Старый четырехэтажный каменный дом на улице Медовой, со времени поселения в нем известного адвоката Юзефа Гольдшмита, был, что называется, открытым, и к нему с утра съезжались местные просители. Распахивались ворота во внутренний двор с красивой часовенкой Матки Боской. В глубокой нише образ польской мадонны освещался скупым светом лампады. Метла дворника ни свет ни заря шаркала по каменным плитам. Дети сторожа поливали свежей водой клумбы с цветами и боязливо обходили ограду часовенки.

Гольдшмиты жили на третьем этаже. В квартире было много комнат и комнатушек. Небольшая передняя, тесно заставленная старой мебелью, старинные напольные часы в углу. Половину квартиры занимала гостиная. Здесь за обеденным столом собиралась вся семья: адвокат Юзеф Гольдшмит и его жена пани Цецилия с детьми — Генриком и Анной, а также бабушка и няня Марья.

За гостиной помещалась детская. Это была веселая уютная комната, где постоянно находились дети. Анна с няней играла в куклы, а Генрик любил стоять у окна: ему нравилось смотреть, как ветер заплетал и расплетал иву, словно пытался размотать серебристо-зеленый клубок.

Здание возвышалось над уличными каштанами и крышами соседних домов. Увитые диким виноградом балконы выходили на другую сторону, где с утра было много солнца.

Семья Гольдшмитов ничем не отличалась от других зажиточных семей того времени. Гольдшмиты были радушны, по-польски гостеприимны. Это отражалось не только на внешнем обиходе их жизни, но и на взглядах. К чести их нужно сказать, что они были достаточно демократичны, чтобы не обижать своих слуг. Но с этими чертами уживалось мещанское чванство. Пани Цецилия держала себя холодно с бедными людьми, хотя и сочувствовала им. Принимаясь за воспитание детей, она, несомненно, должна была иметь кое-какие навыки, кроме умения говорить и думать по-французски, но в основном их заменяла материнская любовь. Она хотела сделать из сына благовоспитанного джентльмена, умеющего держать себя в обществе.

Воспитателю нужны знания и терпение. У Цецилии Гольдшмит была только материнская любовь. Она чувствовала свою неопытность. В таких условиях не сразу могут раскрыться затаенные способности ребенка. Нужно постоянно тормошить его ум.

Пани Цецилия дорожила каждой минутой, чтобы передать сыну то, что знала сама. Генрик рано научился читать по-французски и по-немецки. Время прогулок не пропадало даром. Мать придумывала интересные истории, а сын должен был бегло переводить их с одного языка на другой, употребляя известные ему слова и выражения. Мальчику нравилось это занятие. Вскоре он и сам придумывал забавные диалоги, чтобы показать свое мастерство. Вероятно, они и были его первым литературным опытом. Форма живого диалога встречается в повестях Януша Корчака «Уличные дети», «Дитя салона», «Слава», «Иоськи, Моськи и Шмули», «Юзеки, Ясеки и Франеки», «Банкротство Малого Джека», «Король Матиуш Первый», «Кайтусь-волшебник», в педагогических зарисовках и сценах.

В детстве Корчак был похож на Матиуша Первого. На фотографии он робкий и задумчивый. Мальчик-философ. С чутким сердцем и живым воображением. На бледном лице выделялись большие сапфировые глаза, кроткие и немного грустные. Светлые, мягкие как лен волосы аккуратно причесаны в правую сторону.

Дома был достаток. Семья жила в роскошной квартире. Прислуга. Хорошие манеры. Родители заботились о воспитании сына, оберегали его от чуждых влияний.

Дети сторожа с утра до вечера играли во дворе, а Генрику не разрешали с ними бывать, и ему было скучно и одиноко. Однажды сторожу привезли из деревни свежий картофель, и все дети помогали взрослым: крупную картошку бросали в большой ларь, а мелкую — в ящики.

Генрик был еще совсем маленький.

— Что это? — спрашивали его взрослые, показывая на картошку.

— Земняки, — отвечал он, с сияющим лицом переводя взгляд на детей.

Разумеется, восторг был неописуемый, потому что барчук знал, как по-деревенски называется картошка.

Прибегала прислуга и уводила со двора маленького Генрика. Бедняжке не хотелось уходить, но его брали за руку и отводили в детскую. Мальчику, видимо, было очень неприятно, что ему не позволяли оставаться во дворе с детьми.

Генрик был странный мальчик. С виду тихий, серьезный, почти как взрослый. В темно-сером костюмчике с белым воротничком. Няня оставляла Генрика посреди комнаты и шла доложить пани Цецилии о том, что ребенок здесь. Но как только она оставляла его одного, он бросался к двери, пытаясь открыть ее и выйти в коридор. Нет, здесь не пройдешь. Тогда он поворачивал к другой двери, около умывальника. Там он на мгновение задерживался, увидав себя в зеркале, и, раньше чем успевал отойти от него, замечал мать, стоявшую у порога. Генрик подбегал к ней и прижимался к ее коленям.

— Мaмa, мама, пусти меня во двор, — умолял он ее.

Цецилия молчала. Позволить сыну играть с детьми сторожа было нельзя. Она пугала его.

— Погляди — говорила она ему. — Никто из нашего дома с ними не играет. Они плохие дети.

И Генрик уходил к бабушке. Теперь он сидел тихо, положив на колени книжку с картинками. Бабушка гладила его по волосам. У нее были добрые ласковые руки, приятный голос:

— Вот цветок папоротника достанешь — повелевай тогда землею и водою, клады бери, невидимкой скрывайся, все в твоих руках. Ну, да никто не может тот чуден цвет сорвать. Цветет папоротник только в ночь под Иванов день, темная сила его караулит. В самую полночь на кусте широколистом папоротника распускается бутон. Не то волна колышется, не то птичка-невеличка прыгает. Стало быть, от глазу людского скрыть тот цветок старается. А он как жар разгорается, словно зарница тихо полыхает и освещает все кругом. Тут нечистая сила к цветку потянется, а ты очерти около него круг и все искушения претерпи. А оглянешься — пропал. Набросится на тебя нечисть.

— А меня в люди он выведет? — спросил Генрик с лукавой усмешкой, явно показывая, что сомневается в волшебной силе цветка.

— Для того есть, друг мой, свеча волшебная. Без нее нельзя. Она тебе осветит путь-дороженьку, а на всех недругов сон нагонит непробудный.

Волшебной свечой назывался человеческий разум.

— А почему нельзя играть с детьми сторожа? — спрашивал он ее.

Это был трудный вопрос, а бабушка боялась сказать правду. Оставалось только спросить самого сторожа. Он, наверное, знает, почему нельзя. Сторож был человеком «на все руки», все умел и, значит, все знал.

— Нужно, чтобы мы жили, как вы, или вы жили, как мы. Больше ничего, — ответил он, заглядывая мальчику в глаза.

Генрик часто убегал из детской. Сначала он немного робел, но это продолжалось недолго. Как только мать уходила с прислугой на кухню, он уже был за дверью и неожиданно появлялся у клумб, где дети поливали цветы. Они настолько уже привыкли к внезапному его появлению, что ни о чем не спрашивали, так как знали, какие были заведены порядки в доме Гольдшмитов. А Генрик это чувствовал, когда виделся с детьми городской бедноты, и потому не любил одеваться, как одевались дети в богатых семьях. Ему было все равно, как были одеты дети, лишь бы можно было с ними играть. Во дворе он мог бегать и прыгать, как все, лежать на скамейке, подолгу смотреть в небо. Иногда мальчишки затевали такую возню, что вмешивались взрослые, и тогда двор пустел, становилось грустно, и Генрик уходил домой. А через час дети снова появлялись, и Генрик слышал, как они играли, но мать не разрешала ему выходить из дома.

Богатство разделяло людей. Генрик сызмальства наблюдал и задумывался над тем, что видел, и так же, как потом его Матиуш, мечтал изменить и улучшить мир, чтобы сделать детей счастливыми.

Вспомнит Корчак о своих детских мечтах в «Дневнике», который начнет писать в варшавском гетто накануне своей трагической гибели:

Варшава 1900 года — столица Привислянского края. В жаркий июльский полдень в закрытом экипаже цугом в шесть коней проезжал по Краковскому предместью генерал-губернатор, светлейший князь Александр Имеретинский. Он строго, но спокойно глядел на толпы прохожих. Экипаж сопровождал конный эскорт. Варшавяне не скрывали своего раздражения, нехотя сворачивая в сторону, чтобы пропустить генерал-губернатора. Это, пожалуй, был единственный из наместников, который спокойно ездил по городу, несмотря на то, что ежедневно кого-нибудь убивали. Нельзя сказать, что его боялись, но с ним считались. На него не было совершено ни одного покушения.

Верный своей привычке не отставать от века, светлейший князь Имеретинский поторопился, однако, сделать Апухтина попечителем Варшавского учебного округа. Апухтин очень скоро оставил по себе в Варшаве дурную память. В учебных заведениях Царства Польского он проводил политику грубой русификации. Этим он сильно ослабил профессорский состав Варшавского университета. После того как шесть профессоров обратились к нему с призывом поставить памятник Муравьеву-Вешателю, жестокому усмирителю польского восстания, кафедры опустели — лучшие преподаватели и студенты ушли из университета.

Кто мог, тот учился за границей или же в Петербурге, в Москве, Дерпте. Но в Варшаве был еще и другой университет — свободный, который назывался «Летучим» и которым, по словам графа Витте, мог бы гордиться любой народ, создавший такое учебное заведение. Зорко следя за царской полицией, польские ученые использовали для аудитории этого необычного университета частные квартиры, где тайно читались лекции на всех курсах. Приходилось каждый раз менять адреса, чтобы не попадаться на глаза полиции.

Ужиться с князем Имеретинским при таком положении Апухтин долго не мог, а потому и покинул пост. Князь обратился за советом к графу Витте, и тот порекомендовал ему Лигина, профессора Новороссийского университета. Но ничего уже не помогло. 1900 год был годом расцвета «Летучего университета». Одновременно это был год бурного развития национального просвещения в Польше. Бóльшая часть польской интеллигенции работала в условиях абсолютной конспирации, работала с полной отдачей сил.

Генрик стал неустанным поборником национального просвещения. Работая в бесплатных библиотеках Варшавского благотворительного общества, в школах тайного обучения, он встретил много выдающихся людей, дружбе с которыми будет верен до конца своей жизни.

В столице Привислянского края день начинался на два часа позже. Легкие столбы дыма, то голубого, то розового, вились над черепичными крышами, уступами спускавшимися к Висле среди яблоневых и вишневых садов. Варшава утопала в зелени. На высоком и крутом берегу расположилась старинная часть города — Старе Място.

В Варшаве не было тогда ни автомобилей, ни электричества. По улицам Новы Свят и Маршалковской ходила конка. С утра гнали на бойню скот. В конце улицы брали «копытные» за прогон стада.

У Политехнического института имени Николая II дежурил полицейский. На Саксонской площади строился православный собор св. Александра Невского. В большой красивый Саксонский сад, где размещался институт минеральных вод, пускали только господ. Там было гулянье. Сразу за Саксонским садом, между улицами Птася и Ординацка, находилась площадь со странным названием «За Железными Воротами», с высоким флагштоком над морем ларьков и торговых палаток. Там с утра поднимали трехцветный государственный флаг и начиналась торговля. А вечером флаг спускали и торговля прекращалась.

По Аллеям Уяздовским с утра до вечера двигались нарядные экипажи, мчались верхом гусары лейб-гвардии. А совсем недалеко находилось Повисла — район, населенный беспризорными детьми, нищими и преступниками. Ежедневно в полдень сюда въезжала кухня благотворительного общества. Привозили хлеб, щи и гороховый суп. Обед стоил три копейки. Тот, кто подходил со своей тарелкой, получал все бесплатно.

Здесь процветала поножовщина. Иногда появлялся полицейский с казаками, останавливал и обыскивал подозрительных прохожих. Горе тому, у кого находил он нож длиннее ладони. Он тут же приказывал казакам высечь того нагайкой. Вечером сюда боялся кто-либо сунуться. Только Генрик свободно расхаживал по улицам Повисла. Никто его никогда не трогал.

Генрик — студент медицинского факультета. Ему 22 года. Он любит бывать в кафе на улице Нецалой. Сюда сходилась молодежь поспорить. Генрик приходит отдохнуть после занятий.

Объявился новый пророк — Лебон. По рукам ходит его книга о массовом психозе — «Психология толпы». Если верить Лебону, то двадцатый век будет веком безумия, веком магов, которые станут произносить свои речи-заклинания и повелевать толпами, одержимыми той или другой идеей. Идея овладеет темными массами, идея станет религией. Генрик боится ее могущества. Она также требует от человека слепого повиновения, нетерпения к инакомыслию. Чем в таком случае якобинцы в период террора лучше католиков в эпоху инквизиции? Лебон пугает новым средневековьем.

— Ерунда! — не соглашается Генрик. — Средневековье не повторится. Простое совпадение, а Лебон старается его сделать открытием нового века.

Иногда он соглашался с Лебоном. Человек затерялся в толпе, стал ее частью, а в своем культурном развитии ниже средневекового. Его ждет бездуховность.

Тогда еще Генрик не знал, что календарь обманет. Девятнадцатый век кончится не в 1900 году, а в августе 1914 года, когда ранним утром загрохочет артиллерия первой мировой войны. Начнется век мировых войн и революций, теории относительности, атомной энергии, космонавтики, электронных счетных машин.

