мир за полноту истины. Верующим, которые идут путем, указанным Святой Церковью, Господь открывается в созерцании красот мира, в молитве, в редкие исключительные моменты духовного подъема, особенно при Таинстве Святого Причащения. Это минуты светлого и лучезарного осияния благодатью Святого Духа.

Но вот как об этом состоянии свидетельствует необычайная беседа преподобного Серафима с Мотовиловым.

Мотовилов спросил преподобного Серафима, какое же будет доказательство, что Дух Святой пребывает в душе. «Тогда отец Серафим взял меня весьма крепко за плечи и сказал мне:

– Мы оба теперь, батюшка, в Духе Божием с тобой. Что же ты не смотришь на меня?

Я отвечал:

– Не могу, батюшка, смотреть, потому что из глаз Ваших молнии сыпятся. Лицо Ваше сделалось светлее солнца, и у меня глаза ломит от боли.

Отец Серафим сказал:

– Не устрашайтесь, Ваше Боголюбие, и Вы теперь сами так же светлы стали, как и я сам. Вы сами теперь в полноте Духа Божия. Что же Вы чувствуете теперь? – спросил далее отец Серафим.

– Необыкновенно хорошо, – сказал я.

– Да как же хорошо, что именно?

Я отвечал:

– Чувствую я такую тишину и мир в душе моей, что никакими словами выразить не могу…

– Что же еще чувствуете Вы?

– Необыкновенную радость во всем моем сердце.

– Что же еще чувствуете, Ваше Боголюбие?

Я отвечал:

– Теплоту необыкновенную.

– Как, батюшка, теплоту? Да ведь мы в лесу сидим, теперь зима на дворе, и под ногами снег, и на нас более вершка снегу, и сверху крупа падает. Какая же может быть тут теплота?

Завершая беседу, преподобный Серафим сказал:

– Вот что значит быть в полноте Духа Святого, про которую святой Макарий Египетский пишет: “Я сам в полноте Духа Святаго…” Этою-то полнотой Духа Своего Святого и нас, убогих, преисполнил теперь Господь… Ну уж теперь нечего более, кажется, спрашивать, Ваше Боголюбие, каким образом бывают люди в благодати Духа Святого…»

Разве мы в своей жизни не имеем подтверждения слов преподобного Серафима? Разве даже после наших бледных, скорее похожих на намек, благодатных состояний духа не теряет смысл и интерес внешняя материальная сторона жизни?

Как понятны нам делаются слова преподобного Серафима!

Если бы надолго удержаться в этом состоянии, человеку не было бы никакого дела ни до еды, ни до питья, он не мог бы долее жить во плоти.

Когда благодатная сила Божия осеняет человека, жизнь его во плоти здесь имеет только один смысл: идти дальше, по пути духовного совершенствования.

Преподобный Серафим многое открывал Мотовилову из тайн будущего. Одно нам надлежит особенно заметить. Это то, что касается судеб Церкви и мира. Говоря о том, что иногда отступает от человека благодать Божия, он указывает на причины сего. А потом говорит так:

– Есть еще причина, и можно сказать, беспричинная причина такой благодати Всесвятого Духа изволить иногда оставлять даже человека богоносного, и это уже попускается от Самого Господа испытывать силы лишь крайне укрепившегося в благодати Божией человека. Так вот, такое же искушение, т. е. оставление благодати Божией, будет допущено во всей вселенной во времена антихриста, когда все святые Божии люди и Святая Церковь Божия Христова, лишь из них одних состоящая, как бы оставлены будут от защищения и помощи Божией. Нечестивые же восторжествуют и возвеличатся над ними.

Т.е. будут такие времена антихриста, когда Церковь, уже в это время состоящая как бы исключительно из святых Божиих людей, будет, попущением Божием, совершенно оставлена от защищения, и тогда-то будут требоваться, дабы не отступить от Христа, вера и терпение святых.

«Но и в преддверии к такому состоянию, – говорит преподобный Серафим, – подобные же тому безмерные искушения попускаются и будут попускаться и до этого времени на святых великих угодников Божиих».

Вот что предрекает преподобный Серафим. Мы знаем, что сие предречение находится в полном соответствии со Словом Божиим, и все же, в устах преподобного, оно – это предречение – ближе продвигается к нам, как бы еще более нами усвояется. Почему оно важно нам? Мы не знаем времен и сроков, мы не предрекаем о скором пришествии антихриста. Даже преподобный Серафим, когда к нему некто обратился с вопросом о том, скоро ли будет второе пришествие, сказал:

– Ты слишком много думаешь об убогом Серафиме.

Кто же из нас дерзнет предсказать о времени?

Но не сие важно нам в этом предречении, оно нас укрепляет в том, чтобы нам не искушаться и не соблазняться одной соблазнительной мыслью для человека: мыслью о том, что если «все» не веруют – значит «все» правы.

Когда кругом безбожники, человека и самого тянет отречься от веры. И хотя бы эти «все» были погружены в самые безобразные пороки и этим воочию свидетельствовали, что не у них правда, все-таки слово «все» производит на человеческую душу какое-то соблазняющее впечатление. Неужели, дескать, все неправы, а прав я один да еще какая-то «кучка попов».

Чтобы утверждаться пророчеством святых, укрепляющих нас в вере, что мы – малое стадо, идем верной дорогой.

Будущее Церкви с самых первых времен никогда не рисовалось как внешняя победа и торжество. Церковь, по Слову Божию, в последние времена будет ничтожной по своему количеству горсткой святых. Но эта Церковь встретит Христа, грядущего во славе.

Аминь.

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Ни в чем так не выражается живой образ преподобного Серафима, как в его отношении к Дивеевской обители – к сиротам Дивеевским. Это его создание. Завещала ему заботу о Дивееве основательница монастыря матушка Александра, которая, умирая, просила старца Пахомия, чтобы он возложил на себя заботу о сестрах, а Пахомий сказал:

– Стар я, слаб, а вот иеродиакон Серафим, духовность его тебе известна, он доживет до этого, ему и поручи это великое дело.

И поручила ему матушка Александра. А девятого декабря двадцать шестого года, когда состоялась уже закладка мельницы, полагавшей материальную основу Дивеевской общины, преподобный Серафим, в некоем восторге, воскликнул:

– В день зачатия Анны и я хочу зачать обитель.

Это было его порождение, это были самые интимнейшие выражения его духа. Естественно, что на это и было направлено вражеское ополчение, естественно, что здесь именно врагу и надо было как бы дать решительную битву преподобному Серафиму.

Отношение преподобного Серафима к Дивеевской обители вызвало соблазн в братии Саровской.

Первый из этих соблазнов был грубоматериальный, он касался тех материальных забот преподобного о Дивеевских сестрах, которые не нравились Саровским монахам. Много надо здесь приводить примеров, прочтем только, что говорила монахиня Капитолина:

«Много терпел за нас батюшка, много родименький принял за нас, много перенес терпения и гонения. Как впервые-то прислал нам батюшка на мельницу-то два столбика, да вовсе так и не знучащие привезли их к нам, так у воротец и сложили, даже класть-то еще негде было у нас. Бранятся: “Ваш Серафим все таскает, – говорят они, – кряжи увез, показывайте сейчас, где они у Вас запрятаны”. Чудеса! Показали мы лежащие у ворот столбики. И верить не хотят, бранятся: такие и сякие, все попрятали. Прихожу я после к батюшке-то, а он меня и встречает: “Во, – говорит, – радость, суды заводят. Кряжи я увез какие. Судить хотят убогого Серафима. Зачем слушает Матерь Божию, что велит Она убогому, зачем Матерь-то Божию слушает, зачем девушек Дивеевских не оставляет. Прогневались, матушка, прогневались на убогого Серафима. Скоро на Царицу Небесную подадут в суд…”»

Это был соблазн грубый, но был соблазн тонкий и страшный: он касался отношения преподобного Серафима к Дивеевским сестрам.

Эти отношения представлялись для окружающих слишком неясными, непонятно близкими, непонятно родными. И вот этот соблазн, по-видимому, и причинял, главным образом, тяжкие скорби преподобному Серафиму, именно этот соблазн заставил в конце концов и игумена Нифонта прямо сказать преподобному Серафиму: «Тобою соблазняются, соблазняются тем, что ты оказываешь милостивое попечение сиротам дивеевским». И на это, сначала поклонившись в ноги игумену, преподобный Серафим ответил наставительно:

– Ты, пастырь, не позволяй же всем напрасно говорить, беспокоить себя и путников, идущих к вечности.

Этот соблазн заставил произвести и обыск у преподобного Серафима, как свидетельствует старица Ксения Кузьминишна:

«Раз пришло нас семь сестер к батюшке, работали у него целый день, работали и остались ночевать в пустыни. Часу этак в десятом увидела наша старшая из окна, что идут по дороге с тремя фонарями и прямо к нам. Догадались мы, что это казначей Исаия, и поскорей навстречу им открыли дверь. Вошли они, не бранили, ничего, оглядели только нас зорко и молча чего-то все искали и приказывали нам тут же одеться поскорее и немедленно идти прочь».

Этот соблазн заставил преподобного Серафима обратиться к защите Самого Господа. Чтобы, видимо, убедить всех, что Господу и Царице Небесной угодно, дабы отец Серафим занимался Дивеевской обителью, великий старец выбрал вековое дерево и помолился, чтобы оно преклонилось в знак Божьего определения. Это дерево оказалось выворочено с громадным корнем при совершенно тихой погоде.

Мы оставляем в стороне внешнюю историю Дивеева, постройку мельницы, покупку земель, постройку храмов и хозяйственную жизнь обители. Нас интересует не внешняя, а внутренняя сторона отношений преподобного к Дивееву. Двадцать пятого ноября у источника явилась преподобному Серафиму Матерь Божия, а через несколько дней после этого произошло следующее событие.

Преподобный Серафим взял двух своих любимых сестер – Параскеву Степановну и отроковицу Марию – и пошел с ними в дальнюю пустыню. И вот там, в дальней пустыне, он подал им две зажженные свечи, поставил двух сестер, одну по правую, другую по левую сторону Распятия, которое висело на стене, а сам стал молиться. Молился он долго, так что они стояли с зажженными свечами больше часа. Потом помолился, приложился к Распятию и им велел помолиться и приложиться. Во время этой молитвы явилась у преподобного Серафима мысль о закладке мельницы, каковая закладка послужила фундаментом внешнего бытия Дивеевской обители. Тут же преподобный Серафим открыл будущее той обители, связав это свое утверждение внешнего ее бытия с грядущими ее судьбами. Так, когда к нему пришла жившая в довольстве молодая красивая женщина, которая решила выйти замуж, преподобный Серафим стал уговаривать ее остаться в Дивеевской общине. – «Нет, батюшка, не хочу. Не могу никак».

«Послушай, радость моя, – продолжал отец Серафим (да так-то сладостно, хорошо, – прибавляла Ксения), – я тебе открою тайну, только смотри, умолчи ее до времени. Сама Божия Матерь ведь избрала это место. А чего Царица Небесная ни возможет, все будет у Ней. Вот Она приказала мне, убогому Серафиму, поставить мельницу для девушек в два постава, чтобы она вечно кормила бы их. Потом благословила Матерь-то Божия и церковь им свою выстроить, матушка. Вот, радость моя, все свое у нас будет. Это я тебе только говорю, а ты умолчи до времени».

Ксении эти слова показались странными. Прозревая мысли ее, преподобный Серафим сказал:

– Ведь вот ты какая. Говоришь, любишь меня, а усомнилась и не веришь убогому Серафиму. Поверь, поверь мне, матушка, все это совершится.

Вид у отца Серафима был при этом чудесен, привлекателен и весьма просветлен. Так преподобный Серафим раскрыл будущее Дивеевской обители. Внутренние отношения, которые были среди сестер, представлялись ему так:

«Когда я еще была мирской, – рассказывает Мария Васильевна, – бывала я у батюшки Серафима. Как-то он спросил меня:

– Видала ли ты Дивеево и моих девушек, матушка?

– Видела, – говорю, – батюшка.

– А видела ли ты пчелок, матушка?

– Как же, – говорю, – не видать, видела, батюшка.

– Ну вот, матушка, ведь пчелки-то все кругом матки вьются, а матка от них никуда. Так вот точно и Дивеевские мои девушки, ровно как пчелки, всегда с Божией Матерью будут».

А как преподобный Серафим относился к ним? Это так ярко чувствуется в многочисленных рассказах его сирот. Однажды, когда Парасковья Ивановна работала у источника, к ней батюшка вышел, со светлым лицом и в новом белом балахончике. Еще издали воскликнул он:

– Что я тебе, матушка, принес! – и подошел к ней, держа в руках зеленую веточку с фруктами. Сорвав один, он вложил ей в уста, и вкус был невыразимо приятен и сладок. Затем, вкладывая в уста еще такой же фрукт, он произнес:

– Вкуси, матушка, это райская пища.

Он ревниво оберегал Дивеевских сестер от всякого растленного духа, считая их как бы своей собственностью, подаренной ему Самой Божией Матерью на его ответственность. Поэтому всякое посягательство со стороны сего тлетворного духа встречало со стороны преподобного Серафима резкий отпор и пламеннейшую молитву в защищение их. Ксении было сказано преподобным Серафимом, что если она придет в монастырь и ее кто-либо будет звать к себе побеседовать, чтобы она не соблазнялась этим. Забыв предупреждение, Ксения ослушалась. Наутро, придя к преподобному Серафиму в слезах, стала ему каяться, он сказал:

– Господь тебя простит, ведь теперь ты еще больше моя, ибо я тебя нынче ночью аки добычу у льва из зубов вырвал.

Мы подходим к ласковости и близости в отношении к сестрам, которые и вызывали соблазны развращенных мирским духом людей.

Послушница Елены Васильевны Мантуровой, Ксения Васильевна говорит:

«А как батюшка-то любил нас, просто ужас да и только, сказать-то я уже не умею. Бывало, придешь это к нему, а я всегда этакая суровая, серьезная была, ну вот, и приду, а он уставится на меня да и скажет:

– Что это, матушка, к кому это ты пришла-то?

– К вам, батюшка.

– Ко мне, да и стоишь, как чужая. Ко мне-то, к отцу-то, что ты, что ты, матушка.

– Да как же, батюшка, как же?

– А ты приди да обними, да поцелуй меня, да не один, а десять раз поцелуй-то, матушка.

– Ах, как же это, батюшка, да разве я смею?

– Да как же не смеешь-то, ведь не к чужому, ко мне пришла, радость моя, эдак к родному не ходят, да где бы это ни было, да при ком бы то ни было, хотя бы тысяча тут, должна была прийти и поцеловать, а то, что стоишь, как чужая».

Преподобный Серафим имело особое от Божией Матери поручение и попечение о Дивеевских сестрах, и все его отношение к Дивеевским сестрам неразрывно связано с его постоянными молитвенными воздыханиями к Божией Матери.

Это святейшее место ограждено святой тропой, которой прошла стопочками Своими Сама Пречистая Матерь.

Только в таком святейшем месте могли создаться такие отношения.

Об этой святой тропе, об этой канавочке, свидетельствует Василий Садковский:

– Много чудесного говорил батюшка отец Серафим об этой канавке. Так что канавка эта – стопочки Божией Матери. Тут ее обошла Сама Царица Небесная. Эта канавка до небес высока. Землю эту взяла в удел Сама Госпожа Пречистая Богородица. Тут у меня, батюшка, и Афон, и Киев, и Иерусалим.

И как антихрист придет, везде пройдет, а канавки этой не перескочит.

Чудесно началось основание этой канавки: было как бы видение сестрам, многие из них в разных показаниях свидетельствуют об этом. Так, старица Анна Алексеевна говорит:

– Раз одна из нас, очередная, по имени Мария, ночью убираясь, вышла из келлии и видит: батюшка Серафим в белом своем балахончике сам начал копать канавку. В испуге, а вместе и радости, не помня себя, вбегает она в келлию и всем нам это рассказывает. Все мы в неописанной радости бросились на то место и, увидев батюшку, прямо упали в ноги, но, поднявшись, не нашли его.

В это же самое время монахиня Евдокия была у батюшки Серафима, он сказал ей:

– Гряди, гряди, матушка, скажи девушкам, пусть сегодня начинают канавку рыть, я был там и сам начал ее.

Это святое место все озарено светом Божией Матери, оно не могло быть без постоянного Ее попечения. Вот как сам преподобный Серафим поведал об этом Василию Садковскому. С особым чувством читаются нами эти слова. По-видимому они записаны с полной точностью и передают самую его манеру говорить:

«– Небесная Царица, батюшка, Сама Царица Небесная посетила убогого Серафима, и во радость-то нам какая, батюшка, Матерь-то Божия неизъяснимою благодатью покрыла убогого Серафима.

– Любимый мой, – изрекла Препрославленная Владычица Пречистая Дева, – проси чего хощещи.

– Слышишь ли, батюшка, какую нам милость явила Царица Небесная?

И угодник Божий весь так и просветлел, так и сиял от восторга.

– А убогий-то Серафим, – продолжал батюшка, – Серафим-то убогий и умолил Матерь-то Божию о сиротах своих, батюшка. И просил, чтобы все, все в Серафимовской-то пустыне спаслись бы сиротки, батюшка. И обещала Матерь Божия убогому Серафиму сию неизреченную радость, батюшка».

Так вот, вот что соблазняло Саровских монахов. Почему же соблазняло сие? И каков был внутренний смысл и основание этого соблазна?

Каждый человек другого мерит на свой аршин. Люди, наблюдая жизнь постороннего человека, почти всегда судят его не за те или иные поступки, а за те внутренние побуждения, которые они за ними предполагают, а предположения этих внутренних движений зависят от того, на что мы способны сами.

Человеку, который полон самолюбия, всегда будет казаться, что и другой делает все, побуждаемый самолюбием. Человек, порабощенный страстями, будет всегда думать, что действиями другого человека руководят грязные страсти. И так всегда и во всем.

Вот именно эта аршинная мерка, примененная к непостижимейшим, благодатнейшим отношениям, и была причиной соблазна.

Ведь судили те, кто не стоял на камне тысячу ночей, ведь судили те, которые не питались три года сниткой, судили те, которые сорок лет не подвизались, как преподобный Серафим, в затворе и молчании. Как же, по немощи человеческой, было им не соблазниться от этих странных и непонятных отношений?

Вот когда преподобный Серафим прославлен, когда вся его жизнь освещена солнцем правды, тогда для нас легче понять, в чем здесь дело. А дело здесь вот в чем: Дивеевские сестры в преподобном Серафиме видели воплощенным в живой действительности то, о чем тоскует, к чему стремится человеческая душа. Они, через него, ощутили истинный дух Божией Матери, они нашли то, к чему рвется из грешной мирской жизни человеческая душа, где она не находит удовлетворения и только опаливает крылья свои, летит, как на огонь, на призрак истины и вместо истины находит обман и разочарование.

Здесь они получили лучшее, что есть в жизни. То, что лишь мелькнет в миру, вдруг здесь, очищенное, просветленное, дающее полное удовлетворение человеческой душе, стало перед ними воочию, и естественно, что они всем сердцем отдались этому. Отсюда их необычайная, благоговейнейшая любовь к преподобному Серафиму.

Аон? Почему он так радостно принимал их к себе? Да потому, что их душа открывалась ему, он, прозорливый, не мог же не видеть, какое у них сердце, как они на него смотрят, что они от него ждут. И естественно, что он отдавал им то, что не могли, не хотели принять саровские монахи. Вот почему создались такие отношения, вот почему благословила их Пречистая Матерь Божия.

Аминь.

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Мы верим во святых угодников Божиих. Мы верим, что при жизни своей подвигами и трудами своими по благодати Божией они получили великие дары Духа Святого. Мы верим, что Господь Бог слышит молитвы святых и верим, что наши молитвы через них доходят к Господу. Если Господу угодно, по неисповедимым для нас тайнам, творить Свою святую волю и воздействовать благодатной Своей силой даже через предметы вещественные, то тем более святая душа человеческая может и воистину являться тем орудием в руках Божиих, через которое Он посылает людям многочисленные Свои и великие милости.

Жизнь преподобного Серафима была преисполнена великих даров Духа Святого по преимуществу в последний период его жизни, когда после с лишком сорокалетних подвигов он вышел на путь своего общественного служения, получив на сие непосредственное указание и благословение от самой Божией Матери.

В этот последний период после затвора, преподобный Серафим изменил и свой образ жизни, и свой внешний вид.

Пищу он вкушал в день однажды, во сне был крайне воздержан и спал сидя на полу, прислонившись к стене, а иногда кладя голову или на поленья, или на камни, а часто ложился на мешки с кирпичом, которые находились в его келлии. Одевался в подрясник из черного толстого сукна, летом накидывал белый балахон, а зимой носил шубу и рукавицы, от дождя надевал полумантию, сделанную из цельной кожи с вырезом, поверх одежды, подпоясывался белым, всегда чистым полотенцем и носил медный крест.

На монастырскую работу выходил в лаптях, зимой в бахилах, а идя в церковь к богослужению – надевал кожаную полумантию. На голове зимой и летом носил камилавку.

Какие были побуждения у преподобного Серафима одеваться не так, как того требовал монастырский порядок, мы не знаем. Здесь есть как бы некая черта юродства, но мы знаем только одно, что преподобный Серафим мог делать так, как считал нужным. Ведь за этими бахилами, за этим полотенцем, за этим медным крестом на груди стояли сорок лет подвигов. Если бы какой-нибудь иеромонах вздумал бы одеться так, это был бы соблазн, ему этого нельзя, а преподобному Серафиму можно.

Но когда жил преподобный Серафим, были смущавшиеся всем, что выходило из ряда обыкновенного в жизни и внешнем облике преподобного Серафима.

Один богатый человек, посетивший преподобного Серафима и видя его убогую одежду, стал говорить ему: «Зачем ты такое рубище носишь?» И преподобный Серафим ответил так:

– Иоасаф, царевич, данную ему пустынником Варлаамом мантию счет выше и дороже царской багряницы.

В эти годы к преподобному Серафиму народу шло великое множество, дожидаясь его и в монастыре, и около келлии, и на дороге, когда он шел, и в пустыне – весь Саров был полон стекавшимися к нему. Чтобы сократить для себя необходимость видеть такое множество людей, преподобный Серафим хотел причащаться в келлии своей и некоторое время и по окончании затвора так именно и делал – Святые Дары приносили ему после литургии в келлию.

Об этом причащении преподобного Серафима в келлии надлежит прочесть несколько слов, написанных не какой-нибудь полуграмотной старухой, а написанных известным писателем и педагогом Неверовым, который в детстве и в ранней своей юности видел преподобного Серафима и дожил почти до нашего времени. Родился он в 1810 г., а скончался в 1892 г. и в семидесятых годах опубликовал свои воспоминания о том, как он в Сарове видел преподобного Серафима. Вот как описывает причащение преподобного Серафима в келлии:

«Когда мы отправились к нему вслед за священником с Дарами, я протеснился вперед к старцу. По обыкновению, он стоял на коленях на пороге своей келлии и сверх монашеской мантии на нем была епитрахиль. Когда приблизился священник и передал ему Чашу, он, благоговейно приняв ее в руки, начал громко читать причастную молитву: “Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистину Христос, Сын Бога Живаго, пришедый в мир грешные спасти, от них же первый есмь аз”, – при этом он приклонил голову, держа Чашу над головой. Затем, приподнявшись, прочел: “Еще верую, яко сие есть Самое Пречистое Тело Твое и Сия есть Самая Честная Кровь Твоя”. Все это с таким убеждением, с таким восторженным умилением, что и я невольно преклонил колена. С тех пор я всякий раз, когда бывал в Сарове, старался как можно ближе становиться к Серафиму, чтобы не только слышать, но и видеть, как он произносит причастную молитву, и любоваться его глубоко вдохновенной наружностью, следить за каждым его движением, что все производило на меня неотразимое впечатление. Даже до сей поры, подходя к Причастию и повторяя за священником слова причастной молитвы, я вижу перед собой величественный образ старца снова с Чашею в руках».

И вот причащение преподобного Серафима в келлии тоже вызвало соблазн. Почему причащается не как все?

Забывалось этими «всеми», что вся жизнь его была не такова, как у всех. Что он постился не как все, что он молился не как все, не как все был в затворе, в молчании…

И вот игумен Нифонт довел до сведения соответствующих властей об этом «непорядке».

Преподобному Серафиму был от епископа Тамбовского указ, чтобы он прекратил причащение в келлии и причащался как все.

Было очень много попыток самых благонамеренных, из самых лучших побуждений затушевать истинное отношение братии Саровской и наипаче игумена Нифонта к преподобному Серафиму, но это делать совершенно не нужно, ибо надлежит во имя истины и правильного понимания того, каким земным путем шел преподобный Серафим, правильно представлять себе те внешние обстоятельства, в которых проистекала его подвижническая жизнь.

Житие преподобного Серафима дает яркое свидетельство недоброжелательства игумена Нифонта к преподобному Серафиму. Но вот документ, показывающий, что именно так и понимали эти отношения современники. Это письмо митрополита Филарета.

Митрополит Филарет был величайшим почитателем преподобного Серафима, вместе с наместником Троице-Сергиевой Лавры Антонием, который сам сподобился на себе испытать силу прозорливости преподобного Серафима, они задумали в сороковом году опубликовать жизнеописание старца Серафима. Это намерение встретило решительное противодействие со стороны Святейшего Синода, главным противником в Синоде был митрополит Иона. Сообщая об этом Антонию, митрополит Филарет пишет:

«Наверное уже игумен Нифонт успел сообщить о Серафиме свои недобрые мысли».

Эта фраза из письма митрополита Филарета не оставляет никаких сомнений в действительных отношениях игумена к преподобному, но на деле все это, по милости Божией, привело лишь к вящему прославлению преподобного Серафима.

Так и этим запрещением причащаться в келлии, заставив как бы силой преподобного Серафима выйти для причащения Святых Таин в храм, они увеличили его путь славы, создали торжественное его шествие из храма в келлию после причащения.

С каждым днем народу стекалось все больше. Дошло до того, что ежедневно к преподобному Серафиму приходило до двух тысяч человек. Нифонт говорил:

– Когда отец Серафим жил в пустыни, то закрыл все входы к себе деревьями для того, чтобы не ходили, а теперь стал принимать к себе всех так, что мне до полуночи нет возможности закрыть ворота монастырские.

Велики были те дары Святого Духа, которые так привлекали к нему народную душу, он имел дар прозорливости, дар исцеления, дар разумения, дар утешения и дар пророчества.

Невозможно передать всех случаев проявления его даров, возьмем некоторые примеры. Сестра Дивеевской обители (Е.М.З.) была в миру замужем и до своего пострижения в монашество приехала в Саров замужней женщиной, а ей захотелось испытать преподобного Серафима – правда ли, что он все знает. И скрыв от него, что она замужем, обратилась к нему с таким вопросом:

– Батюшка, благословите меня поступить в Дивеевскую обитель для спасения души.

И услыхала неожиданный ответ:

– Нет, матушка, погоди, сперва поживи с мужем, а когда он умрет, тогда еще десять лет потрудись для своих церквей просфорней и мужа-то тогда избавишь ты от муки.

Она возразила:

– Еще неизвестно, батюшка, кто из нас прежде умрет, муж или я.

– Нет, матушка, – отвечал преподобный, – муж твой годика через три умрет.

Ушла эта женщина, все же не убедившись в прозорливости преподобного Серафима, и смущенная, и неудовлетворенная. Потом, через много лет, она свидетельствует о том, как все это чудесным образом сбылось: умер ее муж через три года, она должна была некоторое время быть просфорней в храме, после тяжких испытаний она и была приведена Господом в Дивеево.

А вот рассказ архимандрита Арсения, возобновителя Святогорской Успенской пустыни.

Он шел к преподобному Серафиму со смущенным сердцем, у него был очень сложный внутренний вопрос: идти ли ему в Соловецкий монастырь или остаться со своей семьей. Сложность этого вопроса проистекала от того, что он легкомысленно дал обет постричься в монахи Соловецкой обители и в то же время не был подготовлен к разрыву с любимой своей семьей. Он вошел к преподобному Серафиму с вопросом в душе: как ему быть?

«Переступил я порог келли старца, – рассказывает архимандрит Арсений, – и нашел его в сенях, лежащего на полу, одетого в нагольный овчинный тулуп и держащего в руках пшеничный калач, с видом, как будто бы он его ест. Я поклонился, стоя перед ним молча, не задавая ему никаких вопросов, и только мысленно просил, по данной ему благодати разрешить мне недоумения мои к пользе душевной: идти ли мне в Соловки и там остаться или же возвратиться домой. Старец приподнялся, взглянул на меня пристально, махнул рукой, говоря: “Иди, иди, а потом назад неволею”, – и больше не сказал ни слова».

Этот будущий иеромонах отправился, как выяснилось потом, в Соловки, а через год так сложились внешние обстоятельства, что ему насильно пришлось отправиться из Соловков назад к своей семье.

Вот еще свидетельство одного иеромонаха.

Из Саровской пустыни в Казанскую епархию был вызван один иеромонах. Он пришел к преподобному Серафиму, чтобы взять у него благословение на этот далекий путь. Он нашел преподобного Серафима в лесу: он делал гряды для своего огорода. Монах к нему подходит молча. Серафим спрашивает его:

– Ты куда едешь?

– Вызывают в Казань.

– С тобой обман, батюшка, не ходит в Макарьевскую пустынь.

– Меня, батюшка отец Серафим, вызывают не в Макарьевскую, а в Р-скую пустынь.

А отец Серафим продолжал свое:

– Я тебе говорю, не ходи в Макарьевскую. Подумавши еще немного, промолвил:

– Ну, поживи вне Сарова несколько, опять к нам приедешь и умрешь в богоспасаемой Саровской пустыни.

Потом, благословив, старец отпустил его с миром.

И вот, когда этот иеромонах уехал в Казань, то выяснилось, что произошла ошибка, что он действительно назначен был не в Р-скую пустынь, а в Макарьевскую, как и сказал ему преподобный Серафим. И памятуя слова преподобного, он отказался от этого назначения и, прожив некоторое время вне Сарова, вновь вернулся туда.

А вот что произошло с тем Антонием, которому писал письмо свое митрополит Филарет. Он был тогда строителем Высокогорской пустыни и приехал к преподобному Серафиму в страшном унынии: его преследовали мысли о кончине, ему все время казалось, когда он входил в храм, что он входит туда последний раз, все время ему думалось, что вот-вот он должен умереть. И он приехал душевно разбитый к преподобному Серафиму, чтобы он ему прямо сказал – скоро ли его кончина. Приехал Антоний и ждал, когда придет преподобный Серафим, которого не было в это время в келлии.

Братия его окружила, говорила о преподобном Серафиме, и вдруг слышит он, говорят: «Отец Серафим идет».

Шел он в обыкновенной своей одежде, с мешком за плечами, опираясь на топорик. Антоний подошел и поклонился ему.

– Что ты? – спросил его отец Серафим.

– К вам, батюшка, со скорбной душой, – ответил Антоний.

– Пойдем, пойдем, радость моя, в келлию.

Антоний в келлии стал умолять преподобного Серафима, чтобы тот открыл ему тайну его кончины, говоря, что это нужно ему для спасения его души, что если он действительно скоро должен умереть, то он тогда уже все силы, какие у него только есть, положит на то, чтобы достойно приготовиться к смерти.

– Не так ты думаешь, радость моя, – вдруг говорит ему преподобный Серафим. – Промысл Божий вверяет тебе обширную Лавру.

Антоний подумал, что преподобный Серафим утешает его, видя человека, находящегося в душевном смятении:

– Батюшка, это не успокоит меня, не усмирит моих помыслов, скажите прямо о близкой моей кончине.

А преподобный Серафим повторяет:

– Неверны твои помыслы, Промысл Божий вверяет тебе обширную лавру.

И стал просить Антония, чтобы он, когда будет в этой лавре, милостиво принимал Саровских иноков.

– Теперь, – говорит, – гряди во имя Господне, тебя ждут.

Не успел выйти Антоний из келлии Серафима, как встретил посланного от игумена Нифонта, который завал поскорее Антония к себе. Антоний уходил совершенно неуспокоенный, так он и остался при своем мнении, что отец Серафим сказал ему просто несколько ласковых слов, чтобы рассеять его мрачные мысли и этим успокоить его. Прошло несколько месяцев. В Троице-Сергиевой лавре умирает наместник. И вдруг Антоний получает от митрополита Филарета указ о том, что он назначается наместником Троице-Сергиевой Лавры.

Прозорливость преподобного Серафима была не просто раскрытием будущего и неизвестного, она была исполнена действенной, благодатной силы. Эта прозорливость иногда перерождала человеческую душу, ибо она была не личным, его человеческим свойством, а благодатной силой Божией, даром Духа Святого.