В чем же было знамение новой эпохи? Дети не хотели жить, как их отцы. У человека появилась надежда, что завтра будет лучше, чем сегодня. Судьба человека — это судьба мира.

Школьным товарищем Генрика был поэт Людвик Станислав Личинский, впоследствии автор декадентских «Галлюцинаций». Генрик только раз пошел на Старе Място, куда его пригласил Личинский. Там собирались декаденты. Он разочаровался в них, его не привлекал мир теней — иллюзорные их образы.

— Если поэт хочет извлекать свет из глубины чужой души, — скажет он Личинскому, — то этот свет он сам должен в себе чувствовать.

Лачинский бил в общественный строй магнатов и фабрикантов. «Стах — сеятель бури», — сказал о нем Вацлав Налковский после выхода в свет «Записок сумасшедшего». Среди декадентов не было еще такого писателя, который так остро критиковал общественные порядки.

В 1900 году Корчак начал сотрудничать с журналом «Шипы», печатал в нем фельетоны и очерки на тему общественного воспитания, которые были изданы в 1905 году отдельной книжкой «Кошалки — Опалки»[8]. В этом же году была написана повесть «Лакей», отрывки из которой публиковались в «Шипаx». Очерки Корчака печатались во всех прогрессивных журналах, выходивших в Варшаве, Кракове, Львове и Вильне.

В 1901 году появились его «Уличные дети» — повесть о беспризорниках. В ней он рассказал о детях, с которыми встречался на Повисле, где учил их и организовывал для них игры.

Глядя на мир детской нищеты, молодой писатель глубоко задумывался, переосмысливая идеи и настроения переломных лет столетия. Оскудевал нравственный идеал. В людях заговорили низменные и порочные общественные инстинкты. Корчак чувствовал уже себя тем, чем станет через несколько лет.

Как появился у него интерес к воспитанию детей? Не случайно же на медицинском факультете он выбрал педиатрию? Он долгие годы зарабатывал на жизнь частными уроками, бесплатно учил детей варшавских бедняков. В этой обстановке созревал его литературный талант и появлялся жгучий интерес к проблеме ребенка и его воспитания. Улица дерзко подавляла в детях все личное, но Генрик не уступал ей свое место. В повести рассказывается, как он подчинял себе улицу. Варшавские гавроши его слушались, не чаяли в нем души. В этом Корчак видел свое достоинство, основное историческое призвание учителя. В подпольной школе Генрик преподавал польскую историю, географию, литературу и польский язык.

Вот что писала о нем тогда в своем дневнике учительница Елена Бобинская:

Свое право народ оспаривал силой. Верные подвижники народного дела требовали свержения царя. Обездоленному труженику с Волги и Вислы были близки эти настоятельные требования новых порядков, которые избавили бы их от несправедливости и непосильного труда. Общая нищета роднила поляка и русского. Богатым везде было хорошо, а бедным везде плохо.

Всколыхнувшееся море нескоро успокоится. Народная масса — то же море.

Газеты сообщали о баррикадах в Варшаве, о начавшейся всеобщей стачке в Москве, Ярославле, Ковне, Вильне, Ревеле, Саратове, Киеве, Риге, Минске, Могилеве, о забастовках в Орехово-Зуеве, Иваново-Вознесенске, о массовом избиении черносотенцами студентов в Москве.

С того события прошло много дней, а в Москве только и думали о будущем покушении на великого князя Сергея Александровича, как будто выносили ему окончательный приговор. Никто еще не говорил, а все уже знали, что губернатор Москвы будет убит. Одни смотрели на него равнодушно, как на залежавшийся снег, который должен растаять, другие «волновались и спорили о том, заслуживает ли губернатор такого жестокого наказания и есть ли смысл в убийстве отдельных лиц, хотя бы и очень вредных, когда общий уклад жизни остается неизменным»[10].

Так думал и молодой офицер, врач из Варшавы, отправлявшийся в далекую Маньчжурию, где шла в это время война с японцами.

Могучий медный удар, басистый и певучий, этот дрожащий голос реута — большого колокола на Иване Великом от которого сотрясался воздух, призывал к ранней обедне. Его подхватили колокола бесчисленных московских церквей и монастырей. Москвичи набожно крестились. Торжественный православный благовест вызывал у Генрика совсем иные чувства. С интересом вслушивался он в призывный медный голос греко-восточной церкви, который заставлял задуматься о какой-то новой горячей вере и надежде, наполнявшей и согревавшей души людей. «Ты и убогая, ты и обильная», — вспоминал он слова о России поэта Некрасова.

Потом Казанский вокзал гудел, как разбуженный улей. В общем зале было многолюдно. Народ толпился у входа и слушал монаха.

— Ангел смерти носится над смятенной землей с пылающим факелом в шуйце[11] и с разящим мечом окровавленным в деснице, но лик его и одежды светлы как солнце. То посланец небесной рати, творящий волю небесного вождя. Это не мститель, не бич божий — это само правосудие, — вещал монашек Троице-Сергиевой лавры. — Настанет время — и кто знает, не близко ли оно — когда он заменит свой пылающий факел и меч окровавленный на пальмовую ветвь. Тогда придут на землю мир и народная воля, и возрадуются все от мала до велика.

— Твоими устами да мед пить, — говорили монаху люди и подавали ему милостыню — позеленевшие медяки. — Известно ли тебе, святой отец, что в Греции три каменные урны, посвященные Бахусу, сами собой наполняются вином, а пьяниц нет?

Праздные речи пьяной толпы пугали Генрика страшным призраком кровавой междоусобицы, угрожавшей близкому будущему.

С каждой верстой, удалявшей его от Москвы, убеждался он в этой жестокой правде. На белых от инея заборах висело мерзлое тряпье, серые облака щедро сыпали на него снегом. Черное воронье, с карканьем рассевшись по крышам, стерегло бескрайние снежные просторы. Невеселые думы вызывали черные среди снега остовы печей и дымовых труб, обугленные столбы ворот. На недавних пожарищах выросли теперь высокие сугробы.

— Хоть бы разоряли чужие, а то свои, — с невольной болью отозвалось вдруг в душе молодого врача.

Никто не спорил с такой горячностью, как Корчак, когда заходила речь о социальной несправедливости и человеческих судьбах. К слухам о готовящемся покушении на великого князя он отнесся так, будто оно уже свершилось.

 — Кто же преступник и убийца? — только и спросил он Каляева, которого случайно встретил в Москве.

— А почему вы считаете, что убить губернатора — преступление, когда в это время гибнут сотни людей? — ответил тот, холодея лицом.

В глубине ночи горят, перемигиваются огни, редкой цепочкой убегают вдаль, тускнеют, уменьшаются, превращаясь в точки, а над ними в серой пустоте загораются облака, охватывая полнеба и надвигаясь на вагоны. Поезд остановится, протянет свое «Не у-ны-вай!» и отправится дальше.

Три недели Корчак добирался из Маньчжурии в Варшаву в солдатской теплушке товарняка, отказавшись от места в офицерском вагоне. После митинга в Харбине он стал избегать офицерского общества.

Варшава встретила его баррикадами. Он долго добирался с Восточного вокзала до своего Повисля, где его ждали мать и сестра. То и дело приходилось останавливаться и обходить улицы, где шли бои. Теперь мать глядела на него своими большими грустными глазами, почти утратившими живой блеск. Исхудавшая, бледная, как мрамор, испуганно глядела на брата сестра Анна.

— Мама! Это я! — шептал Генрик, целуя ей холодную руку.

Мать не отвечала. Она видела его отчаяние и радость, слышала и понимала его, но какая-то мертвящая, холодная сила сковала все ее существо. Он своим дыханием отогревал ей лицо, руки, вызывал в ней ответную жизнь, но она еще долго не могла прийти в себя. Самому Корчаку нужен был покой. Ноги его подкашивались, в голове творилась кутерьма. Ему неотступно виделись красные цепочки огней, убегавшие в снежные поля. Со всеми подробностями вспоминались страшные события: и как горели китайские фанзы, и как спасали раненых и детей, увозили их из-под огня.

Еще не брезжил рассвет, а он уже просыпался и выходил на крыльцо. Привык жить по восточному времени. Вьюга стихла, выстрелы прекратились. Дымилась поземка, дымились высокие, наметенные за ночь сугробы, да изредка из холодной, глухо воющей и еще не прояснившейся серой мглы проносился с пронзительным свистом ледяной ветер. Дома было холодно. Топить было нечем. Семья жила в жалкой лачуге. Пришлось переехать вместе с матерью и сестрой на окраину Варшавы в скромный больничный домик. Там в 1906 году Корчак начал работать в детской городской больнице. Домой приходил поздно, чуть не к вечернему чаю.

Цецилия болела, но тревога за судьбу сына была сильнее, чем ее собственная хворь. Терзала мысль о том, что другие счастливы, а сын так и не обзавелся семьей, а в мечтах она уже видела себя в окружении внучат.

Жить для себя — это жить для детей. Цецилия любила себя в своих детях, но при всех ее достоинствах она не умела жить, и в этом Корчак давно убедился. А он любил ее по-сыновьи нежно и преданно.

Если б все начиналось с «если бы», то никогда ничего бы не было. Когда-то он увидел эту «бескрылую птицу» — сильную мечту и слабую волю — и возненавидел ее. В чем состоит моральный смысл мечты? Корчак задумал написать повесть «Слава», где мечта ребенка дает возможность предвидеть его будущее.

А Цецилия сожалела, что прежнего Генрика уже нет. Иногда его вызывали ночью, и он шел, чтобы немедленно оказать больному первую помощь, не спрашивая даже, далеко ли он живет, в подвале или на чердаке. Корчак бесплатно лечил детей варшавской бедноты.

Где бы Корчак ни появлялся, его окружали маленькие уличные бродяги. Есть только одно средство от зла — это опека и воспитание. Кто вызывает к себе любовь, тот сильнее того, кто внушает страх. Он часто бывал там, где собирались беспризорные дети. Любимым пристанищем преступников и бродяг в Варшаве было Старе Място. Сначала Генрик ходил туда, чтобы собрать материал для книги, а потом привык к детям. Они ежедневно поджидали его там. Он опекал их и учил. Тогда он и сам не догадывался о своем настоящем призвании. «Опасный маньяк» — отзывались о нем коллеги и доносили на него в полицию.

Однажды, возвращаясь с дежурства, Корчак увидел офицера, поджидавшего, как видно, его. Тот вел себя странно: читал газету, держа ее на порядочном расстоянии от глаз, и озирался по сторонам, точно высматривал кого-то.

«Нет, — подумал Корчак, — так читают только пожилые люди, у которых слабое зрение. Такие в полиции не служат».

Военных он не терпел, и появление офицера рассердило его. Кто такой? Зачем? Но тотчас же вспомнил: «Врач генерала Гильченко».

Нисколько не сомневаясь, что это Корчак, офицер, подойдя, все же спросил:

— Вы доктор Корчак?

— Дa, — подтвердил Корчак. — Врач Генрик Иосифович Гольдшмит. Чем могу служить?

Офицер подал ему конверт. Гильченко приглашал Корчака к себе. У генерала тяжело болела дочь.

Привычный запах лекарств, опущенные на окнах и дверях портьеры, лампады у образов, и этот генерал, глубокомысленно молчащий и не сводящий с него усталых глаз. Таким он запомнился Корчаку.

Генерал глядел на Корчака и готовился выслушать все, что скажет опытный врач-педиатр, но тот молчал.

— Есть ли какая надежда? — спросил наконец он его.

— Надейтесь на бога. Сказать вам пока ничего не могу, ваше высокоблагородие. Состояние тяжелое, нужно длительное лечение.

Самообладание не покидало генерала, но Корчак уловил в его голосе отчаяние и мольбу:

— Спасите мою дочь, доктор.

— Врач — не бог, — тихо заметил Корчак. — Но я попробую. Это долг врача.

Эти слова прозвучали как избавление. Генеральша ответила ему слабой, трогательной улыбкой. Впалые, бледные щеки ее окрасились горячечным огнем.

Осмотрев еще раз пациентку, Корчак неодобрительно качнул головой и требовательно шепнул генеральше:

— Оставьте больную. Вы себя губите.

Давно прошла ночь, в доме поднялась обычная возня. Прислуга торопилась с уборкой комнат. Корчака одолевала дремота. Он сидел на диване в большой гостиной, прогоняя сон за чашкой крепкого кофе. Генеральша прикрикнула на прислугу, чтобы тише закрывали дверь. А доктор все не уходил. Каждый раз, очнувшись от забытья, больная звала его.

Лечение было одобрено консилиумом. Малышка заметно поправлялась.

У Корчака теперь было много богатых пациентов. Он, несмотря на молодость, становился известным врачом с богатой практикой. Жизнь улыбалась ему. Врачебная карьера обещала будущность. Было непонятно только, почему он много времени проводил с беспризорными мальчишками, появлялся на баррикадах и перевязывал раненых. За ним установилась полицейская слежка, а вскоре ему пришлось покинуть Польшу.

Он давно уже собирался за границу, чтобы пройти там практику у известных врачей Европы, но для этого нужны были деньги. Пришлось махнуть рукой на все материальные нужды и уехать в Берлин, чтобы устроиться там в детскую клинику. Но из дома стали приходить тревожные письма, и Корчак через год вернулся в Варшаву к матери.

Была весна. Природа, пробуждаясь, вносила в усталую душу радость обновления, и Генрик весело выставлял зимние рамы. Повеяло чем-то давним, из детства.

Отовсюду поступали письма и предложения. Корчака приглашали лучшие клиники Парижа и Лондона. Несколько лет Корчак проведет за границей.