Вот как рассказывается об одном горделивом генерале, который приехал в Саров, и когда один, живший уже в Сарове и видевший преподобного Серафима, стал уговаривать этого генерала сходить к преподобному Серафиму, он долго не хотел. Ему казалось, что это ниже его генеральского достоинства, идти к какому-то старцу, который его не зовет, который его не встречает. Ему все это, по-земному, привыкшему к почестям, украшенному многочисленными орденами, казалось несообразным. Но в конце концов он послушался уговоров и вместе со знакомым своим приблизился к келлии. Каково его было удивление, когда преподобный Серафим встретил его земным поклоном, а потом ввел его в келлию и затворил дверь.

Через некоторое время оставшийся ожидать знакомый услышал страшные рыдания в келлии, потом отворилась дверь, вышел генерал, его под руки поддерживал преподобный Серафим. Генерал закрывал лицо свое руками и плакал навзрыд.

Генерал впоследствии сказал своему знакомому, что он такого дара прозорливости и такой силы, благодатно действующей на совесть человеческую, даже не мог себе представить.

Житие преподобного Серафима так характеризует это благодатное действие слов преподобного Серафима:

«Беседы его открывали сердца, снимали с очей как бы некоторую завесу, озаряли умы собеседников светом духовного разумения, приводили их в чувство раскаяния и возбуждали решительную перемену к лучшему, невольно покоряли себе волю и сердце других, разливали в них мир и тишину».

Все ныне нами рассмотренное нас научает, на примерах жизни преподобного Серафима, твердо, неустанно идти дорогой спасения. Мы, грешные, простые смертные, не имеем таких благодатных даров, мы не имеем таких великих подвигов. И тем не менее всякий человек, встающий, хоть сколько-нибудь, на путь жизни духовной, имеет перед своими очами, как указующий маяк, образ и жизнь преподобного Серафима. Встречает ли человек на этом духовном пути внешние препятствия, как встречал преподобный Серафим уже в Саровской пустыни, пусть он, памятуя жизнь преподобного, научается терпеливо и неустанно идти по той дороге спасения, на которую он сознательно встал. Если он встречает, подобно преподобному Серафиму, препятствия внутренние – человеческую клевету и неправду, которую испытал на себе преподобный Серафим, пусть он знает, что на это нужно отвечать так, как научил преподобный Серафим: не опровергать, не бороться, а только все больше трудиться для Господа, и время покажет, где истина, как оно показало в жизни преподобного Серафима.

И когда будет человек изнемогать в этих внутренних своих борениях, пусть он вспомнит, как боролся со страстями преподобный Серафим.

И так во всем и всегда. Имея перед своими очами этот пример, ты научишься, как тебе терпеливо, смиренно, неотступно идти дорогой спасения.

Ты не дерзай думать, что ты достигаешь какой-то высоты, но то, что достиг преподобный Серафим своей великой подвижнической жизнью, благодатным светом осветит и твой жизненный путь.

Аминь.

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Преподобный Серафим Саровский был чудотворец еще при жизни своей. Чудо, как и все истины веры, не доказывается разумом, это не математическая задача, не научный вопрос, логика и аргументы не имеют здесь такого значения. Истины веры утверждаются на иных, высших основаниях.

Если неверующий человек встречается в жизни своей с явным проявлением непосредственной силы Божественной, он не примет «чуда», его разум всегда найдет путь для того, чтобы оправдать свое неверие. Вот почему важно и разум расположить к принятию веры. Вот почему не бесполезны и некоторые размышления о существе того, что именуется чудом.

Чудо – это есть непосредственное действие Божественной силы, иногда временно приостанавливающей или изменяющей обычные законы естества.

Для человека, верующего в Бога, ясна и несомненна вера в чудо, и если, иногда, человек говорит, что он в Бога верует, и в то же время решительно отвергает чудеса, это лишь какое-то страшное внутреннее недоразумение. Для всякого, для кого жив Господь – естественно живое, непосредственное воздействие Его на нашу жизнь и законы естества. И если для нас, верующих в Бога, самое устроение мира и самые законы, по которым совершается эта естественно-природная жизнь, есть творческое создание воли Господней, то так просто принять, что та же Высшая Сила, которая создала законы природы, в любой момент может приостановить их действие и непосредственно Своей Божественной силой изменить ход естественно-природных законов. Но всмотримся в эти законы. Что видим мы в природе?

Там одна сила меньшая преодолевается высшею силою того же порядка.

Сила притяжения заставляет камень лежать неподвижно, но силой человеческой руки он может быть отторгнут от земли и брошен вверх. Здесь преодолевается в некий момент меньшая сила силой большей.

Так же для верующего разума совершенно понятно, что может быть, когда Божественная сила, создавшая и содержащая всю вселенную, приостанавливая обычные законы бытия, действует непосредственно на нашу жизнь, как высшая сила. Пусть человек посмотрит на свою собственную жизнь и на окружающие его явления, он усмотрит подтверждение этой истины. Об этой же истине свидетельствует и жизнь преподобного Серафима.

Это не есть жизнь обычного человека, это жизнь человека, которые родятся раз в столетие, один из сотен миллионов людей, Угодник Божий, которого Господь избрал за его великие труды и великое смирение, как бы проводником Божественной благодатной силы, непосредственно действующей на людей.

В прошлый раз видели мы благодатный дар его прозорливости, ныне мы увидим великий благодатный дар его исцелений.

Мы приведем лишь очень немногое.

Игумения Слободского монастыря Вятской епархии была больна водяной болезнью. Отправилась она к преподобному Серафиму, к старцу Серафиму, как звали его тогда, для того, чтобы испросить у него молитв об исцелении, ибо молва по всей Руси тогда шла об исцелениях старца Серафима в Сарове. И в этом рассказе, так же как и во многих других, для нас драгоценным является не только самое это изложение события исцеления, но и те подробности, вся внешняя обстановка этого события, ибо они как бы воскрешают перед нами живую действительность.

«После ранней обедни, в назначенное время, вошли мы, – рассказывает она – в келейные сени старца. Я увидела здесь, среди множества посетителей, одного человека, горько плачущего: отец Серафим за что-то сделал ему строгий выговор и, когда тот хотел что-то дать старцу, отец Серафим ответил:

– Теперь не приму, теперь не приму.

Услышав эти слова “не приму”, я была крайне смущена, потому что хотела тоже нечто передать старцу. Тогда Серафим вдруг раздвинул толпу посетителей, с улыбкой подошел ко мне и молча протянул руку. От радости и удивления не зная, что делать, я поспешно подала ему полотенце. Он трижды утерся им и сказал:

– Иди, радость моя, за мной.

Проведя в келлию, благословил меня, дал мне просфоры со святой водой и сказал:

– Завтра мы с тобой увидимся.

По возвращении в гостиницу я почувствовала себя страшно нездоровой: болезнь, которая будто бы затихла во время путешествия в Саров, вновь, с необычайной силой возобновилась. Здесь как бы происходило некое испытание моей веры. На другой день после ранней обедни преподобный Серафим ушел в пустыню. Я в сопровождении тех, кто был со мной, должна была идти туда. Я еле двигалась, около келлии простояла около часа. Наконец вышел отец Серафим: он был в полумантии, с зажженной свечой в руках, и начал благословлять всех подходящих к нему по очереди. После всех подошла и я к нему. Он, взглянув на меня, сказал:

– Ты, матушка, нездорова, – и, благословляя, продолжал, – пойди, умойся в ключе и напейся и будешь здорова.

Я ответила ему:

– Уже я пила, батюшка, и умывалась, когда пришла сюда.

Серафим повторил:

– Возьми, матушка, воды из ключа, пей и умойся. Апостолы Христовы исцелят тебя и будешь здорова.

Когда же я сказала ему, что у меня нет ничего, во что взять воды, то он вынес из своей келлии небольшой кувшинчик и повторил, отдавая мне, прежние слова».

Все это исполнила с верой и смирением раба Божия Пульхерия и сейчас же, по свидетельству ее, стала здоровой.

Почему для совершения чуда требуется то или иное внешнее воздействие, – это для нас такая же тайна, как и все, что связано с таинственными соединениями внутреннего духовного невидимого с вещественным видимым.

Как исцеления через иконы, через изображения Божией Матери, как священнодействие, Таинства. Почему преподобный Серафим не непосредственно попросил Господа Бога об исцелении Пульхерии, а велел ей произвести несколько внешних действий – мы это не знаем, но мы знаем, что преподобный Серафим не всегда в одной и той же внешней форме совершал свои исцеления, были и непосредственные его обращения ко Господу для исцеления болящих.

Вот старица Федосья Васильевна сообщает следующее:

«Страдая падучей болезнью, пришла я к батюшке Серафиму, а он и говорит мне:

– Ступай, радость моя, в Дивеево рыть канаву. Эту канаву Сама Царица Небесная Своими пояском измерила, так что, когда и антихрист придет, то канавка эта не допустит его туда.

– Батюшка, – говорю я ему, – ведь я больна вот так-то и так-то.

Выслушав меня, взял он меня за плечи и, нагнув главу мою, прочитал молитву. Тут же сразу почувствовала себя здоровой».

Не только об исцелениях через некоторые внешние действия или по молитве преподобного над болящими свидетельствуют современники, мы знаем и об исцелениях заочных.

В 1829 году заболела жена Алексея Гурьевича Воротилова. Воротилов отправился в Саров. Приехал туда он ночью и так был страшно встревожен за жизнь своей жены, что пошел к отцу Серафиму, несмотря на этот поздний час. Отец Серафим как будто его ждал. Он сидел на крыльце келлии, и когда Воротилов подошел к нему, встретил его такими словами:

– Что, радость моя, поспешил в такое время к убогому Серафиму-то?

Воротилов стал со слезами ему рассказывать причину поспешного прибытия в Саров, но Серафим, к величайшей его скорби, ответил ему, что жена его должна умереть. Тогда Воротилов, обливаясь потоками слез, припал к ногам преподобного Серафима и стал умолять его помолиться о возвращении ей жизни и здоровья. И вот старец Серафим погрузился в молитву. Молился он без слов, молился минут десять, по свидетельству Воротилова, который все время лежал у ног его. Помолившись, сказал:

– Ну, радость моя, Господь дарует супружнице твоей жизнь, гряди с миром в дом твой.

Воротилов возвратился домой и здесь узнал, что именно в этот момент в эту ночь выздоровела его жена.

Были случаи при жизни преподобного Серафима, когда являлись особые видения, направлявшие болящих к преподобному Серафиму.

Александра Лебедева рассказывает, что она была больна при смерти. Лечили многие врачи и в конце концов должны были сказать родным, что она больна безнадежно.

Двенадцатого мая двадцать седьмого года ночью видит больная, что входит к ней какая-то незнакомая старая женщина, среднего роста, белокурая, круглолицая, с закрытыми глазами, босиком, вся запыленная, и говорит ей:

– Что ты лежишь и не ищешь себе врача?

Больная осенила себя крестным знамением, ей подумалось, что она видит какую-то нечистую силу, и стала читать «Да воскреснет Бог».

Тогда эта женщина говорит:

– Ты не бойся меня, я тебе желаю добра, молитву эту я люблю и радуюсь, кто читает ее.

Тогда больная спросила:

– Кто же ты, не с того ли света, и не видала ли там моего мальчика?

Женщина ответила:

– Видела, он на тебя гневается, впрочем, о нем нет нужды говорить, а надобно подумать о себе. Что ты не заботишься об исцелении?

Больная сказала ей:

– Много было у меня врачей, но ни один не мог помочь мне.

На это женщина ответила:

– Я найду тебе верного врача, который давно уже желает исцелить тебя, он нарочно просил меня сходить к тебе. Спеши в Саровскую пустынь к отцу Серафиму, он тебе может помочь.

После этого видение исчезло. Больная хотела разбудить мать свою, чтобы рассказать ей обо всем этом, но оказалось, что мать сама уже не спала и слышала весь разговор. В ночь на 11 июня вновь явилась та же женщина к больной и сказала уже с упреком и строго, чтобы она не медлила ехать. Это так подействовало на больную, почти умирающую женщину, что она потребовала от матери, чтобы ее сейчас же везли в Саров.

Когда приехала она в Саров, преподобный Серафим никого не пускал в свою келлию. Народу около келлии было великое множество. Мать больной обратилась к монаху, чтобы он немедленно проводил ее к отцу Серафиму. Монах провел ее через все это множество народа к двери келлии преподобного Серафима, хотел войти туда, но в это время сам старец Серафим отворил дверь и сказал: «Пойди сюда скорее, скорбящая Александра». Это и была пришедшая больная. А далее она повествует так: «Коль скоро вошли мы в келлию отца Серафима, я вырвалась из рук тех, кто держал меня с необыкновенной силой и бросилась к ногам отца Серафима».

Тогда старец покрыл ее своей епитрахилью и прочитал над нею молитву, а потом, взяв ее обеими руками за голову, несколько раз приподнял. Больная ощутила в это время, как будто кто-то с шумом сдернул с нее шубу, и чувствовала себя так, как бывает после сильного угара. Потом старец дал святой воды и антидор, велел приложиться к кресту, который висел у него на груди, и к стоявшей на столе иконе Божией Матери и сказал: «Вот твоя Заступница. Она ходатайствовала о тебе перед Богом». Больная выздоровела совершенно.

После смерти преподобного Серафима записано множество чудес, совершенных по молитве его. Из этого множества мы берем только один случай, засвидетельствованный иеромонахом Серафимом, впоследствии Святогорцем, в схиме Сергием. В своих келейных записках он передает следующее.

«В 1849 году при моем отъезде из Вятки, я заболел. Болезнь моя была убийственна: я не думал, что останусь жив, потому что враг сильно восставал на меня. Никакие средства не помогали. Я отчаялся. Только в первый вечер пятидесятого года вдруг как будто кто-то тихо говорит мне:

– Завтра день кончины отца Серафима, Саровского старца, отслужи по нем панихиду, и он тебя исцелит.

Это меня сильно утешило. А надо было сказать, что я лично не знал преподобного, но в тридцать восьмом году, бывши в Сарове, посещал его пустыньку и с той поры возымел к нему веру и любовь. Эта сердечная привязанность и вера еще больше утвердились во мне, когда в тридцать девятом году мне снилось, что я служу молебен преподобному Серафиму и громко воспеваю:

– Преподобный Отче Серафиме, моли Бога о нас.

Только по шестой песни мне нужно было читать Евангелие, и меня затрудняла мысль, какое читать Евангелие – преподобного такое же или другое какое. Вдруг кто-то говорит мне:

– Читай от Матфея 36 зачало.

При этих словах таинственного голоса я пробудился. Но обращусь к начатому… Я попросил, сам будучи не в силах, отслужить по нем литургию и панихиду, и лишь только это сделал, болезнь моя миновала, я почувствовал чрезвычайное спокойствие».

Так свидетельствуют современники о жизни старца Серафима, ныне прославленного преподобного Серафима Саровского и всея Руси чудотворца. Для нас рассмотрение жития преподобного Серафима утверждает и вновь укрепляет веру нашу в Божественную благодать, действующую через угодников Божиих. Для того, чтобы усвоить веру в чудо, также как и для того, чтобы усвоить вообще истины веры, нужно нравственное усилие, нужен подвиг жизни. Вера наша растет и крепнет от внутреннего духовного роста, от нашего внутреннего и духовного укрепления и очищения.

Немощность веры – это немощность духа, это прямое следствие нашей жизненной нечистоты. Там, где благодать, где чудо, пусть разум наш не торгуется с Господом. Верить в чудо нужно всем сердцем и вполне, здесь не должно быть никакой торговли: одно, дескать, может быть, другое не может быть. Если сердце будет открыто для того, чтобы усвоить и принять веру в то, что чудо совершает Господь, тогда не будет искушать нас земной разум лукавыми сомнениями. Через веру мы вступаем в особую область бытия, где все законы иные, где законы, действующие в нашем естественно-природном бытии, отменяются, упраздняются, не действуют более, а во всей полноте действует благодатная сила. И если ты через свое верующее сердце вступишь в эту область бытия иного, то тогда ты там уже отдаешься без всяких колебаний, без всякой торговли, без всяких сомнений всемогущей Божественной воле Творца. Прими веру в чудо в сердце твое, и она совершенно по-новому осветит твою жизнь. Если ты и не сподобишься никогда на себе самом испытать чудотворную силу Божию, все равно эта вера всегда тебе будет сопутствовать; нечто особое всегда будет звучать в твоей душе. Ты будешь чувствовать всегда, что над жизнью – естественно-природной, над законами видимого вещественного мира есть высшая Божественная сила, которая всегда сопутствует жизни человеческой и во всякий момент может приостановить действие естественных законов и сотворить то, что хочет Господь.

Аминь.

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

«Многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Божие». – Так передаются в Деяниях слова апостолов. – «Многими скорбями надлежит войти нам в Царствие Божие». – Это значит, что на пути к Царствию Божию человеку приходится много пережить.