Еще в 1907 году, когда он уже был за границей, известный журнал «Пшеглёнд Сполэчны» («Общественное обозрение») напечатал «Школу жизни» Корчака — фантастическую повесть о школьной реформе. Эта школа служила всему человечеству. В действительности такая школа возможна только в условиях глубоких социальных перемен во всем мире. Школа была народной, свободной, трудовой. Она обучала детей труду на пользу общества. Повесть рассказывала о воспитании трудом.

Впервые вопрос о трудовом воспитании философски осмыслил Станислав Бжозовский. Вероятно, его произведения и оказали влияние на концепцию повести Корчака. Труд был мудрой библейской заповедью. Он учил жить, воспитывал характер.

Недалеко от Варшавы есть тихий уголок. Деревня не деревня, лес не лес. А называлось это место Зофьювкой. Корчак сюда привозил на летние каникулы своих воспитанников.

В то утро всходило над лесом яркое солнце. Туман быстро поднимался, а Корчак, посмотрев на небо, сказал: «К дождю». И вправду, скоро собрались густые облака, потемнело, и посыпался мелкий дождь. Дети сидели дома, читали книги и с грустью поглядывали на улицу, пережидая ненастье.

Зато на другой день, когда туман стлался по лугам, а на траве крупными каплями повисла роса, Корчак и дети собрали рюкзаки. В радостном настроении покидали они деревню, уходя в глубь леса и стараясь не сбиться с тропы, которая вела к Лысой горе.

На самом краю солнечной поляны, недалеко от реки, дети построили два шалашных городка: один — Лысая гора, другой — Любимый. В лесу были свои права и порядки. Дети знали, что птицы и звери — друзья человека, потому их надо оберегать, заботиться о них. А Янек, едва успев появиться, разрушил муравейник. За это его наказали: отправили из Лесного городка обратно в Зофьювку. Лес доверял детям, и нельзя быть неблагодарным ему.

Франек нашел разоренный муравейник и принялся крошить муравьям хлеб. Вокруг собрались ребята. Они с интересом наблюдали, как муравьишки отрывали от хлебных крошек еще более крошечные кусочки и тащили в глубь муравейника.

— А правда, что графы едят муравьев и лягушек? — спросил Юзек.

— Правда, конечно. И ты, как съешь, так графом станешь, — засмеялся Франек. Юзек только укоризненно посмотрел на него.

Вечером запылал костер, запахло дымком, хвоей. От реки веяло прохладой.

Дети уселись вокруг огня и слушали Корчака.

— Деревня, как мать, любит детей, — говорил он. — Воздух ее нежный, как поцелуй, и небо улыбается красным солнцем.

— Любят сердцем, а чем же деревня может любить? — спросил Юзек.

— У деревни есть сердце. И вы его слышите, дети. У деревни есть крепкие сильные руки, которыми она, как добрая мать-кормилица, прижимает к своей груди города. У деревни широкая грудь, которая кормит и греет нас. Она сгорбилась от работы. На руках ее проступают жилы, подобные могучим корням дерева. Каждая травина на лугу, каждый колос в поле пропитаны ее знойным потом. Она легко и свободно дышит глубиною своих лесов. Ее глаза засмотрелись в небо. Вздохнет — будто ветер зашумит в чистом поле, а заплачет — словно дождь проливной хлынет. Когда она спать ложится, то птицы даже затихают, чтобы ей не мешать. Колыбельная деревни — это поле, луга, река, лес, и она такая тихая, что нужно самому быть добрым и чутким, чтоб ее услышать. А если бы у деревни не было сердца, то как бы она жила без него? Сердце нужно каждой пичуге, чтоб свить гнездо и воспитать птенцов.

Вскоре все дети уснули, только Франеку не спалось. Он лежал у входа в шалаш, и казалось ему, что где-то далеко пели скрипки. А может, это синие колокольчики вздрагивали на лужайке или голубоватые хвоинки позванивали на лунных соснах? Mальчик услышал песню ночного леса. Вспомнил о чем-то своем, и стало ему грустно до боли.

— Почему ты плачешь? — спросил его Юзек. — Хочешь в Варшаву? Скучаешь по дому?

— Никуда я не хочу.

— А почему плачешь?

— Сам не знаю.

А звезды о чем-то все спрашивали лес, и лес отвечал им, рассказывая о детях, спавших под соснами. Это были добрые и чуткие дети, им снились цветы на лужайке, на которую привел их добрый и веселый сказочник Януш Корчак.

Утром Корчак заметил, что Франек стоит, спрятавшись за березу, и, затаив дыхание, наблюдает за кем-то. На поляне, как ни в чем не бывало, сидела белка, которая раньше при виде мальчишек убегала, перепрыгивая с сосны на сосну. Франек каждый день оставлял белке угощение возле своего шалаша — орешки и сухарики. Все это немедленно исчезало, а следы от маленьких лапок говорили о том, кто здесь побывал. Потом белка так привыкла, что стала являться на зов, но к шалашу по-прежнему подходила с опаской. Левое ухо ее было разорвано — видно, она побывала в когтях хищной птицы, а сама белка была такой огненно-рыжей, что дети так и прозвали ее Огнешка.

Вскоре в Лесной городок повадились все белки. Стоило пощелкать языком и бросить на землю несколько грибков, как откуда ни возьмись налетали белки. Сверкнув глазами-бусинками, они хватали приманку и тотчас разбегались.

Дети и Корчак долго не могли определить, где живет Огнешка, вероятно, дупло было где-то поблизости. Не в старой ли сосне, по которой белка спускалась к шалашу? Но, как ни смотрели дети, ничего не заметили. Белка тщательно скрывала свой тайник, ведь там она хранила съестные припасы. И горе зверьку, если кто-нибудь разорит кладовую.

Однажды, когда дул сильный ветер и лес гудел и стонал, за-качалась и упала вдруг старая сосна, чуть не раздавив шалаш. Тут и открылся секрет белки Огнешки. Между раздвоенными стволами сосны обнаружили дупло. Вход в него был старательно замаскирован, а внутри что-то шуршало. Вот что! В дупле сидели маленькие бельчата с черными кисточками на ушках. В ту же минуту по стволу промелькнул рыжий хвост. Ребята увидели Огнешку. Она, посмотрев на них, повела носом, спрыгнула вниз и юркнула в дупло. Не успели дети опомниться, как белка исчезла в густой хвое вместе со своими бельчатами. В самом укромном местечке дупла остался еще один. Вскоре Огнешка вернулась и унесла его.

С той поры белка Огнешка долго не появлялась у шалашей. И дети думали, что с ней что-нибудь случилось, и не надеялись встретить ее.

По дороге из Зофьювки, неподалеку от Лысой горы, стоял вековой дуб Бартэк. Корчак часто отдыхал с детьми на лужайке под дубом, возвращаясь в Лесной городок. Огромный дуб, широко раскинувший свои ветви, зевал от старости темными отверстиями. Здесь жила целая колония белок. Орехи, которые Корчак разбрасывал около дуба, они охотно поедали, но к людям близко подходить побаивались, не прибегали и к шалашам. Оттого ли, что у них не было своей мудрой белки с разорванным ухом, которая знала обычаи человека, или потому, может быть, что их отгоняли оттуда другие белки? Но Корчак читал, должно быть, у Брема в «Жизни животных», что белки не воюют за свое пространство, они дружественно живут в одном и том же лесу и общаются между собой.

Однажды, когда Корчак с детьми проходили мимо этого дуба, они увидели, что одна из белок вынырнула из темного отверстия дупла и тотчас же юркнула обратно. Франек пощелкал языком, из дупла показался черный нос

— Огнешка! — закричал обрадовавшийся Франек.

Белка, словно узнав мальчика, вспрыгнула к нему на плечо. Тотчас же появились белки, жившие в дуплах Бартэка, но то ли их напугала смелость Огнешки, то ли почуяли они незнакомый запах людей, непонятно. Белки попрыгали с ветки на ветку, покружились вокруг лужайки и снова исчезли. Вместе с ними убежала и Огнешка.

Корчак ждал, что победит: осторожность или любопытство? И в это время трава около него зашелестела, задрожали синие чашечки колокольчиков на длинных тонких стеблях. И словно из-под земли появилась маленькая белочка. Она подбиралась к сухарикам на ладони Корчака. Дети наблюдали с напряженным вниманием за рыжей попрыгуньей. Белка поскакала, поскакала, но сухарь схватить так и не решилась. Тогда Корчак положил его на траву, и через минуту белочка держала его в передних лапках. Но, раньше чем зверек успел отскочить в сторону, Франек накрыл бельчонка ладонью. Бедняжка не делал ни малейшей попытки бежать, а только дрожал всем тельцем. Лапки словно отказались ему вдруг повиноваться, и бельчонок бессильно прижался к земле. Судороги пробежали по его тельцу. Бельчонок умер от испуга.

Франек плакал навзрыд. А ведь говорилось ему: не причини вреда даже ненароком.

Дни проходили быстро. Януш Корчак заканчивал повесть о детях «Юзеки, Ясеки и Франеки». И тут вдруг пропал Ясек. Заблудился в лесу. О том, как его искали, Корчак напишет главу — «Страшные приключения Чамары».

Дети со своим воспитателем весь день бродили по лесным тропам, разыскивая Яся. Весь лес, казалось, аукал, звал, кричал, и все напрасно. Ясек как в воду канул.

Рожок протрубил сбор на ужин, а Ясь все не появлялся. Может, на него напали волки? Но лесник сказал, что в лесу никаких волков нет, а если и были б, то не стали бы есть такого растяпу, как Ясь. Он все время где-нибудь терялся.

А сейчас Ясек вышел к реке. Странный зверек сидел у бережка и умывался. Зачерпнув лапами пригоршню воды, он тер нос и глаза, затем так старательно чистил за ушами, словно малыш, за которым следила мама.

Но тут хрустнула ветка, и зверек нырнул под воду.

— Ты куда?! — закричал ему Ясек.

— Куда-аа! — откликнулся лес и повторил уже совсем близко: Яська! Ау!

Со всех сторон бежали ребята.

Ясек рассказал им о том, как заблудился, и о зверьке.

— Это речная выдра, — пояснил Корчак. — Очень недоверчивая, но большая лакомка, любит рыбу.

На следующий день ребята наловили рыбы и поставили ведерко возле Большого камня неподалеку от того места, где жила выдра, и спрятались, чтобы посмотреть, что будет дальше.

Вокруг было тихо. По еловым веткам беззаботно прыгали белки, как вдруг метнулись к самым макушкам и исчезли. Из-под упавшей ольхи вылезла выдра. Она осторожно подкралась к ведерку, схватила рыбу и убежала. С того дня ребята стали подкармливать выдру, а она подходила к угощению уже не таясь.

Кажется просто невероятной та ответная любовь, которая пробуждалась у лесных зверей и птиц к детям. Без всякого страха они подходили к ним. Корчак рассказал, в каких естественных условиях возникло это чувство доверия. Вспоминались старинные легенды и библейские предания, когда хищные звери помнили и не трогали человека, делившегося с ними своей пищей, выручавшего их из западни и спасавшего от ран и заноз, полученных в борьбе за существование. Доброта вызывает ответное доверие и привязанность в любом живом существе, а злоба и жестокость рождают ненависть и страх.

Наступали холода. Предстояло попрощаться с лесом. Одно только беспокоило Корчака и детей: это судьба Огнешки. Белка привыкла к людям и не знала страха. Доверчивость ее трогала Корчака больше, чем любопытные повадки остальных белок. Дети не обижали лесных зверьков, но, приручив, должны были помнить, что они за них отвечают.

Корчак знал, что Огнешка сразу может стать добычей охотников, как только дети уедут отсюда. Лесных зверьков спасает страх. Прирученный зверь должен учиться жить заново. Вот болотные утки самые пугливые из диких птиц, а Корчак встретил однажды утенка, который, увидев его лодку, смело поплыл навстречу, радостно и шумно хлопая крыльями. Взрослые утки спрятались в камышах, и только кряква кружилась возле лодки, пытаясь отвлечь человека от своего малыша. Потому Корчак, прежде чем покинуть лес, решил отучить Огнешку от излишней доверчивости. Он ухал, как сова, повергая Огнешку в сильное изумление, а остальных белок заставлял кидаться врассыпную и прятаться. Корчак бросал в нее ольховой веткой, замахивался рукой. Дети, подражая лаю охотничьих собак, отгоняли белок от шалашей. Белки перестали прибегать к людям, и только Огнешка, прощая им все, приходила вновь.

Однажды лесник Гадула сидел на берегу реки, как вдруг в камышах зашуршало, и в воду бултыхнулся утенок. Течением его сразу же понесло к заводи у Большого камня, где жила выдра. В ту же минуту вода забурлила, что-то вынырнуло снизу, и утенок исчез бесследно, на воде только перья остались.

— Ну погоди! — рассердился лесник и, схватив ружье, пошел к Большому камню. Он положил на песке приманку для выдры и стал ждать, спрятавшись за березу.

Через минуту послышался шелест в траве, и вместо выдры на камне появилась огненно-рыжая белка.

— Ты зачем пришла? Уходи отсюда, — лесник погрозил ей рукой. Но белка и не думала трогаться с места. Она внимательно смотрела на лесника и, видимо, ждала угощения. Тогда Гадула вскинул ружье. А белка, встав на задние лапы, повела носиком.

— Глупая ты белка, — покачал головой лесник. — Ладно уж, на вот тебе. — И он протянул белке сухарик. Та быстро схватила его, забралась к леснику на плечо и стала грызть сухарь.