Источники скорбей многообразны, но главнейшие из них три. Первая скорбь – от тех внутренних борений, которые предлежат всякому, идущему в Царствие Божие. Ни одна человеческая страсть не сдается без боя, невидимая внутренняя борьба – процесс мучительный. Вот почему святые отцы эту борьбу называют мученичеством. Второй источник скорби – мирская жизнь. Царство мирское никогда не дает человеку беспрепятственно идти в Царствие Божие. Мир оспаривает каждое движение человека на пути к Царствию Божию и этими препятствиями повергает человека во многие скорби, напасти и беды. И, наконец, есть скорби особого порядка. Это те скорби, которые прямо посылаются нам Господом как некие испытания, они нами переживаются иной раз, по нашему неразумению, как страшное несчастье, но внутренний смысл их лежит в заботе Господа о нашем спасении, попечении Его о нашей душе.

Иной раз посылается нам тяжкая нужда, иной раз посылаются нам иные скорби, именуемые на языке человеческом несчастьем, горем, но посланные от Господа для спасения нашей заблудившейся души, они имеют тот же смысл, который имеют наказания, налагаемые любвеобильными родителями в отношении своих неразумных, испорченных детей. Часто люди изнемогают под тяжестью скорбей, люди жаждут утешения, поддержки, сочувствия, любви.

Преподобный Серафим Саровский обладал великим даром утешения. Посмотрим, что говорит об этом житие.

Анна Петровна Еропкина была счастливой невестой – богатая, красивая, молодая, любящая и любимая. Все ей представлялось в будущей ее судьбе в радужном свете, по-человечески говоря, она имела все основания к тому, чтобы свою жизнь земную представлять как неизменное и долгое счастье. Но вот, однажды, она видит во сне, что отец ее входит к ней с каким-то старцем, этот старец подошел к ее постели с отцом и сказал: «Напрасно идет она замуж, много, много, два или три месяца поживет ее муж».

В страшном смятении она проснулась, рассказала об этом отцу, постаралась поскорее изгладить это ночное впечатление, и через несколько времени сыграли свадьбу. Но предсказание сбылось. Через несколько месяцев муж ее умер, и умер он без причащения. Для людей верующих и для нее это было едва ли не самым страшным в его смерти. А без причащения он умер потому, что жена боялась, позвав священника, испугать мужа мыслью о серьезности болезни, и все откладывала, все откладывала. Отправилась она в Саров, не зная, где искать поддержки и утешения в своем безысходном горе. Вот как рассказывает она об этом своем приезде в Саров к старцу Серафиму.

«Я поспешила видеться с отцом Серафимом и получить от него какое-либо облегчение от скорби, сильно тяготившей мою грудь. Торопливо войдя в монастырь, я была поражена необыкновенным зрелищем. Между Успенским собором и противоположным одноэтажным корпусом, точно волны, двигались густые массы народа. Из расспроса других узнаю, что в этом самом корпусе живет отец Серафим, вмешиваюсь в толпу народу из всякого пола, возраста и звания; сквозь них пробираюсь к крыльцу, куда и все также стремятся, с большим трудом втираюсь в сени и через отворенную дверь проникаю в самую келью о. Серафима. Он чрезвычайно тесно сжат своими почитателями. Я, по примеру других, старалась приблизиться к нему и протянула ему свою руку для принятия благословения, не имея еще возможности всмотреться ему хорошенько в лицо. Он, преподав мне благословение и сухариков, сказал:

– Приобщается раба Божия Анна благодати Божией.

Каково же было тогда мое удивление, когда я в неизвестном месте услышала свое имя, а посмотрев отцу Серафиму в лицо, узнала в нем того самого старца, который, как отец, предостерегал меня во сне от несчастного замужества. Вытесненная в сенцы, я около стенки ощупала ногами несколько поленьев и, приподнявшись на них, стала сквозь дверь через народ пристально смотреть на отца Серафима. Ангельский его вид, кротость в обращении со всеми показывали необыкновенного человека. Я не спускала с него глаз ни на одну минуту, следя за всеми его движениями, и вскоре заметила, что он как будто бы хочет прекратить прием ксебе народа, потому что стал всех выпроваживать, говоря с кротостью:

– Идите с миром.

При этом сам ближе подвигался к отворенной двери, рядом с которой я стояла. Взявшись за скобку двери одной рукой, а другой, совершенно неожиданно для меня, ввел меня так же за руку к себе в келлию и, ни о чем не спрашивая, прямо стал мне говорить:

– Что, сокровище мое, ты ко мне, убогому, приехала? Знаю, скорбь твоя очень велика. Господь поможет перенести ее.

После этих и других утешительных слов он велел мне отговеть у них, исповедаться у старца Иллариона и приобщиться Святых Таин. Все это и было мною исполнено. Относительно мужа, перед смертью не исповедовавшегося и не приобщившегося Святых Таин, сказал:

– Не сокрушайся об этом, радость моя, не думай, что из-за этого одного погибнет его душа. Бог только может судить, кого чем наградить или наказать. Бывает иногда так: здесь на земле и приобщаются, а у Господа остаются неприобщенными, другой же хочет приобщиться, но почему-нибудь не исполняется его желание, совершенно от него независимо, такой невидимым образом сподобляется причастия через Ангела Божия.

Чтобы совершенно удалить от меня все мрачные мысли при воспоминании о муже и не погибнуть мне от уныния и отчаяния, отец Серафим приказал мне по приезде домой в течение сорока дней неопустительно ходить на могилу мужа и говорить: “Благослови меня, господине, мой Отче. Прости мне, елико согрешила пред тобою, и тебя Господь Бог простит и разрешит”. В течение так же сорока дней велел брать из храма Божия от совершающихся служб пепел из кадила и после, выкопав на могиле ямку глубиной четверти в две, всыпать в нее пепел и прочесть по три раза “Отче наш”, Иисусову молитву, “Богородице Дево, радуйся” и один раз Символ Веры. Боялась ехать домой в распутицу, сказал:

– Радость моя, не бойся ничего, и Бог даст тебе дорожку: снежок выпадет на пол-аршина и ты лучше доедешь, чем приехала, а в Петров пост опять будь здесь.

Все исполнилось. После этого я как будто совершенно переродилась, в душе водворилось такое спокойствие, какого я никогда не чувствовала».

Вот пример из жизни, описанный простыми, правдивыми словами. Скорбь о смерти любимого близкого человека – самая тяжкая из всех жизненных скорбей. Мы, грешные, всегда стоим перед этой скорбью беспомощные, не зная, как и чем утешить, что сказать, когда перед нами плачут и скорбят люди перед свежей могилой. Да, мы говорим слова утешения, говорим о том, что Господь все делает, как лучше, и все это мы говорим верно, но все это мы говорим холодно, и поэтому слова наши недейственны, неутешительны. Преподобный Серафим, конечно, не доказывал бессмертие души и не говорил никаких отвлеченных истин. В чем же была тайна могущественного действия его слов?

Это тайна благодати, тайна Духа Святого, то, что делает самые простые слова чудотворными для души нашей.

Перед нами другой пример, скорбь иного порядка. Она касается некоего состояния души, которое, воистину, многих повергает в отчаяние. Речь идет о человеческой душе, охваченной хульными помыслами, доведенной до страшно угнетенного состояния.

В 1831 г. 18 июня были в Сарове и пришли к отцу Серафиму И.М.К. и жена его Ю.П.

«Мы нашли старца на работе, он разбивал грядку мотыгой, и когда мы подошли к нему и поклонились ему до земли, он благословил нас и, положивши на мою голову руку, прочитал тропарь Успения Божией Матери “В Рождестве девство сохранила еси…” и т. д. Потом он сел на грядку и приказал нам также сесть, но мы невольно встали перед ним на колени и слушали его беседу о будущей жизни, о жизни святых, о заступлении, предстательстве и попечении о нас, грешных, Владычицы Богородицы и о том, что необходимо нам в здешней жизни для вечности.

Эта беседа продолжалась не более часа, но такого часа я не сравню со всей прошедшей моей жизнью. Во все продолжение беседы я чувствовал в сердце неизъяснимую небесную сладость, Бог весть каким образом туда перелившуюся, которой нельзя сравнить ни с чем на земле и о которой до сих пор я не могу вспомнить без слез умиления и без ощущения живейшей радости во всем моем составе. До сих пор я хотя и не отвергал ничего священного, но и не утверждал ничего: для меня в духовном мире все было совершенно безразлично, и я ко всему был одинаково хладнокровен. Отец Серафим впервые дал мне теперь почувствовать всемогущество Господа Бога и Его неисчерпаемое милосердие и всесовершенство. Прежде за эту холодность души моей ко всему святому и за то, что я любил играть безбожными словами, Правосудный Господь допустил скверному духу богохульства овладеть моими мыслями, и эти ругательные мысли, о которых доныне не могу вспомнить без особенного ужаса, целые три года сокрушали меня постоянно, особенно же на молитве, в церкви, и более всего, когда я молился Царице Небесной. Уже я думал в отчаянии, что никакие муки, по суду земному, недостаточны для моего наказания и что только адские вечные муки могут быть праведным возмездием за мое богохуление. Но отец Серафим в своей беседе совершенно успокоил меня, сказавши со свойственной ему неизъяснимой радостной улыбкой, чтобы я не боялся этого шума мысленного, что это действие врага, по зависти его, и чтобы я безбоязненно всегда продолжал свою молитву, какие бы враг не представлял скверные и хульные мысли. С тех пор, действительно, этот шум мысленный начал во мне исчезать и менее чем в месяц совершенно прекратился».

Доказывал ли преподобный Серафим бытие Божие?

Как же он дал почувствовать это? Это дается не умением, не красноречием, благодатным даром утешения, который дал силы преподобному Серафиму утешить и эту душу, охваченную унынием, доведенную до отчаяния, измученную страшным испытанием – хульными помыслами. Еще один пример. Скорбь, доводящая до уныния от сознания тяжести содеянных грехов. Враг нашего спасения умудряется самое доброе так повернуть, чтобы оно оказалось гибельным для дела спасения нашего. Так и покаяние, так и сознание греха своего, как велико значение искреннего, глубокого раскаяния, и в то же время покаяние может перейти какую-то грань, какую-то внутреннюю черту, за которой оно грозит человеку отчаянием, тогда не столько требуется строгость, сколько вот этот драгоценнейший, благодатнейший дар утешения.

«С благоговением и страхом, – рассказывает Е.Н.П., – чтобы не оскорбить праведного старца, осмелилась я объявить ему о своем желании исповедываться у него, говоря:

– Святый отец, позвольте мне сказать вам одно слово.

Он отвечал:

– Извольте, матушка.

Потом вдруг к невыразимому моему удивлению и ужасу моему, а вместе с тем и радости взял меня за обе руки и начал читать молитву “Боже, остави, прости ми согрешения моя, елика Ти согреших…” Я повторила за ним эту молитву, громко рыдая, потом упала на колени, и он стал также на колени подле меня, и во все время чтения этой молитвы он держал мои руки. После отпуста он дал мне приложиться к медному кресту своему и, взяв мою правую руку, сказал:

– Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любы Бога и Отца, и причастие Святого Духа буди с вами всю жизнь вашу, во время кончины и после успения вашего.

Я была вне себя от радости и целовала его руки».

Вот как спасают грешников духовники, исполненные благодати Божией, вот как утешают грешную, до отчаяния дошедшую душу.

Преподобный Серафим Саровский – прославленный святой. Он продолжает пребывать своим духом среди нас. Он по-прежнему исцеляет нас, утешает и предстательствует в молитве. Святая Церковь нам преподает все то, что потребно для нашего спасения, да мы-то не берем, мы-то не хотим сего взять. Рассказывает нам святая Церковь истины веры а мы всячески упираемся нашим разумом, чтобы не принять их. Святая Церковь научает нас праведной жизни – мы всячески упорствуем, дабы ее отвергнуть. Святая Церковь преподает нам дары Святого Духа – мы предпочитаем жить по своей воле. Угодники Божии, подобно преподобному Серафиму, являются теми служителями Господа, которые помогают нам встать на путь жизни церковной. Они научают нас истинам веры, истинной жизни и являются для нас проводниками Божественной благодати.

Аминь.

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Можно жить без Бога, но как без Бога умирать? Можно жить без Бога, потому что можно заполнить жизнь пустыми переживаниями, заботами и суетой, но как умирать без Бога? Здесь не помогает мирская суета, которой человек заполняет свою пустоту, все кончено здесь, все мирское отошло, изжито, и здесь остается лишь душа сама с собой. Как же будем умирать без Бога?

Страшно подумать о том, что должен переживать безбожник, хотя бы в последний час отделения души человеческой от тела. И, напротив, какой должна быть блаженной кончина людей не только верующих, но и живущих в Боге. Можно сказать, что как человек жил, так он и умирает в смысле своих предсмертных душевных состояний – это есть итог всего пройденного жизненного пути.

И вот, когда мы теперь подходим к последним дням жизни преподобного Серафима и к самой его кончине, нам невольно приходят на разум все эти мысли. Нам видится в этих блаженных днях и самой кончине его собранная воедино вся праведная, вся святая, вся величественная и блаженная его жизнь.

Преподобный Серафим, как и многие святые угодники, задолго до своей кончины уже знал о том, что близится его смертный час. Так, в беседе с сестрой Прасковьей Ивановной, в беседе, которая была в лесу в ближней пустыни, он и выразил это свое предвидение. Он благословил сестру Параскеву, стал на обрубок дерева и, говоря с ней, пришел в необыкновенный восторг: он поднял руки к небу и говорил:

– Какая радость, какой восторг объемлет душу праведника, когда, по разлучении с телом, ее встречают ангелы и представляют пред лице Божие? – и спрашивал:

– Понимаешь ли ты меня?

Но сестра Параскева не понимала, что он говорит о своей кончине. Тогда преподобный Серафим вновь сказал ей:

– Я силами ослабеваю, живите теперь одни, оставляю вас.

Сестра Параскева подумала, что он хочет укрыться в затвор, но он, прозревая ее мысли, ответил:

– Искал я вам матери, искал и не мог найти. После меня никто вам не заменит меня. Оставляю вас Господу и Пречистой Его Матери.

И потом прямо сказал о своей кончине. Она с рыданиями бросилась к нему в ноги и стала плакать, и стала жаловаться ему на свою скорбь. Ноон утешил ее словами, исполненными благодатной любви, и подтвердил, что скоро его кончина. За полгода до смерти многие приходившие к нему слышали от него:

– Мы не увидимся больше с вами.

И когда просили у него разрешения приехать еще раз, он говорил:

– Тогда двери мои затворятся, вы меня не увидите.

А братии монастырской он сказал в это время:

– Жизнь моя сокращается, братия, духом я как бы сейчас родился, а телом, по всему, мертв.

И вот за неделю до своей кончины преподобный Серафим неожиданно явился к литургии, которую совершал игумен Нифонт. Он причастился за этой литургией Святых Таин, потом о чем-то беседовал с игуменом Нифонтом и известно, что в этой беседе просил, что когда он умрет, чтобы его положили в тот гроб, который стоял у него в келлии, попрощался и, придя в келлию, отцу Иакову вручил образ преподобного Сергия, изображавший явление Сергию Богоматери, и сказал:

– Сей образ наденьте на меня, когда я умру, и с ним положите меня в могилу.

Первого января тридцать третьего года, в воскресный день, преподобный Серафим пришел в последний раз в церковь Зосимы и Савватия, он сам поставил свечи ко всем иконам и причастился за этой литургией. По окончании литургии он простился со всей братией; всех благословил, поцеловал и сказал им, как бы в утешение:

– Спасайтесь, не унывайте, бодрствуйте. Нынешний день нам венцы готовятся.

Затем приложился к Распятию и образу Божией Матери. После литургии к преподобному Серафиму пришел в келлию иеромонах Феоктист, приехавший из Высокогорской пустыни, побеседовал с преподобным Серафимом, и вдруг тот ему говорит:

– Ты ужо отслужи здесь.

А Феоктист спешил, ему было некогда остаться и служить в Сарове. Тогда преподобный Серафим подумал и сказал:

– Ну, так ты в Дивееве отслужишь.

И воистину, в Дивееве застигла его весть о кончине в Сарове преподобного Серафима. Как же совершилась эта кончина?

Рядом с келлией преподобного Серафима жил монах Павел. Когда преподобный Серафим уходил в свою пустыню, он обычно не тушил свечей, и Павлу всегда казалось, что это неосторожно, что легко может случиться пожар. Не раз он говорил об этом преподобному Серафиму. Преподобный Серафим всегда отвечал на это:

– Пока я жив, пожара не будет, а когда умру я, кончина моя откроется пожаром.