Вот так бывает.

Азбука корчаковской воспитательной работы и начинается с отношения к природе. Проблема экологии в то время не стояла еще так остро, как теперь, но Корчак уже тогда предупреждал, к чему приведет вмешательство в природу, и воспитывал детей на любви ко всему живому.

— Когда хитрость мешает быть умным? — спрашивал он их и отвечал: — Всегда, когда мы расставляем силки и устраиваем ловушки на диких зверей и птиц. Приятно думать: «Человек — царь природы». Это значит: «Кесарю — кесарево, а богу — божье». А природа — не храм и не мастерская. Она посрамляет все наши дерзкие притязания. Учитесь у природы быть собой. Она не терпит принуждения.

Чем раньше дети ложились спать, тем длиннее была сказка, которую рассказывал им Корчак. Не терпелось узнать, чем сказка кончится. А она такая заманчивая, такая забавная, что слушать бы ее до самого утра, но Корчак прерывал свой рассказ на самом интересном месте, потому что было поздно.

Нравственная сила сказки огромна. У Корчака она была воспитательным средством. Не верьте, что сказка — ложь. Разве пробуждать в детях ответное чувство — ложь? Сказка возбуждает работу ума. Она снимает с жизни покров серой обыденности и воспроизводит жизнь так, как она представляется счастливому воображению. Сказка — это зеркало, в котором отражается наше будущее. И то, что сказано от души, западает прямо в сердце.

На этот раз была не сказка, а рассказ о приключении трех кроватей, на которых спали Казик, Юзек и Янек. История минувшего лагерного сезона.

А было это так.

С утра дети выбрались в лес за ягодами. На лесных полянах было много спелой земляники. Ее собирали кто в ладонь, кто в кузовок. А Ясек, слабый, робкий мальчуган из группы «В», собирал прямо в кепку. Около старых пней посреди поляны ягода была крупная, пахла солнцем, медом и хвоей. Вероятно, собирать землянику доставляло Ясеку немалое удовольствие. Он не съел ни одной земляничины. Представлял, как вернется из лесу и все будут завидовать.

Внезапно на Ясека напали лесные разбойники — Казик, Юзек и Янек. Они вырвали из его рук кепку и тут же съели всю землянику, а кепку забросили на дерево. Мальчишки появились так неожиданно, что Ясеку и в голову не пришло спрятаться от них в кусты.

В слезах Ясек прибежал из лесу. Как ни успокаивал его Корчак, он заикался от обиды и не мог вымолвить ни слова. Да и мальчишки пригрозили поколотить его, если он пожалуется на них.

И все-таки Корчак узнал, чьих это рук дело, что виноваты Янек, Юзек и Казик. Дети избегали этих ребят, боялись с ними играть. От них бежали как от огня, где бы они ни появились. Обреченные на одиночество, мальчишки безобразничали еще больше: мешали спать, сквернословили, дрались.

30 июня суд чести рассмотрел дело трех непослушных мальчишек, нарушавших порядок. Дети сами должны были решить, оставить Казика, Юзека и Янека в летней колонии или отправить домой в Варшаву.

Дети не умеют притворяться в отношениях между собой. Недаром говорится: устами младенца глаголет истина. От детей можно многому научиться.

Корчак выслушал только Ясека, не стал допытываться ни у Казика, ни у Юзека, ни у Янека о том, что произошло в лесу. Все равно не признались бы. Корчак встречал таких упрямых. Мальчишки эти были вообще «трудными», из бедных рабочих семей — дети варшавских улиц и городской нищеты. Он еще на станции заприметил их, чумазых и нестриженых.

Родители Казика жили в подвале. Корчак побывал у них однажды по просьбе благотворительного общества.

Мать Казика встала у порога, заслонив дверь в комнату.

— У нас хоромы тесные, — сказала ему она, — спать и то негде. Муж непутевый, пьет да матерится, детей бьет, проклинает. А у меня их шестеро. Младенец вот кричит, не унимается. Нет от него покоя ни днем ни ночью.

— А я, матушка, похожу около вашего чада, — говорит Корчак.

В бытовом языке это означало помочь.

— Раз так, входите, — и хозяйка посторонилась, впуская Корчака в свое убогое жилище. На черепке дымилась свеча.

— Младенец у вас испуган, — сказал ей Корчак.

— Будь он проклят, окаянный, погибели на него нету, — заорал вдруг отец Казика.

— Не кричи! Сейчас успокою...

Женщина вынула из мешочка пучок сухой травы, положила на черепок и стала ходить с ним вокруг ребенка, замотанного в тряпье. Ходит, окуривает, а сама что-то шепчет, видно, заговаривает. В простых семьях распространено было знахарство. После окуривания ребенок уснул. В подвале было дымно, пахло жженой травой.

Корчак назначил младенцу лечение, а Казика пообещал взять на отдых в летнюю колонию.

А теперь отец Казика нигде не работал — заболел, и хозяин уволил его с фабрики.

Казик не понимал, зачем отец подал в суд на хозяина. Где бедняку с богатым тягаться — ведь ему и адвоката нанять не на что. И где теперь отцу работу найти, если у него нет ни копейки, чтоб мастеру взятку дать? Весной брат Казика умер, и не было денег заплатить ксендзу за похороны.

Отец другого мальчика, Юзека, лежал в больнице с переломами обеих ног. На их улице одна фабрика и сорок кабаков. Рабочие катили бочку в хозяйский погреб. Бочка сорвалась с настила и сбила отца с ног.

А у Янека вообще не было отца. Его мать зарабатывала так мало, что не могла содержать единственного сына. Она часто исчезала из дому, а Янек ходил по миру, кормился чем бог пошлет, давно намотал себе на ус, что жить надо как можется, а не так, как хочется, и хотя настоящих усов еще не было, а уж курил и сквернословил...

Счастливая жизнь была где-то далеко-далеко, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве, только Корчаку виделась она совсем близко, и путь к ней лежал через воспитание. Изменится воспитание — изменится мир.

— Послушай, — говорил он молодому воспитателю Феликсу, спорившему с ним о методах воспитания. — У тебя есть отец?

— Нет, умер давно.

— А как же ты жил?

— Так и жил и людям верил, а хороших почти не встречал.

Мысли Корчака уносились к прошлому, вспоминался варшавский дом на улице Медовой. Там был достаток. Там тоже не знали, что делалось на соседних улицах.

Сумрак окутывал сад. С вечерних полей тянуло запахом созревающей ржи. К нему примешивалась горечь прелой соломы, снятой с крестьянских изб[14]. Корчак сошел с крыльца, прислушался к шорохам за кустами. Странно, ему вдруг почудился запах роз, словно там была клумба. Неожиданно раздались голоса.

Корчак подошел поближе и увидел ребят. Юзек и Янек, вчерашние «грабители», угощали их ягодами. Казик стоял поодаль и наблюдал за друзьями, а те вовсю старались показать свою щедрость и делились со всеми его земляникой.

Корчаку это понравилось, но тут он увидел Ясека, одиноко наблюдавшего за веселой компанией сверстников. Вчерашние его обидчики, видимо, хотели исправиться и подошли к нему также. А тут Казик, подлетев к ребятам, выбил у них из рук кузовок. Ягоды рассыпались по траве. Корчак хотел вмешаться, но попробуй тут разобраться, кто виноват. Сами пусть рассудят. Жалость обижает подростков. Они сами умеют за себя постоять.

Наблюдательный, проницательный и находчивый врач-педиатр, подмечавший у детей малейшие наклонности, приходит к неожиданному открытию, что воспитание — это процесс постепенного познания ребенка и развитие его врожденных способностей. Корчака интересовал самый больной вопрос: как изменить отношение к ребенку, чтобы восторжествовали мир и порядок в детском коллективе.

Нелегко было с этими ребятами. Смена подошла к концу, а они так и не помирились. Вскоре дети разъехались, но в Вильгельмувке ничего не изменилось. Поселились другие дети, и появились другие трудности.

Кто-то пустил слух, что в группе «В» на девятой кровати спал утопленник. От кого шел этот слух, Корчак так и не узнал, но он оказался правдой. Казик утонул в Висле.

Кровать, на которой спал Казик, занял теперь Чеслав, а две другие — Кароль и Мирек. Чеслава кто-то напугал: «Ночью придет утопленник».

Детское суеверие не знает границ. И Чеслав чуть не утонул. Поскользнулся и упал с лодки, будто его кто-то толкнул. Но тут же и проснулся: это был сон.

А Кароль увидел женщину в белом с кровавым платком на голове. Она появилась из-за угла крайнего дома и исчезла на глазах, словно призрак.

— Где она появляется, там люди умирают тысячами, — таинственно шептал Кароль.

Ходили слухи о моровом поветрии.

Утром Чеслав, Кароль и Мирек не пошли играть в мяч. Они следили за Корчаком. Чеслав был чем-то озабочен, видно, задумал что-то. Корчак решил не мешать ему. Попробуй детям не доверять — и они сразу же затаятся. Слежкой да подозрением ничего хорошего не добьешься. Он предвидел, что может произойти, но как ни в чем не бывало отправился в группу «А», где жили девочки.

По деревне слышался протяжный голос точильщика:

— Но-о-о-жи точить, кому но-о-о-жи точить?

Точильщик остановился, снял с плеча желтый, как солнце, круг. Он вращался, жужжал, как пчела, рассыпая искры, которые тут же гасли. Все ребята собрались вокруг точильщика.

А тем временем Чеслав скомандовал: «Раз, два, три!» — и три кровати, на которых раньше спали Казик, Юзек и Янек, медленно двинулись к выходу. Увидев такое, ребята обмерли от удивления.

Три кровати проплыли мимо окон и скрылись в зарослях малинника.

— С каких это пор кровати сами ходить стали? — расхохотался точильщик.

Тут мальчишки смекнули, в чем дело, и отправились по следам. Но только приблизились к малиннику, как оттуда выскочили Чеслав, Кароль и Мирек и бросились наутек.

Женщиной в белом оказалась пани Эва — сестра милосердия из Варшавы, приехавшая работать в детскую колонию. Вот и верь после этого снам и предрассудкам! Слухи о «моровом поветрии» прекратились.

Жара. Кот солнечными глазами следит за тенью, шевелящейся на желтой дорожке через сад. Она ведет к дому, который построил в Вильгельмувке варшавский богач. Построить-то построил, а жить в нем не стал. Дом гудел и стонал, наводил на хозяина страх. А люди его предупреждали: «Не клади в венец бревно, если дерево тронула молния, — будет гудеть в непогоду, спать не даст». Благотворительное общество арендовало у него этот дом. Детям спокойно в нем спалось. Чуть набежит на небо туча — дом и запоет, загудят его стены, словно вспомнят, что были когда-то и они могучим лесом. А детям в это время снится, как ветер раскачивает вершины сосен и кто-то плачет в темном лесу и зовет на помощь.

Чеслав, Мирек и Кароль ни за что не хотели вносить кровати обратно. Корчаку пришлось долго уговаривать их и убеждать, что кровати не виноваты в том, что на них спали плохие люди. Но мальчишки стояли на своем. Тогда Корчак решил рассказать им сказку, как непутевый кузнец отвадил черта.

В этот вечер света не зажигали. Луна светила прямо в окна, и дети впервые слушали такую интересную сказку перед сном.

Над детской колонией собрались черные тучи. Страшный выдался день. Пришел лесник жаловаться на детей за то, что в лесу безобразничают: сожгли муравейник, вытоптали огород у сторожки.

Дети оправдывались:

— Огород не был огорожен,

— А зачем мне ограда, когда есть человеческая честность, — возразил лесник. — Нет прочнее ограды, чем совесть.

— Это не все, — заметил Корчак. — Произошел случай, о котором боюсь даже говорить.

Дети насторожились.

— Какой еще такой случай?

— За что пастуха Войцеха обозвали хамом? Почему обидели Юзека? Он ваш товарищ.

— Это предатель. Он обо всем донес, — отозвался Франек.

— Что за слова — хам, предатель? А знаете, дети, что эти слова ранят, как ножи? Есть слова, которые оставляют незаживающие раны. Это они сеют вражду и ненависть. Человеческая речь — как река, из которой пьют тысячи сел и сотни городов. Речь — это люди, деревья, леса, поля, засеянные хлебом. Нельзя загрязнять источники речи, заражать их, потому что засохнет нива, пожелтеют деревья и умрут люди. Человеческая речь — как древняя пуща. Здесь тысячи деревьев и цветущих трав, которые тянутся к солнцу. Но тут и там прячется в темноте трясина, под опавшими и сгнившими листьями шипят злые, ползучие гады, ядовитые змеи. Пусть они злобствуют в темном и сыром болоте, а нам следует обходить его стороной. Хам — это темное слово, жестокое, оно боится солнца, ненавидит людей. Это слово надо глубоко закопать в землю и привалить его тяжелым камнем. Нет у нас хамов — есть люди. Лесник забудет об огороде. А пастух не простит. Вы этим словом бросили в него, будто камнем. Такое не забывается. Легко свалить вину на других, а себя выгородить. За что вы обозвали Юзека предателем? Он просто не захотел быть заодно с вами. Зачем нам ограды? Запреты нужны людям злым и несправедливым. Разве я вас обижаю?

— Мы погорячились! — крикнул Ясек.

Густые мальчишечьи толпы, как живые волны, охватывают холм. На площадке у шалашей, под деревьями теснятся мальчишки из группы «В», притихшие, будто притаившиеся, внимательные, сосредоточенные и недоверчивые, несмотря на голоса раскаяния. Это даже не раскаяние, а мольба о прощении.

Корчак молчал. Сотни внимательных глаз смотрели на него и будто вопрошали: «Как же, он воспитатель — и не наказывает? Мало натворили? А если кто заблудится в лесу или утонет в реке?» Корчак вслушивался в шум леса, всматривался в недвижные тени на дорожках. Сосредоточенная тишина сосен, обступивших холм и как бы прислушивавшихся к тому, что происходит, была понятна Корчаку. Лес ловил каждый звук и чутко отражал его в своей глубине. Корчак видел, как и у детей появляется ответное чувство любви к лесу. Много веков разрушались эти древние связи, а они, как корни в земле, живучи и напоминают о себе каждому, кто забывал о своем родстве с природой.

— Я вам расскажу сказку, — начал Корчак. — Давно это было. Деревья росли тогда до самого неба, и люди не знали, что орел летает выше солнца, месяца и звезд. Он не мог рассказать им об этом. Мир был прекрасен так же, как и теперь, только безмолвен.

Однажды орел взлетел высоко-высоко и видит: звезды все собрались. Большая бриллиантовая звезда достала из золотой шкатулки жемчужное ожерелье, а каждой маленькой звезде дала по раковине. Открыли они их и запели дивными голосами. Орел слушал и плакал от радости, а когда вернулся на землю, стало ему так грустно, что ничто на свете его не радовало: ни высокие деревья, ни синие моря, ни белые снега на вершинах гор. Только и думал он о золотой шкатулке.

— Украду ее у звезд, — решил орел.

Заметили люди, что гордый царь птиц стал хмур и печален и прячется ото всех в заоблачных скалах, но не могли они птицу утешить, так как сами не умели говорить.

И вот взлетел орел еще раз на небо, и когда звезды уснули, захотел взять золотую шкатулку, да поднять не смог. Тогда открыл он ее когтями да клювом, достал жемчужное ожерелье и начал на землю спускаться. Тут заря вдруг взошла да и прожгла шелковую нить. Ожерелье и рассыпалось. Одна жемчужина упала на лес, и все птицы на ветках вдруг запели дивными голосами. Ветер подхватил песню и понес ее по земле. Природа заговорила. А человек унаследовал голоса природы и обрел дар речи.

Чистота языка говорит о благородстве народа. Когда людям хорошо живется, когда они не болеют, а только радостно трудятся и труд их не пропадает даром, когда им всего хватает, тогда они веселы и довольны и разговаривают вежливо. А когда видят, как кругом лгут да обманывают, тогда в сердцах произносят слова, которых сами потом стыдятся.

Бывает и так, что и сам обидишь другого, и грустно станет на душе, и совесть не дает покоя. Хочешь забыть, а не можешь, и вот ищешь, на ком бы сорвать свою злость. Так было и теперь. Вы сожгли муравейник. Это был первый плохой ваш поступок, и вы застыдились. Вытоптали огород, вам стало страшно, и всю вину вы свалили на своего товарища. А когда оскорбили пастуха Войцеха, вам уже не было ни стыдно, ни страшно. А я-то хотел просить вас о помощи, только вам, наверное, будет скучно этим заниматься.

— А чем?

— Не скучно! Скажите, чем?

Корчак задумался:

— Понаблюдать, чтоб никто не пугал лесных зверьков. Они убегают теперь от нас, как от пожара. Лесник жалуется, что в лесу непорядок. Надо установить дежурство у Большого камня, у кривой сосны и на поляне.

Поведение мальчишек поначалу мало чем изменилось, хотя многие из них боялись детского товарищеского суда чести. Лесник видел из окна своей сторожки все, что делалось в лесу. Он, конечно, знал, почему Вацек стал прятаться ото всех и не поднимался на Лысую гору в свой шалаш.

— Хирург какой нашелся! Лягушатник! — ворчал лесник, думая про Вацека.

Днем, в часы между завтраком и обедом, Корчак обычно играл с теми детьми, которые не могли еще свыкнуться с условиями лесной жизни. Начиная с Франека, капризного лентяя и вруна, они притягивали его к себе своими характерами, проявлявшимися на каждом шагу. Присматриваясь к детям ближе, Корчак убеждался, как неодинаково смотрят все они на свои обязанности: одни, отбыв дежурство как докучную повинность, торопились в лес, где никто не мешал им праздно слоняться без всякого дела, другие играли в разные игры. Юзека Когута возмущало лицемерие Франека, торжественно читавшего у харцерского знамени «Устав об охране природы» и стрелявшего птиц из рогатки. Для Юзека было ясно, что не «сердце харцера», а лживый язык Франека давал обет верности харцерской клятве.

— А господину доктору все равно, — сердился Юзек, — был бы вид, что есть порядок. Он только записывает смешные слова. Чудак какой-то! За ослушание не наказывает.

Юзек немало удивился, с каким интересом доктор рассматривал его безделушки, с которыми он не расставался: камешки, картинки, рыболовные крючки.

— С ящичком у тебя рука-то, сынок, — говорил он Юзеку, — что зажмет — не обронит.

Вскоре детский товарищеский суд чести рассмотрел дело о разорении птичьего гнезда. Сперва он призвал виновных сознаться в том, что они сделали.

Дождь лил как из ведра, ветер гнул деревья с такой силой, что грозил ежеминутно обрушить их на шалаш. А виновные сидели и считали, сколько чего было нужно, чтобы птица свила себе гнездо. Оказалось: семьдесят три перышка, двести восемьдесят соломинок, двести сорок шесть кусочков березовой коры, сто сорок восемь конских волосков. А сколько при этом было затрачено усилий! И все напрасно. Птица свила гнездо, чтобы вывести птенцов, а Ковальский, Щепаньский и Чечот разорили его.

Прокурор Франек Тарковский из группы «А» требовал самого сурового наказания. Тогда слово взял адвокат Юзек Антчак из группы «В»:

— Высокие судьи, взгляните на обвиняемых. Один из них плачет, другой сильно опечален тем, что совершил. А третий горько улыбается, чтобы скрыть чувства стыда и неловкости.

Адвокат говорил долго...

— Высокие судьи, я уверяю вас: они не совершили бы преступления, если бы знали то, что знают теперь. Может быть, спросим у птицы? Она скажет то же самое: «Мое сердце умеет прощать. Не надо детей наказывать. Они причинили мне много зла. Наказание все равно не вернет мне родного гнезда. Пусть никогда так больше не поступают. Погибли мои птенцы».

Дети давно раскаялись, осознав свой проступок. Им так хотелось, чтоб их жестоко наказали, а суд простил их, наказал их прощением за страшное преступление. Впервые в жизни детей не наказывали.

Суд огласил приговор:

Работу прервала первая мировая война. Как врач, призванный в русскую армию, Януш Корчак в 1914 году попал на фронт, работал в трех полевых госпиталях, где не было ни минуты свободного времени. Но Корчак и здесь оставался собой. В Тарнополе он взял на воспитание деревенского мальчика-сироту Стефана. В затишье между боями ходил по развалинам, подбирал оставшихся сирот, устраивал их в приюты.

В 1917 году госпиталь из Тарнополя эвакуировали в Киев. В городе было неспокойно. Одна власть сменялась другой. Белые уходили, красные приходили. Уходили красные, являлись петлюровцы. Немцы тоже перешли в наступление и оккупировали значительную часть Украины. Трудно представить, как в этих условиях Корчак находил время писать и бывать в приютах, чтобы устроить Стефана. В одном из них он познакомился с известной революционеркой Мариной Фальской, руководившей «Домом польских детей». Здесь были дети войны — маленькие оборвыши и беспризорники, карманные воришки, шаставшие по базарам. Стефана они «признали» сразу. Окружили его, сунули в рот самокрутку с горькой махрой, которая зло ела глаза, а он, давясь дымом, только всхлипывал.

— Этот очкарик бьет тебя? — спрашивали дети о Корчаке.

— Ни разу и пальцем не тронул.

Дети ругались, свистели, кричали, пели хулиганские песни. Воспитатели удивлялись, как быстро Корчак навел порядок в этом сборище. Так случилось, что он вскоре стал любимцем детей. Между Корчаком и Фальской завязалась тесная дружба.

В светлице, прибранной с заметным желанием придать ей возможное удобство, всю ночь горела керосиновая лампа, и Корчак писал мелким, четким красивым почерком: «Будь собой — ищи свою дорогу. Познай себя, прежде чем захочешь познать детей». Так на дорогах войны рождалась одна из интереснейших его книг о детях — «Как любить ребенка», которая сразу после ее выхода в свет в 1919 году заинтересовала Н. К. Крупскую. Книга появилась на русском языке в 1922 году в переводе Л. Кона. В чем причина ее успеха? Да в том, что Корчак развил смелые идеи передовых педагогов, видевших судьбы мира в руках воспитателей. Н. К. Крупская сразу же поняла значение книги Корчака для учителей и воспитателей молодого Советского государства и написала к ней интересную вступительную статью. Увы, в годы сталинщины книга Корчака была запрещена, а сам Корчак был объявлен «пилсудчиком».

В том же 1919 году Корчак и Фальская возвращаются в Польшу.

А в 1920 году Пилсудский начал войну с Советской Россией, и Корчака мобилизовали в польскую армию. Третий раз пришлось Корчаку надеть мундир военного врача. Будучи в отпуске, он неожиданно заболел тифом. Мать взялась ухаживать за сыном, но вдруг сама заболела и умерла. Корчак узнал об этом уже после выздоровления и в отчаянии готов был покончить с собой. В эту горькую минуту он вспомнил о «Доме сирот». А у него был еще приют «Наш дом» в Прушкове под Варшавой, где находились дети погибших рабочих. Он и Фальская открыли этот приют при поддержке рабочих профсоюзов.

В ноябре 1919 года прушковский «Наш дом» был приютом для 50 детей. Начало было трудным. «Наш дом» существовал только на скудные средства профсоюзов. Было и холодно, и голодно, пока не появился здесь сам Корчак. Он не скрывал трудностей, с какими придется сталкиваться. Находились люди, которые помогали приюту. «Когда в „Нашем доме“ еще не было ничего, не было ни кроватей, ни столов, ни вешалок, ни ложек, ни мисок, — писал Корчак, — эти добрые люди помогли нам обзавестись всем необходимым».

Преодолевать трудности помогали и сами дети. Воспитанники трудились. Труд занимал важное место в корчаковской системе воспитания. Он вводился в воспитательный процесс с разными целями. Корчак разработал систему дежурств — «трудовую вахту детей», определил виды работ, установил трудовую дисциплину, ввел самооценку проделанной работы. Дети сами выбирали себе занятия на месяц. Их обязанностью было поддерживать чистоту в комнатах, в коридорах и на подворье, подметать и мыть полы, чистить мебель, помогать на кухне, в библиотеке, в переплетной, столярной и швейной мастерских. Вот сколько было обязанностей.

Ежедневные дежурства по графику учили детей уважать всякий труд.

Просто, а вместе с тем интересно расскажет о Корчаке его ученик и друг Игорь Неверли.

Корчак не сразу предложит ему работать воспитателем в «Доме сирот». Он долго присматривался к нему.

— Я не педагог. Как же я буду воспитывать детей? — удивится Неверли.

— Здесь ничего придумывать не надо. Детям нужна доброта и забота, — ответит ему Корчак. — Ты и сам как ребенок, вот его ты в себе и познавай и как следует воспитывай. Каким будешь ты, такими будут и дети.

Неверли, окунувшийся с головой в детский мир интерната, именно за то горячо будет благодарить судьбу, что послала она ему замечательного друга и учителя Януша Корчака.

— Если пророки перестанут проповедовать, — скажет он о нем, — то люди не скоро научатся «молиться» на новый лад. Изменится порядок, а все остальное останется как было.

О том, как Неверли стал сотрудником Корчака, славным «летописцем» «Дома сирот», известным редактором первого в мире детского журнала, подробно рассказывают его письма и воспоминания.

Однажды Януш Корчак собрал слушателей в темном зале рентгенологической лаборатории. Сюда он привел мальчугана из «Дома сирот». Ребенок был напуган аппаратом, темнотой, незнакомыми людьми, а прежде всего обстановкой, в которой он оказался. Сердце ребенка билось в бешеном ритме, оно просто колотилось, готовое вырваться из груди.

— В то время, когда вы устаете, вы легко раздражаетесь, и дети для вас становятся невыносимыми. Они выводят вас из себя, и вы начинаете говорить повышенным тоном, кричите на них и собираетесь их наказывать. Смотрите, вот так выглядит сердце ребенка в этот момент, так оно реагирует на ваш крик, на ваши слова.

Так начал свою лекцию Корчак о сердце ребенка.

От синей Вислы даже в самый жаркий полдень тянет свежий ветер, слышатся крики птиц, мягкий шорох волн. Скоро лету конец. Солнце почти весь день стоит у берега, не доходит и до середины реки, а вода теплая, погода купальная, и уходить не хочется. С берега прыгает в Вислу босоногая мальчишечья орда — кричит, свистит, ныряет и, захватив со дна в горсть мелкого песка, бросает им в каждого, кто спешит одеваться. Из реки выходили все сразу.

«Дети спокойно переносят нужду. Хлеба нет, зато смеха и веселых игр вдоволь. Шутки, игры, смех — признак здоровья у детей, не омраченных пренебрежением старших, наперекор всему...» — писал Януш Корчак.