Первого января монах Павел, собравшийся идти к ранней литургии, почувствовал запах дыма. Он слышал ночью, что несколько раз преподобный Серафим выходил из келлии на то место, которое было приготовлено для его погребения. Вечером слышал, как преподобный Серафим в своей келлии пел священные песнопения Пасхального канона «Воскресение Христово видевше, светися, светися Новый Иерусалиме, о Пасха велия и священнейшая, Христе».

Почувствовав запах дыма, Павел стал стучать в келью преподобного Серафима, ничего не подозревая, ибо только за несколько часов перед этим слышал голос преподобного Серафима, поющий песнопения. Но ответа никакого не было. Тогда он пошел сказать братии. Когда вернулся он, один послушник вместе с ним бросился к двери и сорвал крючок: в комнате было полутемно и, вследствие дыма, нельзя было ничего разобрать. Тогда они вновь бросились к церкви, шла ранняя обедня и пели «Достойно». Многие братия поспешили к келлии преподобного Серафима, зажгли свечи и увидели преподобного, который в своем белом балахоне стоял на коленях перед иконой «Умиление Божией Матери» с открытой головой, с медным Распятием на шее и с руками, сложенными крестообразно на груди. Они увидели, что преподобный Серафим почил. Вынесли его в соседнюю келлию, облачили в монашескую мантию, положили в гроб, и тело преподобного Серафима было поставлено в соборе. Тысячи народа стали стекаться на поклонение ко гробу. Восемь дней гроб стоял в соборе, где было так душно и жарко от свечей и народа, что тухли свечи, но тело преподобного не подвергалось тлению. Преподобный, как живой, принимал последнее прощание и целование. Совершили торжественное погребение и на могиле его водрузили памятник, на котором было написано:

«Под сим знаком погребено тело усопшего раба Божия иеромонаха Серафима, скончавшегося в 1833 году января второго дня, который поступил сюда, в Саровскую пустынь, из курских купцов на семнадцатом году своего возраста. Скончался семидесяти трех лет. Все дни жизни посвящены были во славу Господа Бога и в душевное назидание православных христиан, в сердцах коих и ныне Серафим живет».

Так гласила надгробная надпись. Кончилась жизнь преподобного Серафима. Перед нами на беседах наших прошли его труды, его подвиги, мы многое слышали как бы из уст его самого сказанное по разным поводам людям, обращавшимся к нему. Теперь в дальнейших беседах мы коснемся того драгоценнейшего дара, который он нам оставил в своих поучениях. Но, заканчивая благоговейное рассмотрение его святой жизни, нам хочется сказать некое похвальное слово ему. За что ублажаем мы угодника Божия преподобного Серафима?

Ублажаем мы преподобного Серафима за то, что медный крест, который дала ему мать его, которым она благословила его, он донес до своей могилы, как истинный крест Христов – он не растерял во дни своей юности того, что было дано ему от Господа, осеняемый этим крестом и благословением матери своей, нам явил истинный образ крестоносца. Мы ублажаем его за то, что пустыню Саровскую – эти дебри и леса, это безмолвие и это одиночество – он озарил своим благодетельным светом, откуда и доднесь изливается и будет изливаться благодатный свет его. Мы ублажаем его за те его великие труды и подвиги, которые будут всегда предлежать нам, немощным и погрязшим в грехах, как некий светоч, освещающий нам путь наших трудов для стяжания Царствия Божия. Мы ублажаем его за то, что он дал нам истинный образ смирения, незлобия, кротости, послушания, за то, что он стяжал благодатный дар прозорливости и ныне указует нам многое, что назидает жизнь нашу. Мы ублажаем его за дар утешения, к которому мыи ныне прибегаем – ибо сколько же слез выплакано у мощей преподобного Серафима. Мы ублажаем его за дар исцеления, который и ныне изливается на тех, кто с верой молится угоднику Божию, за тот дар исцеления, который мы все чувствуем на наших больных и изможденных душах, когда прибываем сами в Саровскую пустыню. Мы ублажаем его за эту святую его кончину, в которой мы испытываем не только скорбь, но которая заставляет и нас ликовать и восклицать с преподобным Серафимом:

«О Пасха велия и священнейшая, Христе!» Аминь.

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Когда апостолов впервые задержали в Иерусалиме и заточили в темницу, а потом привели в Синедрион, то некто Гамаллил обратился к собранию с речью, в которой говорил:

«Февда выдавал себя за кого-то великого и все, которые его слушали, рассеялись, после него явился Иуда Галилеянин, который увлек за собой довольно народа, он погиб, и все слушавшие его рассыпались. Оставьте людей сих: если это дело от человеков, оно разрушится, а если от Бога то вы не можете разрушить его».

Сии слова оказались пророческими: дело апостолов, как дело Самого Господа, не было уничтожено, его не могли разрушить ни иудейские, ни языческие гонители. То, что сказал Гамаллил, относится ко всякому делу, относится и к служению каждого отдельного человека: если служение его от Господа, то оно не разрушится, если это нечто подобное Февде или Иуде – оно разрушится само собой. Действенность святых слов проповеди зависит от благодатной силы Божией. Вот почему можно очень убедительно говорить об истинах веры и никого к вере не привести, если слова эти не будут преисполнены той благодатной силой, которой преисполнены они у людей праведных. Потому и мы чувствуем особую, нас перерождающую силу в словах святых отцов: за ними, за этими словами, написанными некогда и читаемыми ныне, стоит эта благодатная сила Божия. То же самое надо сказать и о поучениях преподобного Серафима, которые ныне предлежат нам. Когда мы читали житие его, мы чувствовали, что жизнь его была преисполнена действенной благодатной силой, то же будем переживать и при чтении его поучений.

«Бог есть огонь, согревающий и воспламеняющий сердца и утробу. Итак, если ощутим в сердцах своих холод, который от диавола, ибо диавол холоден, то призовем Господа: Он придет, согреет наше сердце совершенной любовью не только к Нему, но и к ближнему. И от лица теплоты убежит хлад доброненавистника».

Так говорит преподобный Серафим, так говорит достойно носивший имя «пламенный». Ведь для того, чтобы так подвизаться, как подвизался преподобный Серафим, для того, чтобы молиться тысячу дней и ночей, для того, чтобы нести такой пост, для того, чтобы быть исполненным такого смирения, – для всего этого нужно, чтобы в сердце постоянно горел пламень огненный. Только испытавший сам этот горящий огонь Божественной благодати в своем сердце мог так именно определить Господа, именуя Его огнем, согревающим и воспламеняющим сердца и утробы, т. е. жизнь нашу.

И открывает далее преподобный Серафим, какова внутренняя сущность дьявола – она есть холод. Когда мы всматриваемся в нашу нелюбовь, в нашу черствость, бесчувственность к страданиям ближних, нашу беззаботность к неудаче другого, – разве мы воистину не ощутим, что дьявол есть холод?

И для того, чтобы этот холод рассеять в себе, преподобный Серафим учит нас взывать в таких наших состояниях хладности, взывать к Господу, Который огнем Своей благодати изгонит из нас хладного доброненавистника. Это взывание должно быть настойчивым и постоянным.

Как часто с беспомощным и разочарованным чувством спрашивают мучающиеся тем или иным внутренним духовным недостатком: как исправиться, сознавая, что единого движения воли человеческой для исправления не достаточно? Действительно, нет такого лекарства, которое можно было бы принять и сразу же изменить внутреннее состояние человека. Но внутренняя жизнь, как нам уясняют это наши святые отцы в своих творениях, – имеет некое подобие с физической жизнью; и здесь тоже, в мире духовном, нужна настойчивость и упражнение постоянное, и частое повторение, нужны труд и терпение. И вот преподобный Серафим указывает нам на то, что нужно не раз, в минуту тяжкого душевного состояния, уяснившего нам хладность сердца нашего, воззвать к Господу, а нужно все время и неустанно обращаться к этому огню, чтобы он, сей огонь, теплотой своей прогнал хладность наших сердец.

«Отцы написали, – говорит преподобный Серафим, – когда их спрашивали: ищи Господа, но не испытуй, где Он живет».

Что значат эти слова? Эти слова обращены к нашему разуму, который часто служит препятствием в деле нашего спасения.

Вера есть высшая способность человеческого духа: она выше разума и утверждает истины более достоверно и непоколебимо, чем наш горделивый разум. И вот, когда у человека явится потребность искания веры, это благословляется, по словам преподобного Серафима:

«Ищи Господа».

Но когда начнутся от рассудка, от разума суемудрые лукавые вопросы, которые не могут быть удовлетворены не потому, что истина веры не истина, а потому, что разум человеческий бессилен понять их, тогда лучше не испытуй истин веры своим суемудрым разумом.

«О делах Божиих не рассуждай, – говорит преподобный Серафим, – по насыщении своего чрева: при наполненном чреве какое может быть ведение тайн Божиих».

Здесь преподобный Серафим говорит о насыщении чрева, но это относится вообще к плотской жизни. Как нельзя знать Таин Божиих, т. е. уяснить истины веры по насыщении чрева, так нельзя и видеть Господа, живя исключительно потребностями своей плоти. Здесь ответ всем безбожникам, которые думают сказать нечто победоносное, когда говорят, что они Бога не видели. Никогда и не видели и никогда не увидят, доколе будут смотреть плотскими очами.

«Ищи Господа не испытуя», потому что видеть Господа можно только очами духовными: посему это изречение преподобного Серафима имеет ближайшее отношение к вопросу о посте: здесь еще и еще раз утверждается в словах преподобного Серафима необходимость поста в деле духовной жизни.

Мы все по опыту знаем нашему, как легко вести жизнь грешную, как легко отдаваться влечению естественно-природных своих потребностей, и также по опыту знаем, какая отсюда получается злая и нечистая жизнь. И для того чтобы строить так жизнь, совершенно не требуется никаких подвигов. Но знаем также, как трудно преодолевать эти естественно-природные потребности, которые толкают нас на злую и нечистую жизнь, и знаем, как мы ищем, вставая на путь духовной жизни, за что бы нам ухватиться, где бы нам найти помощь. И вот в этом нашем стремлении строить нашу жизнь на должных основаниях мы и в опыте наших святых отцов и подвижников, и в их убедительнейших словах утверждаемся в необходимости поста.

«Истинно любящий Бога считает себя странником и пришельцем на земле сей».

В этих словах преподобного Серафима кратко определяется та общая настроенность, которая должна быть у человека, любящего Господа. Он как бы отделяется от земных привязанностей, делающих его таким рабом земного и внешнего бытия. Когда человек любит Господа, говорит преподобный Серафим, ему начинает казаться, что он есть странник на сей земле, он постоянно думает о том, как он придет к этому любимому им Господу и даст Ему ответ за прожитую здесь жизнь; ему все эти внешние наши условия жизни кажутся не имеющими цены сами по себе; в постоянном размышлении о близко возможном конце, о своих грехах перед Господом все ему на земле начинает казаться иначе, чем человеку, ничего, кроме земной жизни, не признающему – он уподобляется именно страннику, который, проходя через какой-либо город, зная, что он уйдет из него и никогда не вернется, что он здесь не постоянный жилец, что он здесь лишь временный путник.

«Человек, решившийся проходить путь внутреннего внимания, – говорит преподобный Серафим, – прежде должен иметь страх Божий, который есть начало премудрости. Пусть будут в уме его всегда напечатлены сии пророческие слова: работайте Господеви со страхом и радуйтеся Ему с трепетом. Он должен проходить путь свой с крайней осторожностью и благоговением ко всему священному, а не небрежно. В противном случае нужно опасаться, чтобы не отнеслось к нему сие страшное определение Божие: Проклят творяй дело Господне с небрежением. – Но никто не может стяжать страха Божия, доколе не освободится от всех забот житейских».

Что есть страх Божий? Страх Божий – это есть постоянное памятование о том, что мы живем перед лицом Божиим. Отсюда, естественно, вытекает это внимательное отношение ко всякому сделанному нами шагу: тогда уже нельзя жить, все время зубоскаля и смеясь, как будто бы жизнь есть, действительно, какая-то пустая и ненужная шутка. Если есть это чувство – хождения перед Господом, если есть это чувство благоговейного страха, оно скажется в каждом движении нашей жизни. Но достигнуть такого состояния страха Божия, говорит преподобный Серафим, можно только тогда, когда мы освободимся от забот житейских, когда внутренно освободимся от них. Ибо, если заботы будут первенствовать в нашей душе, занимать первое, главное, центральное место в нашей жизни, то о каком хождении перед Господом, о каком страхе Божием может быть речь? Если мысль всегда занята тем, как тебе устроиться, если чувство твое всегда занято земными отношениями, земными впечатлениями, если сердце твое и душа насыщены вот этой всей мирской суетой – тогда для страха Божия, для этого возвышеннейшего чувства, не останется в душе человеческой места. Вот потому-то далее преподобный Серафим и переходит к вопросу об отречении от мира. Об этом говорится так:

«Страх Божий приобретается тогда, когда человек, отрекшись от всего, что в мире, соберет все свои мысли и чувства и весь погрузится в созерцание Бога и в чувство обещанного святым блаженства.

Для того, чтобы достигнуть совершенного безмолвия души, нужно много подвизаться в духовном размышлении и молитве. Но как же возможно всецело, спокойно предаваться созерцанию Бога, поучаться в законе Его и всей душой возноситься к нему в пламенной молитве, оставаясь среди непрестанного шума страстей, воюющих в мире? Мир во зле лежит. Мир есть область иного, т. е. князя века сего».

Когда мы читаем эти слова преподобного Серафима, мы испытываем нечто подобное тому, что пережили, читая избранные места из творений св. Иоанна Лествичника. Нам делается жутко, видя высоту, которая открывается перед нашими духовными очами, нам становится страшно, что это все написано не про нас, что мы до такой степени еще не подготовлены для подобных высоких состояний духа, что только можем почитать о них и поговорить, может быть, поплакать, но не можем положить их в основу жизни нашей. Но в этом чувстве скрыто некое искушение: люди богоносные, избранники Божии, вот те, о которых Сама Владычица Божия Матерь сказала:

«Сей от рода Нашего», – эти «граждане неба», которые имеют на себе особую печать благодати Божией, они раскрывали нам сии высоты не для того, чтобы мы только читали и беседовали о них, но чтобы они были теми огнями, которые освещают нам подлинный наш жизненный путь. Как бы мы далеко в своей собственной жизни ни отстали от этих огней, они все же нам светят, они все же и нам указывают путь: в какую сторону нам идти.

Так вот в какую же сторону указывают нам идти сии огненные слова преподобного Серафима? Они указывают тот путь, о котором с особым всегда чувством свидетельствуем мы. У каждого человека есть мысль излюбленная им, есть идея, которая лежит в основе всей жизни, всех стремлений человека, таковая мысль у меня есть: о монастыре в миру. Вот об этой-то мысли, в связи с этими словами преподобного Серафима, и хочется мне ныне еще раз засвидетельствовать вам. Я утверждаю, я глубочайшим образом убежден, что ныне путь церковный – это есть пусть к созданию невидимых монастырей в мирской жизни. Я утверждаю, что те исторические условия, которые сделали невозможным внешнее существование монастырей, они ни в какой степени не разрушили, а еще более усилили ту внутреннюю потребность, которая создавала монастыри. Эта внутренняя потребность есть стремление к решительному отделению от всего мирского. И раз нельзя это разделение сделать внешним, раз нельзя построить каменную стену, которая бы ограждала нас от мира, то надлежит людям, желающим спастись от мирской жизни, желающим сохранить свою истинную церковность, не желающим обмирщаться, не желающим сливаться с бесовской мирской жизнью, – им надлежит построить новый внутренний монастырь. Ибо монастырь отличается от мира не только особыми обетами – обеты почти все одинаковы у христиан, – он отличается именно этой ненавистью к миру, во зле лежащему. Вот что создало монастырь – нежелание слиться с бесовской мирской жизнью, нежелание этого обмирщения и то, что мы переживаем, именуя сие церковным возрождением, т. е. не иное что, как разгорающееся в нас чувство ненависти к лежащему во зле миру и желание уйти во внутренний невидимый монастырь, отгородиться от него невидимыми стенами, наипаче молитвой Иисусовой.

Аминь.

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Если вам надо пройти через незнакомую страну, пройти через дремучие леса, пустыни, горы и впереди вас идет проводник, тем более вы будете верить ему, чем больше он не даст удостоверений в знании того пути, по которому он вас ведет. И если путеводитель скажет вам, когда вы идете лесом, что вот сейчас кончится лес и начнется ровная и просторная дорога, и воистину кончится лес и раскроется простор, – разве в этом вы не увидите удостоверения, что этот путеводитель знает дорогу, по которой ведет вас? И если, когда вы идете пустыней, он скажет вам, что вот сейчас начнутся плодородные равнины или тенистые леса, разве вы в этом, когда это исполнится, не почерпнете уверенности, что вы идете верным путем, и что тот, кто ведет вас, знает куда идет.