Деревня жила тихо и мирно. Лето 1939 года Януш Корчак провел с детьми на Висле. Вот и август кончается. Дети загорели, бронзовые тела шелушатся, как сосны. Сонный и знойный воздух томит. Франек, Матюсь и Юзек ложатся в тени лозняка, песок раскален, как солнце, и Томек выгребает из него пустые перламутровые ракушки. Он выложит из них безлюдный остров, на который был сослан Матиуш.

Берег Вислы крутой, вода под ивами темная, как в омуте, в котором, может, и черти водятся, но мальчишки их не боятся. Только Кубусь трусит, так ни разу и не нырнул, боится темной воды.

На другой стороне ни души, лишь ивняк ходит под ветром, серебрится, переливаясь синью, словно дымится от зноя. Корчак закидывает удочку, смотрит на белый поплавок, но все же норовит наблюдать за мальчишками.

Внезапно из кустов появляется Фрелек. Он насмешливо поглядывает на собравшихся сверстников и не замечает воспитателя, стоящего с удочкой под навесом прибрежного лозняка.

— Поплывем! Ну, кто со мной? — Он по очереди толкает ногой ребят, но все остаются на песке, вглядываясь в прибрежные заросли. Над водой просвистело длинное удилище, весело заплясала в оранжевых лучах серебристая рыбка. Даже Томек замер от удивления и забыл о своих ракушках.

— Рыбу распугаем! — отозвался Франек. — Поиграем лучше в «облака».

Фрелек раздевается и зарывается в песок. Он долго смотрит в небо, похожее на валки скошенной травы, долго считает белые облака над Вислой, а потом кричит:

— Все! Загадал! Кубусь, говори теперь, сколько?

Кубусь не любит эту игру и неохотно наобум отвечает:

— Сорок.

Фрелек снова молчит.

— А теперь? — кричит он.

— Да ну тебя! Не знаю, — сердится Кубусь.

— Прыгай тогда в темный омут!

Кубусь сопротивлялся, но Фрелек был сильней и недолго возился с ним у обрыва. Достаточно было одного его приема, и Кубусь камнем шел ко дну, но тут же выныривал и показывал всем бутылку, найденную им на дне Вислы.

— Вот доказательство, у черта из лап вырвал!

Фрелек смотрел, как он слепо бил по воде длинными руками, сталкивая с места белое облако, стоявшее у берега.

— Вот каракатица, а плавать боится!

Когда Кубусь поднялся наверх, Фрелек был тут как тут:

— Сколько над нами облаков?

— Столько же, сколько в Висле.

— Назови.

— Не успел сосчитать.

— Прыгай обратно.

Такое было правило игры. Корчак не мешал детям играть. В детских играх виделось ему далекое прошлое людей, их история, род занятий и — виделось будущее.

Игра делала детей взрослыми, на глазах преображала в чиновников и подчиненных, как бы сразу сотворяла их такими, какими они станут через несколько лет — жестокими или добрыми, скупыми или щедрыми, а может, наивными и трусливыми, ленивыми или же находчивыми и смелыми, и одни будут легко в жизни преуспевать, а другие копошиться в земле, как жуки-навозники, но на таких мир держится.

У Корчака единственным девизом было творческое «не знаю». Оно не успокаивало, а побуждало к размышлению, к дальнейшим поискам — к открытию истины. Такова жизнь. И самые большие истины со временем перестанут быть истинными, устареют. И не будет конца поискам.

«Не что должно быть, а что может быть», — подытоживал Корчак свои мысли о будущем.

Чуткие мысли, точные наблюдения. Он горестно размышлял о том, как ломают характер ребенка, чтобы подчинить его чужой воле. Страх воспитывает раба. В Древнем Египте верно заметили: «Уши ученика на его спине», потому что воспитание было палочное, а воспитатели больше надсмотрщики, чем учителя. Когда это было?! А и теперь все одно и то же — наказание для послушания, чтобы защитить свое удобное спокойствие. На Руси говорят: «Наказывай сына в юности — будешь счастлив в старости». Греки видели воспитательное начало в красоте, римляне — в пользе, а современные европейцы усматривают его в страхе и в страдании. Лучше римлян никто не сказал: «Что дозволено Юпитеру — не дозволено быку». Вот где корень зла! Бык — это народ. История никогда никого не научила. Если ты, сын человеческий, не успеешь вовремя разрушить постамент, то тебя придавит тень идола.

Кубусь опять прыгает в Вислу. На этот раз он так долго барахтается в ней, что за него заступается ватага. Тогда только Фрелек отходит от берега и ложится в песок считать облака. На этот раз число сходится. Кубусь тоже успел сосчитать все белые барашки в синей глубине, пока плавал да нырял. Висла была горькая, пахла ракушками и водорослями.

Только к вечеру вода в темном омуте теплела и обретала вкус увядшего луга. Тогда и вся река темнела и туманилась, текла куда-то на север вместе с облаками, и рыбаки шли от зари, которая догорала над отраженными в водах зубцами леса.

Вот в лесу уже зашевелилось разное зверье, запели и зачирикали вечерние птицы. Над дорогой в деревню вспыхнуло и погасло желтое облачко пыли. Из него вынырнул всадник, издали похожий на большого жука. Он был на том расстоянии, когда не все различаешь, как бы ни щурил и ни напрягал ты глаза, а только то, что позволяла густевшая темнота. Этим всадником был Залевский, дворник «Дома сирот», приехавший за детьми, которые находились с Корчаком в деревне.

Корчак взглянул еще раз в опустевшее поле за Вислой, на черную, как деготь, воду, в которой плясал, отражаясь, красный огонь, и тут же смотал удочку. Мальчишки разложили на берегу костер. Они сообща чистили рыбу, бросая ее в медную кастрюлю. Костер дымился и, потрескивая, стрелял в стороны мелкими, как горох, угольками. В траве под ивами проснулись кузнечики. Пахло вкусной ухой.

Дети говорили про войну. Фрелек показывал свое чудо-стекло, которое стягивало с неба лучи и поджигало сухие листья. Ни у кого такого стекла нет. Когда немцы придут в Польшу, Фрелек взорвет все их пороховые склады, и они уйдут, и войны никогда не будет.

Корчак слушал, о чем говорят дети, и радовался, благо им никто не мешал. Он давно заметил, что его мальчишки уже вышли из того возраста, когда играли в «старики-разбойники», словно припоминая военную жизнь предков, которая была когда-то реальной потребностью, чтобы существовать.

Дети на глазах у Корчака как бы повторяли все формации, через которые проходило человечество в своем развитии. Игра в «прятки» перекликалась с «военной тропой», а «считалки» — с магическими заклинаниями.

Меняется возраст, меняются игры.

Мальчишки теперь играли в «прятки» с девчонками, сочиняли первые стихи. Это были «считалки», в которых они выражали свое отношение к девочкам. Считать надо было так, чтобы не просчитаться. Мальчики должны были искать, а девочки прятаться. Фрелек сочинил такую считалку:

Чувство обретало зрение. Корчак предвидел свою судьбу. У него выходила книга за книгой, и время проверяло на прочность слова, как будто простукивало каждое бревнышко большого дома, в котором собиралось жить. Живые рассказы о жизни детей, поселившихся в лесу вместе со своим воспитателем, становятся учебниками для многих педагогов в Польше. Никто не думал, что эпилог о путешествии к солнцу в одной из повестей Корчака окажется в действительности прологом к Химмельфартштрассе — треблинской «Улицей в небо». Только через тридцать с лишним лет этот эпилог будет читаться с такой пронзительной болью, как никакая книга о детях...

— Есть два способа писать, — говорил с глубокой убежденностью Януш Корчак. — Можно показывать людей так, как они есть, а можно и так, как их видишь. Надо передавать свой жизненный опыт и свои знания тем, которые будут после нас, надо только верить, что накопленные нами опыт и знания изменят понятие о мире и человеке.

«Не эпоха создает людей, — писал Корчак, — а люди — эпоху». Эпоха, которую он предвидел, была подготовлена людьми 20-х годов. Корчак предчувствовал 30-е годы. И есть свидетели, которые могут это подтвердить. Писательница Ганна Морткович-Ольчакова рассказывала, что больной Корчак не хотел лечиться, уверяя, что и так смерть надвигается с запада, с появлением гитлеризма. Все равно придут и убьют.

В 30-х годах Януш Корчак часто бывал за границей. Многие тогда выезжали из Польши. Корчак возвращался. И не по той причине, на которую обычно указывают биографы: будто бы он нигде не мог акклиматизироваться и привязан был к детям в варшавских приютах. То и другое существенно, но главное в другом. Корчак возвращался и тогда, когда стало уже известно, что вот-вот разразится война и первыми, на ком выместит свою злобу Гитлер, будут поляки. До начала войны оставалось три года. Было достаточно времени, чтобы собрать чемоданы и передать детский дом на Крохмальной в надежные руки. Однако Корчак не уезжал. Управлял «Домом сирот», заседал в суде для несовершеннолетних, писал книжки и читал лекции в специальной «бурсе» для бедной учащейся молодежи.

Корчак знал, что война с Гитлером неизбежна, но продолжал оставаться в Варшаве. Это было сознательным выбором судьбы.

В 1936 году небо над Корчаком внезапно потемнело. В этом году на него обрушились два больших несчастья. Одно — это разлад и ссора с Мариной Фальской, уход его из приюта «Наш дом», где они совместно трудились 18 лет. Другое несчастье оказалось тяжелее. Его заставили уйти из редакции польского радио, где он выступал с популярными беседами на разные воспитательные темы. Эти беседы слушала вся Польша, а их влияние на слушателя ни с чем нельзя было сравнить. Он был самым знаменитым человеком в Польше, хотя никто не знал, что под псевдонимом Старого Доктора скрывается Януш Корчак. Неясны, таинственны обстоятельства ухода Корчака из радио. Ганна Морткович-Ольчакова в своей книге о Януше Корчаке указывает только на одну из вероятных причин. Ходили слухи, что одна из его бесед не понравилась кому-то из высших правительственных сфер. Кто теперь знает, как это было на самом деле! Однако факт остается фактом. Корчак был вынужден уйти.

Долго не проходило состояние депрессии. Одиночество становилось невыносимым. Одно время он даже думал эмигрировать на Ближний Восток, где бывал в 1934 и 1936 годах. Трезвый взгляд на политические обстоятельства удержал его от опрометчивого шага. Корчак предвидел конфликт на Ближнем Востоке.

После капитуляции Варшавы «Дом сирот» зиял пустыми окнами и ничем не отличался от всех прочих разбитых варшавских домов. Доктор каким-то образом раздобыл оконные стекла и позвал Неверли их вставить. «Мастер» в это время работал на строительном предприятии в Жолибоже[19] и мог достать алмаз для резки стекла.

Они встретились в полутемной столовой. Окна были забиты досками и завалены чем попало. Холодный осенний ветер гулял по залу. Дети сидели за столами одетые. На Корчаке были офицерский мундир и сапоги с высокими голенищами.

— А я думал, что вы мундир сняли. Я помню, вы никогда не любили военную форму.

— То раньше, а то теперь.

— Зря, господин Доктор. Вы как будто нарочно дразните гитлеровцев, надев старую форму, какую теперь никто не носит.

— Правильно, никто в ней не ходит. Это мундир солдата, который давно не солдат, — сказал Корчак и повел Неверли туда, где одиннадцать лет назад он учил ребят ручному труду.

Ящик со стеклом стоял около длинного, большого стола. На столе лежала линейка. Теперь это была не игра. Начинались заморозки. С каждым днем становилось все холоднее. Надо было торопиться.

Сначала сняли мерки с оконных рам. Неверли стал резать стекло, а мальчики вставляли. Вот тогда Корчак и рассказал ему, как трудно было вести радиопередачи, когда за спиной стоял цензор с пистолетом. Но то, что было, Корчак считал только началом.

— Самое плохое будет еще впереди, — сказал он, будто поставил диагноз.

Корчак не сердился, если дети были капризны, но боролся с этим недостатком, приучая их к трудностям.

— Никогда не сердись на детей, если хочешь научить их добру, — говорил он Игорю Неверли. — Ты увидишь воочию, как дети изменятся и перестанут капризничать. А через какое-то время ты и сам скажешь себе: «Прежде я сердился каждый день, а теперь редко. Буду воздерживаться и впредь». Если можно прожить все 30 дней, ни разу не сердясь, то и у детей будут исчезать плохие привычки. Вот уже день, как я не падаю духом, так проходит еще два-три дня. Вот уже два-три месяца, как я внимательно слежу за собой и детьми. Бывают случаи, когда приходится огорчаться, но все идет как следует. Нигде нет такого тихого уголка, как в собственной душе, если в ней осталась хоть искра надежды. Мы можем воспитать здоровое поколение, если сами будем сопротивляться злу.

А жить становилось все труднее. Корчак с детьми выехал в Гоцлавек. Однажды приехала туда Зофья Шиманская из благотворительного общества, чтобы предупредить Доктора о том, что оккупанты собираются отнять у детей дом на Крохмальной.

Корчак сказал тогда:

— У нас много нужд. Значит, благоразумней иметь меньше потребностей. Нам надо сохранить бодрость духа и спокойную совесть. У нас не отнимут солнце, луну, воду, огонь.

«В его комнате стояли три кроватки с больными детьми, — пишет Зофья Шиманская. — Он озабоченно мне объяснял: „Не доверяю дежурной. Вдруг не проснется на крик ребенка. Это же мелочь — посадить на горшок. У детей температура. Им хочется пить, и мухи не дают покоя. Воспитательницы уж слишком спешат, все делали бы скорей, а детей надо приучать к самостоятельности“.