Вот именно такое же чувство уверенности, что идешь верным путем и что имеешь надежного, знающего дорогу путеводителя, испытывает каждый верующий человек при чтении святоотеческих и подвижнических творений.

Какого бы века ни взять эти творения, как бы ни был различен облик подвижников, в этих творениях всегда так изучен, так указан, так раскрыт путь внутренней жизни, что не остается ни малейшего сомнения в благонадежности проводника и является непоколебимая уверенность, что если идти за ними, то и придешь в ту страну, в которую они зовут.

В этих творениях говорится: здесь будет лес, вот здесь начнется жестокая пустыня, вот здесь придется подниматься на трудную гору, вот там будут опасные места, бездна и скалы.

И когда все это сбывается, все это видит проходящий путь, то он уже вверяет себя проводнику без колебаний.

Но если попробовать самому отправиться в эту трудную и дальнюю дорогу без проводника, какая уверенность, какая надежда, что вы идете именно туда, куда должны идти, где возьмется внутренняя уверенность, что идете прямо, не сбились в сторону от намеченного пути?

Преподобный Серафим и учит нас прежде всего необходимости путь духовной жизни непременно проверять Словом Божиим и творениями тех подвижников, которые этим путем шли.

«Проходящий путь внимания, – говорит он, – не должен верить одному только сердцу своему, но сердечные свои действия и самую жизнь свою поверять с законом Божиим и с деятельной жизнью подвижников благочестия, такой же подвиг проходивших».

Надежда на собственное сердце может быть обманчивой, она может ввести в страшные беды всевозможных внутренних искушений и заблуждений, духовная жизнь полна таких опасностей, которые нельзя избежать, основываясь в своем достижении только на этом своем собственном внутреннем чувстве.

«Ум внимательного человека, – говорит преподобный Серафим, – есть как бы постоянный страж или неусыпный охранитель внутреннего Иерусалима». – Ум внимательного человека, т. е. в духовной жизни собранный внутрь себя, этот внимательный ум – он является стражем, поставленным, чтобы неусыпно хранить внутренний Иерусалим.

Здесь нам указывается, как необходимо для того, чтобы сохранить в своей внутренней жизни этот горний Иерусалим, – как необходимо иметь неусыпного стража.

Горний Иерусалим в нас – он едва блещет, – он едва видится, – он постоянно заволакивается смрадными туманами наших страстей, он постоянно заволакивается от нас мирской суетной жизнью.

Мы лишь в редкие минуты как бы некоего прозрения, в минуты особых возвышенных наших душевных состояний видим слабые очертания того Иерусалима, который где-то там, в глубине нас.

И если не будет этого неусыпного стража, который будет постоянно охранять нас от этих туманов мирских и страстных, то никогда не удастся нам сохранить его в своем сердце.

«По учению святых отцов, – говорит преподобный Серафим, – при каждом человеке находится два ангела: один добрый, другой злой. Ангел добрый – тих, кроток и безмолвен. Когда он войдет в сердце человека, то говорит с ним о правде, чистоте, честности, спокойствии, о всяком благом деле и о всякой добродетели. Когда почувствуешь это в сердце твоем, очевидно, в тебе находится ангел правды. А дух лукавый остро желочен, жесток и безумен. Когда он войдет в сердце твое, то узнавай его по делам его».

Здесь указывается преподобным Серафимом на то душевное состояние, которое бывает у человека при двух противоположно действующих на него невидимых силах.

Разве здесь не говорится: вот тут будет лес; и разве не говорится: а вот тут будет пустыня?

Разве человеческая душа не узнает здесь своего постоянно двойственного состояния, когда кто-то ее склоняет к доброму, честному, открытому, праведному?

И как будто бы прислушивается сердце ко всем этим добрым в сердце речами в то же время за этим слышится голос лукавый, голос жестокий, склоняющий к гневу, склоняющий к неправде, к гордыне, к своеволию.

Эти два голоса как бы ведут тяжбу в нас, а поле для этой тяжбы – сердце человеческое, и произволение человеческое склоняется или к тому, или к другому голосу.

Вот это душевное состояние, которое для нас представляется как бы раздвоенностью нашего духа, не что иное, как борение в нас невидимых сил, которые действуют на наше сердце, ведя или склоняя нас или ко спасению, или к гибели.

«Проходящий путь сей не должен внимать посторонним слухам, от которых голова может быть наполнена праздными и суетными помыслами и воспоминаниями, но должен быть внимателен к себе. Особенно наблюдать должно, чтобы не обращаться на чужие дела, не мыслить и не говорить о них, по Псалмопевцу: не возглаголят уста моя дел человеческих».

Здесь говорится о той опасности, которая угрожает человеку в деле его спасения, когда он слишком открывает свое сердце и внимание к впитыванию всевозможных мирских слухов, всевозможных мирских обстоятельств.

И особенно предостерегает преподобный Серафим пересуживать чужие дела, чужую жизнь, чужую душу, это то, что на языке повседневном называется перемыванием косточек – это то самое, в чем проходит большая часть нашего взаимного друг с другом общения. Ибо достаточно сойтись двум или трем людям, чтобы они обязательно заговорили о четвертом. И обязательно стали бы таки этак осуждать его жизнь.

Преподобный Серафим и предостерегает, как опытный проводник: осторожней, здесь опасность, здесь можно увязнуть так, что дальше не пойдешь никуда.

«Чтобы сохранить внимание, надо уединяться в себе. Признак духовной жизни есть погружение человека внутрь себя и сокровенное делание в сердце своем».

Здесь преподобный Серафим говорит о том, о чем так часто, так настойчиво и говорим, и будем говорить в наших беседах, ибо это основная идея, которая живет во всех беседах наших.

Эта идея есть внутреннее ухождение от мира, создание монастыря в миру.

Человеческая жизнь ныне имеет перед собой, как и во всякую эпоху, свою собственную внутреннюю задачу.

Если было время, когда являлось основным для делания религиозного и духовного ухождения от мира, дабы сохранить истинную церковность, если тогда люди заключались в келейные стены и монастыри и там, в этой обособленности, в этой разграниченности от мирской жизни, создали ту монастырскую жизнь, которая, как некий золотой пояс, прошла через всю мировую историю, сохранив нам в неприкосновенности и целости величайший идеал христианства, если создание этих монастырей было необходимейшей задачей верующих и преданных церкви людей прежнего времени, то так же точно, когда внешние причины разрушили эти высокие монастырские стены, для сохранения этой драгоценности духовной, для высших стремлений духа, надлежит созидать внутренние монастыри.

В те времена, когда жил преподобный Серафим, ухождение в себя было обставлено внешне иначе, чем сейчас.

Ведь это относилось к монахам, это относилось, прежде всего, к нему самому, жившему в Саровской пустыне, которая тогда была сплошным дремучим лесом. Но самая задача, самый смысл этого указания остается и для нас: для стяжания внутреннего мира надо решительно отгородить свою душу от посягательств злой мирской стихии.

Но теперь, в наши дни, речь идет не о Саровских дремучих лесах, не об уединенной монастырской обители, речь идет о подвиге, может быть, гораздо более трудном, и во всяком случае, о подвиге новом, о подвиге, который есть ухождение в пустыню в шумнейших развращеннейших городах – это есть тоже монастырская задача и есть тоже церковный наш долг, который создает современная эпоха.

Но то, что говорит преподобный Серафим о духовной жизни в условиях пустынножительства, все это относится и ко всем временам и ко всем внешним условиям.

Для нас это значит: «создавайте монастыри в миру».

Преподобный Серафим говорит: «Благодать Божия приосеняет такого человека, и он бывает сперва в мирном устроении, а потом переходит в премирное».

Вот благодатное слово преподобного Серафима, которое должно всех укреплять на этом трудном пути делания духовного в условиях жизни мирской. Это слово преподобного Серафима должно вселять во всех, избирающих путь не мирской, а духовный и монастырской внутренней жизни, должно вселять радостную веру, что мы идем за истинным путеводителем.

«Радуйся, путеводителю всех к небеси препровождающий».

Аминь.

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

«Каждый оставайся в том звании, в котором призван», – так говорил апостол Павел. Это значило: принявший христианство не должен сейчас же изменять и внешнюю форму жизни.

Указание апостола Павла действительно для всех времен и для всех обстоятельств. Как ни видоизменились внешние формы мирского устройства, но взаимоотношения мира и церкви останутся всегда одинаковы.

Всегда будет вставать перед человеческой совестью вопрос: как ему надлежит устраивать внешнюю свою жизнь, решив послужить Господу. Всегда будут ответом на этот вопрос слова апостола Павла:

«Каждый оставайся в том звании, в котором призван».

Говоря о духовной жизни, мы все помним эти слова апостола Павла. И когда ведем беседы о жизни и поучениях преподобного Серафима, мы также все время помним эти слова, и нас нисколько не смущает, что церковь есть собрание людей, столь разнообразных по своему житейскому положению.

Это своеобразие нисколько нас не смущает потому, что как бы кто по внешней своей обстановке ни жил, он здесь вкушает, как и все, одной и той же духовной пищи, пьет одну и ту же живую воду Слова Божия.

Для нас, когда мы рассматривали самую жизнь преподобного Серафима, для нас все время было ясно, что мы, беседуя об этой жизни и переносясь духом в эту его пустыню, тем самым объединяемся духовно в одну семью.

И сейчас, находясь в храме, в смысле нашего внутреннего отношения к миру, из которого мы все пришли сюда, чтобы слушать поучение преподобного Серафима, мы чувствуем себя как бы находящимися в Саровской пустыне.

И здесь, в этом замкнутом от мирской суеты мире духовном, мы твердо памятуем, что там оставленные нами все эти наши разнообразные службы и обязанности и вся внешняя обстановка жизни нашей – это одно есть, это «звание» наше, и пусть каждый остается всем, но пусть каждый призван и к жизни духовной словами преподобного Серафима.

В этих призывах к жизни духовной святых отцов и подвижников, может быть, самым трудным является их настойчивое утверждение о необходимости скорбей для стяжания Царствия Божия.

Нам в глубине души всегда хочется рассматривать скорбь как нечто такое, чего не должно бы быть в нашей жизни, нам все-таки хочется избрать дорогу полегче и как-то странным кажется не на словах, а в жизни соединить дело нашего спасения с этими нашими неприятностями, с этими житейскими затруднениями.

Легче в беседе, в отвлеченном размышлении установить эту связь, чем истинно переносить ее в действительности.

Как-то странным кажется: какая может быть связь нашего спасения с сокращением по службе, нашего спасения и недоедания детей наших, нашего спасения и наших болезней – и многого скорбного, что нам несет наша жизнь.

И все-таки это есть та истина, которая всеми святыми отцами и подвижниками всегда свидетельствуется и подтверждается – истина, открытая нам и в Слове Божием, ибо там говорится, что «многими скорбями надлежит нам войти в Царство Божие».

Об этом же скорбном пути спасения говорит и преподобный Серафим.

«Мир душевный, – говорит он, – приобретается скорбями. Писание говорит: пройдохом сквозь огнь и воду и извел еси ны в покой. Хотящим угодить Богу путь лежит сквозь многие скорби. Как ублажать нам святых мучеников за страдания, которые претепели они ради Бога, когда мы не можем стерпеть и огневицы?»

Вот это смущающее душу утверждение вновь стоит перед нами. Мир душевный. А кто же может иметь сей мир, как не тот, кто стоит как бы при дверях этого Царствия Небесного? Весь душевный мир не дается внешними житейскими устроениями: можно прекрасно устроиться в смысле земного своего благополучия и испытать такое внутреннее смятение, такой внутренний разлад, что ни о каком мире душевном не будет речи. И, напротив, в условиях крайнего неблагополучия можно иметь истинный душевный мир.

Душевный мир – это есть особое состояние, зависящее от внутренней нашей настроенности, и посему этот душевный мир и есть уже как бы вхождение в то Царство Небесное, в каковое войти можно, по словам преподобного Серафима, через многие скорби.

Эти многие скорби, при условии, если человек будет переживать их не как какие-то случайные неприятности, зачем-то досадно встречающиеся на его пути, если он будет сам переживать их, связывая с делом спасения, тогда в каждой скорби нашей найдется нечто, что можно положить в основу внутреннего душевного мира.

Найдется это и в наших болезнях, найдется и во всевозможных материальных испытаниях, найдется и во всевозможных личных неприятностях в отношениях с людьми – везде найдется в них научающее нас смирению, терпению, прощению и, главное, научающее уповать всегда и во всем на волю Господа.

«Оскорбление от других, – говорит преподобный Серафим, – должно переносить равнодушно и приобучаться к такому расположению, как бы они до нас не касались».

Вот первая из подвижнических задач на скорбном пути жизни человеческой. Особенно в теперешнее время, при условиях нашей квартирной жизни, житейские мелочи, эта постоянная вражда разве не ставят перед человеком задачи освобождения души от постоянного возмущения наносимыми нам оскорблениями?

Ведь жизнь слагается не из геройских поступков, слагается не из великих подвигов, а в большей своей части из этих мелочей. И если в этих мелочах создается скорбь, то и решение этого вопроса возрастает до значения истинного духовного подвига.

Если человек будет постоянно в состоянии духа, соответствующем правилу:

«Оскорбление от других должно переносить равнодушно и приобучаться к такому расположению, как бы оно до нас не касалось», – то, подумать только, как изменится все жизненное самочувствие наше.

«Если невозможно, чтобы не возмущаться, то, по крайней мере, надобно удерживать язык, по глаголу псалмопевца, «смятохся и не глаголах».

Здесь ответ на вопрос, часто предлагаемый духовникам: как быть, если не удается побороть внутреннее чувство раздражения и вражды, – лучше ли все-таки заставить себя не выразить этого вовне или это будет как бы некое лицемерие и не лучше ли прямо и открыто обнаружить то душевное состояние, которое у тебя есть?

«Если невозможно, – отвечает на этот вопрос преподобный Серафим, – чтобы не возмущаться, т. е. если невозможно достигнуть того, чтобы оскорбления от других переносить равнодушно, то, по крайней мере, удержи язык твой, ибо выраженное вовне твое внутреннее состояние вражды и раздражения всегда в ответ вызовет еще большее усиление вражды в другом, а это в свою очередь усилит твое раздражение, и так до тех пор, пока взаимное раздражение не дойдет до крайнего предела вражды».

«Для сохранения мира душевного всячески должно избегать осуждения других».

Здесь говорится о том, что каждый из нас прекрасно знает и в чем постоянно приносил покаяние, здесь говорится о страсти, от которой никак не можем не только освободиться, но которую не хватает сил хоть ослабить: постоянно судить и рядить своих ближних, постоянно вслушиваться в худое, то, что говорят о человеке, и с чрезвычайным легкомыслием быть передаточным пунктом всевозможной мерзости, которая говорится людьми друг о друге.

Здесь говорится о страшной человеческой язве нашего жития мирского, о постоянном суде друг над другом.

Преподобный Серафим предостерегает нас, ибо считает это необходимым условием сохранения душевного мира.

В постоянном друг о друге злословии нарушается внутренний мир человека. Для того, чтобы обезопасить хоть сколько-нибудь свою душу от этого возмущения, ты должен, во-первых: сам соблюдать свой язык и, если до тебя доходит скверное что-либо, рассказанное о твоем ближнем, пусть оно при тебе останется, а во-вторых: всячески устраняйся, устраняйся пересудов, а не вслушивайся, не расспрашивай для того, чтобы во всех подробностях и побольше понаслышаться человеческого злословия.

«Не должно предпринимать подвигов сверх меры, а стараться, чтобы друг – плоть наша – был верен и способен к творению добродетелей».

Уже какой великий подвижник, уже какой великий постник и как свидетельствовал преподобный Серафим об обязательности поста, и в то же время при всей этой своей необыкновенной строгости к соблюдению поста постного, эта чрезвычайная широта духа, которая присуща преподобному Серафиму, побуждает его указать, что плоть – друг наш, что она должна идти рука об руку с духовной жизнью, что она должна брать на себя в миру подвиг, дабы не явился ущерб через нее и духовной жизни.

Могут в глубине души ленивые к подвигу постному и обрадоваться, и найти в этих словах легкое оправдание своей лености, своему нерадению о посте, но здесь идет речь не о тех послаблениях, которые позволяем себе мы.

Если бы мы стали соблюдать только дозволенные послабления, то они показались бы совершенно неисполненным подвигом.

Нам совершенно не угрожает чрезмерное изнурение плоти.

Ведь когда уставы постные говорят о болящих и о том, что они могут послаблять пост, имеется в виду совсем не то, что имеем в виду мы. Вот, например, в первой неделе Великого поста читаем, что для болящих разрешается послабление. Какое же? А в понедельник и вторник первой недели можно есть хлеб с водой.

«Лет до тридцати пяти, т. е. до преполовения земной жизни, велик подвиг бывает человеку в сохранении себя и многие в сии лета не устаивают в добродетели, но совращаются с правого пути к собственным пожеланиям; как о сем св. Василий Великий свидетельствует, многие много побороли в юности, но посреди жития бывши восставшим на них искушениям от духов лукавствия не стерпели волнения и всего того лишились. Чтобы не испытать такого превращения, надобно поставить себя, как на мериле испытания и внимательно наблюдать всю жизнь за собою».

Вот слова, которые должны особенно запечатлеться в сердцах людей молодых. Это им здесь предостережение, это им здесь Богоносным отцом раскрывается возможная будущая судьба их.

Здесь говорится о том, что именно молодые сердца, если их коснется призыв Слова Божия, призыв к духовной жизни, они иногда берутся горячо за устроение своей души. Но в эти годы столько всевозможных искушений, и, начав эту многотрудную духовную жизнь, они не могут, по своей немощи, довести начатого дела до конца и вступают вновь на тот путь, который кажется и более легким, и к которому так тянут их все искушения мирские.

«Для того, чтобы этого не случилось, – говорит преподобный Серафим, – знай, что эта опасность непременно будет угрожать тебе, и для того, чтобы не погибнуть, ты должен, – говорит он, – внимательно наблюдать всю жизнь за собой, чтобы не сделать сначала незаметного, а потом и заметного и совершенно непоправимого шага в сторону от пути спасения».

К нам на исповедь приходят люди, часто совершенно разбитые жизнью, совершенно опустошенные не только скорбями мирскими, но и всевозможными тяжкими прегрешениями. И как тяжкие больные, уже сознающие грозящую им от этих тяжких болезней гибель, просят от нас исцеления.

И мы, тоже сами немощные, чувствуем как бы некую беспомощность перед этой страшной внутренней опасностью и понимаем, что нельзя преподать ничего сразу восстанавливающее внутренние силы человека.

Ведь всю жизнь свою потратив для того, чтобы душу свою привести в это тяжкое состояние болезни, можно ли вдруг сразу получить исцеление?

Требование дерзновенное. Этим людям приходится указывать, сколько они потратили силы на гибель души своей, и тогда им делается понятно, сколько надо потратить трудов на ее восстановление.

Часто со слезами говорят люди о том, как бы было хорошо, если эта-то мысль о спасении, если бы эта надежда Царствия Божия, если бы эти разочарования во всевозможных соблазнах мирских были бы у них раньше.

«Как всякой болезни есть врачевание, – говорит преподобный Серафим, – так и всякому греху есть покаяние».

Для того, кто все-таки сбился когда-то в эти годы молодости своей с праведного пути жизни и вновь погряз в безбожии и жизни мирской, для него в Церкви всегда есть возможность жить начать сначала. Эта возможность заключается в Таинстве Покаяния.

На этом я хотел окончить сегодняшнюю беседу, но мне подали записку, в которой автор, именуя себя «неверующим ни во что, но любящим красноречие», пишет следующее: «Вы производите впечатление средневекового монаха. Если бы вы жили в пятнадцатом веке, наверное, жгли бы еретиков на костре и подымали бы ведьм на дыбы. Ваша проповедь в двадцатом веке производит такое же страшное впечатление, как если бы кто-нибудь вместо того, чтобы ехать на трамвае, сел бы на деревянную колесницу и уверял бы, что это единственный способ передвижения».

Да, я думаю, странное впечатление должно быть вынесено безбожником, пришедшим в храм, столь же странное, сколько производит и на нас, вышедших из храма, сумасшедшая улица, по которой неизвестно зачем и куда бегут люди.

И если уже угодно брать это сравнение, я его принимаю. Я принимаю деревянную колесницу, пусть она колесница деревянная – но она подымает нас к небесам, а ваш сумасшедший трамвай несет вас к гибели.

Аминь.

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

«По причине умножения беззакония во многих охладевает любовь».

Беззаконие неминуемо там, где безбожие, где жизнь мирская, вне Церкви.

Источник любви содержится не в отдельном каком-либо человеке, а там, где неиссякаемый источник жизни, он содержится в Господе. Как только мы теряем связь с Господом, теряем веру, теряем возможность черпать из этого источника благодатную силу, так иссякает в нас любовь, так мы впадаем в беззаконие.

Но для того чтобы черпать из этого источника, открытого нам через Церковь Христову, надлежит постоянно пребывать в теснейшем общении со Христом, каковое и предлагается нам Святой Церковью в Таинстве Евхаристии.

Вот почему, когда так обильна, так полна была благодатная любовь в людях веры, они постоянно вкушали Святое Таинство Евхаристии.

Это постоянное и теснейшее общение делает сердце человеческое горящим пламенной любовью ко Господу и к ближним. И, по мере победы мирской стихии – обмирщения Церкви, по мере того, как все больше и больше развивалось беззаконие – все меньше и меньше прибегали люди к этому истинному источнику любви и жизни. И, в конце концов, дошло до того ужасающего положения, когда принудительно, по указам высшей церковной власти – тогда Священного Синода – повелевалось непременно причащаться раз в год, иначе это влекло за собой разные гражданские ограничения.

Так загоняли внешними принудительными мерами верующих православных христиан к Святой Чаше.

Положение, которое было бы совершенно невозможным, представлялось бы каким-то чудовищным бредом для первых христиан, постоянно вкушавших Святую Кровь и Тело Господне и не могущих представить себе жизнь без этого постоянного причащения, подобно тому, как для нашего физического бытия нельзя представить, как можно постоянно не дышать и ежедневно не питаться.

И если бы сказали, что можно глотнуть, и то – по принуждению, однажды в год воздух, чтобы существовать здесь на земле физически, это была бы совершенно такая же нелепость, как сказать: можно существовать духовно, причащаясь по принуждению, по таким указам, однажды в год.

Преподобный Серафим поучал, что люди, стремившиеся к духовной жизни, непременно пребывали в постоянном причащении. Незадолго до своей смерти, призвав протоиерея Садовского и устно передавая ему завещание (вместе с церковницей Ксенией Васильевной и Мотовиловым), сказал:

«Причащаться Святых Христовых Животворящих Таин заповедую им – сестрам Дивеевским, во все четыре поста, двунадесятые праздники и чем чаще, тем лучше! Ты, духовный отец, не возбраняй, сказываю тебе, потому что благодать, даруемая нам в причащении, так велика, что как бы недостоин и как бы не грешен был человек, но лишь в смиренном покаянном сознании всей греховности своей приступит к Господу, искупляющему всех нас, хотя бы от головы до ног покрытый язвами грехов – и будет очищаться Божественной благодатью Христовой, все больше и больше светлеть и спасется».

Это завещание, данное Дивеевским сестрам, повторяется в поучениях его.

«Благоговейно причащающийся Святых Таин, и не однажды в год, будет спасен и благополучен и на сей земле долговечен».

Эти слова мы приводим с особой радостью. Жизнь наша засвидетельствовала о насущнейшей необходимости для духовного нашего устроения постоянного причащения Святых Таин.

Это стремление к постоянному причащению возникло не от проповедей, не от ссылок на правило Церкви, не от ссылок на святых отцов – оно возникло из душ человеческих.

Люди сами стали к этому стремиться, чувствуя, что иначе погибнут. Погибнут без благодатной немощи в условиях современной помощи в условиях современной мирской жизни. Жажда внутреннего устроения привела множество верующих к постоянному вкушению Святых Таин.

«Кто в мирном устроении, – говорит преподобный Серафим, – неуклонно ходит, тот как бы лжицею черпает духовные дары».

Духовные дары, это есть та самая вожделенная область, к которой стремятся все души человеческие, не желающие жить только плотской жизнью.

Человек плотский и мирской желает черпать самой большой ложкой все то, что может дать ему привлекательного мирская жизнь, дабы насладиться всем тем, что может дать услаждающего эта жизнь земная. Человек, который живет для того, чтобы пить, есть, спать, устраиваться, и потом, думая, что без всякого за это ответа он умрет, сгниет и этим все кончится – такой человек и черпает, и черпает из этого смрадного источника мирских наслаждений все то, что может дать ему услаждение животной природе – вот подобно этому в области жизни духа есть свои радости, благодатное наслаждение, но для того, чтобы сделаться способными вкушать их, надлежит свою душу привести в особый порядок, в особый строй, в каковой и приводится душа благодатной силой Церкви и работой человека над стяжанием мирского духа.

«Что есть лучшего в сердце, – говорит преподобный Серафим, – того мы без надобности не должны обнаруживать, ибо тогда только собранное останется в безопасности от видимых и невидимых врагов, когда оно, как сокровище, хранится во внутренности сердца. Не всем открывай тайны сердца своего».

Здесь преподобный Серафим говорит о том, о чем так часто и мы, на основании слов святых отцов, говорим здесь на всех беседах наших, разумею: внутреннее пустынножительство, разумею: внутренний монастырь, внутреннюю уединенность, замкнутость духовного бытия нашего, как бы отгораживаемого от всего того, что может внести рассеянность, и смуту, и осквернение. Но это вовсе не значит, что нужно скрывать свое христианское звание.

Здесь говорится: что есть лучшего в сердце, того мы, без надобности, не должны обнаруживать, здесь говорится о наших духовных состояниях, о нашей внутренней интимной религиозной духовной жизни.

Но когда человек должен исповедовать себя христианином, или просто когда сама жизнь ставит его в такие условия, что он не может погрешить против Христа, скрывая свое христианство и свою веру, тогда речь идет уже не об этом скрывании в сердце своем лучшего, что в нас есть, а речь идет о малодушии нашем, о нашем неверии, о нашей нетвердости на том пути, по которому мы идем.

Ты скрывай, скрывай поглубже свою внутреннюю духовную жизнь от мирских глаз, но ты не скрывай своего креста, который висит на груди твоей – это совсем другое.

«Одного многословия с теми, которые противных с нами нравов, довольно расстроить внутренность внимательного человека. Но всего жалостнее то, что от сего может погаснуть тот огонь, который Господь наш Иисус Христос пришел воврещи на землю сердец человеческих. Ибо ничто же тако остужает огнь, от Святого Духа вдыхаемый в сердце инока, к освещению души, якоже сообращение, и многословие, и собеседование. А потому, для сохранения внутреннего человека, надобно удержать язык от многоглаголания».

Болтовня, пустословие, зубоскалие – вот все то, чем наполняется жизнь мирских людей, все это, как некая вода, заливающая огонь, горящий в сердце человеческом.

Если ты хочешь, чтобы этот огонь горел в сердце твоем, не допускай себя до этого греха – пустословия. Там, где нет огня, горящего в сердце, там, где нет жизни в Боге, там открывается широкая потребность и даже необходимость в болтовне.

Чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть, как проводится время людьми мирскими, как они чувствуют себя неловко, если они молчат, как у них является непреодолимая жажда обязательно заполнить свое время этим пустословием. Люди в миру или занимаются так называемыми делами, или болтовней.

Как только они соберутся, освободившись от этих своих дел, – они непременно должны заполнить свою пустоту болтовней.

«Сердце человеческое, приняв что-либо божественное, не требует стороннего убеждения в том, что сие от Господа, но самым тем действием убеждается, что восприятие его есть небесное, ибо ощущает в себе плоды духовные: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, веру, кротость, воздержание».

«Сердце человеческое, приняв что-либо божественное, не требует никаких доказательств, потому что принятое им в сердце свидетельствует об истине тем действием, которое оно оказывает».

Если вы откроете Евангелие и прочтете то, как учил Господь, и если вы откроете самую мудрую книгу, написанную человеком, то вы сразу увидите разницу, не в качестве только, не в существе самого учения.

Иисус Христос не доказывает истин, Он о них свидетельствует, ибо каждое Евангельское слово есть истина.

И посему Спаситель и на вопрос Пилата: что есть истина? – не ответил ему, ибо перед ним стояла Сама Истина, свидетельствовавшая о Себе, а он своим развращенным мирским разумом искал истины от разума, которую бы доказывали всевозможными хитрыми доказательствами.

«Кто переносит болезнь с терпением и благодушием, тому вменяется она вместо подвига, или даже более».

В каждом событии жизни человек веры, живущий для вечности, понимающий, что цель его земного бытия заключается во внутреннем устроении бессмертной души, человек веры в каждом событии жизни видит для себя нечто, что должно дать положительное для души.

Каждое событие: и приятное, и неприятное, и скорбное, и радостное – освещается этим внутренним смыслом, ибо он всегда связывается для человека веры с этой единственной задачей его земного существования – устроить свою душу достойно, дабы она стяжала свое спасение.

Вот и болезни человеческие – они, по-мирскому, печаль, они, по-мирскому, какое-то бессмысленное и злое несчастье, от которого нужно как-нибудь поскорее отделаться, чтобы вновь начать жить так же, как и до этой болезни.

Совершенно иное для человека веры. Когда человек веры испытывает телесную немощь, он хочет продлить свою жизнь вовсе не для того, чтобы после болезни совершенно так же жить, как жил и до болезни, а для того, чтобы вразумившись болезнью, дальнейшую жизнь прожить для устроения души.

А для того, чтобы так переносить болезнь, нужно переносить ее с терпением, принять ее как путь, и тогда, говорит преподобный Серафим, «болезнь вменяется Господом вместо подвига, и даже более».

«Преходя путь внутренней и умосозерцательной жизни, не должно ослабевать и оставлять оного, потому что люди, прилепившиеся ко внешности и чувственности, поражают нас противностью своих мнений в самое чувство сердечное и всячески стараются отвлечь нас от прохождения внутреннего пути, поставляя нам на оном различные препятствия. А потому никакими противностями в прохождении сего пути колебаться не должно».

Вот слова, всегда своевременные для людей, вступающих хоть сколько-нибудь на путь внутренней духовной жизни. Они указывают им, что всегда было то же: когда человек начинал жить по иному, чем живет мир, сейчас же все вокруг него стремилось положить этому пути предел. Ибо врагу спасения человека не может не быть в высшей степени неприятно, что человеческая душа, которая шла тем самым путем гибели, которым идет большинство, вдруг стала сворачивать совсем на другую дорогу спасения, по которой идут немногие.

Враг спасения нашего начинает чинить нам всевозможные препятствия.

Человек и сам не знает, откуда вдруг у него появляется то, что раньше никогда не было: в его разуме, и сердце, и душе; вдруг появляются и внешние препятствия, которых он совершенно не мог ждать, и, главное, является чувство уныния, которое самое страшное в деле нашего спасения. Является мысль, что из этого ничего не выйдет, что люди все живут иначе и, неужели, дескать, я, вставший на этот путь, один только прав?

И многое, многое другое, такое злое, лукавое и отравляющее, сумеет сказать враг человеческой душе.

«Мой сын, – говорит один человек на исповеди, – верующий, а в церковь не ходит». – «Почему же», – спрашиваю. – «Да на людей глядя».

Вот эти ужасные слова, обмирщающие человека и заставляющие его, как все, глядя на людей, идти к гибели.

И все это делал, делает и будет делать враг спасения нашего.

Но преподобный Серафим и богоносные отцы наши и освещают нам путь светом своей благодати.

Мы видим, где наш враг, и не хотим тогда его слушать.

Аминь.

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

В Слове Божием говорится:

«Кто соблазнит одного из малых сих верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили в глубине морской».

И далее:

«Горе тому человеку, через которого соблазн приходит».

Тем более тяжко сознавать, что соблазн иногда приходит через тех, кому надлежит особенно блюсти, чтобы соблазн не пришел в Мир, – разумею пастырство.

К великому несчастью, защищать пост приходится не только от безбожников, не только от поверхностного понимания мирян, но также и от служителей Церкви – пастырей.

За это время мне уже несколько раз пришлось выслушать на исповеди о том великом смущении, которое испытывают верующие, видя, как на некоторых торжествах, после Престольных праздников, пастыри нарушали Рождественский пост. Мне пришлось слышать еще более тяжкое, как некий пастырь публично сказал:

– Посты, собственно, ерунда.

Дело не наше судить грехи отдельных людей, каждый из нас за свои грехи будет ответствовать перед Господом, личные грехи – это дело совести человека и дело духовника, но «горе тому человеку, через которого соблазн приходит».