И Старый Доктор долго возится, чтобы научить четырехлетнего Юзя, как обходиться с этой посудиной, а трехлетнего Леося учит снимать трусики:

— Вот так, сынок, только так. Надо самому справляться. Такова жизнь. Чем раньше, тем лучше. В детстве не видно конца жизни, а в старости непонятно, куда она ушла.

На соседней лужайке дети старшего и среднего возраста играли в мяч, бегали друг за другом, кувыркались. По лужайке катился радостный смех. Солнце разукрасило лица щедрым румянцем.

Грустные глаза Старого Доктора с любовью остановились на расшалившейся ребятне. Как хотелось, чтобы это продолжалось вечно. Увы, это продолжалось одно мгновение».

В детстве маленькому Генрику хотелось стать королем-реформатором, который справедливо распределял бы права среди детей и взрослых. А в зрелые годы он напишет повесть «Король Матиуш Первый Реформатор». Корчак стал реформатором воспитания и новатором литературы для детей и молодежи, а «Дом сирот» и «Наш дом» станут детскими республиками. Мечта сбылась. Детская мечта — это программа всей жизни.

— То, о чем мы мечтаем в детстве, — говорил Корчак, — в какой-то мере исполняется, не проходит в жизни бесследно.

Сам он не переставал мечтать даже теперь. Больной, слабый, он ложился в постель и рассказывал детям свои «Сказки на добраноц»[20]. А когда дети засыпали, прислушивался к их дыханию и думал. О чем? Неверли долго и тщательно искал записи об этом и вот нашел:

Корчак попал в Прушкув к вечеру. Неказистый паровозик посапывал у водокачки. Подростки ежились от осеннего холода. Ботинки не грели. Солнце отдавало полям последнее тепло. От станции до ближайшей деревни было далеко. Женщины останавливались, подозрительно и боязливо косясь в их сторону, и долго смотрели им вслед.

Корчак так и продолжал ходить в старой форме, хранившей, может быть, все запахи полей, в которых майору Войска Польского пришлось коротать ночи у дымных костров, лежать под дождями в грязных траншеях, заваленных ранеными. Она напоминала ему о войнах и революциях, в которых он участвовал, чтобы родина была свободной и независимой. В этом мундире Корчак метался теперь по оккупированной земле в поисках средств существования для «Дома сирот». Мундир, помнивший не одно знойное лето и столько же снежных зим, одиноко выделялся в толпе подростков, которые не отставали от него ни на шаг.

О своем происхождении Корчак не задумывался. Он всегда считал себя поляком.

В 1940 году немцы заставили его заполнить анкету для переселения в гетто.

— Когда тебя отправляют в гетто и спрашивают, кто ты по национальности, можешь только в ответ пожать плечами. Особенно если фашисты спрашивают, — горестно размышлял по этому поводу Корчак. — Можешь сказать, что ты эскимос. Это не имеет значения. За тебя уже решили, кто ты. А то, что ты человек, здесь никого не интересует. Для них ты не человек. Как нас видят, так нас и пишут. Их интересует только твое национальное происхождение. Издевательский вопрос, если тебя отправляют в гетто.

Ни в одной стране не было столько анкет, как в гитлеровской Германии. Сама система заставляла раскладывать человеческую жизнь по полочкам. По требованию оккупантов Януш Корчак вписал в анкету свою родовую фамилию Гольдшмит, а также имя Герш, о котором только теперь и вспомнил. Вероятно, заговорило чувство солидарности с теми, кто был отделен от остального мира каменной стеною гетто. Ни при каких других обстоятельствах Корчак не пользовался своим родовым именем. Даже будучи в Палестине в 1934 году, называл себя по-польски Генриком, как в годы молодости.

В своих «Воспоминаниях» Корчак писал:

Ночью Корчак любил работать в своей мансарде «Дома сирот» на Крохмальной. Его манила близость и красота неба. Он поднимался туда, чтобы писать. Опухшие ноги с трудом находили в темноте шаткие ступени лестницы, но он не останавливался, тратил последние силы, будто и в самом деле поднимался к звездам.

В заваленной книгами комнатушке было тесно. Испуганный свет лампы в углу еле мигал. Луна катилась на подоконник, ветер шелестел в деревьях. Бесшумно двигаясь по комнате, Корчак подходил к окну. Луна была так близко, что казалась огромной и нереальной. Она смотрела на него влажными глазами. Расстегнутый ворот рубашки обнажал его старчески впалую грудь. Рыжеватая бородка серебрилась инеем.

Луна, будто спелое ржаное поле, звала его в свои звездные просторы, где бежит Млечный Путь, похожий на проселочную дорогу. Там, в Гоцлавеке под Варшавой, за теплой летней зарей, осталась вилла со странным названием «Ружичка», а в ней — старый отставной солдат Петр Залевский, дворник варшавского «Дома сирот». Он все еще, наверное, копается в земле, поливает колодезной водой чахлые кустики молодых роз у крыльца, торопливо поправляя на голове шапку, которая то и дело сползает ему на нос. Небольшие серые глаза под тяжелым, нависшим лбом светятся, будто и дела им нет, что в саду уже пусто и холодно. Дом опустел и оглох. За садом простуженно скрипит журавль колодца, горбятся серые крыши крестьянских изб, а у самой деревни — озерцо, такое крохотное, что все его можно зачерпнуть ладонью и бросить за себя, как стеклышко.

Когда сюда съезжаются дети, дом широко распахивает окна в сад, где на ветках весело звенят синицы, а комнаты наполняются солнцем и смехом.

«Ружичкой» виллу назвали в память покойной дочери Максимилиана Кона, отдавшего эту землю и этот дом польским сиротам. А Корчак построил здесь еще два каменных дома. В первом открыл в 1928 году детский сад для маленьких сирот — филиал варшавского «Дома сирот», а другой отвел под общежитие, куда постоянно приезжали дети на летние и зимние каникулы. Здесь они помогали воспитателям в работе. У них был кружок полезных занятий, кружок игрушки, кружок самовоспитания, красный уголок, санитарная детская группа, совет самоуправления, детская газета, детский товарищеский суд — словом, детская республика, где правили сами дети, а взрослые были только наставниками.

Корчак любил польскую деревню и старался передать это чувство детям. Деревня была матерью родного языка. Деревня приучала трудиться на земле, учила понимать мудрость и красоту природы. А земле только от земли научиться можно — верно говорит польская пословица.

Все рухнуло. Залевский словно предчувствовал это несчастье. Вернувшись из Гоцлавека, он пошел старыми, знакомыми улочками, чтобы сократить путь до Крохмальной. На улице Хлодной он заметил высокую стену из камня и бетона и, удивленный, остановился. Этой стены раньше здесь не было. Она, должно быть, только что появилась. На земле видны были следы недавних работ. Стена тянулась в глубь района, где с незапамятных времен проживало еврейское население.

В тот же вечер он обо всем рассказал Корчаку. На другой день и сам Корчак, как ни был болен и слаб, отправился на Хлодную, чтобы осмотреть странную стену.

Стена была не закончена, но ясно говорила о своем назначении — отделить еврейские кварталы от остальной части Варшавы. Корчак ничего никому не сказал, боялся паники.

С утра до вечера на стене кипел людской муравейник. Работали узники концлагерей, а немцы их охраняли. Дворник Петр глубже надвигал шапку на глаза и, бормоча что-то себе под нос, старательно скреб метлой мостовую и тротуары. У него был «аусвайс», и он не боялся. Только к вечеру заявлялся он на Крохмальную, чтобы рассказать Корчаку о том, что видел и слышал.

— Немцы строят огромную тюрьму, — сообщил неожиданно Петр.

— А пожалуй, вторую китайскую стену, — убежденно возражал ему Корчак и хмурился.

Петр прикусывал губу, чувствуя, как горькая улыбка раздирает ему рот, но не смущался и рассказывал об опасности, которая угрожала жителям старого варшавского района.

Утром Януш Корчак отправился к Жабинским. Ян Жабинский, бывший директор зоопарка, был самым богатым человеком в оккупированной Варшаве. Он содержал звероферму, выгодно торгуя с немцами пушниной, значительная часть доходов от которой шла на деятельность движения Сопротивления.

Жабинский сразу же спросил Корчака, известно ли ему о намерениях гитлеровцев относительно еврейского населения Варшавы, и, не дав тому проронить ни слова, тотчас сообщил все, что знал сам.

Выслушав Жабинского, Корчак рассмеялся:

— Надо полагать, что немцы из ума выжили, если хотят значительную часть города превратить в тюрьму?

— Не только часть, но и весь город, — возразил он Корчаку. — Она будет покрепче, чем старые стены Павиака, хотя оттуда также нельзя вырваться.

— Тогда и всю страну превратят в тюрьму, — согласился Корчак.

Он все еще не верил, что человек человеку может подготовить такую судьбу. Корчак еще жил старыми понятиями о человеческой чести, о чувствах собственного достоинства.

— Стена ничего не значит, — продолжал он, — мало ли стен в городе. Да разве не видно с первого взгляда, что это оборонительное сооружение? Конечно, у вас есть свой источник информации. Надо еще раз проверить. Не наделать бы паники.

— Крепостные стены после 1939 года могут быть только стенами тюрьмы, — решительно закончил Жабинский. Кроме него не находилось смельчаков, готовых взглянуть правде в глаза.

После разговора с Яном Жабинским Корчак сразу же отправился за «крепостную стену», пытаясь узнать там от самих жителей, что значит эта стена. Но одни сторонились его, другие боялись с ним разговаривать и всем своим видом давали понять, что расспрашивать — значит подвергать себя опасности.

А немцы продолжали воздвигать чудовищную стену.

Залевский ходил хмурый, ни с кем не разговаривал, затем лез «на верх» и убеждал Корчака:

— Ну, господин доктор, что там ни говори, а дело дрянь, всем надо уходить. Быть беде! Пусть многодетные переезжают к нам, а если не к нам, то дальше, где приютиться можно. Нас немцы не тронут, побоятся. О деньгах не думайте, у меня есть, и я все отдам детям.

Некоторые послушались, успели незаметно перебраться с улицы Хлодной в другую часть Варшавы. Пока еще всех пускали, никого не задерживали в воротах. Люди плакали, покидая свои насиженные места. Эсэсовцы, узнав о переселении, расставили часовых и никого не подпускали к стене без пропуска — стреляли.

Прошло несколько месяцев, как Залевский поднял переполох в «Доме сирот». На улице Хлодной погибло несколько жителей, пытавшихся бежать за каменную стену, а на улице Крохмальной прибавилось сирот. Залевский подумал тогда: «Может быть, они напрасно пытались убежать? Ведь немцы их там не трогали».

Стена, что разделяет город, не так опасна, как стена, что разделяет людей. Стена ненависти все равно распадется в конце концов на жалкие обломки. Ненависть, словно неизлечимая болезнь, везде оставляет свои глубокие отметины. Невидимые простым глазом крошечные бактерии поселяются даже на голом камне, образуя на нем темные пятна. Они, как ржа, будут разъедать его, пока не появятся трещины, в которые проникнут ростки камнеломки. Пройдет время, и они источат всю внутренность камня, трава и кустарник пробьют его насквозь, и камень рассыплется в прах. Но камни живучи, они почти вечны, как ненависть и смерть. Сколько воды утечет, пока развалится стена! Значит, ее надо рвать железом, а не корнями слабых растений.

В сочельник 1941 года Неверли разбудил телефон в пять часов утра. Звонили чуть ли не с того света. Тот, кто давно пропал без вести, спросил, может ли зайти, и ничего больше не сказал.

Долго тянулись мучительные часы ожидания, когда приходилось прислушиваться к каждому шороху за окном, волноваться: дойдет ли? А что если наскочит на часового? В это время на улице еще темно, рассветает поздно. А он должен знать, какими улочками пробраться незаметно. Можно пройти у самых домов и заборов, где стоит непроглядная темень. С крыш капает. Пришла первая зимняя оттепель. Снег выпал и растаял. Ничего лучше и не придумаешь. Сердце сжимается при одной мысли, что вдруг придется стрелять у самого дома. Неверли обернулся, услышав за собой приближающиеся шаги, и вынул из кармана руку, только что сжимавшую пистолет.

Это был он — Гарри. Он работал на стройке объекта. Организация АК[41] устроила ему побег из лагеря. Бежать помог случай. Впрочем, Гарри и сам не знал, кто помог. Охранник просто напрашивался на взятку. Разговорившись с Гарри, он показал ему карманный альбом с фотографиями жены и дочерей, которые остались в Эрфурте.

— Помолись за них, — попросил охранник, отпуская Гарри в костел.

Тот кивнул, сунул охраннику все деньги, что у него были, и ушел. Корысть — такая человеческая слабость, посредством которой нередко достигаются любые цели.

В костеле шла католическая месса. Служил сам прелат, монсиньор Брамантини. Обширный костел, переполненный набожными молящимися, вмещал много народа. Орган пел на хорах, вызывая религиозное чувство, рокотал глухо и таинственно, как упрек совести, о которой забыли.

Прелат в белом облачении, в голубоватых облаках фимиама, благословлял паству. Престол под парчовым покрытием, с высоким распятием, убранный яркими живыми цветами, был окружен горящими свечами в старинных подсвечниках.

Когда орган заиграл «Аве, Мария», все встали со своих мест, а к Гарри подошел незнакомец, которого он заметил у входа в костел, и передал ему документы. Медленным, легким шагом шли они потом по аллее, задумчиво склонив головы, будто прогуливались.