И когда то или иное соблазняющее деяние становится не личным уже грехом, а общецерковным явлением, тогда не только можно, но и должно так или иначе защищать от него соблазняющихся.

И вопрос о посте тем более подлежит защите, что он, во-первых, является действительно необходимейшим делом нашего оцерковления и, во-вторых, потому, что пост решительно уходит из нашей жизни.

Здесь слишком легко соблазнить и слишком легко соблазниться, – и посему с особой настойчивостью и горячностью надлежит всем, сознающим эту опасность, везде и всегда свидетельствовать об обязательности для верующих нести пост.

Как может спрашивать мирян пастырь, соблюдают ли они посты, если он сам его не будет соблюдать, и кто ответственен тогда за это небрежительное отношение к посту?

Как должен чувствовать себя мирянин, который уже уяснил себе необходимость поста, когда перед ним в Рождественский пост пастырь будет есть мясо?

Этот соблазн за собой имеет не личный грех слабости, ибо совсем не так трудно соблюдение поста, а он имеет за собой чрезвычайно глубокие корни – он имеет за собой тот дух, который в существе своем порождает обновленчество.

Обновленчество, как ересь, как антицерковная идея, заключается в принципиальном стремлении к обмирщению Церкви.

Вот потому-то и надлежит, со всей твердостью, везде противостоять этому обновленческому духу.

О посте преподобный Серафим говорит так:

«Подвигоположник и Спаситель наш Господь Иисус Христос, пред выступлением на подвиг искупления рода человеческого, укрепил Себя продолжительным постом. И все подвижники, начиная работать Господу, вооружали себя постом и не иначе вступали на путь крестный, как в подвиге поста. Самые успехи в подвижничестве измеряли они успехами в посте».

Так рассуждает преподобный Серафим.

Пусть бы прочитал слова сии тот, кто дерзнул сказать: пост – «ерунда»!

Эти слова преподобного Серафима выражают истинный церковный взгляд на пост.

А миряне так охотно соблазняются рассуждением о том, что пост нечто отжившее, и внешнее, и ненужное.

Решают: а я буду есть молоко, а я – мясо, а я— масло! И каждый ест то, что ему вздумается.

Но спрашивается: когда создавался церковный порядок поста, что же, – сидел человек в кабинете и выдумывал, по каким дням что можно есть?

Какое неразумие! – Ведь пост создавался в подвижнической жизни, за каждым правилом стоит вековой опыт духовных наших отцов, и руководителей, и угодников Божиих.

Здесь не каприз, не прихоть, не кабинетная выдумка, – здесь опыт, молитва, созерцание, подвиг.

«Плоть постящаяся, – говорит преподобный Серафим, – становится тонкой и легкой, духовная жизнь приходит в совершенство и открывает себя чудными явлениями».

Здесь опять искушающая мирская мысль: пост имеет смысл, когда это подвиг, подобный подвигу преподобного Серафима, питавшегося годы сниткой, когда тело становится тонким и легким, когда человек восходит через пост к Богосозерцанию, – а мы, дескать, мы-то, не все ли равно что нам поесть, какие мы подвижники.

Это искушающая лукавая мысль – ведь преподобный Серафим говорит о последних ступенях пути. Но по концу видно и начало.

Если мы не можем любить ближнего своего как самих себя, – значит ли это, что мы должны их хватать за горло, и если мы не можем отказать ближнему последнюю рубашку, – значит ли, что мы должны грабить, и если перед нами, перед нашими очами стоит идеал христианской жизни, до которого нам не подняться, – значит ли это, что мы должны жить как безбожники?

Каждый путь имеет свои высочайшие достижения и свое начало, и если на этих высочайших достижениях у нас со всей полнотой открывается то, к чему ведет этот путь, – то это должно нас утверждать лишь в том, что нужно на него становиться.

И посему слова преподобного Серафима, раскрывающие то духовное состояние, к которому приходит человек, идущий подвигом постным, – должны не отвращать нас, – а призывать на этот путь.

В этом нас утверждают еще и следующие слова преподобного Серафима:

«К строгому посту приступали святые люди не вдруг, делаясь постепенно и мало-помалу способными довольствоваться самой скудной пищею».

«От бдительного хранения сердца, – говорит преподобный Серафим, – рождается в нем чистота, для которой доступно видение Господа, по уверению Вечной Истины: блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят».

«Бдительное хранение сердца» – к нему относится и пост, к нему относится и соблюдение заповедей наших, к нему относится и молитва наша, и нему относятся и все правила церковные, к нему относится хождение наше в Церковь, весь наш церковный уклад и вся наша церковная обрядность.

Храните сердце ваше от мира!

Для того, чтобы сохранить его от мира, надлежит самому войти всем существом своим в церковность и тогда, для сохранившего чистоту сердца, говорит преподобный Серафим, открывается Боговидение.

Здесь ответ, который дается всем легкомысленным требованиям безбожников: покажите нам Бога.

Для того, чтобы видеть Бога, – раз навсегда нужно усвоить это, – для того, чтобы видеть Бога, нужно сделать зрячим сердце свое: очистить его от загрязнения. А так как очистить сердце свое можно только, соблюдая его от мирской жизни, т. е. через Церковь, то и Бога могут видеть только те, кто живет Церковью.

В миру, вне Церкви, нельзя видеть Господа.

Живущие вне Церкви не могут требовать, чтобы им Его показали, так же как нельзя было требовать от Спасителя, чтобы Он дал знамение сему развращенному роду.

«В молчании переноси, когда оскорбляет тебя враг, и Единому Господу открывай тогда свое сердце».

И далее:

«Кто унижает или отнимает твою честь, всеми мерами старайся простить ему, по слову Евангелия».

Здесь преподобный Серафим говорит о том, что так трудно каждому из нас, – о прощении оскорблений. И особенно трудно для нас прощать не оскорбление, а клевету.

Если человек тебя в лицо оскорбит, это простить гораздо легче.

«Но памятуй, – говорит преподобный Серафим, – что и это нужно простить непременно, ибо без этого твоя собственная духовная жизнь не может строиться, ибо каждая непрощенная обида, как клин, вбивается в душу и раскалывает ее, лишая именно той целости и собранности, которая и есть вожделенная цель нашей духовной жизни».

«Отчего мы осуждаем братий своих? – спрашивает преподобный Серафим, – оттого, что не стараемся познать самих себя. Кто занят познанием самого себя, тому некогда замечать за другими. Осуждай себя и перестанешь осуждать других».

Вот путь не отвлеченный, а действенный и жизненный – совет, который может каждый приложить и применить к себе.

Как только заметишь в брате, в ближнем своем какую-нибудь слабость, какой-нибудь грех, – сейчас же посмотри на себя, найди подобное и в себе и, осудив себя, найдешь в себе силы не осуждать ближнего своего.

«Если осуждаешь ближнего, – говорит преподобный Серафим словами Антиоха, – то вместе с ним и ты осуждаешься в том же, в чем его осуждаешь».

Здесь дается указание, что всякий осуждающий должен помнить, что он вдвойне согрешит – он согрешит грехом, за который осудил ближнего; если ты человека назовешь вором, то ты сделаешь грех, осудив его, и в то же время сам примешь на себя тот грех, за который ты его осуждаешь.

Но здесь все-таки надо разобраться, ибо всегда в этих рассуждениях о том, чтобы не осуждать, чувствуется какая-то неясность, ибо в то же время столько дается указаний о том, чтобы ненавидеть грех, о том, чтобы избегать неполезного, о том, чтобы отвращаться вредных сообществ.

Есть, очевидно, какая-то тонкая разница между ем, что именуется в Слове Божием и творениях отцов святых осуждением, и вот тем, что не только позволительно, но вменяется в должное верующим людям.

Ответ на этот вопрос в следующих словах преподобного Серафима:

«Осуждай дурное дело, а самого делающего не осуждай».

Это очень трудно, это так неуловимо, так трудно различить, так легко соскользнуть от осуждения греха к осуждению человека, и в то же время это различие непременно нужно установить для себя, чтобы твердо знать, где проходит эта грань – недозволенного суда и обязательного рассуждения. Для того, чтобы облегчить себе это понимание недозволенного суда и дозволенного рассуждения, нужно всегда заглядывать в свою собственную душу.

Ведь когда мы каемся на исповеди и со слезами признаемся в каком-нибудь омерзительном нашем поступке, мы так и называем его грехом, мерзостью, и в то же время разве наше отношение к себе подобно тому, которое мы имеем к ближнему, которого мы будем обличать в подобном же поступке?

Если мы совершили мерзость, то мы сразу умеем отделить себя от этой мерзости, в которой мы каемся, и осуждая себя за этот грех, мы в то же время чувствуем, что к себе-то мы относимся иначе, чем к этому греху.

Так же и в отношении ближнего можно и должно обращаться и назвать злое злом, если оно совершается в ближнем нашем, ибо, не назвав злое злом, нельзя и избегать его.

Как я буду избегать неполезного, прежде чем я не отвечу: что я считаю неполезным для себя в окружающих людях? Почему я буду стремиться к обществу добрых людей, помогающих мне в моем внутреннем устроении и отвращающихся злых, соблазняющих меня на грех, если грех не назову грехом?

Но это совсем не то, что я совершаю суд над их душой, – это будет делать Господь, – как говорит преподобный Серафим словами Антиоха:

«Судить или осуждать не нам надлежит, но Единому Богу и Великому Судии, ведающему сердце наше и сокровенные страсти естества».

Вот исчерпывающий ответ, – почему мы неправомочны судить ближних наших, потому что мы не можем знать души человеческой, мы не можем знать всех внутренних обстоятельств, всех внутренних движений, всего внутреннего строя, который стоит за тем или иным поступком человека.

Уж если мы не можем разобраться в своей душе, в разнообразии мотивов, побуждений, настроений и ощущений, скрывающихся в нашем собственном сердце, – то как же мы можем со стороны разобраться в душе ближнего.

«Кто любит мир, тому невозможно не печалиться, а презревший мир всегда весел».

В творениях преподобного Серафима, прошедшего путь затвора, молчальничества, пустынножительства, каждое поучение внутренне связывается с основной задачей, ухождением от мира.

Здесь преподобный Серафим раскрывает нам еще одну новую сторону этого ухождения. Он говорит, что если жить в миру – невозможно не печалиться, и это потому так, что жизнь мирская полна неожиданностей и смятения, – все время одно сменяет другое неожиданное: то человек лишается места, то у него неприятность в квартире, то у него умер близкий человек – вся жизнь мирская исполнена печали.

Нельзя представить себе такого жития мирского, которое бы могло человека избавить от всех этих огорчений, ибо, если одно будет у него ладиться, – в другом будет неприятность, в другом у него будет причина для этой печали и скорби.

И, напротив, – говорит преподобный Серафим, – если человек от всего уйдет, останется со своим внутренним миром, – тогда только он может испытывать радость.

В ответ на слова эти слышится мирской вопрос:

«Да куда же уйдешь от всех этих мирских забот, куда уйдешь?»

Уйдешь в свой невидимый духовный монастырь.

Аминь.

Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Веровать в бессмертие и не веровать – это вовсе не значит по-разному решать только вопрос о бессмертии.

Это значит по-разному относиться к людям и к жизни, по-разному чувствовать, по-разному оценивать доброе и злое, по-разному страдать и радоваться, словом, это значит быть двумя совершенно разными людьми, людьми двух совершенно разных пород.

Вера в бессмертие и неверие в него – отражается на каждом человеке, на каждом шаге его, – на каждом поступке, от самых серьезных моментов нашей жизни до повседневных мелочей.

Между верующим и неверующим человеком лежит целая пропасть, они никогда не могут вступить в подлинное общение между собой.

У них разный язык, и они никогда не поймут друг друга.

Если один человек верит, что земная жизнь есть краткий миг, которым приготовляется человек для вечного своего бытия, а другой убежден, что прожив 10, 20, 30 лет человек умрет, истлеет и это все – не ясно ли, что каждое переживание, каждое слово, все оценки и понятия у этих людей будут разные.

Мы читаем у преподобного Серафима следующие слова:

«Наша жизнь – одна минута в сравнении с вечностью, и потому ничего не стоят, по Апостолу, нынешние временные страдания, в сравнении с той славой, которая откроется в нас».

Какая великая истина для человека веры. Какая нелепость для неверующего человека!

Если земная мимолетная жизнь, с ее временной скорбью, есть лишь узкий путь в Царство Славы, – то разве не истина, что временные страдания «ничего не стоят» в сравнении с той славой, которая откроется в нас?

Но какая дикая нелепость слова эти для того, кто уверен, что жизнь дана человеку на несколько лет. Для него здешние скорби – это все, ибо они отнимают от него земные наслаждения.

Время стремительно несет человека к могиле – и каждый миг, отравленный скорбью, не вознаградим ничем.

«Как чадолюбивый отец, когда видит, что сын его живет беспорядочно, наказывает его, а когда увидит, что он малодушен и наказание сносит с трудом, тогда утешает; так поступает с нами и благий Господь и Отец наш, употребляя все для нашей пользы, как утешение, так и наказание по Своему человеколюбию».

Как близки, как понятны эти слова для верующей души! Как чувствует каждый человек на своей собственной жизни эту заботу чадолюбивого Отца в нашем спасении! Сколько раз каждого из нас наказывал и утешал Господь!

Какая нелепость, какое безумие все это для неверующего человека! Какой Отец? Какое наказание? Какое утешение? Есть удача и неудача, есть ловкое устроенное благополучие – и то, что называется «не повезло».

«Когда мы отвращаемся от человека или оскорбляем его, тогда на сердце нашем как бы камень ложится».

Кто из нас не пережил этого страшного камня нелюбви к человеку. Как светло, и легко, и радостно на душе, когда нет ни к кому вражды.

Как часто страдает больше тот, кто потерял любовь к человеку, чем тот, кого перестали любить.

Какой вздор, какая глупость! Страдать от того, что нанес кому-то оскорбление! Вот когда тебя оскорбляют – тогда, действительно, неприятно. Но поспеши отомстить за это оскорбление вдвое – и великолепно сделается на душе!

«Брату и грешащу покрой его, – как советует св. Исаак Сирин, – простри ризу твою над согрешающим и покрой его».

Это требование всепокрывающей любви. Это желание не осудить человека. Сострадание к нему за его немощи. Боязнь соблазна для других.

Какая пустая сентиментальность!

Гораздо интереснее посмеяться над позором брата своего. Толкнуть, если он падает. Сошвырнуть с дороги, если он мешает.

«Отчаяние, – по учению св. Иоанна Лествичника, – рождается или от сознания множества грехов – это отчаяние совести и несносной печали, когда душа, множеством язв покрытая, от невыносимой их боли погружается в глубину отчаяния; или от гордости и надмения, когда кто почитает себя незаслуживающим того греха, в который впал». – Разве все сказанное здесь не бред сумасшедшего для неверующего человека?

О каком грехе, о каком отчаянии от сознания этого греха говорится здесь? Грех? Что это за странное, отжившее слово? Если жизнь дана на несколько десятков лет – если нет Бога и бессмертия, если ничего нет, кроме вещества и физических законов – тогда все позволено, все можно и все хорошо, что увеличивает мое земное благо. И если я еще говорю иногда «добро» и «зло» – то делаю это по старой памяти, употребляя слова, которые уже не имеют для меня никакого смысла.

Никакого раскаяния не может быть – никакого стыда за содеянный грех, – если, и вообще, и самого греха не существует. Существует лишь «хочу» и «не хочу», «приятно» и «не приятно», «удалось» и «не удалось».

И что значат слова «надмение», «гордость», когда человек – царь природы, и чем сильнее он, чем подымается выше над другими, тем лучше, тем он счастливее, ибо это доказывает, что у него крепче воля и больше удачи.

«Если во время искушений несколько отходят от нас Ангелы Божии, то недалеко и скоро приступают и служат нам Божественными помышлениями, умилением, услаждением, терпением».

О, воображаю, что думает безбожник, слушая эти слова, – если только он присутствует среди нас. А уж, конечно, присутствует. Он думает: «Обманщик поп!»

Каким диким и странным должно казаться ему все, что происходит здесь!

В двадцатом веке не сумасшедший и, как будто, образованный человек стоит на амвоне, говорит об Ангелах и Боге – и слушают его совершенно свободно не безумные взрослые люди…

А для нас, верующих, разве не ясно, какое безумие не видеть Господа и Ангелов Его. И разве для нас с вами и в двадцатом веке так же, как и в первом – безбожный мир не кажется безумным и погибающим миром, и разве вот этот, незнаемый нами безбожник, стоящий среди нас, не кажется нам несчастным и жалким?

И разве не хочется нам плакать над каждым, кто потерял способность видеть и Ангелов, и Бога?

Аминь.