В то же утро Гарри оказался у Неверли.

Известие о том, что «Дом сирот» собираются выселить из гетто, очень встревожило Гарри. Да и сам Неверли предчувствовал непоправимую беду.

— Я, может, плохо разбираюсь в немецких порядках, но заметил, — сказал Гарри, — что интерес у немцев к «Дому сирот» Корчака повышается. Детям готовят «сюрприз» — газовую камеру. Надо опередить немцев и вывести детей из гетто.

С каждым днем в Варшаве становилось все тревожнее. На площади, недалеко от кафе с вывеской «Nur für Deutsche», поставили огромную виселицу. Ночью кто-то сорвал вывеску и прибил ее к виселице. Немцы зверствовали вовсю. За домом, где жил Неверли, установили слежку.

Казалось, все замерло в ожидании. Молчали дома, узкие черные балконы, охватывая окна, нависали над улицей. И Корчак невольно вспоминал свое светлое венецианское окно на Крохмальной. Он писал свой «Дневник»:

Януш Корчак, человек большой отваги и хладнокровия, не любил все делать на «авось». Он обдумывал каждый свой план, прежде чем приступить к делу. После смерти доктора Шимона Таненбаума Корчак предложил освободить его дочь Ирену и жену Леонию. Ян Жабинский поочередно провел их за ворота, и только когда они оказались в Кракове, приступил к продолжению спасательной операции. Дембницкому было поручено найти для детей Корчака отдаленный монастырь в Келецком воеводстве. В приюте у Фальской на Белянах было опасно. Сперва их поселят у тех людей, на которых можно было рассчитывать, что не предадут, а затем перевезут в деревню под Варшаву, где у Корчака сохранились верные друзья, способные переправить детей в Келецкий монастырь.

Весной 1941 года Казимеж Дембницкий пробрался в гетто, чтобы окончательно договориться с Корчаком. К Дембницкому присоединились ближайшие друзья Корчака — Игорь Неверли и Марина Фальская. Подготовительную операцию разработали деятели движения Сопротивления в гетто Хелена Айзенберг и Якуб Герштайн, вошедшие через Жабинского в контакт с оперативниками движения Сопротивления на «арийской» стороне — Здиславом Сюдылой и Тадеушем Коралем.

Убедительно и горячо говорил Казимеж Дембницкий, представляя Корчаку свой план освобождения. Его поддержали Фальская и Жабинский. Первым пойдет Корчак с больными детьми. Остальных детей и воспитателей будут выводить небольшими группками. Операция запланирована на ближайшее время. Неверли внимательно следил за Корчаком, так как лучше других знал его характер и был осторожным в своих суждениях относительно немедленного вывода детей из гетто. Холодно смотрел на всех Корчак, его лицо заметно становилось капризным и злым.

— Да, — подтверждал Дембницкий, когда его потом переспрашивали об этой встрече, — пусть лучше не вводит нас в заблуждение Ганна Морткович-Ольчакова, которая пишет о добродушности Корчака, о том, что он не умел злиться. Еще как умел! Я не знаю, умел ли он ненавидеть, но злиться умел.

Корчак так неожиданно прервал тогда Дембницкого.

— Хватит! — отрезал он резко. — Дальше слушать не стану.

— Почему? — спросил опешивший Дембницкий.

— Ничего из этого не выйдет! — пояснил устало Корчак.

— Как не выйдет?.. Это единственная возможность, какая только существует, чтобы спасти всех детей, воспитателей и вас, господин Доктор.

— Откуда вы взяли, что я должен ею воспользоваться? Возможность! Это какая возможность? Как это можно дезертировать и жить? А это дезертирство!.. Оставить под угрозой столько детей? А если операция провалится? Думаете, я захочу тогда дожить до конца войны? А что я буду делать?

Корчак неожиданно перешел на «ты»:

— Подумай, что ты мне предлагаешь? Ты же военный человек! Так знай, я здесь — не только воспитатель, врач, писатель. Здесь я — офицер. Я не командую батальоном, не руковожу госпиталем, но я на войне. У меня есть свое подразделение. И что же? Я должен его расформировать? С немногими уйти, остальных оставить на милость врага? Это предлагаешь ты? Так дело не пойдет!

Они долго спорили. Корчак доказывал, что, пока он заботится о детях, они могут рассчитывать на помощь, а сам он может использовать свое влияние на оккупационные власти, свой международный авторитет.

— Скажу без ложной скромности, — закончил он, — что меня знают в странах Европы, уважают даже в правительственных кругах Англии. А значит, есть какая-то надежда, что нас не оставят в беде. Немцы тоже бывают вынуждены считаться с врагами. Я на это рассчитываю.

Друзья верили в освобождение Корчака.

По заданию организации движения Сопротивления Тадеуш Кораль взял на себя обязанности надежно спрятать Доктора в оккупированной Варшаве.

Зная, как трудно жить с фальшивым «аусвайсом», Тадеуш старательно подыскивал Корчаку подходящую квартиру. Что такое квартирант с липовой бумажкой? Человек-невидимка. Магазины, кафе, улицы, люди — все это, недавно доступное ему, станет чужим, и те же самые деревья, облака, Висла будут выглядеть для него по-другому. Человек начнет тяготиться своим одиночеством.

«Может, все-таки представится счастливый случай устроиться на квартире — думал Тадеуш. — Доктор еще не разуверился в людях»

Но больше всего тревожило другое. О бегстве Корчака из гетто станет известно тотчас же. В газетах поместят портрет, полицейские начнут заглядывать в лица прохожим. Тадеуш сомневался, что Корчак станет прятаться и ни c кем не вступит в разговор на улице. А куда он денет глаза, которые знакомы каждому поляку?

Нелегко будет снять квартиру для Корчака: все знали, кто такой Корчак. В оккупированной Варшаве квартира была обычной торговой сделкой, редко — проявлением доброты или дружеской услугой.

Слушая Тадеуша, Корчак только удивлялся:

— Зачем все это мне?

Его худое пожелтевшее лицо тронула улыбка. Тадеуш сам пользовался фальшивым «аусвайсом». Это была бумажка с места работы. На самом деле он нигде не работал.

«Нигде не работал, но ведь где-то жил, — снова подумал Корчак, слушая Тадеуша. — Его тоже могут выследить и проверить».

Корчак боялся не за себя, а за людей. Тот, кто пускал к себе в дом квартиранта, постоянно рисковал головой. И все же смельчаки находились. Сознательно шли на риск. По всей Польше их насчитывались тысячи. Если б не они, то нельзя было бы и думать о какой-либо конспиративной работе в оккупированной Варшаве. Борцы движения Сопротивления знали, как надо разговаривать с людьми, которых приходилось им волей-неволей подвергать опасности, снимая конспиративную квартиру подальше от улиц, где их помнили в лицо и называли по имени.

— Правда делает нас людьми, — объясняет Тадеушу Корчак. — Это заставляет и других быть собой. Я не вру о себе, и мне не врут.

Тадеуш задумался: жизнь под одной крышей с Корчаком поставит под угрозу прежде всего хозяев. Они это знали, и все зависело от них. Но Корчаку никто не откажет в крыше над головой. Он уйдет с квартиры по собственной воле, если только узнает об аресте товарища, который знал его адрес. Опасности, может быть, никакой и не будет. Но ему просто может показаться, что она близко, и он не станет ждать. Тадеуш знал Корчака. Нервы и усталость делают свое, заставляют поспешно бросать обжитые углы. А иначе и быть не может. Схватят его — расстреляют хозяев.

Постоянная угроза опасности разбудила и в Тадеуше чувство ответственности за жизнь людей, с которыми он был связан, обострила, а вместе с тем и усилила его подозрительность. Ему так хотелось душевного спокойствия, а его не было. Хотелось тишины, при которой можно забыть обо всем на свете. Но ни на минуту нельзя было расслабиться. В «Доме сирот» начался голод. В Варшаве уйма проваленных явочных квартир, гибли беглецы из гетто. Тадеуш научился предвидеть опасность. Он знал, что из-за него могут арестовать многих, и не мог подвергать опасности добрых людей, хорошо к нему расположенных. Он отдавал себе отчет, что они рискуют больше, чем он. У него есть запасные документы, ночной пропуск. В любую минуту он может исчезнуть из дома и больше туда не возвращаться. А они как? У него будет пистолет, а на всякий случай яд. А они будут беззащитны. По его следу может приволочиться шпик.

Тадеуш проверял одну квартиру за другой. В условиях оккупации это было необходимо. Он поселялся у людей, почти ничего не знавших о нем, не боялся открыться им, хотя знал, что рискует собой, но иначе нельзя было понять, надежна ли квартира.

В 1941 году Тадеуш поселился на Жолибоже, в Аллее Войска Польского, у одинокого пана Болеслава, который служил в городской управе. Как сказал Жабинский, тот подыскивал для себя порядочных квартирантов. Тадеуш пришел прямо по указанному адресу. В то время он носил форму служащего Остбана[45], может, потому сразу и вызвал к себе доверие Болеслава. Что за человек был этот Болеслав, Тадеуш пока не знал. Присматриваясь к хозяину квартиры, он подумывал: «Если повезет, то Корчак и его дети поселятся у него или поблизости».

А Болеслав ругал оккупантов, был откровенен в беседах с Тадеушем,и скоро они, сами того не замечая, сблизились. Их разговор иногда походил на игру:

— А вы слышали, что говорят люди?

— А что говорят?

— Да ничего особенного, все то же и говорят, что слышат.

Прикрываясь слухами, они подробно рассказывали друг другу о том, что происходит на самом деле, но о чем в газетах не писали. Тадеуш шутя советовал, как бороться с оккупантами. Не можешь остановить поезд — останови счетчик и газометр, чтоб меньше платить Гитлеру за свет и газ. Тадеуш показал, как это можно делать часто и незаметно. Болеслав улыбался, иронизируя по этому поводу. Экономическую самозащиту народа он называл защитой собственного кармана.

— Как поляки мы велики, а как люди — карлики. Всех пытаемся надуть, никто нам не нравится.

— Порядок надо взорвать изнутри, оставить только оболочку! — не унимался Тадеуш.

Однажды ночью их разбудил вой сирены. В небе вспыхнули сигнальные ракеты воздушной тревоги. Первые бомбы разорвались далеко. Не успел Тадеуш успокоиться, как вдруг послышался оглушительный свист. Взрывной волной его отбросило к противоположной стене, на голову посыпалось разбитое стекло, на пол упала большая оконная рама. Хозяин тоже остался цел, но был сильно испуган и очень ушибся.

Утром они вдвоем кое-как привели в порядок пострадавшую квартиру, помогли друг другу одеться. Хозяин стал уговаривать Тадеуша отправиться с ним в магистрат и попросить о ремонте квартиры, а если там откажут, то вместе пойти к железнодорожному начальству. Напрасно Тадеуш отговаривал его, он и слушать не хотел. Не мог же Тадеуш признаться, что при ремонте квартиры обнаружат его тайник, узнают, что в Остбане он не работает, и сразу же арестуют. Сославшись на нервное расстройство, он не пошел в магистрат, сказав, что едет в Кельце...

С улицы Каневской Тадеушу тоже пришлось бежать. На этот раз он сам допустил оплошность.

Комната, которую ему сдали две одинокие женщины, видимо, сестры, была уютная, со вкусом обставленная и стоила Тадеушу немало денег, но он ничего не жалел, полагая, что скоро в ней поселится Януш Корчак. О документах для него давно позаботились. Тадеуш отрекомендовался коммерсантом и предложил плату вперед. Через две недели он уже собирался доложить о надежности жилья командованию, как вдруг во время уборки комнаты хозяйка обнаружила пистолет на полке среди книг...

А спустя несколько месяцев в доме на Каневской разыгралась трагедия, и слухи о ней дошли до Корчака.

Сестра хозяйки скончалась. В ее комнате поселилась молодая семья: муж и жени с двумя больными детьми. Кто они и откуда — никто у них не спрашивал. Проверили только документы. Куда без них теперь денешься, да еще с детьми? Было у этих детей столько боли в глазах и такая худоба на лицах, что сердце сжималось, глядя на них. А за квартиру жильцы платили в срок, в город почти не выходили, боялись детей оставить одних без присмотpa.

Однажды в дверь раздался тяжелый стук. У ворот злобно залаяла овчарка. Трое эсэсовцев в кожаных плащах спрашивали о каких-то детях, бежавших из гетто. Двое поднялись наверх, где жила молодая семья. Один, с собакой, остался у двери.

Эсэсовцы долго рылись в вещах, искали деньги и драгоценности. Всем, кроме хозяйки, приказали сойти в прачечную и там ждать, пока не кончится обыск.

Очнувшись, хозяйка тоже сошла в подвал. Ее напугала внезапная тишина. Так тихо и так жутко бывает только после покойника. И кованые сапоги перестали стучать. Она не слышала, когда ушли эсэсовцы. Может, это в ушах у нее стучали шаги? А в подвале на цементном полу в лужах крови лежали трупы. Муж и жена. Детей не было.

С тех пор никто не живет в их комнате. А хозяйка не встает с постели, говорит, что все время слышит сквозь сон крики детей. Откроет глаза — никого нет, тишина, только небо смотрит в пустое окно.

Адась то дрожал от холода, то метался от жара. У него началось кровотечение, на подушке горели кровавые пятна. Говорить даже шепотом не было сил. Ему трудно было дышать.

Корчак сомневался, что ребенок доживет до вечера, но делал все, чтобы спасти Адася, не давал себе ни минуты покоя.

Дневниковая запись кратка, но красноречива: